Протоиерей Владимир Мустафин

История античной философии

Санкт-Петербургская духовная академия кафедра богословия

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р18-809-0347

Рекомендовано к публикации Ученым советом Санкт-Петербургской Духовной Академии Русской Православной Церкви Выписка из Журнала № 5 (967) п. 2 от 25.05.2018 г.

Рекомендовано к публикации кафедрой богословия Санкт-Петербургской Духовной Академии Русской Православной Церкви Выписка из Протокола № 12 от 23.05.2018 г.

Рецензенты:

Роман Викторович Светлов – доктор философских наук, профессор Русской христианской гуманитарной академии, профессор Санкт-Петербургской духовной академии.

Игорь Борисович Гаврилов – кандидат философских наук, доцент кафедры богословия Санкт-Петербургской духовной академии.

Издание осуществлено при поддержке храма Сретения Господня на Гражданском проспекте г. Санкт-Петербурга.

Издательство Санкт-Петербургской духовной академии благодарит настоятеля храма иерея Димитрия Лушникова и почетного настоятеля того же храма протоиерея Георгия Полякова за помощь в подготовке данной книги.

© Издательство Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, 2018

Введение. Происхождение и начало древнегреческой философии

Европейская философия возникла в Древней Греции в VI веке до Р. Х. Это общепризнано. Но о причинах и обстоятельствах её происхождения единого мнения нет. Один из первых исследователей, разбиравший специально этот вопрос, Диоген Лаэртский (конец II – начало III века по Р. Х.) предложил два ответа.

Первый ответ состоит в том, что философия впервые возникла у иноплеменников, а греки её у них переняли и соответствующим образом видоизменили. Основанием такого мнения указывается факт наличия у разных культурных народов, более древних чем греки, своей интеллигенции, т.е. сословия образованных людей. У персов это были «маги», т.е. священнослужители зороастрийской религии; у вавилонян и ассирийцев – «халдеи»; у египтян – их жрецы; у индийцев – «гимнософисты» (брахманы); у кельтов и галлов – «друиды»; упоминаются ещё финикийцы, фракийцы, ливийцы. Умозаключение прозрачно по смыслу: священнослужители в любой религии являются хранителями той духовной культуры, основанием которой эта религия и является; философия, как выразительница теоретического знания, является неотъемлемым элементом религиозной культуры; следовательно, священнослужители в любой религии, кроме своих религиозных обязанностей, являются и носителями философского знания.

Сам Диоген Лаэртский держался другого мнения о происхождении своей национальной философии (он был греком), а именно – философия есть оригинальное изобретение (открытие) эллинов. Единственный аргумент для этого утверждения тот, что эллины (так греки сами себя называли) есть самый древний из народов: «Не только философы, но и весь род людей берет начало от эллинов» (Кн. 1, 3)[1]. Диоген Лаэртский следующим образом излагал свое понимание происхождения греческой философии. Вспоминая некоторых легендарных своих предков, он вспоминает и их некоторые мысли, сохранившиеся в историческом предании, которые, по его мнению, содержали в себе зачатки будущих чисто философских суждений. Мусей, например, «учил, что все на свете рождается из Единого и разрешается в Едином» (Там же). Лин же «учил, о происхождении мира, о путях солнца и луны, о рождении животных и растений» (Кн. 1, 4). Эти учения эллинской древности и были предварительной стадией будущей эллинской философии. Именно таким образом (из до-философских умствований) и произошла эллинская философия, по мнению Диогена Лаэртского.

В этом мнении слабое место не в самом тезисе об оригинальности греческой философии, а в его недостаточном обосновании (в указании лишь на древность эллинов). Но что греки не есть самый древний народ в истории человечества, это знали уже сами греки, жившие ещё за 800 лет до времени Диогена Лаэртского (жившего во второй половине II века – начале III века по Р. Х.), и бывшие свидетелями возникновения самой эллинской философии. А без обоснования это мнение теряет научную серьезность и представляет собою, скорее всего, выражение национального самолюбия. Да и высказано это мнение Диогеном Лаэртским в его сочинении как-то невнятно: не как спокойное изложение строго определенной точки зрения, с приведением серьезных аргументов и с неизбежными подробностями, а, скорее, как отговорка, за неимением что сказать по существу, как реплика, имеющая не логическое значение, а психологическое.

Заканчивает Диоген Лаэртский свое высказывание характерным образом: «Вот таким образом началась у эллинов философия, самое имя которой чуждо варварской речи» (Кн. 1, 4). Весь смысл этого восклицания именно во фразе после запятой: так как слово «философия» эллинского происхождения, то не варварам о ней говорить и не им, варварам, претендовать на её создание. Это уже очевидная и даже запальчивая аффектация, заменяющая обстоятельно-спокойное рациональное изложение мыслей, потому что этих мыслей просто нет.

Обозначив таким образом, скороговоркой, как бы невзначай, рационально невнятно, но эмоционально горячо свою точку зрения на происхождение философии, Диоген далее, как ни в чём не бывало, возвращается к изложению точки зрения приверженцев именно «варварского» происхождения философии и делает это уже спокойно, обстоятельно, с надлежащими подробностями. На напрашивающийся вопрос, в чем состоит содержание «варварской» философии, которая предполагается быть предшественницей эллинской философии, Диоген воспроизводит в качестве ответа следующие выводы. У гимнософистов и друидов философия состояла в учении о необходимости почитания богов (т.е. необходимости религиозного мировоззрения), о презрении к смерти (естественное следствие религиозного понимания жизни), необходимости не делать самому зла (естественное этическое следствие религиозного мировоззрения) и необходимости упражняться в мужестве (естественное следствие из необходимости противостояния злу как религиозного долга). Философия халдеев состояла в астрономии и предсказаниях будущего на её основе (предсказаниях затмений, например, и астрологических предсказаниях будущих индивидуальных судеб). Философия магов состоит в их религиозном учении. Они признают двух верховных богов – доброго Ормузда и злого Аримана, борьба которых и составляет подоплеку истории, которая должна закончиться победой добра. Люди, помогавшие в своей жизни победе добра, воскреснут из мертвых и таким образом обретут бессмертие. Земная жизнь верующего должна подчиняться правилам справедливости, требованиям нравственной чистоты и долгу религиозного служения путем молитв и жертвоприношений. Философия египтян тоже, в сущности своей есть рассуждения о богах, т.е. религиозная метафизика, и рассуждение о справедливости, т.е. основанная на религиозной метафизике нравственность.

Некоторые подробности египетской философии следующие. Среди богов выделяются Озирис и Изида, с которыми связываются большое количество событий их драматических судеб. Озирис, кроме всего прочего, прочно ассоциируется с солнцем, Изида – с луной. Символами их и других египетских богов являются разные животные – жук, змей, коршун и др. Рациональным оправданием такого символизма является убеждение египтян в принципиальной непознаваемости божественной реальности. Обозначать богов, поэтому, можно только образно-условно, отдавая при этом себе отчет в этой образности и условности. Антропология египтян естественно вытекает из их религиозного мировоззрения – она утверждает наличие в человеке бессмертной души. Причем души связаны не только с человеческими телами, они могут внедряться и в тела других живых существ, в животных и, даже, растения. Вообще, египетское учение о переселении душ из тел в другие тела, метемпсихоз, было специфической особенностью их религии, которая оказала сильнейшее влияние и на религиозные взгляды древних греков и было даже перенято ими как позитивный элемент их религиозного мировоззрения (в орфико-пифагорейском варианте). Космологические представления египтян привлекали внимание древних греков с особенной силой (из-за интереса греков вообще к астрономии). Египтяне утверждали, что видимая земля не вечна (следовательно, она имела начало и будет иметь конец); что она шарообразна; что небесные тела (в первую очередь, конечно, солнце и луна) насыщены огнем, т.е. теплом, и этот огонь, тепло, дает жизнь всему, что есть на земле; что затмение луны бывает от того, что луна попадает в тень земли; что дождь происходит от превращений воздуха, т.е. от конденсации влаги в воздухе и многое другое.

Естественное следствие религиозного мировоззрения – этика, т.е. регулирование общественной жизни на основе категории справедливости. Этика в собственном смысле слова есть именно такое регулирование, но которое осуществляется при помощи методологического принципа, признанного религиозным мировоззрением в качестве непременного условия осуществления этики вообще, – не делай другому того, чего не хочешь себе.

Этика в широком смысле включает в себя и правовое регулирование общественной жизни. Отношение между этикой и правом, которое иногда искусственно усложняется и тем самым нередко затемняется, на самом деле очень просто: этика определяет право. Понять это нетрудно, ибо каждый хорошо знает, что всякий поступок определяется мотивом. Очевидно, что нравственная ценность поступка зависит от нравственной ценности мотива. Следовательно, и право, которое предлагает для общества нормы должного поведения, прямо зависит от этики. А так как сама этика определяется религией, то и право, в сущности, определяется религией.

Правовая структура египетского общества, детально проработанная, была предметом внимания греков, которые отметили эту связь египетского права и египетской религии. «Египтяне в своей философии рассуждали о богах и справедливости. … А в своей заботе о справедливости они установили у себя законы и приписали их самому Гермесу[2]» (Кн. 1, 10-11)[3]. К содержанию египетской философии относили и геометрию, арифметику и астрономию, которые, по мнению греков, были оригинальными изобретениями египтян.

Подробно изложенный Диогеном Лаэртским взгляд на происхождение эллинской философии (через влияние окружавших Древнюю Грецию цивилизаций), в сущности, не есть объяснение происхождения собственно древнегреческой философии, а есть объяснение происхождения вообще философии, где бы она ни зародилась. Объяснение это состоит в том, что философия есть произведение предшествовавшего её возникновению культурного состояния общества, основная характеристика которого состоит в религиозном мировоззрении, точнее – в теоретической части этого мировоззрения, в метафизике. А так как философия есть – если сузить её объём до предела – тоже метафизика, то можно заключить, что философская метафизика может возникнуть только как модификация религиозной метафизики. Такая модификация религиозной метафизики может произойти или не произойти, но если она все же произойдет, то лишь именно таким образом – из наличия самой религиозной метафизики как материала для модификации. Естественно возникает вопрос, что такое философско-метафизическое знание и в чем его ценность?

В древнегреческой философии на этот вопрос ответ дал Аристотель. Строго научное знание, в отличие от ремесленного (профессионального) знания, имеющего прикладной и утилитарный характер, и от шатких обывательских «мнений», которыми пользуются поневоле, за неимением более обоснованных суждений, состоит из двух частей. Большую по объему часть составляют собственно научные суждения. Критерием научности этих суждений является их доказанность. Каждая научная истина должна быть доказана. Однако в сфере науки есть набор суждений, которые признаются за истину, но вместе с тем эти суждения не доказываются, и даже сама процедура доказательства считается к ним неприложимой. Эта часть научного знания с формальной точки зрения оказывается не научной (ибо недоказанной), но при этом неотъемлемой от всей сферы научного знания по чрезвычайно важной причине – она содержит принципы, которыми обосновывают (= доказывают) всю остальную массу научных суждений. Эта часть научного знания, содержащая принципы доказательства, и есть метафизическая часть научного знания. Примерами такого обособления метафизической части науки от основной части науки являются геометрия (планиметрия) и логика. В геометрии всё доказывается на основании аксиом Эвклида, но сами эти аксиомы в геометрии не доказываются. В логике всё доказывается на основании аксиом тождества, противоречия и исключенного третьего, но сами эти аксиомы в логике не доказываются.

И во всех других конкретных науках есть такая метафизическая часть. Получается, что науку наукой делает именно метафизика. Естественно возникает вопрос, каким образом возникает убежденность в истине этих метафизических положений, которыми доказываются все собственно научные истины. В религии истина метафизических положений обосновывается апелляцией к божественному откровению, которое считается верховной инстанцией в решении таких вопросов. Что решила эта инстанция, то и надо принимать в качестве истины. Принятие в качестве истины метафизических положений в религии называется верой в истину этих положений.

Вера с психологической точки зрения означает исключение сомнений, в данном случае – исключение сомнений в истинности религиозных метафизических положений. Но это в религии. А как быть с принятием метафизических положений в качестве истины в философии? Ведь ясно, что философия должна быть каким-то видом оппозиции по отношению к религии (точнее – к религиозной метафизике), потому что если не было бы оппозиции, то не было бы и надобности в философии. Но как можно обозначить оппозиционность в столь узкоспециальном деле, как в подыскании альтернативы вере в утверждении истины метафизических положений? Кажется, что и сделать-то это невозможно.

Аристотель, например, считал, что в утверждении истинности метафизических принципов в философии надо прибегать, опять-таки, к … вере. Рассуждая о характере научности знания, утверждая, что научное знание должно быть непременно доказанным, указывая на силлогизм как на механизм доказывания, он пришел к выводу, что не всё можно доказать, ибо высшие обобщения (а это и есть метафизические принципы) не могут быть доказанными по определению (ибо при попытке их доказать надо предположить ещё более общие положения, что абсурдно). Что же делать? Надо именно поверить в истинность принципов, «ибо человек обладает научным знанием, когда он в каком-то смысле обладает верой и принципы ему известны»[4]. Понятно: верой усваиваем метафизические принципы научного знания, все остальные научные суждения (а это весь объем научного знания) доказываем и только потом принимаем их в качестве истины. Получается, что и в религиозной метафизике, и в философской метафизике средство для убеждения в истинности принципов одно и то же – вера.

Возникает вопрос, как понять веру гносеологически? Прямого ответа на этот вопрос никто никогда не мог дать. Все попытки представляют собой, чаще всего, растянутые рассуждения, на самом деле на вопрос не отвечающие, но еще более этот вопрос запутывающие. Обычно сравнивали веру с «особым чувством, напоминающим ум», и с «интуицией». Но эти понятия толком никогда не определялись. Что такое, например, вера как чувство, да ещё чувство, напоминающее ум? Где искать этот полный перечень чувств, одним из пунктов которого было бы чувство, напоминающее ум? Да и как можно установить подобие между чувством и умом? Каждому, знакомому с элементарными понятиями из школьного курса психологии, хорошо известно, что любое чувство в принципе иррационально (хотя бы потому, что не подвергается адекватному выражению словами), а ум – это рациональная способность человека. Подобия между ними в принципе быть не может. Есть и вариант этого толкования веры в философии: она, вера, «опирается» на особое чувство, подобное уму. Новая категория «опоры» ясности не прибавляет. Вера опирается, но не объясняется (а объяснение здесь необходимо, если понимать опору как обоснованность) – в какой степени она опирается, достаточна ли эта опора. Да и, к тому же, опирается на нечто, в принципе непонятное, ибо чувство, не надо забывать, не подвергается рационализации. При этом сама она, вера, вообще не определяется. Именование веры интуицией несмотря на то, что оно часто производится, сущности вопроса не выявляет. Дело в том, что категория «интуиция» относится к способу осуществления какой-то познавательной способности (в данном случае – веры), но не к определению самой этой способности. Интуитивно действует что-то, но вопрос относится к определению сущности этого чего-то, что действует пусть бы даже и интуитивно. Речь ведь идет о вере, о её сущности, а то, как она действует – это уже другой вопрос.

Высказывание Аристотеля о вере как о средстве убеждения в истинности метафизических принципов, процитированное выше, не есть его основное мнение по данному вопросу. Это высказывание, кстати, зафиксировано даже не в его важнейших теоретических текстах, относящихся к гносеологии (например, в «Метафизике»), а в сочинении, посвященном практической философии, в «Никомаховой этике», и просто высказано, без объяснений и подробностей. Вся же гносеология Аристотеля как раз и имеет в виду ту важнейшую для философии цель, чтобы доказать наличие у человека особого рода познания, чисто философского, которое и позволяет постичь именно в качестве несомненного знания метафизические принципы. Почему он и называл философию (= метафизику) наукой о принципах.

Так что весь замысел древнегреческой философии (точнее – главного её русла, рационалистического) и состоял именно в этом – открыть этот философский способ приобретения истинного знания, противопоставляемого, само собой разумеется, обыденному знанию (сенсуалистическому) и, самое главное, традиционно-религиозному. Гносеологическая особенность, позволяющая это знание приобрести, или, что то же самое, способ утверждения несомненности метафизических принципов, состоял в предполагаемом рационалистами (Платоном и Аристотелем прежде всего) наличии именно в уме человека интуитивной способности эти принципы воспринимать, в способности (внимание: аналогия!), напоминающей чувственное зрение, в умозрении. В этом предположении наличия умозрения и в подразумеваемом предположении, что это умозрение дает истинное знание, и состоит вся несомненная оригинальность древнегреческой философии, выраженная её главным руслом – рационалистическим. При помощи умозрения и можно достичь истинного метафизического знания, которое может заменить прежнюю метафизику, религиозную, обосновываемую традицией и верой.

Если философская метафизика есть модификация религиозной метафизики, то почему эта модификация произошла именно в Греции? Основная причина та, что Древняя Греция в культурном отношении не являлась оригинальной. Она соседствовала, непосредственно или опосредовано, с великими культурами (крито-микенской, египетской, хеттской, персидской, месопотамской, индийской и др.) и была их производным. Одним из следствий этой культурной несамостоятельности Греции было то, что у неё не было богословской систематизации религии. Не было и профессионалов-богословов, делом которых и была бы эта систематизация. В Древней Греции не было сословия священнослужителей, не было жречества. Каким-то подобием богословской систематизации было творчество Гомера и Гезиода, но это была не строго богословская работа, а скорее поэтическая обработка устных мифологических сказаний. Поэзия, а не богословие. Сами греки той поры жаловались на «поэтов», которые, по устойчивому общественному мнению, много измыслили вздорного о жизни богов. Но потребность в мыслительной работе, предназначенной для жрецов, сохранялась. Дело требовало своего осуществления, а профессионалов делателей не было.

Их и заменили философы, т.е. интеллектуалы, чьи умствования на метафизические темы не были их основным занятием, а были эти умствования занятием на досуге. Наличие досуга вообще является непременным условием осуществления умственной работы, не имеющей прикладного значения. Именно тогда, когда у людей появилась возможность для досуга, появилась и философская умственная работа. «Поэтому математические искусства были созданы прежде всего в Египте, ибо там было предоставлено жрецам время для досуга»[5]. В отличие от египетских жрецов, чей досуг был обеспечен, кроме всего прочего, законами Египта, досуг первых греческих философов был обусловлен отсутствием у них необходимости зарабатывать себе на жизнь ремесленным или земледельческим трудом из-за наличия собственности или, как у Сократа, скромным образом жизни, не требующим ежедневного труда ради заработка.

Встает на очередь другой вопрос: досуг есть, но чем же могли заполнить этот досуг первые греческие философы, если исходного материала для философствования, т.е. систематизированной метафизики, в национальной религии не было? Национальная религия – повествования о жизни олимпийских богов – такого материала, конечно, не могла дать, но материал был взят из другого источника – из религии египетской. В два этапа проникла египетская религия к древним грекам. Сначала окольным путем, через Фракию, пришла религиозная система, связанная с полумифической личностью Орфея. А затем, уже во времена перед самым возникновением философии в Греции и даже будучи одним из начальных звеньев этого возникновения – напрямую из Египта. Прямое культурное влияние Египта на Грецию, в том числе и влияние религиозное, усилилось в VII веке до Р. Х. и имело вполне определенную причину. Именно в VII веке Египет прервал свою многовековую традицию сознательной изоляции от окружающего мира и открыл свои границы перед иностранцами прежде всего для торговли, что, естественно, подразумевало – для непосредственных контактов с ними, иностранцами. Греки даже имели некоторое преимущество перед другими иностранцами в глазах египтян. Дело в том, что именно греки (в основном – ионийцы, жители ионийского побережья Малой Азии, т.е. ближайшей к Египту территории) приняли в качестве наемников участие во внутренней военно-политической борьбе, происходившей в это время в Египте. При помощи этих греческих наемников Псаметтих (664-610) стал единовластным правителем Египта и осуществлял свое правление, продолжая опираться на их помощь. Эта традиция продолжалась и при приемниках Псаметтиха. Особенно фараон Амасис (570-526) покровительствовал грекам. Именно он предоставил грекам что-то вроде торговой монополии в специально для этой цели основанной греческой торговой колонии Навкратис, о чем свидетельствует Геродот.

Не только торговые и политические интересы сблизили Грецию с Египтом, но и умственно-духовные. Наиболее образованные греки устремились в Египет, чтобы приобщиться к сокровищнице глубоко древней культуры, важнейшим элементом которой была религиозно-философская система египтян. Одним из них был Ферекид (598-512). Это ключевая фигура. Он с начала изучил финикийские жреческие книги, сознавая, что финикийская религия есть филиация религии египетской, а затем непосредственно в самом Египте изучил египетскую религию, и результаты этого изучения изложил письменно в сочинении, которое сам называл «теогонией» и «теологией».

Содержание сочинения Ферекида очень богато. В нем надо обратить прежде всего внимание на изложение космологии религиозно-философской системы египтян. Космологическая картина следующая. Мир состоит из семи ярусов: 1) бесконечное пространство, 2) сфера неподвижных звезд, 3) сфера планет (т.е. подвижных звезд), 4) сфера солнца, 5) сфера луны, 6) земля, 7) подземный мир. Ещё более значима онтология египтян, религиозная, потому что высшей ступенью онтологической лестницы был Бог, отождествляемый Ферекидом с Зевсом. Причем, Бог толковался именно как дух (через посредство технического термина «эфир»). Онтология египтян чрезвычайно замысловатая и поэтому изложение её очень трудно для понимания (почему всё сочинение Ферекида современниками оценивалось как «темное»). Но по существу онтология египтян представляет собою стройную систему.

Наряду с духовно-божественной реальностью фиксируется и реальность материальная, необходимыми условиями существования которой признаются «пространство» и «время». Особенно большое значение придается времени. Именно под воздействием времени материальная реальность дифференцируется в четыре онтологических элемента – огонь, воздух, воду и землю. Эти элементы сами по себе представляют беспорядочную онтологическую смесь, из которой возникает гармоничный, проникнутый целесообразностью мир под упорядочивающим воздействием Бога, отождествляемого со Вселенским Разумом. Антропология египтян, о чем уже говорилось выше, ассоциируется с их учением о переселении душ, метемпсихозом. По единодушному убеждению, сформировавшемуся ещё в древности, это учение проникло в Грецию именно через посредство Ферекида. Перенесение Ферекидом существенных элементов египетской религиозно-философской системы в умственный мир Греции пополнило содержание орфического комплекса религиозно-этических верований, тоже египетского по происхождению, который сформировался и стал уже глубокой традицией для древних греков задолго до времени жизни Ферекида. Следует добавить, что эта религиозная традиция постоянно обогащалась и из других источников, не только египетского, хотя египетского прежде всего. Во всяком случае, влияние вавилонской религии и зороастрийской (персидской) религии несомненно, о чем свидетельствуют исследования специалистов-историков. Вот эта религиозная система взглядов и стала отправной точкой уже для собственно философского осмысления первыми греческими философами. Они, первые греческие философы, все были ионийцами, почему и их философия называется «ионийской».

Фалес (640-545 до Р. Х.)

Это первый представитель ионийской философии и первый мыслитель, которого уже в древности называли собственно философом. Родом из Милета на ионийском побережье. По свидетельству Геродота (Кн. 1, 170)[6], Фалес по национальности был финикиянин. По образованию Фалес – египтянин, ибо, как свидетельствует Диоген Лаэртский (Кн. 1 27)[7], для него источником знания были только египетские жрецы, к которым он прибыл в Египет для получения образования ещё в молодые свои годы, перед тем нигде не учась. Пробыл он в Египте очень долго и возвратился в Милет уже в почтенном возрасте, когда ему было не менее 50-ти лет. Своих земляков он поражал приобретенными в Египте знаниями – математикой, геометрией и, особенно, астрономией. У египтян математические и астрономические знания тесно были переплетены с религиозными верованиями. Также и у Фалеса. В его изречениях, зафиксированных тем же Диогеном Лаэртским, содержатся мысли, выражающие традиционно-религиозные убеждения с чисто египетскими признаками. «Древнее всего сущего – Бог, ибо Он не рожден. Прекраснее всего – мир, ибо он творение Бога. Больше всего – пространство, ибо оно объемлет всё. … Мудрее всего – время, ибо оно раскрывает все» (Кн. 1, 35). Египетское здесь – категории пространства и времени, о которых говорилось выше при изложении египетской религиозно-философской онтологии.

Фалес первым объявил душу бессмертной.

Особое внимание к душе естественно для религиозного мировоззрения. Её, души, бессмертие утверждалось египетским учением о метемпсихозе, о нём греки знали уже довольно давно (через орфическую систему вероучения). Но особенное подтверждение оно получило через Ферекида, о чем также говорилось выше. Фалес, будучи, как и Ферекид, учеником египетских жрецов, тоже держался этого убеждения. Он его только упростил и сделал поэтому более понятным – в формуле «душа бессмертна». Уже в древности эта формула тесно связывалась с именем Фалеса. «Он первый объявил душу бессмертной»[8]. Более того, Фалес усмотрел наличие души не только у людей, животных и растений, но и в вещах, которые с обычной точки зрения считаются неодушевленными. Для обоснования этого своего мнения он ссылался на магнит и янтарь[9]. Эта одушевленность всего тождественна пантеистической категории «все-божия», извлеченной из египетской религиозно-философской системы. Диоген, по сути дела, прямо констатирует пантеизм у Фалеса: «Он мир считал одушевленным и полным божеств»[10].

Фалес считал мир одушевленным и полным божеств.

Во всём этом переложении египетских религиозно-философских мыслей нет ничего собственно греческо-философского. Фалес здесь ничем не отличается от Ферекида, который делал то же самое – излагал египетские мысли. Но отличие все же есть. Состоит оно в одной единственной мысли Фалеса, которая, по общепринятому мнению, сложившемуся ещё в древности, делает его, Фалеса, именно философом, а не только образованным и знающим человеком, каким был, например, тот же Ферекид. Эта мысль излагается у Диогена Лаэртского кратко: «Началом всего он полагал воду»[11].

Фалес началом всего полагал воду.

Невольно возникает вопрос, что же здесь собственно философского? Одно простое упоминание воды в качестве онтологического элемента? Это даже и не новость, ибо вода входит в список четырех онтологических элементов (огонь-воздух-вода-земля) в египетской онтологии, о чем говорилось выше. Кроме того, нет никаких подробностей, без которых саму мысль трудно в надлежащей степени понять. Исходя из контекста, можно предположить, что это утверждение является метонимическим обозначением всё того же египетского религиозно-метафизического учения о материи, существующей в обстоятельствах пространства и времени, и которая при этом одухотворена и тем самым оживлена божественным разумом. Однако это не так. Это не повторение, а утверждение того же самого, но на другой основе.

Своеобразие Фалеса как мыслителя, своеобразие, которое делает его хронологически первым философом Древней Греции, состоит как раз в том, что он не удовлетворился лишь переложением египетских мыслей, а совершил следующий шаг в умственной работе. Если Ферекид просто изложил – пусть даже и подробно – египетскую религиозно-философскую систему и на том остановился, посчитав, что дело сделано и мудрость египетская передана эллинам как само-ценность, то Фалес, зафиксировав некоторые из положений этой мудрости (в данном случае – относящиеся к онтологии), предпринял попытку их понять, опираясь на объяснения, убедительные для его собственного разумения. Вот в этом-то всё и дело: не просто изложить и предложить для запоминания, а изложить и потом непременно объяснить изложенное, чтобы этим объяснением убедить в необходимости принять изложенное в качестве истины. Само собой разумеется, что для объяснения истины какого-либо умственного положения другим надо предварительно убедиться в истине этого положения самому.

Именно перед необходимостью такого предварительного разъяснения самому себе сущности метафизически-онтологических проблем и оказался Фалес как первый греческий философ. И понятно почему. Материал для осмысления был уже в достаточной степени накоплен через извлечение содержания религиозной метафизики из других культур – египетской, вавилонской и др. Ферекид своим перенесением иноязычной (египетской) религиозно-философской метафизики на греческую культурную почву этот процесс набора материала для осмысления и завершил. Но и судьба его деятельности тоже красноречива – ведь его переложение египетских мыслей было малопонятно, «темно» для усвоения. Требуется уже другая стадия умственной работы, следующая за накоплением умственного материала. За любознательностью, которой древние греки обладали в высшей степени, должно последовать умственное объяснение того накопленного материала, который этой любознательностью был обеспечен. Но кто будет объяснять и как? На вопрос «кто» ответ очевиден – объяснять будет индивидуальный человеческий разум, разум конкретного мыслителя, в данном случае разум Фалеса. Другой инстанции попросту нет. При отсутствии в Греции корпоративного жречества объяснение метафизических вопросов предоставляется индивидуальному разуму. Труднее понять способ объяснения. Жрецы для помощи в усвоении основ национальной религии использовали преимущественно воспитание, а не обучение в тесном смысле слова. Обучение следовало уже потом (если в этом была потребность), после практического усвоения религии, обеспеченного воспитанием. Оптимальным возрастом для воспитания является детство и отрочество воспитываемого. Так это воспитание всегда и осуществлялось в обществах традиционно-религиозной культуры. Но если усвоение религии путем воспитания не осуществилось, а время для воспитания прошло, то как быть? Во взрослом состоянии человек не может же реально возвратиться в детство ради усвоения, путем воспитания, определенной религии.

На замену воспитанию (которое должно было осуществиться в детстве-отрочестве, но не осуществилось) во взрослом состоянии может претендовать только обучение. Но, прежде чем обучать других религиозной метафизике, надо самому себе прояснить её сущность, т.е. обучить самого себя. В таком положении и оказался Фалес перед началом своего философствования. Итак, перед Фалесом стояла задача переложить религиозную метафизику из модуса «вера» в модус «знание».

Фалес придал метафизической, сверхъестественной сфере естественный характер. Это начало древнегреческой философии.

Но как возможно именно знание в метафизике? Оно оказалось возможным через уподобление метафизических понятий предметам физического мира. В какой мере это возможно, это уже другой вопрос, но принцип именно такой – метафизической, сверхъестественной сфере методологически придается естественный характер. Это и есть начало древнегреческой философии, положенное Фалесом. Когда метафизика уподобляется физике в познавательном процессе, тогда и возникает философия. Синоним этому способу возникновения философии – секуляризация религиозной метафизики. Результатом этого, в то время нового, типа мышления – уже собственно философского – явилась у Фалеса онтологическая категория «воды», из которой происходят все вещи. Как уже говорилось, это онтологическое утверждение не новость, ибо вода во всех традиционных онтологиях всегда упоминалась в качестве одного из исходных элементов вещественного мира. Но у Фалеса вода рассматривается уже как самодостаточный объект исследования, вне той неразрывной связи с другими категориями (пространство, время, все-оживляющий разумный дух), в которой вода находилась в египетской религиозной метафизике, в орфизме и у Ферекида. Это означает выведение воды как объекта исследования из собственно религиозной сферы в сферу действий органов внешних чувств, сферу естественно-научную. Религия, утверждаемая традицией, и самостоятельное умственное исследование, игнорирующее традицию, таким образом размежевываются.

Никакой оригинальной аргументации в подтверждение своего онтологического утверждения о воде как основе всего естественного бытия Фалес не оставил. Аристотель предположил, что основанием для своего тезиса Фалес посчитал факты из органического мира (Метафизика. Кн. 1. Гл. 3) Пища всех живых существ влажная, оплодотворяющее семя животных пропитано влагой, растениям вообще ничего кроме воды для существования не нужно и т.п. При этом Аристотель отметил, что само это суждение о воде как о необходимом элементе естественного бытия сложилось уже в глубокой древности. Значит, вся разница в методе. Раньше это положение утверждалось традицией, сейчас – индивидуальным человеческим разумом.

Анаксимандр (611-545 до Р. Х.)

Анаксимандр был земляком, другом – несмотря на разницу в возрасте – и, самое главное, учеником Фалеса и последователем его философских взглядов. Это означает, что по содержанию своих мыслей он исходил, как и Фалес, из египетского круга религиозной метафизики. Ключевые понятия и их связь те же самые: материя как смесь огонь-воздух-вода-земля, одухотворенная божественной силой, и передвигающаяся в обстоятельствах пространства и времени. И собственно философский замысел тот же – найти греческий умственный эквивалент этой египетской метафизике, исходя из предположения, что искомое может быть выражено одним началом.

Анаксимандр предложил в качестве метафизического начала понятие «апирон» – бесконечное, беспредельное, бескрайнее.

Анаксимандр, возможно, усмотрел в «воде» Фалеса формальный недостаток. Вода ведь является веществом вполне конкретным, эмпирически констатируемым, и потому для метафизического использования неподходящим, ибо в метафизической сфере мыслимы прежде всего именно абстрактные понятия.

Сам Анаксимандр предложил в качестве онтологически-метафизического начала понятие «апирон»[12]. Но определения этому понятию не дал. Осталось только название этого понятия, поэтому для уразумения его смысла приходится исходить из этимологии этого названия. Буквальный же смысл слова «апирон» – бесконечное, беспредельное, бескрайнее. Это даже и не существительное, а свойство некоего существительного, которое не названо. Аристотель предположил, что под «апирон» надо понимать некую «смесь», скорее всего смесь традиционных онтологических элементов – огня, воздуха, воды и земли. Такую онтологию воспроизвел впоследствии Эмпедокл, с которым Аристотель и сравнивал Анаксимандра. Если принять это толкование Аристотеля, то получается уже знакомая египетская онтология: материальное начало, состоящее из нескольких компонентов, является вещественной основой всех предметов в природе. Правда, есть отличие. Отсутствует упоминание о пространстве и времени. Но может быть – а такое предположение высказывалось – пространство и время подразумевались в самой этой категории бескрайности, заключенной в слове «апирон»? Ведь пространство и время невозможно помыслить ограниченными (именно помыслить невозможно, сказать можно). Даже если эти догадки хоть в какой-то степени оправданы, всё же надо сказать, что теория Анаксимандра в силу своей предельной абстрактности, по сути дела, лишена содержания. То же, что в неё втолковывается комментариями (как у Аристотеля), есть повторение египетской онтологии.

Анаксимен (568-499 до Р. Х.)

Ученик Анаксимандра и Фалеса, Анаксимен в своих рассуждениях так же исходил из круга египетских религиозно-метафизических положений. В качестве искомого «архи» предложил вместо «воды» Фалеса и «апирон»-а Анаксимандра «воздух». Этот онтологический элемент совмещает в себе существенные признаки учений Фалеса и Анаксимандра. Воздух, как и вода, является вполне определенным понятием, относящимся к вполне реальному веществу, воспринимаемому опытным путем, через осязание. Признак же безграничности, неисчерпаемости в учении Анаксимандра прилагается к воздуху гораздо естественнее, чем к воде. Это с формальной стороны.

Анаксимен в качестве «архи» предложил «воздух», который он уподобляет пантеистическому пониманию божества в египетской метафизике.

Со стороны содержания теория Анаксимена есть модификация одного из аспектов египетской религиозной онтологии. А именно, «воздух» у Анаксимена по своим функциям уподобляется пантеистическому пониманию божества в египетской метафизике. Ведь такое понимание божества и предполагает аналогию между божеством и воздухом – «духовность» Бога. У Анаксимена даже есть мысль о животворящей силе воздуха, обозначаемой греческим словом «пневма»[13], под которым как раз и понимается, кроме буквального смысла (дыхание), смысл переносный, более насыщенный философским содержанием – дух, жизнь. Анаксимен вспомнил и традиционную аналогию между душой человека по отношению к телу и божественным духом по отношению к предметно-чувственному миру: как душа человека оживотворяет тело, так и божественный дух оживотворяет весь мир.

Выводы

Были и менее известные философы, которые популяризировали или повторяли эти высказывания. А вот эти три корифея, в сущности, исчерпали собою первый период развитии греческой философии. Этот период в истории философии называют «Милетская физика», или «Ионийская натурфилософия». Но этот период продолжался недолго.

Милет и другие греческие города Ионийского побережья Малой Азии в начале V века до Р. Х потеряли политическую независимость, и условия для прежней культурной жизни в них исчезли. Греческая философия переместилась в другие края – в область т.н. Великой Греции, т.е. Южной Италии, и Сицилии. Если оценивать ионийскую философию по её итогам, то значение её минимально, или, как принято говорить, эти итоги имеют чисто историческое значение. Основные онтологические понятия ионийцев – «вода» и «воздух» («апирон» здесь даже в расчет можно не принимать в силу бессодержательности самого этого понятия) – не оригинальны. В традиционных онтологических представлениях древности (не только в египетской религиозной метафизике) и вода и воздух присутствовали. В восточно-средиземноморско-ближневосточном культурном ареале традиционная онтологическая структура состояла из четырех категорий: земля, вода, воздух, огонь. Эту онтологическую схему повторил Иоанн Дамаскин в VIII веке, и она же принималась в европейской философии до XVI-XVII веков. Ионийскую онтологию никто в эти более чем две тысячи лет и не вспоминал, кроме историков.

Надо искать элементы истинно-сущего бытия и причины фактов в естественной среде, подлежащей восприятию органами внешних чувств.

Поэтому философскую заслугу ионийцев принято усматривать не в результатах их умствований, а в методе этих умствований. Метод следующий: надо искать элементы истинно-сущего бытия и причины фактов в окружающем нас предметно-чувственном мире, т.е. в естественной среде, подлежащей восприятию органами внешних чувств. В европейской культурологии чуть ли ни преобладает мнение, что этот метод появился впервые в истории человечества именно в только что возникшей ионийской философии и стал присущ всей последующей древнегреческой философии и, впоследствии, новой европейской философии. Затем этот метод в самой яркой форме проявил себя в европейской естественной науке, что придает европейской цивилизации уникальный характер, принципиально отличающий её от всех других типов культуры в прошлом и настоящем, имеющих в основе своей прямое или косвенное традиционно-религиозное (= «мифологическое») толкование действительности.

В этом мнении можно обнаружить по меньшей мере два недоразумения. Во-первых, поиск естественных причин для естественных фактов никаким революционным открытием, якобы произведенным ионийскими философами, не является. Этот метод осуществлялся в культурной истории человечества, т.е. истории, охватываемой письменной речью, с самого начала этой истории, в прикладном знании. Греческая культура – и с этим никто не спорит – является филиацией древних культур до-античной эпохи – крито-микенской, египетской, вавилонской, персидской, индийской, хеттской и других менее известных. От этих культур греки переняли, между прочим, и всю совокупность прикладного знания вместе с их методом. Так что изобретать было нечего.

Во-вторых, отождествлять метод прикладного знания с методом философии само понятие философии не допускает. Философия – это наука об умозрительном (Аристотель), которая тем самым, своей умозрительной отвлеченностью, принципиально отличается от прикладных наук, т.е. ремесел, которые все имеют конкретно-предметный характер. Прикладное знание имеет свой источник – органы внешних чувств. Такое знание Аристотель невысоко ценит: «Воспринимаемое чувствами свойственно всем, а потому это легко и ничего мудрого в этом нет» (Метафизика. Кн. 1. Гл.2). Философия, как её стали понимать при действительном её зарождении в Древней Греции, но, правда, уже после ионийской натурфилософии, имеет свой особый источник знания – разум, который оперирует отвлеченными общими понятиями. Философское знание и есть, по мнению Аристотеля, истинное знание, или мудрость, «которая желательна ради неё самой и для познания, нежели та, которая желательна ради извлекаемой из неё пользы». (Метафизика. Кн. 1. Гл.2). Философия не имеет утилитарного значения, какое свойственно прикладным искусствам-ремеслам. Она имеет характер чисто умозрительно-отвлеченный. Философия – это метафизика. В этом она сходна с религией, теоретическое содержание которой тоже выражается суждениями, составленными из отвлеченно-общих понятий.

Контрольные вопросы

В чём состоит сущность метода рассуждений ионийских философов?

Чем отличается метафизическое знание от естественно-научного?

С какими природными явлениями сравнивалась «основа жизни»?

Что выражает термин «апирон»?

Ксенофан Колофонский (~570-465 до Р. Х.)

Ксенофан родился в Колофоне (этот город находился южнее Милета на Ионийском побережье), а уже во взрослом состоянии перебрался в Южную Италию – Великую Грецию, в город Элея. По названию этого города новую философию стали именовать элейской. Другое название – италийская философия. Ксенофан как раз и считается основателем этой новой философии.

Но у современников он получил известность в первую очередь как борец с языческими простонародными религиозными верованиями и как критик религиозных понятий, перенятых его современниками (Фалесом, Пифагором) из египетской религиозной метафизики. Простонародный политеизм нелеп. Богов много быть не может. Бог может мыслиться только как совершеннейшее существо, а такое существо может мыслиться только в единственном числе. Кроме того, народные представления о богах наполнены нелепыми антропоморфизмами. Эти представления толпе навязали поэты, прежде всего – Гомер и Гесиод. Боги у них имеют те же чувства, что и люди – любовь, ревность, гнев, ненависть, мстительность и т.п. Несомненно, что обывательские религиозные представления должны быть отвергнуты и заменены здравыми представлениями, по-настоящему соответствующими серьёзности истинного благочестия.

Бог есть «всеединое».

Прежде всего надо определить сущность Бога, не прибегая к антропоморфизмам. И Ксенофан делает это, определяя понятие о Боге в духе пантеизма. Бог есть «всеединое» – «εν και παν». Это пантеистический монотеизм. Но в том варианте пантеистического монотеизма, который был реализован в египетской религиозной метафизике, Ксенофан увидел серьезный недостаток. Как известно, египтяне, а за ними и некоторые греки (Фалес, Пифагор и др.) понимали сущность Бога как состоящую из нескольких компонентов, из нескольких божественных первоначал (духа, материи, пространства и времени). Ксенофан отверг такое понимание сущности Бога.

Во-первых, если эти части Бога не равноценны между собой, то тогда менее ценные и не могут обладать божественным достоинством. А если эти части равны между собой по достоинству, то тогда ни одна из них не может быть названа божественной, ибо божественное предполагает наивысшее совершенство, возможное только для одного начала, чего при равенстве быть не может. Да и более простое рассуждение приводит к такому же выводу. Например, ни время, ни пространство не могут считаться божественными, ибо и то и другое не имеет онтологической самостоятельности. Время (в модификации вечности) есть проявление, следствие сущности Бога, но не есть компонент этой сущности. Что касается пространства, то, по мнению Ксенофана, это понятие вообще есть фикция, обозначение несуществующего, ибо «бесконечное пространство» следует мыслить не имеющим ни начала, ни середины, ни конца, а так мыслить можно только о несуществующем. Материю и дух нельзя разделять на отдельные категории-субстанции, а следует их мыслить неразрывно соединенными, и это неразрывное единство воплощено во всём бытии, во всей вселенной, одушевленной, живой, проникнутой разумом и волею, вселенной, которая и есть Бог. Утверждая пантеизм, Ксенофан, естественно, столкнулся с проблемой, неизбежной для всякого последовательного пантеиста – как сочетать единство, неизменность и вечность Бога со множественностью, постоянной изменчивостью и исчезновением вещей чувственного мира? Ведь пантеизм утверждает их тождество. Ответ Ксенофана таков. Эти два положения и миросозерцания, из этих положений вытекающие, не могут гармонично, т.е. без противоречий, быть соединенными. Разум человеческий бессилен эту проблему разрешить. Гносеологический скептицизм Ксенофан выражал прямо: «Никакой человек не знает истинного и доступного познанию… И даже если он случайно натолкнулся бы на это, он всё равно не знал бы, что он натолкнулся на это, но он только полагает и мнит» (Кн. VII, 51)[14]. Несмотря на то, что традиционно принято повторять оговорку, что Ксенофан скорее богослов, а не философ, его следует признать именно первым настоящим греческим философом. Ионийские философы (Фалес, Анаксимандр, Анаксимен) и Пифагор, по сути дела, рефлектировали над основными положениями египетской религиозной метафизики. И как бы своеобразно они это ни делали, всё же очевидно, что исходный материал их умствований не оригинален, он перенят.

Метод Ксенофана – логически и стилистически точное употребление слов для выражения мыслей.

Ксенофан же рассуждает вполне самостоятельно и по взятым темам и, что может быть более важно, по методу. Он совершенно осознанно отказался от египетского понимания сущности Бога как совокупности компонентов духа-материи-пространства-времени и предложил последовательно монотеистическое понимание этой сущности, пусть и сформулировал это лишь схематично. Он первым применил тот метод философского умствования, который впоследствии стал отличительным свойством всей греческой философии – логически и стилистически точное употребление слов для выражения мыслей, с уверенностью, что именно такое логически выверенное индивидуальное умствование и есть путь обнаружения и утверждения истины, а не простое повторение суждений, признанных истинными в прошлом и передаваемых в таком качестве традицией. Проще говоря, в лице Ксенофана греческая философия впервые противопоставила индивидуальное логическое рассуждение общественно-культурной традиции. Но при всём при этом Ксенофан почувствовал и основную проблему философии – отсутствие гарантии в её способности достичь цели обнаружения абсолютной истины, опираясь исключительно только на ресурсы индивидуального человеческого разума.

Гераклит Эфесский (~540-470 до Р. Х.)

Ключевая онтологическая мысль Гераклита следующая. В предметно-чувственном мире нет ничего постоянного и неизменного. Вся действительность находится в непрерывном изменении. «Всё течёт» – «πάντα ῥεῖ». «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

Гераклит: в предметно-чувственном мире нет ничего постоянного и неизменного.

Гносеологическое следствие из этой констатации непрерывной текучести окружающей человека среды чрезвычайно важно: непрерывно изменяющаяся окружающая нас действительность недоступна для познания. Ведь познанное, в идеале, есть копия действительности. А если эта действительность всё время меняется, то знание превращается в серию одномоментных снимков этой действительности, не имеющих познавательного значения. Только копия действительности в познавательном акте получена, и вот она уже бесполезна, ибо действительность перед познающим оказывается уже иная. Познать можно только то, что обладает хоть каким-то постоянством.

То, что действительность непрерывно «текуча», это – бесспорно, но необходимо одно уточнение: действительность «текуча» для органов внешних чувств. Поэтому сам Гераклит не высоко ценит познавательное значение органов внешних чувств: «Глаза и уши – плохие свидетели для человека». Настоящего знания на этом пути, доверия к показаниям органов внешних чувств нельзя получить. Где же тогда искать истинного знания? На пути доверия показаниям разума. «Логос» – вот путь философии.

Особый источник истинного философского знания – разум.

В этом гносеологическом утверждении Гераклита заключается важнейший момент всей древнегреческой философии: она в лице Гераклита пришла к осознанию необходимости признания особого источника философского знания, разума, который принципиально отличает философию от обыденного знания, основанного на доверии к показаниям органов внешних чувств. Итак, гносеологическое утверждение Гераклита, которое делает его рационалистом, следующее: истинное знание дается нам только разумом, а органы внешних чувств такого знания дать не могут. Именно у Гераклита впервые в древнегреческой философии употребляется понятие λογος в гносеологическом смысле. Под логосом, прежде всего, имеется в виду разум как источник истинного знания, а затем – разумность устройства действительности. Для рационалиста естественно утверждать наличие разумности устройства мира. Раз признано, что при помощи именно разума познается действительность, значит необходимо предполагать, что эта действительность разумно устроена. Если в таком предположении не утвердиться, то останется только одно – скептицизм.

Парменид Элейский (515-450 до Р. Х.)

То, что сформулировал Гераклит в качестве вывода из своих гносеологических анализов и предположений, Парменид Элейский утвердил в качестве несомненного принципа, аксиомы. Принцип этот – гносеологический рационализм.

Истинное знание нам дается разумом. Бытие и мышление имеют одни и те же законы, т.е. бытие и мышление тождественны. Если мы убеждены, что разум является источником философской истины, т.е. абсолютного знания, то мы не можем не предполагать – и это предположение не утвердить в качестве несомненного убеждения, – что познаваемая действительность тоже разумна, чтобы быть доступной для постижения человеческим разумом. Парменид Элейский, в сущности, окончательно утвердил гносеологический рационализм в древнегреческой философии в качестве единственного обоснования самой возможности философствовать, т.е. теоретизировать, исходя из убеждения в существовании особого источника истинного, абсолютного знания, каковым источником и является разум.

Парменид: истинно-сущее бытие едино и неподвижно.

Онтология (= метафизика) Парменида следующая. Истинно-сущее бытие едино и неподвижно. Такое определение есть ничто иное как результат секуляризации религиозной метафизики. Вместо понятия «Бог», как у Ксенофана Колофонского, Парменид ставит понятие «истинно-сущего бытия». А признаки в обоих понятиях одни и те же. «Бог» мыслится единым и неизменным, что, само собой разумеется, и «истинно-сущее бытие» мыслится с теми же самыми признаками. По сути дела, эти понятия становятся с теоретической точки зрения синонимами. Но с практической точки зрения разница большая: понятие «истинно-сущего бытия» лишается тех религиозных ассоциаций, которые сопровождают понятие «Бог».

Зенон Элейский (490-430 до Р. Х.)

Этот мыслитель приобрел известность своим умением показывать разницу между обыденным мышлением и философским. Обыденное мышление исходит из безотчетной уверенности в истинности того знания, которое приходит через органы внешних чувств (такая уверенность на книжном языке называется «наивным реализмом», а в быту – «здравым смыслом»). Философское же мышление исходит из уверенности, что истинное знание имеет свой собственный источник, которым может быть только разум, и только свидетельства разума нужно принимать во внимание при попытках понять сущность истинного бытия. Оба вида мышления дают результаты, несопоставимые друг с другом. Здравый смысл признаёт в качестве истинно-сущего бытия окружающий человека предметно-чувственный мир, со всем его неизмеримым богатством содержания и изменчивостью. Попытки сопоставлять с этой реальностью что-то онтологически другое для здравого смысла представляются бессмыслицей.

Философское мышление в узком смысле, а о нём именно речь (философское мышление в узком смысле – это строго рациональная философия, т.е. построенная на строго рациональной гносеологии), признает в качестве истинно-сущего бытия лишь ту схему абстрактных понятий, которую разум предполагает в качестве основы предметно-чувственного мира. Сам же предметно-чувственный мир при этом толкуется как некая грандиозная иллюзия, хотя для практического обихода и неотвратимая, но для философского мышления все же сомнительная. Компромисс между обыденным мышлением и философским невозможен. Если одна из этих точек зрения предпочитается, то другая автоматически отвергается. Поэтому обыденное мышление отвергает рациональную метафизику как лишенную житейского практического смысла фантазию. А философское мышление признает за суждениями обыденного рассудка исключительно только практическое значение, но категорически отвергает их теоретическую ценность (теоретическая же ценность ставится выше всего из-за её способности, по несомненной уверенности философов, достичь метафизического знания, имеющего абсолютный характер по определению).

Зенон: основные положения здравого смысла для разума лишены смысла.

Зенон как раз и взялся за это дело – показать теоретическую несостоятельность обыденного мышления (= здравого смысла). Он брал некоторые основные положения здравого смысла – всё движется, всё множественно – и подвергал их анализу с целью обосновать вывод, что эти положения, кажущиеся в житейском обиходе такими простыми и ясными, для разума лишены смысла. Это значит, что соответствующих этим понятиям реалий в истинной действительности, доступной только разуму, не существует несмотря на то, что для органов внешних чувств эти реалии несомненны.

Например, он утверждал, что движение немыслимо, ибо летящая стрела в каждый временной момент неподвижна, а из суммы неподвижностей получить движение невозможно. И действительно, понять (именно понять, а не представить) движение невозможно. При попытке обнаружить понимание в определении понятия «движение» дальше тавтологии дело не идет: движение – это перемещение в пространстве, а перемещение в пространстве – это движение.

Ещё одна апория Зенона. Невозможно пройти определенный отрезок расстояния, даже самый короткий. Чтобы пройти его, надо пройти половину этого небольшого расстояния. А чтобы пройти получившуюся половину, нужно пройти половину этой половины и т.д. Вывод предлагается Зеноном такой: получающиеся пространства прикладываются друг к другу до бесконечности, а бесконечность пространственную невозможно преодолеть. Но эта апория, скорее всего, просто шутка. Умозрительно пространство можно разделить на бесконечное количество умозрительных отрезков, но умозрительная бесконечность деления пространства не есть бесконечное умножение его, пространства. Попросту говоря, деление не есть умножение.

Апория по поводу сущности категории «количество». Количество – это множественность. Если какой-то предмет состоит из множества элементов (из атомов, например), тогда предмет должен быть необыкновенно большим и необыкновенно маленьким: большим потому, что количество атомов неизмеримо большое, а маленьким – обыгрывается небольшой размер этих атомов.

В основе подобных размышлений Зенона лежит верное умственное наблюдение. Действительно, вокруг нас много таких фактов, понять которых исчерпывающим образом мы не можем. Тем не менее, мы оперируем ими как бесспорно истинными и даже не подозреваем всю их проблематичность. В этом и состоит разница между обыденным мышлением и мышлением философским: первое наивно верит в истинность перенятых суждений, а второе пытается их самостоятельно критически осмыслить.

Эмпедокл (490-430 до Р. Х.)

Вместе со своим ровесником Зеноном Эмпедокл был учеником Парменида, влияние которого было определяющим как для философии Зенона, так и, в определенной степени, для Эмпедокла. Влияние Парменида сказалось прежде всего в признании Эмпедоклом рациональной гносеологии.

Источником истинного знания может быть признан только разум. Органы внешних чувств таким источником не могут быть. Они – источник прикладного знания, необходимого, конечно, для физического существования человека, но быть источником абсолютного знания, объясняющего человеку смысл его земного существования, они не могут. Основное внимание Эмпедокл направил на онтологию. Здесь исходной истиной было также признание правоты Парменида в его утверждении, что истинно-сущее бытие должно пониматься как безусловное единство и покой. Но оставить без разрешения проблему соотношения истинного бытия, к которому категории множественности и движения не могут быть применимы, и бытия окружающего человека предметно-чувственного мира, основные характеристики которого как раз и есть множественность и непрерывное движение, Эмпедокл не мог. Разрешил он эту проблему следующим образом.

У Эмпедокла «Сферос» – секулярный синоним понятия «Бог».

Прежде всего надо признать онтологическую самостоятельность множества предметов и явлений в окружающей человека чувственной действительности, а не пренебрегать ею как следствием некоего познавательного заблуждения. Единство бытия и его, бытия, множественность – это две стороны одного и того же бытия. Единство и покой истинного бытия есть божественная сторона действительности, которой естественно мыслиться именно с такими предикатами. Божественную сторону действительности Эмпедокл обозначает как «Сферос», что является секулярным синонимом понятия «Бог». Видимо, сказывается прямое влияние Парменида, который заменил религиозное понятие «Бога» у Ксенофана своим онтологическим понятием «истинно-сущего бытия», с теми же признаками, что и у «Бога» (единичностью и неподвижностью). Множественность и движение характеризуют материальную, вещественную сторону бытия.

Для ближайшего объяснения происхождения множественности Эмпедокл указывает на множественный характер того материального субстрата, из которого состоят предметы чувственного мира. Этот материальный субстрат состоит из четырех исходных онтологических начал – огня, воздуха, воды и земли. Все вещи предметно-чувственного мира состоят из различных комбинаций этих начал. А так как комбинаций этих практически безграничное множество (что объясняется безграничным множеством пропорциональных соотношений между этими онтологическими началами в их комбинациях в вещах), то этим и объясняется качественное многообразие вещей в природе, хотя самих этих начал всего четыре.

Эмпедокл: соединение и разъединение исходных компонентов осуществляют две силы – «любовь» и «вражда».

Естественно, возникает вопрос – чем можно объяснить соединение и разъединение исходным компонентов, да ещё в различных пропорциях? Эмпедокл указывает на две силы, эти соединения и разъединения осуществляющих. Называет он эти силы «любовью» и «враждой». Словно это метафоры, которые обозначают простые силы притяжения и отталкивания онтологических элементов. Так обычно это и толкуется. Но на самом деле у Эмпедокла «любовь» и «вражда» нередко употребляются в религиозно-нравственном смысле, как реальные космогонические силы, борющиеся между собой за преобладание во власти над мировым порядком. Ясно, что «любовь» – это сила божественная, а «вражда» – сила, противоборствующая божественной силе. При этом изложение всех перипетий этой борьбы носит яркий поэтически-художественный и, вместе, нравственно-назидательный характер, свойственный традиционной религиозной словесности, а не рационально-философскому, прозаически-научному изложению мыслей.

Религиозность излагаемого Эмпедоклом миросозерцания ещё более подчеркивается его постоянным возвращением к изложению учения о метемпсихозе (= переселении душ) и о нравственных обязательствах для человека, вытекающих из признания истинности этого учения. В частности, необходимо отказаться от употребления в пищу мяса животных. По-видимому, по той причине, что животные являются носителями тех же душ, что и люди, и поэтому животное, мясо которого поедается человеком, могло перед своим умерщвлением оказаться носителем той души, которая перед этим была душой его умершего отца или матери. Поедание мяса животных таким толкованием приравнивается к людоедству.

Общий характер размышлений Эмпедокла производит впечатление некоей двойственности. Он как будто одновременно пытается реализовать две точки зрения – старую, традиционно-религиозную, и новую, философскую. Причем, преимущество фактически отдается традиционно-религиозной точке зрения, хотя в выражении её он иногда прибегает к словоупотреблению, являющемуся стилизацией философского жаргона той эпохи («Сферос» вместо «Бог», или «Зевс»). Философская же точка зрения выражена слишком схематично. Признание гносеологического рационализма носит просто декларативный характер, не оказавший существенного влияния на ход размышлений. Признание четырех онтологических начал для объяснения происхождения вещественной стороны действительности является рутинным повторением традиционной онтологической схемы, хорошо известной во всём культурном ареале восточного средиземноморья (Египет, Месопотамия, Сирия, Малая Азия).

Анаксагор (500-428 до Р. Х.)

Анаксагор родился в городе Клазомены на Ионийском побережье, но почти всю свою жизнь провел в Афинах, причем в самый яркий период истории не только этого города, но всей истории древней Греции – век Перикла. Своим широким умственным кругозором и разносторонними знаниями он снискал большой авторитет среди сограждан. Его учениками считали себя наиболее выдающиеся деятели той эпохи – сам Перикл, Еврипид, Фукидид. Он признавался насадителем философии в Афинах (в отличие от Ионии, Великой Греции и Сицилии) уже своими современниками. Его собственно философские убеждения следующие.

Анаксагор тоже был убеждён, как и Эмпедокл, что способом возникновения всего многообразия предметно-чувственного мира является соединение и разделение каких-то элементов. Эти элементы он называл «хримата»[15] – вещи, или «спермата»[16] – семена. В истории за этими элементами удержалось другое название, предложенное позже Аристотелем – «гомеомерии»[17], однородные (подразумевается: частицы). По мысли Анаксагора, этих элементов, гомеомерий, очень много, ибо сколько качественных различий мы наблюдаем в вещах, столько и этих элементов. Для пересчёта этих элементов Анаксагор употреблял названия, которые были им взяты из обычной жизни – мясо, кости, мозг, металл, дерево и т.п. Традиционная онтология (земля-вода-воздух-огонь) заменилась у него обиходной в самом наивном виде.

Анаксагор: гомеомерии (однородные частицы) соединяются и разъединяются с очевидной целесообразностью благодаря вселенскому разуму, разуму Бога (νους).

Итак, гомеомерии – исходный материал, а соединение и разложение этих элементов – это способ возникновения предметов. Но каким образом само это соединение и разложение осуществляется? Этот вопрос возник впервые именно у Анаксагора. Вариантов ответа всего два: или гомеомерии соединяются и разъединяются случайно, или это соединение и разъединение осмысленно. Естественно, Анаксагор выбрал второй вариант ответа, ибо первый ответ есть бессмыслица. Чтобы из хаотической смеси гомеомерий возникли предметы с очевидной целесообразностью в структуре и функциях (например, организмы), и чтобы эти предметы в своем отношении друг к другу составили также структуру с несомненной целесообразностью, необходим разум, адекватный самой грандиозной вселенной, т.е. вселенский разум, разум Бога. Анаксагор назвал этот вселенский разум греческим словом νους, которое синонимично употребленному Гераклитом слову λογος – разум.

Это утверждение, и, особенно, ход мыслей, который к этому утверждению привел Анаксагора, привлекли к себе внимание Аристотеля. По его пониманию, до Анаксагора мыслители лишь пытались найти начала действительности, и только. Никому в голову не приходил вопрос – а как из этих начал может возникнуть всё многообразие предметно-чувственного мира? «Действительно, пусть всякое возникновение непременно исходит из одного или многих начал, но почему это происходит? Ведь, как бы то ни было, но не сами же эти начала вызывают собственную перемену. Например, не дерево или медь – причина изменения самих себя. Не дерево же делает из самого себя ложе, и не медь делает из самой себя изваяние, а нечто другое есть причина изменения и дерева и меди. Поэтому тот, кто сказал, что ум находится как в живых существах, так и в природе, и что он причина миропорядка и всего мироустройства, казался более рассудительным по сравнению со своими предшественниками. Таким и был Анаксагор» (Аристотель. Метафизика. Кн. 1. Гл. 3). Кроме того, мысль о вселенском разуме есть логический вывод из рационалистической гносеологии Парменида – бытие и разумность тождественны. Категория вселенского бытия предопределяет категорию вселенского разума, если быть последовательным в осуществлении рационалистической гносеологии.

Но при всей значительности утверждения Анаксагора о необходимости признания вселенского разума как фактора, создающего порядок во вселенной, следует отметить, что это утверждение не есть оригинальное открытие Анаксагора. Эта мысль хорошо была известна и до него – из религии, в которой вселенский разум отождествляется с Богом. У Гомера, например, Зевс, кроме всех признаков, свойственных Богу (а у Гомера Зевс именно верховный Бог, т.е. собственно Бог) – таких как совершенство, самобытность, неизменяемость, вездесущие, вечность, свобода, всемогущество, благость, святость и др., – обладает и всеведением, т.е. абсолютным знанием как следствием действия вселенского разума[18].

Собственно, гносеологическое объяснение происхождения знания у Анаксагора следующее: истина происходит из разума – «через участие человеческого ума в мировом разуме». Это теоретическое положение есть последовательно-логический вывод из рационалистической гносеологии: если разумность есть синоним действительности, то понимание действительности есть усвоение объективной разумности субъективным человеческим разумом, которое, усвоение, возможно потому, что человеческий разум и вселенская разумность, или, иначе сказать, человеческий разум и божественный разум по качеству одинаковы (разница в объёмах – человеческий разум ограничен, божественный всеобъемлющ).

Левкипп (490-430 до Р. Х.) и Демокрит (460-370 до Р. Х.)

Традиция, утвердившаяся ещё в древности, установила следующее отношение между этими мыслителями. Левкипп – основатель атомистического учения, а Демокрит – систематизатор этого учения.

«Архи» – это «атомы» (= неделимые).

Основная мысль атомизма состоит в утверждении, что искомое «архи»[19] – это «атомы» (= неделимые), т.е. мельчайшие крупицы вещества, корпускулы. Атомов бесчисленное количество. Вещи происходят от соединения атомов. Исчезновение вещей есть следствие разъединения атомов. Изменение вещей происходит от постепенности увеличения или уменьшения количества соединенных в вещах атомов. Кроме атомов и пустого пространства ничего в природе нет. Атомы не отличаются друг от друга по качеству, различаются только формой и величиной. Самые мелкие по размерам атомы (а атомы, хоть и невидимы для человеческого глаза в силу своей микроскопичности, но размеры все-таки имеют) составляют те сущности, которые в обычной жизни называются душевными и духовными. Крупные атомы составляют материю, из которой состоят все вещи чувственного мира. Соединения и разделения атомов имеют исключительно механический характер. Категория целесообразности, неизбежно предполагающая участие божественного разума в устройстве вселенной, в данном случае – в целесообразной комбинации атомов для получения, например, животных организмов, абсолютно игнорируется. Тем самым Демокрит первый среди греческих философов совершенно осознанно употребляет понятие «случай» и противопоставляет его понятию «разумный замысел» при объяснении происхождения предметов и организмов чувственного мира. На эту легализацию понятия «случай» обратил внимание уже Аристотель.

Атомистическая теория есть модификация онтологии Парменида. Разница в том, что единое и неизменное бытие Парменида заменено множеством неизменных атомов. Эта разница принесла явный эффект, ибо достаточно понятно объясняла возникновение, изменение и исчезновение предметов. Но у атомизма есть и другой источник, более древний. Это египетское религиозно-метафизическое учение и его модификация – пифагорейство. Именно египетское учение о первоматерии было преобразовано финикийским мыслителем Мосхом в учение об атомах. Позднее сиракузский пифагореец Экфант сформулировал основную мысль атомизма: вся видимая действительность состоит из мельчайших и потому невидимых крупиц вещества, атомов, и пустого пространства. Правда, относительно Экфанта существует недоразумение, связанное с датами его жизни. Эти даты обычно относят к IV веку до Р. Х., и тем самым Экфант оказывается не предшественником Левкиппа и Демокрита, а их последователем. Но на самом деле Экфант жил раньше, ибо известно было ещё в древности, что его взгляды были переняты Гераклидом Понтийским, даты жизни которого хорошо известны – это 387-312 годы. Следовательно, естественно предположить, что Экфант был старше Гераклида на поколение, а значит он мог жить ещё в конце V века, что как раз и соответствует времени возникновения античного атомизма и естественного влияния на это возникновение со стороны пифагорейства, которое именно в это время широко распространялось среди греческих философов. Мысль, что между пифагорейством и атомизмом есть естественная связь, была высказана Аристотелем, который не видел принципиальной разницы между понятиями «единица» и «атом» (и по той причине, что и то, и другое относятся к невидимой реальности): «Кажется, безразлично, говорить ли о единицах или о маленьких тельцах». (О душе. Кн. 1. Гл. 4: 408b).

Демокрит: на самом деле ничего нет. Есть лишь атомы и пустота. Убедиться в этом можно только через разум.

Что касается других сторон философии Демокрита – кроме атомистической онтологии, – то они вполне развиты, и вместе с онтологией обнаруживают, несомненно, оригинальную и разностороннюю систему. Прежде всего, конечно, гносеология. Здесь Демокрит стоит на точке зрения рационализма, т.е. поддерживает линию Гераклита-Анаксагора-Парменида. Фактически существуют два вида знания – чувственный и рациональный. Но истину можно получить только рациональным путем. Вот выражение этой теории самим Демокритом, сохраненное в сочинении Секста Эмпирика: «Существуют две формы познания, подлинная и темная. К темной относится следующее целиком: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Подлинная же отлична от неё. Всякий раз, как темное познание не имеет возможности ни видеть более малое, ни слышать, ни обонять, ни воспринимать через вкус, ни ощущать в области осязания, на обращаться к более тонкому» (Кн. VII, 139)[20]. Чувственное познание, на которое опираются люди в своей повседневной жизни, не дает истинного знания, а дает только иллюзию знания, «мнение». Через мнение и создается богато насыщенная и пестрая картина окружающего человека предметно-чувственного мира. Но эта картина – иллюзия. На самом деле ничего этого нет, а есть лишь атомы и пустота. Но убедиться в этом можно лишь через разум. Таковы общие положения гносеологии Демокрита, в которых четко разграничивается познание разумное и чувственное и отдается предпочтение именно познанию разумному.

Но в своих подробных гносеологических рассуждениях Демокрит исходит из мысли о принципиальном сходстве этих двух видов познания. Ощущение он считает сущностью всякого познания – от наиболее грубого до самого тонкого. Оно, ощущение, есть результат непосредственного соприкосновения человеческого тела с вещами окружающего его предметно-чувственного мира. Самые простые и убедительные познавательные ощущения доставляет осязание. Осязание можно даже считать единственным средством получения ощущений от предметов чувственного мира, ибо остальные органы внешних чувств – (пищевой) вкус, обоняние, слух и зрение – являются модификациями осязания. Легко понимаемо соприкосновение с чувственной реальностью, кроме осязания, через (пищевой) вкус и обоняние, ибо и вкус, и обоняние есть то же осязание, но более тонкое. Труднее понять непосредственное соприкосновение с внешними предметами через слух: воздух, передающий звук, действительно соприкасается со слуховыми перепонками в ушах, но соприкасается ведь именно воздух, а не предмет, производящий звук. Но совсем трудно понять, каким образом получается непосредственный контакт с внешними предметами через зрение? Не могут же предметы, отстоящие от человеческих глаз на громадные расстояния (солнце, луна, вершины гор, например), непосредственно соприкасаться с глазами. Для объяснения действия зрения Демокрит предложил следующую теорию.

Демокрит: ум соприкасается с «образами», истекающими из воспринимаемых предметов, и получает свои ощущения.

Непосредственного соприкосновения с воспринимаемыми через зрение предметами не происходит. Глаза соприкасаются не с предметами, а с их летуче-эфирными копиями, «образами», истекающими из воспринимаемых предметов-оригиналов, которые, копии-истечения, и производят зрительные ощущения. Это объяснение происхождения зрительных ощущений стало для Демокрита основой и для объяснения происхождения мыслей в уме. Между этими двумя объяснениями Демокрит установил аналогию. Как глаза соприкасаются с летучими копиями предметов и получают тем самым зрительные ощущения, так и ум соприкасается с подобными копиями и получает тем самым свои ощущения, в том числе и зрительные. Кстати сказать, зрительными ощущениями, поступающими к человеку непосредственно через ум, Демокрит объяснял происхождение сновидений, иллюзий и галлюцинаций. Мышление, таким образом, уподобляется чувственному познанию, а именно зрению. Не противоречие ли это? Нет.

Дело в том, что иного объяснения происхождения рационального знания рациональная гносеология не имеет. Это объяснение и есть установление аналогии между фактически несомненным чувственным зрением и постулируемым «зрением» (ясно, что это метафора) ума. Реальное зрение есть модель для гипотетического «умозрения». На этой аналогии и Платон построил свою теорию идей, ставшую классическим образцом рациональной гносеологии на всё последующее время существования рациональной философии. В этике ход рассуждений Демокрита вполне соответствовал основным положениям его гносеологии. Как в познавательной деятельности несомненной целью является достижение истины, так и несомненной целью нравственной жизни следует признать счастье. Но как в поисках истины человек может не найти истинного пути к ней, так и в стремлении к счастью человек может ошибиться в определении сущности счастья и признать счастьем то, что на самом деле счастьем быть не может.

Ошибка и в познавательной (= теоретической) деятельности, и в нравственной (= практической) деятельности одна и та же. Сущность этой ошибки – познавательное (= теоретическое) заблуждение. Точнее сказать, ошибка происходит именно в познавательной (= теоретической) сфере, а в нравственной (= практической) сфере эта ошибка производит неизбежное следствие – неправильное представление о счастье и способах его достижения.

Естественен вопрос, почему ошибка, возникающая в одной сфере, гносеологической, влечет за собою следствие в другой сфере – этической. Ответ на этот вопрос имеет важное значение для истории греческой философии. Сущность ответа в том, что Демокрит ставит разрешение этических проблем в прямую зависимость от предварительного разрешения проблем нахождения теоретической истины. Нравственность тем самым ставится в зависимость от знания. В утверждении этой зависимости, казалось бы, нет ничего нового. Ведь и в традиционно-религиозных мировоззренческих системах эта зависимость очевидна – теория в виде религиозных положений определяет практику, нравственные правила жизни. Это так. Но греческая философия в своем замысле, как известно, есть отвержение религиозной традиции во всех её аспектах, в том числе и в нравственном, и поэтому выяснение природы нравственной деятельности было одной из задач, которую надо было решать этой зарождавшейся философии. В религиозной традиции нравственные нормы и их исполнение санкционировались авторитетом Бога. А кто будет определять и санкционировать нравственные нормы в философии?

Демокрит: нравственность – это знание, и прикладная часть философии.

Демокрит при ответе на этот вопрос как раз и рассуждал как последовательный приверженец исходной философской установки. Поскольку в философии высшей инстанцией в отыскании истины признается вместо Бога индивидуальный человеческий разум, то надо в человеческом же разуме искать и выявления сущности нравственной деятельности. Отсюда и получился вывод, что нравственная деятельность есть прямое следствие теоретической деятельности, нравственность становится прикладной частью философии (= метафизики). В религии нравственность определяется Богом и воспринимается человеком через веру в Бога. В философии нравственность (если она вообще признается, ибо, например, философы-нигилисты, софисты, её отрицали) определяется человеческим индивидуальным разумом. Поэтому в необходимости признать определенное философское учение о нравственности другими людьми надо непременно их убедить соответствующими рассуждениями, и именно таким образом, через разумное убеждение, принудить признать эту нравственность (нравственные нормы) в качестве знания.

Нравственность есть знание – вот основная мысль Демокрита, предваряющая его конкретные рассуждения о правилах этического поведения. Мысль эта в истории философии обычно ассоциируется с именем Сократа и приписывается ему как его оригинальное открытие. Но Демокрит, современник Сократа, эту мысль зафиксировал письменно явно не позже Сократа, хотя бы уже по той простой причине, что Сократ вообще не фиксировал своих мыслей письменно. Мысли Сократа впоследствии стали известны через Платона, который очень хорошо знал сочинения Демокрита (потому что на них возражал), хотя ни одного раза имени Демокрита не упоминал в своих сочинениях (что является, кстати сказать, косвенным доказательством большого влияния Демокрита на самого Платона). Непосредственным же слушателем Сократа Демокрит никогда не был и никакого влияния с его стороны не испытал.

Кроме того, непонятно обычное преувеличение значения самой этой мысли о зависимости нравственного учения от философского теоретизирования. А как может быть иначе? Всего-то два источника нравственности – религиозный и нерелигиозный (вопрос, который из этих источников истинный, а который нет – это уже другой вопрос). Если религиозный отвергается, то остается нерелигиозный. А нерелигиозный источник – это в конечном счете есть индивидуальное философское умствование. Философское умствование и должно иметь результатом знание, которое определит – что есть теоретическая истина и каковы должны быть практические следствия из этой теоретической истины, т.е. правила общественной жизни, этические нормы.

Теперь сущность размышлений Демокрита об этике. Целью правильного этического поведения является достижение того состояния души, при котором она испытывает состояние глубокого спокойствия, не смущаемого никакими видами страстей. Это состояние глубокого спокойствия и есть синоним счастья, достижение которого находится во власти человека. Такое понимание счастья, очевидно, противоречит распространенному представлению о счастье как о накоплении возможно большего количества удовольствий, под которыми, в сущности, подразумеваются физиологические наслаждения. Во времена Демокрита понимание счастья как накопления наслаждений возводилось в принцип и культивировалось Аристиппом и его последователями, гедонистами. Но гедонизм, несмотря на свое широкое распространение среди обывателей во все времена и во всех культурах, никогда не имел, да и не может иметь по-настоящему серьезного рационального обоснования. Естественно поэтому отвержение этой теории Демокритом. Но от самой категории «счастья» Демокрит не отказывается, как не отказывается и от понимания «счастья» как «удовольствия». Но «удовольствие» толкует не физиологически, а подчеркнуто духовно, в вышеизложенном смысле – как устойчивое и глубоко спокойное состояние души. Называет Демокрит это состояние души по-разному, но поначалу закрепились два названия – «исихия»[21] (букв. «спокойствие») и «атараксия»[22] (букв. «невозмутимость»), а в конечном счёте именно «атараксия» стала общепринятым обозначением демокритовской этики. Итак, цель этической практики – «атараксия». Но что делать, чтобы эту цель достичь?

Демокрит: овладение истинным знанием – условие достижения состояния безмятежного спокойствия («атараксии»).

Так как нравственность у Демокрита ставится в прямую зависимость от просвещенности человека, от наличия у него истинного и при том высокого знания – т.е. философского, а не профессионально-утилитарного, – то именно процесс овладения истинным знанием и становится непременным условием достижения человеком состояния глубокого и безмятежного спокойствия, «атараксии». По овладении истинным метафизическим знанием наступает собственно практическое осуществление цели жизни – достижение счастья, т.е. «атараксия». Первой стадией приближения к «атараксии» является освобождение души от терзающих её аффектов, т.е. перевозбужденных эмоций, страстей.

Способ освобождения от аффектов состоит в том, что руководство поступками должно быть отнято от эмоций и передано рассудку. А рассудок, в свою очередь, в управлении поступками руководствуется приобретенным им истинным, т.е. философско-метафизическим, знанием. Освобождение от аффектов и приближение к состоянию «атараксии» не может быть мгновенным – что понятно само собой, – а только постепенным. Оно принципиально возможно для индивида, несмотря на то, что индивид при попытках освободиться от аффектов отказывается, в сущности, от самого себя – поскольку его эмоции в своей совокупности и составляют его наличное психическое содержание (= самосознание), – и передает руководство своим нравственным поведением вне его находящейся инстанции, а именно истинному знанию, которое и есть ничто иное как метафизическое знание и вытекающий из него тот или иной нравственный образ жизни.

Передача рассудку руководства своим поведением на практике означает постоянное, рутинное принудительное умиротворение своих эмоций (полное исключение эмоций из душевной жизни, конечно, невозможно, даже немыслимо, ибо эмоции составляют одну из основных характеристик душевной жизни), ограничение их влияния на принятие волевых решений. В этом принуждении эмоций к умеренности непосредственно действующим фактором является волевое действие, состоящее именно в том, что знание в его прикладной части признается волей в качестве нормы для поведения, а это означает признание этой нормы обязательной к исполнению.

Схема проста – разум признает какое-то знание в качестве истины, а воля принимает это знание в качестве обязательного предписания для его осуществления. Индивидуальные эмоции при этом оцениваются как побочные обстоятельства, мешающие главному делу, осуществлению нравственных норм, поэтому воля насильственно не обращает внимания на голос эмоций, и тем самым воздействие эмоций на нравственное поведение ослабляется. Образно говоря, в процессе принятия какого-то конкретного нравственного решения воля дает возможность эмоциям высказаться, но на окончательное решение эти высказывания не влияют, ибо воля руководствуется другими высказываниями, исходящими от разума.

Демокрит: надо стремиться к справедливости во всех аспектах жизни.

Но вот аффекты в определенной степени умиротворены, их влияние на душевную жизнь сведено к минимуму, сама душевная жизнь приведена к определенной гармонической уравновешенности и устремлена к возвышенному бескорыстному знанию и испытывает естественную потребность это возвышенное знание реализовать в нравственном поведении. К чему конкретно в таком состоянии ей необходимо стремиться, чтобы потребность эта была удовлетворена? Ответ Демокрита таков: надо стремиться к справедливости во всех аспектах общественной жизни.

«Справедливость» есть основная категория в общественно-нравственной сфере. Поддерживать справедливый характер общественной жизни есть нравственная обязанность каждого гражданина. Таким пониманием сущности нравственной жизни этическое учение Демокрита ставится на очень высокий уровень во всей античной философии. Возвышенный характер этического учения Демокрита подтверждается и другими положениями. Например, важнейшее психологическое условие счастья состоит в самообладании, без которого счастье в принципе невозможно. Должна быть мера во всём. Излишек, как и недостаток, есть зло всегда и во всем. Даже в стремлении к знанию излишек приносит вред. Во-первых, потому что излишнее стремление к знанию становится аффектом и тем самым препятствует успокоению души. А во-вторых, как свидетельствует опыт, стремясь познать слишком многое, индивид в результате оказывается поверхностным «многознайкой», толком не знающим ничего.

Нравственную ценность поступку придает мотив поступка, т.е. тот нравственный настрой души, естественным выражением которого и должен стать поступок. Если мотив не нравственен, то и поступок не имеет нравственной ценности несмотря на то, что с внешней стороны этот поступок может производить впечатление нравственно благого дела (причина понятна – внешне благое деяние может быть простой имитацией нравственности, маскирующей безнравственность).

Эти и подобные этические мысли Демокрита сводятся в конечном счете к тому выводу, что потребности души ставятся выше потребностей тела. Но как такое может быть? Ведь при последовательном продумывании атомистической онтологии, несомненно, материалистической, понятие о душе в традиционно-религиозном смысле, т.е. как о бессмертной сущности, внедренной в тело человека, в принципе должно быть исключено. И только при традиционно-религиозном понимании души как бессмертной сущности возможна предпочтительная забота о её состоянии, а не о потребностях тела. А именно такое предпочтение служит как будто необходимым основанием для утверждения нравственного образа поведения при телесном существовании человека. И у самого Демокрита понятия о душе как о бессмертной сущности нет. У него душа тоже состоит из атомов (не имеет значения, что атомы, из которых состоит душа, более тонкие, изящные, «круглые») и, как всё составное, сложенное, сложное, должна непременно разрушиться. Чем же обосновывает Демокрит необходимость, в сущности, умеренно-аскетического нравственного образа земной жизни человека при отрицании им загробной судьбы человеческой души, ради которой традиционно-религиозное мировоззрение и предлагает нравственный образ поведения при земном существовании человека?

Демокрит на место религиозной души ставит философствующий разум.

Обоснование состоит в том, что традиционно-религиозное понятие души заменяется у Демокрита философским понятием ума. Конечно, в традиционно-религиозном понимании сущности души ум тоже присутствует как один из признаков души, но у Демокрита ум становится не одним из признаков, а самой сущностью души, даже заменой души. Попросту говоря, на место религиозной души Демокрит ставит философствующий разум. При этом разум абсолютизируется и тем самым становится единственным источником истины. А под понятие истины – кроме теоретической, т.е. метафизической, истины, – подходят и правила общественной жизни, т.е. этика, практическая философия. Вот почему философствующий разум может и должен определять эти правила.

Серьёзный характер этих правил у Демокрита объясняется не их, как можно предположить, отдаленной связью с религиозным мировоззрением, о каковой связи Демокрит якобы забыл, а тем обстоятельством, что правила эти были результатом философских размышлений. Нравственная определенность для человека необходима не ради спасения души, как мотивирует нравственное поведение религия, а для того, чтобы просто не прожить глупо, так как следствием глупости неизбежно являются страдания. Из-за своего невежества глупцы всю свою жизнь проводят в погоне за наслаждениями, за немногие мгновения которых получают обильные душевные треволнения-скорби и изношенное тело, которое своими недугами приносит дополнительные страдания. В старости носители невежества к тому же переполняются специфически старческими скорбями – страхами перед смертью. Глупцы не хотят умирать, а хотят пребывать в старческой немощи максимально долго.

Демокрит религиозное обоснование нравственности игнорирует. Для него, в частности, понимание смерти как перехода к загробному существованию души, ради которого надо земную жизнь отрегулировать строго нравственными нормами, было проявлением теоретического заблуждения. Вся его этика носила исключительно секулярный характер, а серьезность её проистекала из серьёзности продумывания сущности нравственного поведения. Цель жизни очевидна – счастье. Сущность счастья – «атараксия», мир в душе. Чтобы достичь мира в душе, надо не тревожить её глупой погоней за наслаждениями, ибо это неизбежно оканчивается чрезмерными страданиями. В общественной жизни надо стремиться к мирным отношениям с согражданами по той же причине – иначе внешний беспорядок принесет расстройство внутреннего мира и прямые страдания. Отвержение этого хода мыслей есть заблуждение.

Отношение Демокрита к религии предопределено в достаточной степени секулярным характером его онтологии, гносеологии и этики. С традиционной религией у него не могло быть никаких связей, естественно вытекающих из его системы философских убеждений. Но относительно религии у Демокрита были и прямые суждения. По вопросу о происхождении веры в богов он держался того убеждения, что мысли о богах впервые возникли под воздействием наблюдения людей за необыкновенными явлениями в природе. Секст Эмпирик цитирует Демокрита: «Древние люди, наблюдая небесные явления, как, например, гром и молнию, перуны и соединения звезд, затмения солнца и луны, были поражены ужасом, полагая, что боги суть виновники этих явлений» (Кн. IX, 24)[23]. С этим суждением могли бы согласиться и многие его современники из афинских софистов. Но у Демокрита имелось относительно происхождения веры в богов ещё одно размышление, гораздо более сложное, чем только что процитированное, в котором содержится мысль, скорее оправдывающая религию, чем её отвергающую.

Демокрит первым сформулировал теорию происхождения понятия о Боге из представлений о конкретных духах, наполняющих окружающий мир.

Сущность этого размышления в том, что источник религиозных представлений о богах тот же, что и источник представлений о предметах чувственного мира. А источник этот – «образы» («идолы») предметов, источаемые предметами и наполняющие окружающий людей воздух. Обычное знание, как было изложено выше, получается от соприкосновения этих образов с воспринимающей человеческой способностью (преимущественно через органы внешних чувств, но и через ум тоже, когда органы внешних чувств не действуют, как, например, во сне). Соприкасаясь с «образами» предметов, человек получает знание об этих предметах, ибо, как понятно само собой, «образы» предметов суть копии предметов, поэтому соприкасаясь с копиями, человек получает знание об оригиналах. Но и религиозные представления о богах в основе своей имеют те же самые «образы». При этом «образы» эти приобретают антропоморфный характер. Они обладают той же чувственностью, что и люди, и разумом, подобным человеческому, но чувственность и разум этих «образов» неизмеримо превосходят эти человеческие способности. Существуя вполне самостоятельно, эти «образы» («идолы»), превратившиеся в антропоморфных духов, наполняют видимый предметно-чувственный мир, оказываясь соседями людей, производя на них то благотворное, то пагубное влияние. Вот эти то «образы» («идолы») и стали со временем в обычном человеческом понимании восприниматься как властные, влияющие на человеческие судьбы духи, а потом даже как (второстепенные) боги. Мысль же о верховном Боге возникла ещё позднее под действием следующего развития представлений о духах-богах. Древние люди по аналогии с этими духами-богами предположили существование верховного Бога, имеющего такую же точно природу, как эти духи-боги, но притом нетленного (Кн. IX, 19)[24]. Демокрит был первым, кто сформулировал эту анимистическую теорию происхождения понятия о Боге из представлений о конкретных духах, наполняющих окружающий человека мир. И тем не менее, теоретизирование Демокрита на религиозные темы не имело целью опорочить или, тем более, отменить религиозную практику. Сам Демокрит даже практиковал какие-то религиозно-магические действия, для чего «по временам уединялся и даже сидел на кладбищах» (Кн. IX, 38)[25]. Среди своих земляков-абдеритов он даже прослыл ясновидцем, человеком боговдохновенным, так как какое-то его предсказание будущего в точности сбылось (Кн. IX, 39). Он опасался встречи с вредоносными духами-«образами» и надеялся на встречи с благодетельными духами-«образами», и даже, по собственному признанию, «молился» о возможности этих встреч.

Обширная эрудиция Демокрита, приобретать которую он начал ещё в детстве – когда от магов и халдеев перенял науку о богах и звездах, а в дальнейшем усвоил всё современное ему знание, в том числе и пифагорейскую ученость, – включала в себя, конечно, и прикладную часть религиозно-метафизического знания, религиозную магию, т.е. символические церемонии, имевшие целью прямое воздействие на действительность. Обычно, как свидетельствует история, за отвержением религиозной метафизики следует и отвержение прикладной части религии – культа, церемоний, бытовых религиозных обычаев. Но Демокрит прикладную часть религии не отверг. И здесь он был, вероятно, более последовательным мыслителем, чем подавляющее большинство материалистов, держащихся философского натурализма.

Ведь последние, отвергая религиозную метафизику, не могут, исходя из своей материалистической онтологии, объяснить факты ясновидения, магии, телепатии, гипноза, сновидений и вообще все те факты, которые в настоящее время подводят под рубрику «паранормальные явления». Не умея этого объяснения предложить, они попросту эти факты игнорируют, отмахиваются от них, как от не имеющих серьезного значения аномалий. Но эти аномалии, на самом деле, нередко приобретают по-настоящему серьезное значение, при этом оставаясь вне рационального объяснения. Вот этого рационального объяснения фактов ясновидения и магии Демокрит и хотел добиться, исследуя эти факты методом естественно-научным – через обнаружение причин этих фактов в естественной среде. В общественной жизни Демокрит и его последователи не разрывали с утвержденным традицией народным культом. Если они и не были ревностно активны в культовых церемониях и жертвоприношениях, то, во всяком случае, их не избегали демонстративно и уж тем более не были их принципиальными отрицателями.

Пифагор (569-468 до Р. Х.) и пифагорейцы

Пифагор родился на острове Самос, в городе того же названия. То есть родом он тоже иониец. Время его отрочества и юности было благоприятно для его умственного развития, поэтому уже в эту пору своей жизни он заинтересовался серьезным содержательным знанием. Недалеко от Самоса, на острове Лесбос, проживал Ферекид, к которому и попал в 551 году для обучения Пифагор. За два года обучения Пифагор перенял от Ферекида его знания о египетской религиозно-философской системе. Затем он отправился в Милет, что рядом с Самосом, к Фалесу и Анаксимандру, и провел у них некоторое время в качестве ученика. Фалес – также, как и Ферекид, – получивший образование в Египте, посоветовал Пифагору отправиться к египетским жрецам для усвоения египетской науки из первоисточника. Пифагор совет принял и отправился в Египет. Жреческие учебные центры были в трех городах Египта – Гелиополе, Мемфисе и Фивах. Самым авторитетным было училище в Фивах, как самое древнее и наиболее почитаемое в самом же Египте за свою глубокую ученость. Для того, чтобы попасть в это училище, необходимо было пройти несколько этапов испытаний. Пифагору даже пришлось подвергнуться обрезанию, чтобы показать свое послушание своим учителям, и убедить их в том, что он, Пифагор, полностью принимает египетскую ученость и неразрывно связанный с ней образ жизни. Ему удалось настолько войти в доверие к жрецам, что они не только допустили Пифагора к обучению, но и приняли его в свою корпорацию. Это впервые было сделано по отношению к иностранцу и, кажется, не делалось больше никогда.

Курс обучения Пифагор прошел с максимальной для себя пользой. Это ему удалось и по той причине, что он овладел всеми вариантами устного и, самое главное, письменного египетского языка, что открыло ему путь в сокровищницу сокровенных знаний – жреческую литературу. Все основные сведения, в этой литературе содержавшиеся, он освоил. А это – религиозная метафизика с космологией, астрономия с астрологией, математика, юриспруденция, медицина, история (в виде хронологически засвидетельствованных преданий о прошлом). Особенное внимание Пифагора привлекло к себе учение египетской философии о Боге и мире как единой сущности, то, что впоследствии уже в греческой философии стало называться учением о «всеедином».

Уже в Фивах Пифагор, используя египетские источники и жреческие священные книги, начал писать свое основное сочинение – «Священное слово» («Ιερός λογος»), которое впоследствии было положено в основу религиозного учения пифагорейцев в качестве формально признанного «священного писания» этой школы. Хотя сочинение это сохранилось лишь в отрывках, но и по ним можно было судить, что оно представляло собой даже не изложение египетского религиозно-философского учения, а, скорее, буквальный перевод текста из египетских первоисточников. Время для столь кропотливого труда у Пифагора было. Он пробыл за этими учеными занятиями в Египте 22 года, с 547 по 525 годы. Но внешние обстоятельства жизни Пифагора резко изменились. Египет был захвачен Персией. Одним из следствий этого факта было то, что некоторая часть египетских жрецов должна была переселиться из Египта в другие области обширной персидской империи, в Вавилон и Сузы (центр Элама, области, примыкавшей к южной Месопотамии с востока). Среди этих ученых пленников оказался и Пифагор, ибо он был членом египетского сословия жрецов. Таким образом, Пифагор из одного центра древней учености, Египта, попал в другой её центр, Вавилон. И здесь хранителями знаний были местные жрецы. Во время Пифагора этих жрецов называли халдеями (по названию народа, из которого вышли правители ново-вавилонского царства).

Совокупность научных знаний древневавилонской культуры, хранившейся халдеями, была по обилию сравнима с ученостью египетских жрецов. Это, в первую очередь, религиозно-философская метафизика и теология, со своим естественным следствием – священной историей. Далее, прикладная часть метафизики – нравственно-правовое учение, которое именно в древнем Вавилоне получило выдающуюся по качеству (ясности мысли и систематичности изложения) и по полноте обработку, памятником чему является т.н. «Кодекс Хаммурапи». Другие вавилонские науки – медицина, математика, астрономия (с неизбежной своей спутницей астрологией). Особенную славу имела вавилонская астрономия. Для научного развития астрономии важнейшее условие состоит в продолжительности и методичности астрономических наблюдений, т.е. в эмпирической основе. Так вот, в этом отношении вавилонская астрономия была вполне обоснована, ибо их, вавилонян, наблюдения измерялись многими столетиями, результаты этих наблюдений фиксировались письменно и специально сохранялись. Кстати, сохранялись и вообще все сведения по всем отраслям тогдашней вавилонской науки, сохранялись в специальном книгохранилище, состоявшем из тогдашних книг, которые представляли собой сборники обожженных глиняных пластин, на которых клинописью были нанесены тексты по ещё мягкой глине, а уже после нанесения текста эти пластины обжигались и принимали ту прочность, которая позволяла им сохраниться несколько тысячелетий, вплоть до настоящего времени.

К перечню наук, культивировавших в Вавилоне, следует добавить и грамматику в широком смысле, т.е. филологические знания в различных аспектах, среди которых были сравнительное языкознание и диалектология. Дело в том, что вавилонская культура уже к тому времени была очень древней. В её истории было несколько этапов, в которых менялся и расовый состав населения и, естественно, язык. И в уже относительно новое время (время Новоассирийского, 750-620, и Нововавилонского, 626-539, царств) языки прежних эпох были мало или вообще непонятны. Потому и возникла необходимость растолковывать прежние тексты ради выяснения их смысла. На этой основе и возникло языкознание в вавилонской культуре, которое продолжало свое существование и после завоевания Вавилона Персией.

Вот в такой насыщенной культурной обстановке оказался Пифагор по прибытии в Вавилон. Здесь он провел двенадцать лет, в неустанных трудах усвоения плодов вавилонской образованности. У халдеев так же, как и у египетских жрецов, были свои училища, важнейшим из которых было именно училище в Вавилоне. В нем и перенимал вавилонскую ученость Пифагор. Порфирий (232-301) утверждал, что в Вавилоне Пифагор встретился и с Зороастром и внимал его наставлениям. Хронология не препятствует принятию этого утверждения. Зороастр жил с 599 по 522 годы. А исторические обстоятельства даже объясняют, почему такое знакомство оказалось возможно. Зороастр жил в Бактрии, а Бактрия была завоевана персами при Кире II Великом (559-530), т.е. раньше, чем был завоеван Египет при Камбисе II (530-522). Поэтому пребывание Зороастра в Вавилоне, одной из столиц Персии (наряду с Пасаргадами, Персеполем и Сузами) в то время вполне естественно. В Вавилоне же Пифагор мог встретиться и с индийскими жрецами-браминами, о чем есть свидетельства древности. Таковы многочисленные источники учености Пифагора. Основная часть этой учености – религиозная метафизика – перенята Пифагором от египтян. Математико-астрономические знания – от египтян и халдеев. Аскетические приемы религиозного очищения – от магов (жрецов религии Зороастра). От браминов Пифагор перенял некоторые частности учения о душе, которое имеет значительное сходство с учением о душе у египтян.

С этими знаниями Пифагору, которому шел пятьдесят шестой год жизни, удалось, благодаря счастливому стечению обстоятельств, возвратиться в 513 году на родину в Самос. Проведя некоторое время на родине и в других местах материковой Греции, Пифагор в 510 году отправился в т.н. Великую Грецию, каковым именем назывались греческие поселения в Южной Италии и Сицилии. Основная причина такого переселения была в том, что ионийские города, в том числе и Самос, потеряв политическую независимость (они были подчинены Персии), потеряли и условия для спокойной духовно-умственной деятельности, одним из вариантов которой – наставничеством – и хотел заняться Пифагор. В этом отношении города Южной Италии и Сицилии превосходили не только Ионию, но и всю Грецию вообще. Здесь, в Италии, греки жили в относительном материальном благополучии, а, главное, в гражданском мире, порядке и спокойствии. Поселился он в Кротоне, где и учредил школу, организации учебного процесса в которой он и посвятил все свои знания и практические усилия.

Целью школьного обучения Пифагор ставил подготовку молодого поколения к общественному служению, которое должно привести к нравственному оздоровлению общества. Сущностью такой подготовки было религиозно-нравственное обучение. Прямыми воспитанниками школы были т.н. «учащиеся» – молодые люди, принимаемые для обучения лишь по строгом испытании и после дачи ими обязательства хранить в тайне все, что в этой школе они получат в качестве знания. Содержание школьных программ для «учащихся» было недоступно для посторонних. Но посторонние, уже взрослые люди, могли приобщиться к содержанию этих программ в специально для них предназначенных лекциях, организованных по вечерам, на которых школьная программа излагалась в облегченно-популярном виде. Посещавшие эти лекции назывались «слушателями». Характер популярных лекций, естественно, соответствовал направлению обучения школы, это была та же самая религиозная метафизика. Разница между «учащимися» и «слушателями», с точки зрения воздействия на тех и других со стороны школы, была не столько в том, что «слушатели» получали учебную информацию в популярном изложении, т.е. без подробностей, а в том, что «учащиеся» подвергались тщательному воспитанию, соответствующему теоретическим знаниям, получаемым дидактически, через научную информацию, а «слушатели» такому воспитанию не подвергались. Но некоторые пункты теоретического обучения были у тех и у других одни и те же. К таким пунктам относились, прежде всего, два положения религиозной метафизики в учебной программе школы Пифагора. Это, во-первых, учение о бессмертии души и, во-вторых, учение о посмертном воздаянии в виде переселения душ, т.е. об ответственности каждого человека за дальнейшую судьбу своей души в зависимости от характера земной жизни. Эти два элементарных положения пифагорейской школы вскоре стали общепризнанными отличительными чертами всего пифагорейского учения, как оно представлялось в ту пору публике в Южной Италии, а затем и во всей Греции. Но само учение Пифагора даже в виде учебной программы его школы в Кротоне было, понятно, неизмеримо более богато по содержанию. Сама же эта школа со временем все более и более приобретала черты чисто жреческого училища, по образцу египетских жреческих училищ. Все воспитание и обучение было подчинено религиозным целям.

Выпускники школы после окончания обучения строили свою жизнь на принципах освоенного ими пифагорейского религиозно-философского учения. А жизнь эта носила аристократически замкнутый характер. Посторонние в эти союзы пифагорейцев не допускались. Такой образ жизни шел наперекор общей тенденции греческого общественного бытия, которая состояла в демократизации и уравнивании граждан в их правах, лишении аристократов их привилегий. Поэтому вскоре на пифагорейские союзы, составлявшие элиту общества, все остальные обыватели ополчились под демагогическими лозунгами уравнивания всех в правах, и начались кровавые погромы пифагорейских общин. По этой причине Пифагору пришлось после двадцатилетнего пребывания в Кротоне перебраться в 490 году в Тарент. Но и здесь со временем начались те же процессы преследования пифагорейских союзов, что и в Кротоне. Поэтому Пифагор в 474 году с родными и учениками перебрался в Метапонт, где вскоре, в 468 году, умер.

Пифагор: первооснова бытия – четыре начала (Дух, Материя, Время, Пространство). Их единство составляет сущность Первобожества.

Учение Пифагора распадается на две части. Прежде всего это религиозно-нравственное учение, и затем собственно философское учение. Религиозно-нравственное учение было изложено Пифагором в его сочинении «Священное слово» («Ιερός λογος»), хорошо известное в древности, но до наших дней сохранившееся лишь во фрагментах, передаваемых другими авторами в качестве цитат. В теоретическом отношении это учение Пифагора есть модификация египетской религиозной метафизики, знакомой нам в изложении Ферекида. Основные элементы этой метафизики те же, что и у Ферекида: 1) Дух, 2) Материя, 3) Время, 4) Пространство. Эти четыре начала составляют сущность Первобожества. Пифагор, а до него Ферекид и ещё раньше орфики стали отождествлять Первобожество со своим национальным богом Зевсом, тем самым существенно изменив оригинальную египетскую религиозную метафизику, ослабив в ней роль чисто умозрительных понятий и приблизив её к наглядно-антропоморфическим представлениям своей народной религии. Побудительный мотив такого отождествления очевиден – сделать реалии египетской религии понятными для соотечественников и тем самым посодействовать их усвоению. Усвоение же греками египетской религии представлялось Пифагору необходимым, чтобы избавиться от нелепых представлений о жизни богов в народной религии греков, и заменить эти представления неизмеримо более серьезными и культурными египетскими религиозными понятиями.

Пифагор: мир материален, одушевлен и одарен разумением.

Итак, первоосновой бытия являются четыре начала, собирательное единство которых составляет сущность Первобожества. Весь мир произошел из Первобожества и имеет в своей сущности те же элементы, что и Первобожество. Самое непосредственно очевидное свойство предметно-чувственного мира – его вещественность. Вещественность проявляет себя в условиях пространства и времени. Но вся полнота существования предметно-чувственного мира достигается только через его одухотворение и осмысление. Мир не только материален, но он одушевлен и одарен разумением (Кн. VIII, 25)[26].

Таковы, в самом кратком изложении, метафизические основы религиозно-нравственной системы Пифагора, как она выстроена в его сочинении «Священное слово». В этом сочинении, кстати сказать, большое значение придавалось и практической стороне религии, особенно таинствам. Таинства эти связывались с именем Орфея и назывались орфическими. А так как они культивировались в школе Пифагора, то они стали ассоциироваться и с именем Пифагора, и потому стали в дальнейшем называться орфико-пифагорейскими таинствами. Вообще понятия пифагореизм и орфизм в те времена (начиная с V-IV веков до Р. Х.) в Греции были очень тесно переплетены, ибо сущность у них одна и та же – внедрение египетской религиозно-нравственной философии и практики (в виде таинств) в греческую духовную жизнь. Орфизм просто старше пифагореизма и происхождение его более сложно и запутано. Несомненно то, что орфизм стал распространяться в Греции с VIII века до Р. Х., т.е. со времени культурно-бытового сближения Греции и Египта. А Пифагор дополнил орфизм своими знаниями египетской религии, приобретенными им непосредственно от первоисточников. В результате получилась орфико-пифагорейская система теории и практики, которая различными своими аспектами, теоретическими или практическими, распространилась по всему эллинскому культурному миру. Именно поэтому некоторые положения этой системы были хорошо известны не только последователям пифагорейского учения, но и посторонней публике.

Прежде всего это относится к такому понятию, как метемпсихоз. Египетское происхождение этого учения было очевидным уже в древности. Геродот свидетельствует: «Египтяне первыми стали учить о бессмертии человеческой души. Когда умирает тело, душа переходит в другое существо, как раз рождающееся в тот момент. Пройдя через тела всех земных и морских животных и птиц, она снова вселяется в тело новорожденного ребенка. Это круговращение продолжается три тысячи лет. Учение это заимствовали некоторые эллины как в древнее время, так и недавно» (История. Кн. 2, 123)[27]. Необходимым следствием мысли о бессмертии души явилась мысль о грехопадении души. Ход рассуждения здесь следующий. Бессмертие души выводит её из сферы вещественно-материальной реальности и придает ей божественный статус. При таком статусе душе находиться в теле невыносимо. И если душа все же связана с телом, то этому надо найти объяснение. Это объяснение как раз и состоит в том, что душа когда-то и каким-то образом совершила нравственное преступление, грехопадение. В наказание за это преступление душа вынуждена пребывать в человеческом теле как, метафорически говоря, в узах, или как – по иной метафоре – в могиле. Жизненная цель человека состоит в том, чтобы строгим осуществлением нравственных предписаний очистить душу от последствий изначального грехопадения, и тем самым обеспечить ей, душе, в будущем её существовании лучшую участь. Но эта цель не может быть достигнута временем одной только индивидуальной человеческой земной жизни. Поэтому естественно предполагать – а верой это предположение закрепить как несомненную истину, – что многократное, а практически даже и бесконечно многократное, перевоплощение души в разные тела даст ей время и возможность достигнуть чаемого нравственного очищения, и тем самым оправдаться перед Богом в своем изначальном грехопадении и возвратиться в сферу истинного бытия – царство Божие. Сами категории греховности и вины за неё перед Богом свидетельствуют о совсем ином, чем у греков, типе религиозных переживаний, свойственных именно египетской религиозной культуре с её глубокой меланхолией, по сравнению с которой религиозные переживания тогдашних греков выглядят до карикатуры плоскими и инфантильно оптимистическими[28].

Философская сущность учения Пифагора была изложена Филолаем (470-385) из Кротона, который был, по преданию, учеником ученика самого Пифагора. Основой мироздания является «гармония», т.е. правильное соотношение частей. Это правильное соотношение частей обеспечивается числовой пропорцией между этими частями. Это значит, что основой мироздания является математическая законосообразность. Символически эта математическая законосообразность обозначается как «число». Всё имеет «число» – и человек, и окружающая его действительность. Человек потому и может познавать окружающую действительность, что в основе этой действительности находится то же, что является и его собственной основой – «число», математическая законосообразность. Очевидно, что гносеология Пифагора есть модификация гносеологического рационализма, ибо математическая законосообразность действительности относится к рациональному осмыслению действительности как вид к роду.

Рационализм Пифагора подкрепляется и еще одним источником его ученой эрудиции – вавилонской астрономией, знание о которой было Пифагором усвоено в самом Вавилоне (как мы это уже знаем из его биографии). Эта астрономия носила чисто описательный характер: письменная фиксация результатов наблюдений за Солнцем, Луной и планетами Меркурием, Марсом, Венерой, Сатурном и Юпитером (в древности знали только эти пять планет). Эти наблюдения сводились к подсчёту оборотов Солнца, Луны и планет вокруг Земли (ведь именно так представляются движения небесных тел для наблюдателя), фиксации лунных и солнечных затмений (и обнаружению периодичности этих затмений), установлению лунных и солнечных месяцев и годов (и закономерных отношений между этими годами) и т.д. Результаты же этих наблюдений выражались в числах. Так что практически астрономия совпадает с математикой, в данном случае – с арифметикой. А если это так для небесной сферы, т.е. если математической законосообразности подвержены все события в небесном мире, то естественно утвердиться в мысли, что и события в поднебесной сфере, в земном мире, подвержены той же законосообразности. Ведь законосообразность должна быть одной и той же для всех частей действительности.

Пифагор: произошедший от Бога мир конечен, устроен по числу, мере и гармонии.

Рационально-математическое отношение к окружающей действительности приводит к следующим выводам. Произошедший от Бога мир, во-первых, конечен, а, во-вторых, устроен по числу, мере и гармонии, потому что только ограниченное и конечное может быть исчислено и измерено. Вся доступная зрению вселенная имеет шаровидную форму. И земля имеет форму шара, и остальные небесные тела также имеют форму шара. Весь мир по своему изумительному устройству есть «космос», т.е. изящная конструкция, красота (в этимологическом смысле греческого слова «космос»), в противоположность неустроенному и беспорядочному хаосу. Этот миропорядок приспособлен к существованию в нем людей. Но люди не единственные обитатели этого мира, и при этом они не занимают высших степеней в иерархии живых существ. Выше людей стоят духовные существа – Бог, боги, служебные духи и души героев. Ниже – животные и растения. Срединное положение людей легко объяснимо: по телу они принадлежат к животным, по душе – к духовным существам, приближенным к Богу. При этом пифагорейская антропология делает различие между душой и духом.

Пифагор: наличие бессмертного и разумного духа уподобляет человека богам.

Душа есть просто жизненная сила, обусловливающая возможность, как бы мы сейчас сказали, биологического существования. А дух приходит в человеческое тело уже после возникновения этого тела извне, из духовно-божественного источника, и основное качество духа есть именно мышление, разум. Бессмертие принадлежит только разумному духу человека, а не душе как просто жизненной силе, судьба которой та же, что и у всех животных – смерть вместе с телом. Наличие бессмертного и разумного духа уподобляет человека богам.

Подробность, относящаяся к душе, следующая. Душа (жизненная сила) не имеет разумности, она имеет чувствования (страсти) и желания. Сущность желания состоит в побуждении к практическим действиям, имеющими целью осуществить то или иное чувствование. Ум локализуется в голове человека, чувствования – в груди (сердце), желания – в чреслах. Вся эта антропология стала образцовой для всей последующей греческой философии. А отождествление разумности с бессмертием человеческого духа, уподобление человека по этому качеству разумности Богу явилось, скорее всего, самым важным вкладом Пифагора в возникновение важнейшего направления всей греческой философии – рациональной гносеологии. Классическим выразителем этой гносеологии оказался впоследствии Платон. Но Платон был явным последователем мыслей Пифагора, с которыми он познакомился по сочинениям Филолая.

Роль Филолая в истории древнегреческой философии своеобразна. С одной стороны, он явился единственным источником знаний о философских взглядах Пифагора, из которого последующие мыслители брали эти сведения. Самый яркий пример такого получения информации об учении Пифагора – тот же Платон. Но, с другой стороны, Филолай не был ни непосредственным учеником Пифагора, ни учеником непосредственного ученика Пифагора. Он был учеником людей, которые называли себя учениками Пифагора, но на самом деле таковыми учениками в строгом смысле слова не были. Под учениками в строгом смысле надо понимать тех учеников, которые были в школе Пифагора в качестве именно «учащихся». Тех, кто находился на подготовительной стадии обучения и которых называли «слушателями» – «акусматиками»[29], – учениками в строгом смысле этого слова не были. Поэтому Филолай излагал, в сущности, не учение Пифагора, а то учение, которое, хотя и приписывалось Пифагору, но в действительности ему не принадлежало, или, точнее, принадлежало лишь в небольшой степени. Дело в том, что по изгнании Пифагора и его последователей из Кротона там же, в Кротоне, была организована школа, которая её организатором Гиппазом представлялась публике как непосредственная преемница той, прежней школы, организованной самим Пифагором. В этой школе и учился Филолай. Сам Гиппаз называл себя учеником Пифагора, но он был лишь «акусматиком» («слушателем»), так что истинных пифагорейских знаний он получить не мог, ибо эти знания преподавались лишь «эзотерикам», «учащимся». К этому следует добавить, что поставщиком теоретических соображений, распространившихся среди деятелей этой новой школы в Кротоне, был, между прочим, и Телавг – родной сын Пифагора. Но и он не был действительным учеником своего отца по причине своего слишком юного возраста во время прекращения деятельности прежней, настоящей школы. Написанное им позже сочинение было, в основном, изложением математической стороны учения Пифагора, и оно воспринималось Филолаем как полное выражение учения самого Пифагора, хотя на самом деле это сочинение Телавга лишь частично и односторонне выражало взгляды Пифагора. Вот эта комбинация взглядов Гиппаза и Телавга и стала через Филолая восприниматься впоследствии как истинное учение Пифагора, хотя в действительности это были разные системы взглядов. Эта разница впоследствии стала выражаться в истории философии как разница между учением Пифагора и учением пифагорейцев.

Итак, Филолай учился в школе, где циркулировали новые понятия, выдававшиеся за прежние. В этой школе, между прочим, преподавались начала зороастризма (как они попали туда, это отдельный вопрос), которые для Пифагора не имели почти никакого значения, ибо он ориентировался прежде всего на египетскую религиозно-философскую систему и, отчасти, на вавилонскую. Так, например, Гиппаз придавал исключительную роль огню в возникновении вселенной, признавал его единственным мирообразовательным началом, мировою душою и божеством. Эти понятия потом оказались у Филолая и, кстати, у Гераклита. Но главное в другом – в школе Гиппаза и у Телавга культивировалось неверное толкование т.н. «символики чисел» Пифагора, которое впоследствии через Филолая распространилось как истинное учение самого Пифагора, хотя на самом деле это было учение именно т.н. пифагорейцев, а не Пифагора. Причина этого искажения в том, что эта символика излагалась в отрыве от религиозно-нравственного содержания учения Пифагора, реалии которого это символическое употребления чисел и обозначало. В результате чего возникло такое, ставшее впоследствии типичным, изложение философского содержания учения пифагорейцев (но не самого Пифагора), которое по своему смыслу представляло собой или темноту для разума или даже просто вздор.

Основная мысль такого ставшего традиционным изложения сущности учения пифагорейцев состояла в утверждении, что числа в буквальном смысле являются онтологическим началом сущности всех вещей в предметно-чувственном мире. Число как «архи». При попытке понять это утверждение буквально мысль останавливается в недоумении. Аристотель это недоумение выразил сначала просто иронически: пифагорейцы считают, что числами можно выразить не только отношения между вещами и отношения между вещами и их свойствами и состояниями (что понятно), но и объяснить происхождение самих вещей из чисел (что понятным быть не может). (Метафизика. Кн. 1. Гл. 5: 986 а). В другом месте той же Метафизики Аристотель уже без иронии, а прямо констатирует бессмыслицу объяснения пифагорейцами происхождения материальных вещей из нематериальных чисел: когда пифагорейцы «из чисел делают природные тела, из не имеющего тяжести и легкости – имеющее тяжесть и легкость, то кажется, что они говорят о другом небе и о других телах, а не о чувственно воспринимаемых» (Кн. 14. Гл. 3: 1090 а). Как же могло произойти это недоразумение?

Ближайшую причину указал Аристотель. Сравнивая употребление чисел в философских рассуждениях Пифагора и его настоящих учеников (Аристотель называл их «италиками»), и последователей взглядов Гиппаза, Телавга и Филолая (Аристотель называл их «пифагорейцами»), Аристотель пришел к заключению, что «италики» под числами всегда подразумевали определенные сущности, а «пифагорейцы» под числами уже ничего не подразумевали и поэтому сами числа стали этими сущностями, и потому так и вышло, что «число есть сущность всего» (Метафизика. Кн. 1. Гл. 5: 987 а). Ну а истинная причина, о которой упоминалось выше – это забвение, вольное или невольное, религиозно-нравственного учения Пифагора, самой главной части его философствования, которое и использовало математическую символику для сравнительно скромной педагогической цели помочь ученикам при помощи этой символики запомнить содержание религиозно-нравственного учения, которое действительно было очень обширным, сложным и потому трудным для усвоения. Математическая символика как мнемонический метод – это у «италиков» (у Пифагора и его настоящих учеников), и это понятно. Математическая символика как онтология – это у «пифагорейцев» (Филолая и его читателей), а это понятным быть не может, это бессмыслица.

Пифагор: Бог – это божественное Первочисло (совокупность единиц).

Примеры использования самим Пифагором чисел как символических обозначений религиозно-метафизических понятий следующие. Бог у Пифагора обозначается как божественное Первочисло (т.е. совокупность единиц), потому что оно состоит из нескольких божественных первосуществ (именно четырех – духа, материи, пространства и времени), и есть «четверичность». Из этих четырех божественных элементов первый элемент, дух (= эфир), у Пифагора обозначается как «единица», или «монада». Материя именуется «двоицею», потому что под материей подразумевалось соединение двух традиционных онтологических сущностей – земли и воды. «Время» обозначалось как «троица», потому что оно состоит из трёх моментов – прошлого, настоящего и будущего. Пространство обозначалось как «четверица» (не путать с «четверичностью», указанной выше и относящейся к Богу как совокупности четырех первосуществ), потому что в пространстве древние различали четыре направления – восток, запад, высота (зенит) и глубина (противопоставленный зениту пункт под землею). Всеобъемлющая космическая вселенная обозначалась как «десятерица». Есть у Пифагора и «пятерица», и «шестерица», и «семирица», и «восмерица», и «девятерица», под которыми подразумевались совершенно определенные понятия египетской религиозно-метафизической системы[30].

Выводы

Период развития древнегреческой философии, включающий в себе элейскую систему, пифагореизм и демокритовскую систему, был, несомненно, самым важным периодом во всей истории античной философии. Именно в этот период были сформулированы все важнейшие философские положения, которые своим содержанием придают античной философии все ее своеобразие и несомненную оригинальность. Все дальнейшие периоды античной философии были лишь временем детальной разработки этих положений и различного их комбинирования. Положения эти следующие.

Единственным источником истинного знания является индивидуальный человеческий разум (Ксенофан Колофонский, Гераклит Эфесский).

Индивидуальный человеческий разум может не только отвергать простонародные религиозные представления из-за их политеизма и антропоморфизма, но и подвергать критике солидные традиционные религиозные понятия – в первую очередь египетские – из-за их не вполне последовательного монотеистического пантеизма (Ксенофан Колофонский).

Человеческий разум может познавать окружающую действительность только при условии предположения, что эта действительность организована разумно. Бытие и разум тождественны (Парменид Элейский).

Обычные общие суждения здравого смысла внутренне противоречивы, что оправдывает скептическое к ним отношение (Зенон Элейский).

Разумность окружающей действительности, позволяющая познавать ее человеческим разумом, непременно предполагает наличие божественного разума, внедрившего эту разумность в окружающую действительность (Анаксагор).

Истинное бытие состоит из атомов (Демокрит).

Легализация понятия «случай», предлагаемого в качестве замены понятию «божественный разум» (Демокрит).

Здравая этика есть следствие истинного знания (Демокрит).

Разумность, которой пропитана вся действительность, имеет математический характер. Мир устроен числом, мерой и гармонией (Пифагор).

Бессмертие души несомненно, но бессмертие относится только к высшей части человеческого существа – к его уму (Пифагор).

Контрольные вопросы

Каковы возражения Ксенофана против простонародного понимания религии?

Каковы аргументы Ксенофана против богословия египетской религиозной метафизики?

Какова роль Парменида в становлении рациональной гносеологии?

Каков ход рассуждений Анаксагора, принудивший его сформулировать вывод о необходимости признать божественный разум как фактор устроения разумности в предметно-чувственном мире?

В каком отношении друг к другу находятся понятия «божественный разум» и «случай»?

В чём состоит недоразумение, связанное с пониманием пифагорейского утверждения, что «началом действительности является число»?

Деятельность софистов. Протагор (480-411 до Р. Х.)

В своих философских рассуждениях Протагор отталкивался от основной мысли Гераклита о текучести всей окружающей действительности. Рассуждение таково. Так как «всё течет и меняется», то невозможно получить строго определенного знания. Ведь знание возникает оттого, что человек какой-то своей способностью (зрением, слухом, осязанием, обонянием, пищевым вкусом) соприкасается с внешней для него действительностью, в результате чего возникает определенное ощущение, которое и есть знание. Но это знание тут же, через мгновение, теряет всякий смысл, т.е. перестает быть знанием, потому что действительность уже изменилась – вследствие своей текучести, – да и сам познающий человек тоже изменился, поскольку он ведь тоже текуч.

Истинное знание – а именно об истинном знании идет речь, а не об его обывательских эквивалентах – всегда сознается как внутренне-душевное точное воспроизведение познаваемой действительности, т.е. как копия действительности. Но если действительность после её познания человеком тут же изменилась, то очевидно, что только что полученное знание тут же и перестало быть копией настоящей действительности, а является воспроизведением той действительности, которой она была до своего только что происшедшего изменения. И так в каждый момент познавательного процесса: ощущение возникает, но оно тут же теряет свое познавательное значение в силу общей текучести всей действительности, в том числе, понятно, и самого познающего субъекта.

Протагор: человек есть мера всех вещей.

Это принципиальный скептицизм, который самим Протагором выражается формулой «πάντων χρημάτων μέτρον ἄνθρωπος» – «человек есть мера всех вещей». То есть – что человеку кажется истиной, то истиной и является. Если эту формулу понимать буквально, то получается откровенный релятивизм, естественное следствие скептицизма. Но чаще эта формула понимается в более усложненном виде: истиной является не то, что кажется истиной в известный момент, а то устойчивое, постоянное представление об истине, которое возникает в результате получения через органы внешних чувств ощущений и комплексов ощущений, которые хранятся в памяти, которые являются неизбежными и единственными для человека заменителями объективных предметов, вполне приемлемыми в качестве знания для практической деятельности человека, но относительно теоретической достоверности которых полной убежденности получить невозможно. Человек, тем не менее, вынужден довольствоваться таким знанием, потому что другого источника знания, кроме органов внешних чувств, у него нет. Но и при этом толковании, в конечном счете, именно человек определяет, что истина, а что не истина. Релятивизм очевиден.

Протагор: объективный критерий истинного знания об этом мире невозможен.

Весь ход мыслей Протагора, который можно – конечно же, предположительно, – реконструировать, исходя из его вывода-формулы, что «человек есть мера всех вещей», повторяет по существу тот же ход мыслей, который привел и Гераклита к выводу, что «глаза и уши – плохие свидетели для человека». Оба эти вывода, кстати сказать, синонимичны по содержанию: потому человек и есть мера всех вещей (т.е. определяет субъективно, что есть истина, а что нет), что глаза и уши плохие свидетели для человека о предметно-чувственном мире, и потому объективный критерий истинного знания об этом мире не осуществим. Но если Гераклит для выхода из тупика релятивизма, в который заводит человека сомнение в достоверности свидетельств органов внешних чувств об объективной действительности, указал на новый источник знания об этой действительности – разум (=логос), то Протагор об этом указании Гераклита и не вспомнил. Нелепо, конечно, предполагать, что Протагор по неведению пренебрег указанием Гераклита на «логос» как на исходный пункт истинного философствования, основанного на осознанной рационалистической гносеологии. Не заметить или недооценить уже ко второй половине V века до Р. Х. сформировавшейся традиции гносеологического рационализма Гераклита – Парменида – Анаксагора – Пифагора было невозможно. Объяснение, скорее, состоит в том, что гносеологический рационализм к этому времени стал уже вполне определившейся философской традицией, точнее – одним из направлений этой традиции. При этом, попав фактически под категорию «традиция», гносеологический рационализм не мог не стать объектом скептицизма, ибо метод философствования как раз и состоит в скептико-критическом отношении ко всем сформулированным положениям, зафиксированным фактически, и потому ставшими элементами новой, теперь уже философской, традиции. Правда, скептическое отношение к гносеологическому рационализму у Протагора не было активным, он его не подверг критическому анализу. Он его просто проигнорировал.

Горгий (483-375 до Р. Х.)

Горгий довел скептицизм до предельной степени. Свою позицию он излагал в следующих парадоксальных положениях:

1) Ничего нет.

2) Если бы что и было, то оно было бы непознаваемо.

3) А если бы что-то было и было познаваемо, то оно было бы непередаваемо другим людям словами.

Первое положение относится к онтологии. А онтологическая проблема, вопрос об «истинно-сущем», разрешается так или иначе только после разрешения гносеологической проблемы – возможно ли вообще знание о чем-либо, и если возможно, то как оно, это знание, возникает. Так как Горгий предлагает разрешение онтологической проблемы нигилистическое, то очевидно, что предшествующее этому онтологическому нигилизму разрешение гносеологической проблемы должно быть также абсолютно скептическим, т.е. тоже нигилистическим.

Второй его тезис этот абсолютный скептицизм и утверждает, но, правда, без надлежащих подробностей. А подробности эти следующие. Горгий имеет в виду, конечно, основной тезис гносеологического рационализма, сформулированный Парменидом, о тождестве бытия и мысли. Если этот тезис под сомнение не ставится, то тогда возникает возможность предложить какой-то вариант метафизического знания в качестве истины. Если же этот тезис ставится под сомнение, то, понятно, метафизическое знание отрицается как неосуществимое. Горгий как раз этот постулат (а это именно постулат, т.е. предположение, не имеющее достаточных оснований для подкрепления своей истинности, но тем не менее утверждаемое в качестве истины) Парменида и всей рационалистической гносеологии не просто ставит под сомнение, а отвергает, тем самым отвергая человеческий разум в качестве источника истинного знания. Следовательно, отрицается, ни много ни мало, и сама возможность философии как способности достичь истинного знания, которое предполагалось противопоставить не только утилитарному знанию, но и всем обыденным мировоззренческим верованиям, своим происхождением связанным с религиозной традицией.

Третий тезис является подкреплением второго. Это подтверждение состоит в том, что этим тезисом ставится в качестве дополнительного препятствия на пути к признанию реальности человеческого познания новое соображение, в обычном понимании не собственно гносеологическое. Если гносеологическая проблема состоит в выяснении отношения знания как внутреннего душевного состояния к предмету знания как внешнему для познающего субъекта, и указывает на два варианта решения этой проблемы: 1) гносеологический реализм (знание относится к своему предмету как копия к оригиналу) и 2) гносеологический идеализм, или скептицизм (невозможно доказать, что знание относится к своему предмету как копия к оригиналу), – то соображение Горгия, сформулированное в третьем тезисе, ставит новую проблему о соотношении слов человеческого языка и мыслей. Сам этот тезис предполагает, что эта проблема аналогична гносеологической, и в ней тоже предполагается только два решения: реалистическое, если утверждать тождество языка и мышления, и идеалистическо-скептическое, если это тождество отрицать.

Горгий придал скептицизму абсолютный характер.

Этот третий тезис Горгия также имеет отношение к рационалистической гносеологии Гераклита-Парменида-Анаксагора-Пифагора, которую Протагор обошёл молчанием. Ведь рационалистическая гносеология имеет своей целью утвердить возможность и необходимость метафизического знания как единственно истинного, которому предполагалось быть результатом именно философского метода получения этого знания, т.е. умозрения. А метафизическое знание в формальном отношении есть совокупность чисто абстрактных понятий, приведенных в систему через распределение по суждениям, умозаключениям, выводам и классификациям. Никакой реальности за этими понятиями не стоит, ибо, как подразумевалось уже вторым тезисом, нет тождества между бытием и мыслью. Кроме того, возникает вопрос о связи мысли и слова. В обыденной жизни мысли и слова отождествляются, пусть и с оговорками. Если поставить под сомнение и это отождествление, а тем более отрицать соответствие слов и мыслей, то вся рационалистическая гносеология обесценивается. Горгий как раз это и сделал своим третьим тезисом: он, в добавление к отрицанию тождества бытия и мысли во втором тезисе, отринул тождество слов и мыслей, тем самым отринул рационалистическую гносеологию в принципе, придав скептицизму абсолютный характер.

Разница между умеренным (= методологическим) скептицизмом и скептицизмом абсолютным (= принципиальным), казалось бы, только количественная. На самом деле, она практически является разницей качественной. Если умеренный скептицизм, по существу, означает критическое отношение к суждениям, закрепленным в своей положительной или отрицательной ценности традицией – тем самым умеренный скептицизм поощряет индивидуально-самостоятельную умственную деятельность, т.е. собственно философию, – то абсолютный скептицизм эту деятельность оценивает как бесплодную и, следовательно, лишает смысла и саму философию.

Реализация скептицизма в деятельности софистов

Софисты к середине V века до Р. Х. представляли собой общественную группу, чрезвычайно влиятельную во всей общественной жизни не только в Аттике, но и в других местах греческого культурного мира (кроме, разумеется, Спарты). Они были просветительской интеллигенцией той эпохи. В основном это были профессиональные преподаватели риторики (в широком смысле: грамматика, теория словесности, история словесности, практика составления речей, приемы красноречия, прикладная логика). История просветительской деятельности софистов очень богата содержанием, но она привлекает наше внимание только с одной стороны – со стороны философской основы этой деятельности.

Основа эта – субъективизм критерия истины и вытекающий из него скептицизм в различных степенях – заложена корифеями софистического движения Протагором и Горгием. Реализация скептицизма софистами прошла две фазы – умеренную и радикальную. Сам Протагор держался вообще умеренности в вопросе о приложении своего принципа «человек есть мера всех вещей» к практике, и не предлагал крайних выводов. Например, свое отношение к традиционной религии он выразил уклончиво: «о богах не могу утверждать ни того, что они есть, ни того, что их нет». Это агностицизм, но, во всяком случае, не атеизм. Также и в вопросах традиционной нравственности Протагор не делал вызывающе-крайних выводов.

Гиппий, апеллируя к божественному откровению, отказывается от собственно философии.

Но уже Гиппий из Элиды, который был на поколение младше Протагора, радикализировал софистический скептицизм противопоставлением его традиционным верованиям, нравам и вообще «мнениям», т.е. ходячим суждениям, произвольно, по его убеждению, сформулированным людьми в прошлом; неким бесспорным истинам, искони укорененным в душах людей. Сам Гиппий объяснял происхождение этих бесспорных истин, имеющих характер законов, божественным откровением. На вопрос Сократа: «Так кто-же, по-твоему, установил эти законы?», Гиппий так и ответил: «Я думаю, боги дали эти законы людям» (Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Ч. IV. Гл. 4)[31]. Радикализм Гиппия в данном случае состоит в том, что, апеллируя к божественному откровению, он, ни много ни мало, в принципе отказывается от собственно философии, т.е. от линии Гераклита-Парменида-Анаксагора-Пифагора. Ведь «божественное откровение» есть категория традиционно-религиозного мировоззрения, а рационалистическая философия задумывалась именно как принципиальный отказ от традиции ради нового источника истины – интуитивно действующего индивидуального человеческого разума, предположительно способного извлечь из самого себя всю полноту истины.

Правда, в дальнейшем под «неписаным законом» стали понимать не модификацию божественного откровения, а что-то в роде «естественного закона», «естественного права», понятие о котором сложилось в Европе в XVII-XVIII веках. По своему содержанию этот «естественный закон», или «естественное право», был тождественен «божественному закону», но в его происхождении отрицалось либо обходилось молчанием божественное начало. Предполагалось, что этот «естественный закон» произошел «сам собой», без всяких объяснений.

Критий отрицает и религию, и философию, и нравственность.

Дальнейшая радикализация софистического скептицизма связана с именем Крития (460-403 годы). Это был несомненный атеист, «поскольку он утверждал, что древние законодатели выдумали Бога в качестве некоего надсмотрщика за хорошими поступками и за прегрешениями людей, чтобы никто тайно не обижал ближнего, остерегаясь наказания от богов»[32]. Понятно, что для Крития категория «божественного откровения» была неприемлема. Для него источником истины была природа в её естественно-научном толковании. А это значит, что рациональная философия отвергается, но не в пользу традиции, а в пользу естественно-научного знания и сенсуализма как его гносеологического обоснования. Радикализм здесь доведён до степени нигилизма: отрицается и религия, и философия. Больше того – отрицается и нравственность. Критий, опираясь на свидетельства органов внешних чувств как на единственный источник реального знания, отверг категорию «справедливости» – являющуюся основанием нравственности – как, по его мнению, противоестественную, в природе не встречающуюся. Причина её происхождения и утверждения в общественной жизни и государстве – искусственная. Эту категорию выдумали в прошлом люди, в сущности своей – заурядные обыватели, коих в обществе подавляющее большинство, и утвердили в качестве универсального закона общественно-государственной жизни, чтобы тем самым предупредить захват власти сильными – аристократами, – квалифицируя такой захват или даже попытки такого захвата как преступные, как «нарушение справедливости».

Критий, будучи одним из самых образованных людей своей эпохи, был к тому же и литератором («поэтом» по тогдашней терминологии). В одном из своих произведений он выразил свою собственную точку зрения на эту проблему словами одного из персонажей: «Было время, когда жизнь людей была беспорядочной и подобной жизни животных и когда господствовала грубая сила… Но затем люди установили карающие преступников законы, чтобы справедливость царствовала одинаково над всеми»[33]. Отметим, что в этой цитате не чувствуется нигилистической оценки, даваемой самой этой выдумке. Следовательно, можно усмотреть в искусственном установлении максимы справедливости – и следующих из неё нравственных норм, регулирующих общественно-государственную жизнь – просто начало культурной жизни людей, отличающей их от животных.

Калликл: справедливо, когда лучший выше худшего и сильный выше слабого.

Очевидный этический нигилизм в предельной степени был сформулирован другим софистом, чьё имя стало нарицательным. Это Калликл, персонаж философского сочинения Платона «Горгий». По его убеждению, всё общественно-государственное совместное существование людей построено на ложном принципе, и идет вразрез с природными законами. Ложь – в категории «справедливости», которую «установили слабосильные, а их большинство. Стараясь запугать более сильных, тех, кто способен над ними возвыситься, страшась этого возвышения, они утверждают, что быть выше других постыдно и несправедливо, что в этом как раз и состоит несправедливость – в стремлении подняться выше прочих. Сами же они по своей ничтожности охотно довольствовались бы долею, равною для всех. Вот почему (сознательно установленный) обычай объявляет несправедливым и постыдным стремление подняться над толпою, и это зовется у людей несправедливостью. Но сама природа провозглашает, что именно это справедливо – когда лучший выше худшего и сильный выше слабого. Что это так, видно во всем и повсюду и у животных, и у людей – если взглянуть на города и народы в целом, – видно, что признак справедливости таков: сильный повелевает слабым и стоит выше слабого»[34]. Принципиальный нигилизм здесь, как видим, действительно доведен до предела.

Выводы

Нигилизм софистов – вполне закономерный итог всего существования древнегреческой философии от начала ее возникновения до конца V века до Р. Х. В этот период философия прошла полный цикл своего развития, и полностью исчерпала свой ресурс. Начав с утверждения необходимости сомнений относительно традиционного строя мыслей, затем она как будто бы открыла свой собственный источник истины – интуитивно действующий разум. Но после этого сомнению была подвергнута уже и эта, только что провозглашенная, способность разума достичь истины. И, наконец, сомнение перешло из теоретической области в практическую, – в область этики, где содержатся нормы, регулирующие общественную жизнь. Здесь сомнение достигло предела радикализации, т.е. перешло в стадию нигилизма. Результат – отрицание нравственности и обосновывающей её религии.

Отринута была и сама философия, а точнее, отвергнута способность философии являться источником некоего абсолютного знания, обусловленного предполагавшейся способностью разума интуитивно это знание фиксировать. Для философии была оставлена только одна функция – быть частью учебной программы для образования молодежи. Тот же Калликл убеждал Сократа бросить занятие философией, как неподобающей его, Сократа, возрасту, ибо занятие философией уместно только в молодом возрасте, когда набираются знаний для будущей взрослой и серьёзной жизни. «Знакомство с философией прекрасно в той мере, в какой с ней знакомятся ради образования, и нет ничего постыдного, если философией занимается юноша. Но если он продолжает свои занятия и возмужав, то это уже смешно, Сократ, и, глядя на таких философов, я испытываю то же чувство, что при виде взрослых людей, которые по-детски лепечут или резвятся»[35]. Таким образом, польза от философии – только лишь в школьном просветительстве, отождествляемым со словесно-гуманитарным образованием.

Контрольные вопросы

Почему можно считать итоги деятельности софистов-скептиков в определенной степени закономерными, т.е. вытекающими из сущности самой философии?

Почему итоги деятельности софистов нельзя признать приемлемыми?

С чем связан этический нигилизм софистов?

Каковы позитивные и негативные стороны сомнения при познании?

Сократ (469-399 до Р. Х.)

Нигилизм софистов мог быть преодолен только принципиальным возвращением к собственно философской гносеологии – рационалистическому реализму, т.е. линии Гераклита-Парменида-Анаксагора-Пифагора. Кроме того, эта гносеология должна была быть в достаточной степени прояснена. Ведь Гераклит, Парменид, Анаксагор и Пифагор только указали на разум как на источник истинного знания. Но без надлежащих подробностей это указание представляло собой лишь гипотетический тезис, не подкрепленный какими-либо объяснениями и аргументами.

Сократ отождествил сферу этики (практической) со сферой гносеологии (теоретической).

Перед Сократом и встала эта задача – обосновать убеждение в возможности для разума достичь истинного знания. Это обоснование Сократ начал не прямо из гносеологических соображений, а из другой области – из этики. Ход рассуждения следующий. Здоровое социальное устройство может быть обеспечено только последовательным осуществлением этических норм. Эти этические нормы должны исходить из очевидного принципа – не делай другим того, чего не хочешь себе. То есть, этический кодекс должен быть по содержанию один для всех граждан общества, а по модальности он должен носить безусловный характер. Безусловность осуществления нравственных норм может быть обеспечена двумя способами: традиционным (через веру в этические нормы, утверждаемую народной религией) и философским (через рациональное выявление сущности этических норм и рациональное обоснование необходимости эти нормы осуществлять в социальном поведении). Сократ, не отвергая традиционной уверенности в необходимости соблюдения этических норм, считал действенными и философско-рациональные обоснования нравственности. Поэтому он отождествил сферу этики (эта сфера является практической) со сферой гносеологии (теоретической). Из этого отождествления, между прочим, вполне последовательно произошла мысль Сократа о возможности нравственным нормам именно обучать. Но главная мысль, вытекающая из отождествления нравственности и знания, была все же гносеологическая. Если нравственный кодекс не может не мыслиться одним и общеобязательным для всех, то это означает, что и истинное знание, общеобязательное для всех, не может не требоваться познающим разумом как непременное условие осмысленной нравственной жизни общества.

Сократ: достичь истинного знания можно лишь через точное определение понятий.

Источник истинного знания для Сократа очевиден – разум. Но как этого истинного знания при помощи разума достичь? Через точное определение понятий. Точно определенное понятие есть единица истинного знания, а совокупность точно определенных понятий есть истинное знание. Конечно же, одна только эта мысль о необходимости точно определять понятия не может составить содержание гносеологической теории. Собственно, эта мысль даже и не гносеологическая. Определять понятия – элементарное требование логики, пусть даже и не осознанной, осуществлять которое необходимо при любом типе гносеологии. Рационалистической гносеологии прежде всего надо дать ответ на вопрос о происхождении понятий в уме человека. У Сократа этого ответа нет. В итоге осталось лишь исходное убеждение в необходимости черпать истину именно из разума и признавать её, хотя бы методологически, абсолютной.

Этика была той темой, которая в наибольшей степени интересовала Сократа. Здесь он исходил из той элементарной мысли, что без нравственного и правового регулирования в общественной жизни невозможно достичь того порядка, без которого культурное существование людей немыслимо. Оригинальным нововведением была мысль Сократа – о которой было упомянуто выше, – что нравственному поведению, добродетели можно обучить. Эта мысль есть логическое следствие гносеологического рационализма.

Действительно, если область разумной истины включает в себя, помимо теории (умозрения) также и практику (нравственность), то это значит, что нравственность основана на знании и есть практическая реализация знания в социальном поведении. Нравственность (= этика) есть знание. Знание же можно передавать другим в процессе обучения. Такая умственная установка называется «этическим интеллектуализмом». Её часто ставят под сомнение, но, видимо, по недоразумению. Ведь сомневающиеся почти всегда имеют ввиду неудачу обучения нравственности: ведь обучают практически всех, но тогда почему именно нравственность чаще всего фактически отвергается в общественной жизни? Однако, следует вспомнить всеми признаваемое положение, что «нарушение принципа не доказывает ложности принципа». Нелепо же предположить, что из программы школьного обучения надо исключить нравственность ввиду малой действенности этого обучения.

Сократ: Бог – разумное начало, управляющее миром.

Из общефилософских установок Сократа естественно проистекает его взгляд на религию. Этот взгляд вполне традиционный. Прежде всего, он поддерживал консервативную точку зрения, противоречащую всему строю софистического афинского просвещения – антирелигиозного по существу, – что поклоняться богам в каждой стране надо так, как это определяют традиционные обычаи каждой страны. О таком именно мнении Сократа свидетельствует его современник и ученик Ксенофонт (450-354) в своих «Воспоминаниях о Сократе». В этих же «Воспоминаниях» Ксенофонт сообщает, что Сократ конструировал доказательство существования Бога как разумного начала, управляющего миром.

Аргументы этого доказательства следующие. Во-первых, целесообразность устройства человека, которая позволяет ему быть оптимально приспособленным к окружающей действительности (в частности, воспринимать эту действительность через различные органы внешних чувств – зрение, слух, обоняние, вкус, осязание). Устроителем этой целесообразности можно мыслить только вселенский разум, т.е. Бога. Во-вторых, аналогия между человеком («микрокосмом»), и окружающей действительностью («макрокосмом»). Нелепо предполагать, что для управления вселенной, «макрокосмом», не требуется вселенский разум, т.е. Бог, если управлять поведением человека, «микрокосмом», немыслимо без наличия индивидуального человеческого разума.

Сократу принадлежат четыре доказательства бессмертия души.

Кроме того, для Сократа бессмертие человеческой души – другая важнейшая категория религиозного мировоззрения, вслед за бытием Бога – также было вне сомнения. Сократу даже принадлежат четыре доказательства бессмертия души, что засвидетельствовал Платон в своем сочинении «Федон». И ещё об одной категории религиозного мировоззрения Сократа следует упомянуть. Это – «внутренний голос», которого Сократ, по своему собственному признанию, слушался при определении своего нравственного поведения. Ясно, что речь идет о «совести», как о гласе Божием в душе человека.

Вообще говоря, Сократ был той исторической фигурой, в которой осуществился решающий перелом всего течения древнегреческой философии.

Сократические школы

После смерти Сократа среди его друзей и учеников образовались несколько групп единомышленников, в каждой из которых обнаружилась более или менее определенная система мыслей. Такие группы принято называть «сократическими школами». Действительной умственной связи у этих «сократиков» с Сократом почти не было. Это были все те же афинские софисты, которые, по каким-то причинам – мало понятным для людей иной эпохи, – называли себя последователями Сократа.

Эвклид Мегарский (450-380 до Р. Х.) и мегарики

Эвклид был родом из Мегары (город в 15-16 километрах к западу от Афин). Его исходной философской установкой была онтологическая мысль Парменида, что истинно-сущее бытие может мыслиться только как единое и неизменное. Влияние Сократа проявилось в том, что Эвклид отождествил элейскую онтологическую категорию «бытия» с сократовской этической категорией «блага». Действительно существует только «благо», называемое иногда «разумом», или «богом». Кроме «блага» (= «разума», = «бога») не существует ничего.

Эвклид: истинное бытие – совокупность «идей», которые для понятий есть оригиналы, а сами понятия есть копии.

Гносеологическая позиция Эвклида, естественно, та же, что и у Парменида, и у Сократа – знание дается только разумом. Мысль Сократа, что истинное знание представляет собою совокупность точно определенных понятий, привела Эвклида к выводу, что и истинное единое бытие тоже должно быть представлено в раздробленном виде, как совокупность неких умозрительных реальностей, «идей», которые для строго определенных понятий будут оригиналами, и по отношению к которым сами понятия будут копиями. Ведь бытие и знание – это одно и то же.

Правда, для современников мегарики были неизмеримо более интересными другой стороной своей деятельности. Они прославились как спорщики, «эристики». Образцом для них был Зенон Элейский со своими «апориями». Один из учеников Эвклида, Эвбулид Милетский, составил несколько остроумных вопросов-загадок, любой ответ на которые выглядит как несообразность. Например, «Если лжец говорит, что он – лжец, то он лжец или не лжец?». Или: «Если ты чего-то не потерял, значит, ты имеешь это? – Да. – Ты рогов не терял? – Нет. – Значит, ты имеешь их?». И ещё: «Кого можно назвать лысым? – У кого нет волос. – А если у него один волос есть на голове, лысый он или не лысый? – Лысый. – А если два… и т.д.».

Антисфен (444-366 до Р. Х.) и киники

В теоретической философии, гносеологии, Антисфен был типичным софистом-скептиком, т.е. номиналистом и, следовательно, сенсуалистом. Относительно номинализма сохранилось высказывание Антисфена о том, что при определении понятия субъекту (= подлежащему) можно через предикат (= сказуемое) приписать только тот признак, который уже изначально подразумевается в этом субъекте (= подлежащем). Эту мысль, кстати сказать, первым сформулировал Горгий, учеником которого, до встречи с Сократом, был Антисфен. Следовательно, возможны только тождественные (аналитические) суждения.

Очевидно, что так понимаемая сущность умственной деятельности лишает умственную деятельность всякого смысла. Ведь ее смысл как раз и состоит в убежденности в том, что через точное определение понятий и составление из этих понятий суждений умственная деятельность производит истинное знание, относительно которого все наши прежние случайно сформировавшиеся сведения и мнения следует считать не имеющими значения истины (они могут иметь только практическую пользу). Если же следовать за Антисфеном и считать, что соединение понятий в суждении не производит нового смыслового содержания – ибо предикат лишь повторяет то содержание, которое уже имеется в субъекте, – это означает отрицание вообще возможности суждений как элементов теоретического знания, а, значит, теоретического знания вообще, поскольку знание и состоит из суждений. Остается доверять только свидетельству органов внешних чувств, да и то в очень ограниченной степени, ибо полное, наивное доверие исключается все тем же скептицизмом.

За отрицанием религиозной традиции последовало и отрицание отрицающего религиозную традицию философствующего разума.

Итак, теория отрицается и остается только практика, этика. Здесь Антисфен исходил из довольно широко распространившейся тогда среди афинских софистов установки – противопоставления культурной (= городской) жизни и естественной (= сельской). Предпочтение отдавалось естественной жизни. Эта установка, на первый взгляд, выглядит каким-то недоразумением. Софисты ведь были интеллектуальными выразителями как раз отрицания всякой наивной естественности, отрицания всякого традиционного, основанного на религии уклада жизни, всякого авторитета и всякой консервативности. И вдруг … отрицание этого отрицания! Но на самом деле всё логично. Ведь софисты последовательно осуществляли принцип философии – сомнение в истинности всех суждений, которые предлагаются традицией. Как уже говорилось выше, это сомнение психологически неизбежно должно было распространиться и на безотчетную первоначальную философскую уверенность в способности философствующего разума заменить традиционные суждения новыми суждениями, извлеченными им из самого себя. Это как раз и произошло у софистов, и привело к отрицанию способности философствующего разума достичь истины. За естественным для философов отрицанием религиозной традиции последовало и отрицание отрицающего религиозную традицию философствующего разума.

Антисфен: осуществление добродетели есть единственный способ достижения счастья для человека.

Этот теоретический нигилизм у Антисфена и его последователей не достиг предела (т.е. не перешёл в практическую сферу, в этику) под влиянием Сократа, и потому Антисфен отказался лишь от теоретизирования, но указал на практику как на ту область, в которой философ может что-то полезное произвести. Здесь, в сфере этики, определяющим фактором является твердость духа в осуществлении добродетели (это понятие взято Антисфеном у Сократа). Осуществление добродетели есть единственный способ достижения счастья для человека. И ничего другого, кроме решимости воли, для осуществления добродетели не требуется. Никакого обилия знаний и обилия слов здесь не нужно.

Но все же знать, что такое добродетель, надо. Добродетель – это полная независимость человека от чего бы то ни было, находящегося вне его самого. Человек должен ограничиваться удовлетворением только лишь одних естественных потребностей. Он должен опроститься в своем образе жизни вплоть до исключения из неё всего искусственного, навеянного городской культурой. Противоположность добродетели есть порок, который проистекает из-за незнания истины, заключающейся в том, что искать счастья вне своей сущности есть заблуждение. Добродетель – это высшая ценность, к которой нужно стремиться. Порок – это то, чего надо избегать. Все остальное безразлично. По опрощении окажется, что удовлетворение истинных, т.е. естественных потребностей нетрудно. Потребности в пище, одежде и жилье сравнительно легко могут быть удовлетворены, если эти потребности действительно не выходят за рамки естественности. Пример быта деревенских жителей вполне в этом убеждает: простая еда, непритязательная одежда и скромное жилье сельских жителей вполне обеспечиваются их трудом и вполне достаточны для здоровой и спокойной жизни. Сельские жители миролюбивы, трудолюбивы, благочестивы и на жизнь не ропщут. Такая установка для здравого смысла выглядит вполне приемлемой и даже вызывает симпатию.

Но многие последователи Антисфена, которых называли киниками (это наименование происходит от названия гимнасия «Киносарг» в Афинах, где Антисфен с единомышленниками встречались), нередко осуществляли это проповедуемое ими опрощение с какой-то вызывающей аффектацией. Даже сам Антисфен, человек серьезный и даже мрачноватый, демонстративно носил чуть ли не рваную верхнюю одежду (плащ-гиматий), тем самым тщеславно напоминая всем о своем пренебрежении ко всему внешнему. Сократ, кстати, усматривал в такой демонстрации гордыню Антисфена. Рядовые киники своей угрюмой и часто неопрятной внешностью и, особенно, вызывающим поведением нередко нарочито оскорбляли общественные нравы и обычаи того времени.

Диоген Синопский: всё, что естественно, то не постыдно.

Но особенно в этом отношении прославился прямой ученик Антисфена Диоген Синопский (412-323). В своем опрощении, якобы ради того, чтобы полнее осуществить естественный образ жизни, он действовал с непреклонной прямолинейностью. Из одежды у него был только один грубый короткий спартанского образца плащ, который он одевал на голое тело. Этот же плащ был для него и постельной подстилкой. К этому наряду добавлялся только посох и сума для хранения пищи. Это и было все его имущество. Диоген не имел ни постоянного источника дохода, ни постоянного места жительства, питался чем попало и спал где попало. При этом он все делал публично. Даже физиологические надобности отправлял публично, оправдываясь тем, что «всё, что естественно, то не постыдно». Вообще, настырно назойливое оскорбление всех видов общественного приличия Диоген возвел в принцип своего поведения.

Конечно же, к такому стилю поведения – вовсе не оправдывая его – можно отнестись снисходительно. Чудачество, юродство, карикатура – да. Но, все-таки, это не главное. А главное то, что основная установка киников, лежащая в основе их поведения – человек должен зависеть только сам от себя, – вполне последовательно вытекала из их основной философской установки. Действительно, если философ-скептик принципиально отказывается от всех старых традиций, связанных с религией, и от новой традиции философского умствования, то он остается принципиально одиноким. Ему приходиться полагаться только на самого себя. И философу надо показать, что он может в такой ситуации онтологического и социального одиночества достичь возможного для человека счастья, если сущность счастья понимать правильно. Если же эту сущность счастья понимать правильно – счастье есть скромное удовлетворение естественных потребностей человека, – то такую этическую теорию надо оценить по достоинству, т.е. высоко. Это далеко не самый худший образец секулярного аскетизма.

Хотя теория киников не интересовала, но все же вообще обойтись без неё в социальной жизни, понятно, невозможно. Правда, их теоретизирование было упрощенным, ибо оно выражалось одними тезисами, без мотивировок и подтверждающих их аргументов. Да и по содержанию своему эти тезисы были ничем иным, как повторением нигилистических суждений, общих всем софистам. Но среди этих суждений встречались и необычные для той эпохи мысли, к которым в Европе пришли много позже, как к открытиям прогрессивной политической мысли. Например, отрицание рабства как института неестественного и, потому, несправедливого. Также, вопреки известному отвращению греков ко всем видам ручного труда, Антисфен называл работу благородным проявлением человеческой натуры. Кроме того, бедность не является унижением и не препятствует счастью человека…

К религии киники относились как к «безразличному». Хотя все языческие представления и обряды как искусственно утвержденные, а, значит, неестественные, и должны были быть отвергнутыми, но, тем не менее, отношение к ним было терпимым. Считалось, что эти представления и связанные с ними действия являются аллегорическими обозначениями этических понятий и тех символических действий (в обрядах), которые являются практическими следствиями усвоения этих этических понятий.

Киники остались в истории религии как исповедники некоего абстрактно-схематического монотеизма, все содержание которого исчерпывалось признанием божественного начала, единственно оправданным служением которому было осуществление добродетели в своем поведении.

Аристипп Киренский (435-355 до Р. Х.)

Аристипп родом из города Кирена (побережье Северной Африки напротив, по вертикали, Пелопоннеса). Его философские убеждения никакой связи с Сократом не имели, кроме чисто словесного согласия Аристиппа считать тезис Сократа «о важности философского знания для жизни человека» правильным. Но в понимании сущности этого философского знания Аристипп был последовательным учеником Протагора. Источник знания – органы внешних чувств. То, что через органы внешних чувств поступает – ощущения-восприятия, – никаким реальным характером не обладает (в силу «текучести» и познаваемых объектов, и познающего субъекта). Вот и вся его, типичная для софиста-скептика, гносеология. Если в теоретическом отношении цель философии – достижение абсолютного знания, недостижима, то остается только одно – практика, т.е. этика. Здесь учение Аристиппа таково.

Аристипп: источник знания – органы внешних чувств, а цель жизни – наслаждения плоти.

Целью жизни, очевидно, является счастье. Сущность счастья состоит в наслаждении («идони»)[36], что тоже не нуждается в объяснении: каждый знает, что такое удовольствие-наслаждение, что такое страдание и, естественно, стремится получить наслаждение и избежать страдания. Чем больше наслаждений, тем более счастья. Под наслаждениями Аристипп имел в виду прежде всего наслаждения плоти (с соответствующими обстоятельствами: еда, вино, музыка, веселье). Такая теория получила название «гедонизм» и всегда ассоциируется с Аристиппом.

В чисто умственном отношении эта теория несостоятельна. Любое мало-мальски внимательное её продумывание неизбежно приводит к выводу, что она на практике нереализуема. Во-первых, наслаждений в жизни каждого человека, даже при оптимальных внешних условиях, количественно гораздо меньше, чем страданий. Во-вторых, интенсивность страданий несоизмеримо превосходит интенсивность удовольствий-наслаждений. Так что даже если и признать погоню за наслаждениями целью жизни, то цель эта недостижима. К этому выводу стали приходить и некоторые последователи Аристиппа. Один из них, Гегезий (320-280), на этом основании предлагал считать жизнь бессмысленной, а потому не стоящей того, чтобы её продолжать, т.е. предлагал добровольный уход из жизни, самоубийство. Другим выводом из гедонизма, и тоже вполне последовательным, была теория некоего Феодора, современника Гегезия. Он, исходя из оправданности стремления человека к счастью, понимаемому как накапливание наслаждений, пришел к выводу, что в этой погоне за наслаждениями не надо принимать во внимание нравственные нормы, утверждаемые традицией. Если эти нормы препятствуют достижению наслаждения, то ими можно смело пренебречь как общественными предрассудками. А поскольку эти общественные предрассудки основываются, в конце концов, на религии, то Феодор отринул и религию, за что получил от современников прозвище «атеист».

То, что в лице Феодора-атеиста последовательные киренаики повторили нигилистические выводы (аморализм и атеизм) афинских софистов конца V века – т.е. спустя более чем сто лет, – свидетельствует о том, что их исходные философские установки остались теми же самыми, что и у их истинных предшественников Крития и Калликла. Сократ эти установки хотел преодолеть, киренаики на них остались.

Платон (427-347 до Р. Х.)

Платон был единственным настоящим учеником Сократа. Он правильно понял проблему, поставленную учителем – оправдать уверенность, что источником истинного знания является разум, оперирующий понятиями. Точнее, Платон понял, что проблема рационалистической гносеологии состоит в объяснении происхождения понятий.

Сущность этого объяснения такова. Разум в приобретении знания вполне самостоятелен и независим от действия другого источника знания – органов внешних чувств. Но действие разума в процессе возникновения рационального знания аналогично действию органов внешних чувств, прежде всего зрения, при получении чувственного знания. Как телесное зрение, соприкасаясь с предметами чувственного мира, снимает с этих предметов копии в виде ощущений-восприятий и сохраняет эти копии в памяти в качестве чувственного знания, так и душа, обладая «умозрением» – способностью, аналогичной телесному зрению, – непосредственно соприкасается с (постулируемыми) умозрительными сущностями, «идеями»[37], находящимися в (постулируемом) умозрительном мире, снимает с этих идей копии и сохраняет эти копии в качестве рационального знания. Эти копии идей и суть понятия. Причем, понятия оказываются в душе человека ещё до физического рождения человека, ибо душа получила их ещё до соединения с телом (Платон, как все религиозные люди той эпохи, держался учения о переселении душ). После физического рождения человека понятия пребывают в душе, но некоторое время не обнаруживают своего содержания. То есть, они в памяти находятся, но не вспоминаются.

Свое содержание понятия начинают обнаруживать с началом познавательного процесса в человеке. Этот процесс принимает более или менее осознанный вид, когда человек выходит из младенческого и детского возрастов, осваивает родной язык и когда у него пробуждается познавательный интерес, а на его основе – более или менее определенное любознательное отношение к окружающей действительности. Само познание происходит так. Сталкиваясь с предметами окружающего мира, человек воспринимает их через органы внешних чувств, получая в итоге внутренние душевные образы внешних материальных предметов, которые обычно считаются копиями предметов. Но эти чувственные образы предметов не обладают большой познавательной ценностью. Дело в том, что чувственные образы предметов, пусть бы даже они и были точными копиями вещественных предметов (что, как известно, софисты-скептики отрицали), относятся к этим предметам как к оригиналам, копиями которых они притязают быть, но сами то эти оригиналы онтологически уже искажены. Раз искажены оригиналы, то, естественно, искажены и копии, познавательное значение которых тем самым снижается. Но относительно чего искажены эти оригиналы, т.е. предметы окружающего мира?

Платон: истинные онтологические оригиналы – только идеи. У них два вида копий: понятия в уме человека и предметы материального мира.

Ответ Платона состоит в том, что предметы окружающего человека мира не обладают действительной онтологической реальностью, потому что они суть тоже копии …всё тех же идей. Получается, что истинные онтологические оригиналы, предлежащие для познавательного их усвоения человеком, только идеи, которые имеют два вида копий: 1) понятия в уме человека, и 2) предметы окружающего человека чувственно-материального мира. А чувственные образы вещественных предметов, получаемые человеком через органы внешних чувств – это образы (представления) второго вида копий, т.е. предметов окружающего мира. Но собственно копии идей, т.е. понятия, и копии копий идей, т.е. чувственные представления, существенно отличаются друг от друга своей познавательной ценностью. Точные копии идей, обладающие высшей познавательной ценностью – это понятия в уме. Чувственные же образы предметов внешнего мира, представления, будучи копиями копий (= предметов), не обладают истинной познавательной ценностью, но только лишь относительной, условной. Во-первых, предметы чувственно-материального мира не могут быть точными копиями идей, потому что идеи в этих предметах в значительной степени сокрыты, загрязнены, замаскированы своей материальной оболочкой.

Платон: чувственные образы предметов, получаемые человеком через органы внешних чувств – это образы второго вида копий.

Во-вторых, чувственные образы (представления), снимаемые с этих предметов органами внешних чувств, не могут быть точными копиями этих предметов по причине доказанной Протагором и его последователями (софистами) несостоятельности всего обычного человеческого знания (через органы внешних чувств), являющейся следствием беспрерывной изменчивости предметов окружающего человека вещественного мира и вытекающей из этого факта неспособности человеческого чувственного познания угнаться за беспрерывно меняющимися предметами вещественного мира, чтобы зафиксировать эти предметы в своих познавательных актах, представлениях. То есть, чувственные образы предметов, представления, являются в теоретическом отношении плохими копиями этих предметов, которые, в свою очередь, являются плохими копиями идей. Отсюда и низкая познавательная ценность представлений по сравнению с понятиями. Однако, разница между понятиями и представлениями, т.е. между копиями идей и (плохими) копиями (плохих) копий идей, тем не менее, не может аннулировать принципиальное (хотя и не строго точное) сходство между ними, как имеющими в своей основе одно и то же – идеи.

Платон: знание есть воспоминание.

Это принципиальное сходство между рациональными понятиями и чувственными представлениями производит, по объяснению Платона, чрезвычайно важный познавательный эффект. Воспринимая через органы внешних чувств образы (представления) внешних предметов, которые являются копиями идей, человек по действию ассоциации сходства вспоминает другие копии идей (= понятия), уже находящиеся в памяти. Актуальные (хотя и отдаленные, потому что опосредованные другими копиями – предметами) копии идей (= представления) напоминают о потенциальных (потому что забытых) копиях идей (= понятиях), и тем самым эти потенциальные копии (понятия) извлекаются из забвения, актуализируются. Эта актуализация понятий и есть истинное познание, дающее в результате истинное знание, искомое философами. «Знание есть воспоминание» (Платон).

Всю эту замысловатую теорию Платона – учение об идеях, наполненную аналогиями, метафорами, ассоциациями и произвольными постулатами, – можно выразить короче, не искажая её сущности, следующим образом: разум, являясь источником истинного знания, оперирует понятиями как элементами этого истинного знания, причем эти понятия присущи разуму имманентно. Именно в таком виде эта теория хорошо известна в истории философии под названием «теория врожденных идей». Значение этой гносеологической теории чрезвычайно велико. По существу, она является единственным образцом рационалистического реализма, т.е. гносеологической теорией, обосновывающей мысль о разуме как о единственном источнике истинного знания. С признанием этой мысли работает и эта теория, с отрицанием её – отрицается и эта теория. А так как мысль о разуме как о единственном источнике истинного знания есть исходная мысль для признания необходимости самой философии как умствования, противополагаемого традиционно-религиозному отношению к истине, то, по сути, теория Платона является единственной гносеологической теорией, обосновывающей саму философию именно как рациональную философию.

Влияние гносеологической теории Платона распространяется и за границы рационально-метафизической философии. В частности, это влияние очевидно и в естественно-научном знании. Основой современного естественно-научного знания единогласно признается математическая физика. Точнее сказать, математика. Но что такое математика, как не та же рационалистическая гносеология Платона в пифагорейском варианте. И такой вариант был у самого Платона. Дело в том, что у Платона было несколько вариантов учения об идеях. Одним из последних по времени был как раз пифагорейский. Возник этот вариант под сильным и постоянным влиянием на Платона пифагорейского учения, чего сам Платон никогда не отрицал. Сущность пифагорейского варианта учения об идеях состояла в отождествлении идей с числами, т.е. в отождествлении разумного устройства предметно-чувственного мира с математической законосообразностью этого мира, разумности с математикой. Этим вариантом своего учения Платон опередил естественно-научную революцию XVI-XVII веков в Европе более чем на две тысячи лет. Такие выдающиеся ученые, которые первыми начали процесс математизации естествознания, как Коперник, Кеплер и Галилей, считали именно Платона своим предшественником, а себя называли платониками.

Учение Платона об идеях есть учение не только гносеологическое, но и онтологическое (метафизическое), антропологическое и этическое. Важнейшей категорией онтологии Платона является понятие об умопостигаемом мире, противополагаемом вещественному миру. Этот тип онтологии, дуализм, присущ всякой традиционной религии, где духовно-божественная реальность противопоставляется обычному предметно-чувственному миру. Получается, что онтология Платона по своему типу сходна с традиционной религиозной онтологией. Это сходство отнюдь не случайно, что подтверждается содержательными особенностями онтологии (и как следствия онтологии – антропологии, психологии, этики) Платона.

Платон: Бог – создатель мира – вечен, всемогуществен, отрешен от зла, благ.

В религии основное понятие – это понятие о Боге. Есть это понятие и у Платона (в сочинении «Тимей»). Бог – создатель мира. Его признаки – вечность, всемогущество, святость (отрешенность от зла), благость. Творение мира было обусловлено именно благостью Бога, которая должна была стать сущностью сотворенного предметно-чувственного мира. Но так как наличный мир далеко не полностью благ (из-за наличия зла), то для объяснения этого факта потребовалась более сложная система религиозного понимания, чем простое признание Бога творцом мира. Эта более сложная и тонкая религиозная система была представлена орфико-пифагорейским учением, последователем которого Платон был.

Сущность орфико-пифагорейской религиозной системы состоит в следующем. Мир преисполнен зла («мир во зле лежит»). Поэтому для человека, постигшего истину, само существование в этом мире есть зло, а смерть, напротив, есть благо. Отсюда и правило жизни – готовиться к физической смерти путем полного отрешения от всех аффектов, связывающих человека с этим предметно-чувственным миром. Это общее, элементарное положение. Сущностные особенности таковы. Души человеческие бессмертны. Они переселяются из тел в другие тела. Души несут в себе явную, искажающую их исконную (как следствие их божественного происхождения) чистоту, порчу, которая объясняется какой-то нравственной катастрофой, грехопадением, произошедшем в прошлом. Ответственность за это первоначальное грехопадение и за личные грехи перед Богом неизбежна. Грядет загробный суд с его наградой праведникам в виде пребывания в духовно-божественном мире глубокого и безмятежного покоя, и наказанием грешников увеличением времени странствия душ по другим телам. Ради предотвращения наказания за грехи необходимо стремиться к очищению (спасению) души от нравственных преступлений (грехов) строгим соблюдением этических норм и аскетическим образом жизни. Человек по своей онтологической структуре повторяет онтологический дуализм окружающего его мира: его душа принадлежит духовно-божественному миру, тело принадлежит миру материально-чувственному. Между ними нет согласия, только разлад и непримиримое противоборство. Жизнь души при таком разладе с телом представляет собою сплошное мучение. Тело для души – это узы и, даже, «могила». Задачей человека в таком обстоятельстве является борьба с плотскими похотями и подчинение всей жизни суровой дисциплине духа. Основное средство – суровый аскетизм. Нравственные нормы обязательны для осуществления. Жизнь человека понимается как постоянная подготовка к смерти, как «умирание», целью которого является очищение души от наслоений земного существования, пропитанного аффектами и похотями. Цель жизни – судьба души за гробом.

Платон: душа состоит из разума, сердца и вместилища плотских вожделений и похотей.

Такой антропологии соответствует и учение о душе. За элементарным противопоставлением души телу, свойственному традиционно-религиозному мировоззрению, у Платона последовало собственное дополнение – душа имеет тройственное деление. Наиболее ценная часть души – это разум, посредством которого осуществляется познание идей. Ниже разума по ценности находится сердце как средоточие душевных волнений и основных чувствований. Еще ниже по ценности располагается вместилище плотских вожделений и похотей (сейчас бы сказали – физиологических потребностей и инстинктов). Если эти три части души, соответствующие трём основным способностям человека, действуют должным образом, то результатом являются три основные добродетели человеческого характера. Это, соответственно: 1) мудрость (σοφία), 2) мужество (ἀνδρεία), 3) самообладание (σωφροσύνη). Причем, эти три добродетели естественно складываются в душевную иерархию, в которой, разумеется, главную роль должна играть мудрость разума, направляющая волю на дисциплинирующее воздействие на чувства и на сдерживание грубых проявлений инстинктов. Результатом должна стать гармония душевной жизни, обозначенная Платоном как справедливость (δικαιοσύνη).

Платон: общество состоит из трёх основных сословий – руководителей, охранителей и тружеников. Руководить имеют право только истинные философы.

Развитием этой психологии было учение Платона об образцовом устройстве общественной жизни. Между душевным строем и структурой общества есть аналогия. И в душе человека, и в строе общества действуют одни и те же деятели – именно душевные импульсы во всем своем многообразии (разумные соображения, страсти, инстинкты и влечения). Поэтому переход от психологии к политике (социологии) у Платона выглядит вполне естественным. По его мнению, всякое общество состоит из трёх основных сословий – руководителей, охранителей и тружеников. Для элиты общества, призванной руководить общественной жизнью, основным качеством, оправдывающим само это призвание, должна быть именно мудрость, т.е. просвещенность, образованность, обладание истинным знанием. Руководить обществом имеют право только истинные философы. Для второго сословия – также относящегося к элите общества, – охранителей общественного порядка от внешних и внутренних угроз, т.е. для военных, чиновников и деятелей правоохранительных органов, ожидаемой особенностью является мужество, естественно предполагаемое при такого рода деятельности. Третье сословие – труженики, т.е. деревенские земледельцы и городские ремесленники и торговцы, которые предназначены исключительно для трудовой деятельности, обеспечивающей материальными средствами все общество. Для членов этого сословия должными качествами являются послушание-самообладание-сдержанность. Если эти три сословия общества будут осуществлять свою гражданскую деятельность должным образом, т.е. в соответствии с предполагаемым для каждого из этих сословий общественным предназначением, то тогда вся общественная жизнь станет нравственно здоровой, и государство тем самым достигнет высшей своей цели – установления социальной гармонии, справедливости.

Современное ему состояние общественной жизни в Аттике, сложившееся после Пелопонесской войны, окончившейся военной катастрофой для Афин, Платон считал естественным следствием всего течения общественной жизни в эпоху Перикла. Это течение общественной жизни, демократическое, Платон всегда считал принципиально неправильным, долженствующим привести афинское общество к разрушению, что на самом деле и произошло. Вся афинская демократия была в глазах Платона процессом деградации общественной жизни, и катастрофа этой демократии, по его мнению, была неотвратима (что и произошло). Симпатии Платона всегда были на стороне антиподов афинской демократии – прямо на стороне Спарты, косвенно – на стороне египетского кастового общественного строя.

Отсюда и его идеал лучшего общественного устройства. Этот идеал предполагал строгое осуществление всеми сословиями надлежащего для каждого из них образа жизни, чтобы общество как целое было нравственно устойчивым и потому способным к самозащите от внутренних и внешних врагов. Во власти могут участвовать только два высших сословия – «учители» и «охранники». Для них предлагается строго определенный образ жизни – коммунистический, т.е. вне семьи и вне частной собственности. Все старания и способности представителей этих сословий должны быть направляемы на подготовку и осуществление властных функций, на собственно управление и на охрану общественного бытия от внешних врагов и внутренних неурядиц. Для того, чтобы надлежащим образом подготовить молодёжь высших сословий для управления государственно-общественной жизнью, Платоном была предложена подробная система воспитания и образования претендентов на осуществление властных функций на различных уровнях власти (высший-средний-низший) и в различных её аспектах (административное управление-военное-судебное, с соответствующими подразделами). Основное требование к такой системе воспитания и образования состояло не столько в усвоении технических знаний, необходимым для различных видов и уровней общественно-государственного управления (что само собой, конечно, подразумевалось), сколько в строго нравственном направлении будущей государственной деятельности. В свете этого строго нравственного образования понятно, например, требование Платона, чтобы из учебной программы была изъята изнеженная, сентиментальная поэзия и музыка. Для будущих руководителей, воинов и чиновников предназначался суровый, строго нравственный стиль воспитания-обучения, где расслабляющей волю лирике места не могло быть. То есть, акцент падал не на образование, а именно на воспитание. Государственное управление рассматривалось, таким образом, не как социальная привилегия или, тем более, профессия, а как нравственное руководство обществом, наподобие деятельности жреческого сословия в Египте. И подготовка к управлению, и само это государственное управление обществом должны носить строго нравственный характер. Абсолютность нравственных норм, регулирующих отношения между членами общества, должна быть незыблемой.

Что касается третьего сословия, тружеников, то никакой специальной регламентации их образу жизни Платоном не было предложено. Они могли держаться традиционного образа жизни во всей его полноте, т.е. иметь семью, частную собственность и доход от осуществления своей профессии. Не могли они только иметь отношения к управлению государством.

Аристотель (384-322 до Р. Х.)

Аристотель был учеником Платона. Поэтому естественно предположить, что учение Аристотеля должно быть развитием учения Платона об идеях, как и учение самого Платона всегда признавалось учением Сократа, представленным во всех надлежащих разъяснениях и подробностях. В самом деле, Аристотель признавал учение об идеях Платона в качестве истины. Но, вместе с тем, он внес в теорию Платона несколько своих поправок, которые изменили эту теорию радикальным образом.

Аристотель отказался признавать учение Платона об идеях как объяснение происхождения понятий.

Во-первых, Аристотель посчитал излишним тот умственный мир (κόσμος νοητός), который постулировал Платон. Есть только один действительный мир – нас окружающий предметно-чувственный мир, которого вполне достаточно и для жизни человека, и для объяснения происхождения истинного знания. Незачем «удваивать» этот реальный мир прибавлением к нему мира умственного. Но это замечание Аристотеля особого значения не имеет. Это скорее недоразумение. Поправка Аристотеля к платоновскому учению об идеях, по-настоящему, радикальным образом изменяющая сущность этого учения, состоит в другом.

Аристотель: идеи находятся не вне вещей, а в самих вещах. Задача знания – извлечь идеи из предметов и сформировать из них понятия.

Существование идей несомненно. Но они находятся не вне вещей, а в самих вещах. Задача знания состоит в том, чтобы извлечь идеи из предметов и сформировать из них понятия. Происходит это следующим образом. Человек своей познавательной способностью фиксирует вокруг себя разнообразие предметов. Эти предметы группируются, благодаря сходству между собою, в различные общности, виды и роды. Именно эти общности и являются исходным материалом для философского познания. У сходных предметов констатируются общие (сходные) признаки. Эти признаки умственно извлекаются (абстрагируются) из сходных предметов и в уме соединяются в некие абстрактные образы. Эти абстрактные образы произвольно помечаются какими-то словами и в результате получаются понятия.

Стоит внимательно отнестись к этому объяснению Аристотелем происхождения понятий как элементов истинного знания. Обычно этого не делают, принимая данное объяснение как вполне ясное и простое гносеологическое учение. Действительно, подавляющее большинство интересующихся гносеологией образованных людей (но не специалистов, которые в эти темы вдумываются более внимательно и тщательно) так и рассуждают: понятия – это совокупности общих признаков, извлекаемых человеческой познавательной способностью из предметов. И всё, никаких проблем здесь нет. Но на самом деле эта теория переполнена проблемами. Прежде всего возникает вопрос – какая человеческая познавательная способность извлекает из предметов окружающего мира идеи (точнее, по мысли Аристотеля, общие признаки, из которых эти идеи состоят)? Ответ как будто очевиден – это органы внешних чувств, потому что только при помощи их человек вступает в общение с предметами внешнего мира, в том числе и общение познавательное. Но если это так, тогда все объяснение происхождения понятий, предложенное Аристотелем, есть ни что иное как отказ от теории Платона, которая имела целью доказать чисто рациональное происхождение понятий. Через органы внешних чувств никаких понятий получить невозможно по причине общего характера понятий. Через органы внешних чувств можно получить лишь единичные ощущения, из которых складываются индивидуальные представления (но не общие понятия). Далее, даже если признать органы внешних чувств источником истинного знания (сам Аристотель это отрицал в принципе), то непонятен способ действия органов внешних чувств при отборе из всего многообразия признаков, сопровождающих предметы, именно признаков общих, т.е. находящихся у сходных предметов. Неизбежно возникает предположение, что органы внешних чувств должны в своих действиях руководствоваться такими категориями как «сравнение» признаков, «сходство» признаков, «общность» (или «тождество») сходных признаков, «изъятие», т.е. «абстрагирование» общих признаков из реальных предметов для дальнейшего их объединения в абстрактные идеи-понятия. Но такое предположение немыслимо, ибо оно принципиально неприложимо к действию органов внешних чувств. Оно приложимо только по отношению к разуму, который только и может оперировать категориями.

Но самая трудная проблема для всей гносеологической теории Аристотеля состоит в следующем. Сущность рационалистической гносеологии состоит в объяснении происхождения понятий. При этом предполагается, что понятия должны иметь строго реалистический познавательный характер. Это значит, что понятия должны быть точными копиями бесспорных реальностей. Иначе сказать, в рационалистической гносеологии между предметом познания и результатом познания должно быть соотношение «оригинал – копия». У Платона это соотношение очевидно: оригинал – идея, копия – понятие. У Аристотеля же такого соотношения в принципе нет. Пусть понятия Аристотеля – как бы их происхождение ни объяснял сам Аристотель – будут считаться копиями. Но где же оригиналы? Единственное, что можно предположить в качестве оригиналов – это общие признаки, рассеянные по разным предметам. Но между этими рассредоточенными по разным объективно реальным предметам признаками и этими же признаками, умственно соединенными в абстрактные понятия, находящимися только в голове человека, отсутствует, что очевидно, отношение «оригинал – копия». А если этого отношения нет, то вся аристотелевская гносеологическая теория теряет реалистический характер и превращается в идеалистическую (в гносеологическом смысле) теорию. Идеализм в гносеологии – это синоним субъективизма. Напрашивающийся (но не сформулированный современниками Аристотеля) вывод, что именно субъективизмом характеризуется гносеологическая теория Аристотеля, позднее получил и фактическое подтверждение.

В XI-XII веках в Западной Европе среди богословов-философов происходил ученый спор об «универсалиях», т.е. о происхождении и познавательной ценности общих понятий. В процессе спора, в сущности, возобновлена была теория идей Платона и сформулирована (а, в общем, тоже возобновлена античная софистическая) нигилистическая теория, отрицающая всякую познавательную значимость общих понятий. Платоновская теория получила название «реализм», отрицающая её нигилистическая теория получила название «номинализм».

Но была и промежуточная, компромиссная теория – «концептуализм». Автор её, Пьер Абеляр (1079-1142), по сути, повторил аристотелевскую теорию. Он утверждал, что понятия существуют только в головах людей, и никаких адекватных им соответствий в предметно-чувственном мире нет. Поэтому понятия следует назвать «концептами» (букв. «зародышами», «порождениями»), чтобы подчеркнуть их творческий характер. Понятия именно суть порождения умственно-творческой способности человека, которые имеют исключительно субъективный характер. Субъективизм концептуализма был очевиден и не вызывал у современников никакого сомнения. Концептуализм, в сущности, тот же нигилистический номинализм, но несколько смягченный по словесному выражению.

Теория Аристотеля – рационалистический идеализм.

Но этот же субъективизм следует отнести и к теории Аристотеля как прототипу концептуализма. Действительно, теория Аристотеля есть, в сущности, рационалистический идеализм, т.е. субъективизм, приближающийся к номинализму-нигилизму. Но как же быть с тем несомненным фактом, что Аристотель держался убеждения, согласно которому истинное, т.е. философское, знание – это знание, состоящее из понятий? Да, действительно, Аристотель был твердо убежден в возможности рационально-понятийного знания, и его только и признавал истинным философским знанием. Он только отказался признавать учение Платона об идеях как объяснение происхождения понятий.

Позитивное значение теории Аристотеля подтверждается не сущностью этой теории (ибо сущность этой теории, не надо забывать, есть номинализм), а её основной предпосылкой. Эта предпосылка – положение Сократа о необходимости искать истинное знание через разум, который один только и может представить понятия в качестве элементов этого истинного знания. Само собой разумеется, что за этим положением скрывается вся уже довольно долгая традиция выявления рациональной гносеологии в древнегреческой философии, связанная с именами Гераклита, Парменида, Анаксагора и Пифагора, в которую, после Сократа и Платона, вписывается и сам Аристотель.

Заминка в естественном развитии этой традиции произошла именно в одном звене – в переходе от Платона к Аристотелю. Платон объяснил рациональное происхождение понятий и тем самым сформулировал рационально-реалистическую гносеологию, которою только и можно обосновать притязание на особый, именно философский, источник знания, противополагаемый обычному источнику знания через органы внешних чувств. Аристотель объяснение это не принял, но остался при убеждении, что философский источник знания – это разум. То есть, предпосылка рационалистической гносеологии осталась несомненной, но самой этой рационалистической гносеологии (в реалистическом её варианте) не оказалось.

К сказанному следует добавить, что Аристотель в своих гносеологических рассуждениях сохранил все же в неприкосновенности один фрагмент теории Платона. Этот фрагмент состоял в мысли Платона, что предметы чувственного мира тоже являются копиями идей (наряду с понятиями). Эта мысль, высказанная Платоном как-бы между прочим для объяснения эффекта «припоминания», оказалась и в гносеологических рассуждениях Аристотеля в формулировке, что идеи находятся внутри предметов. Тем самым подтверждалась мысль о рациональности всего окружающего человека предметно-чувственного мира, или, иначе сказать, подтверждалась мысль о тождестве рационально-понятийного знания и действительности, которое является основой рационалистической гносеологии древнегреческой философии. Эта рационалистическая гносеология получила у Аристотеля подкрепление в его учении о душе, о чем будет сказано позже.

Аристотель: все предметы окружающей действительности состоят из «материи» и «формы».

Онтология Аристотеля есть следствие его гносеологического убеждения в рациональности всего существующего. Основная онтологическая мысль Аристотеля состоит в том, что все предметы окружающей действительности состоят из «материи» и «формы». Термин «форма» (от греческого слова μορφή) есть синоним платоновской «идеи». Таким образом, как и у Платона, онтология Аристотеля дуалистична – дух (мысль) и материя составляют содержание действительности. Онтологические рассуждения Аристотеля наполнены большим количеством подробностей и объяснений, которые усложняют понимание. Но основная мысль проста – духовный фактор в виде системы форм придает материальному бытию смысл. Эта система форм представляет собой чрезвычайно сложную и охватывающую всю действительность иерархию, в которой высшей ступенью является «чистая», т.е. без примеси материи, форма – Бог.

Аристотель: Бог – абсолютная причина всех причин.

Мысль о Боге является напрашивающимся следствием рационалистической гносеологии, и вытекающей из неё онтологии Аристотеля. Но мысль о Боге, для того, чтобы быть научно оправданной, нуждается в рациональном обосновании, в доказательствах. Аристотель эти доказательства представил. Самым естественным и простым доказательством, которое стало классическим под названием космологического, является следующее рассуждение Аристотеля. Принцип причинности, имманентно присущий человеческой познавательной потребности, требует нахождения причины у каждого предмета, каждого явления в окружающем человека предметно-чувственном мире. Нахождение причины какого-либо предмета или явления в природе требует поиска у найденной причины своей причины, которая потребует отыскания уже своей причины и т.д. Эта цепь причин не может мыслиться бесконечной, что очевидно. Требуется утвердиться в суждении, что не может не быть абсолютной причины, причины всех причин. Такой абсолютной причиной может быть только вселенский разум-дух, Бог.

Модификацией космологического доказательства является следующее рассуждение Аристотеля. Весь предметно-чувственный мир находится в непрерывном изменении и движении (движение есть вид изменения). Всё это общемировое движение проникнуто единством, ибо частные движения скоординированы с движением небесных тел (Солнца, Луны и планет). Это единство общемирового движения непременно предполагает наличие единого «первого движущего». Это начало мыслится неподвижным, неизменным и вечным. А такими признаками может обладать только бестелесный дух, т.е. Бог. При этом начало движения, производимое Богом, не следует понимать механически, в виде «первого толчка». Бог вызывает движение как предмет стремления, как цель, как объект притягательный своей святостью, отрешенностью от материальности. Итак, Бог является высшим понятием онтологии-метафизики Аристотеля.

Физика, учение о природе, была разработана Аристотелем с максимальной для античной эпохи полнотой. Следует отметить тот факт, что интерес Аристотеля к натурфилософии находится в противоречии с принципиальным отказом Сократа от этого рода знания, как, по существу, безразличного для собственно философского настроя ума. Знание о природе, о естестве, или естественно-научное знание, по нынешней терминологии – это знание утилитарное, ремесленное, профессиональное, и именно как таковое оно противопоставлено и противопоказано знанию философскому, бескорыстному, не имеющему прикладной части. Так что интерес Аристотеля к естественно-научному знанию следует считать уклоном от главного направления древнегреческой философии, направления рационально-понятийного, представленного линией Гераклита-Парменида-Анаксагора-Пифагора-Сократа-Платона. Но сами по себе мысли Аристотеля об устройстве предметно-чувственного мира для своей эпохи обладали высшей научной ценностью, и очень долгое время, вплоть до XVI–XVII веков, составляли основной энциклопедический ученый материал в естественно-научной области знания. В отличие от метафизики, в которой истинно-сущее рассматривается само по себе, в отвлечении от всех чувственных свойств (т.е. свойств, фиксируемых органами внешних чувств), физика Аристотеля имеет в качестве исследуемого объекта именно всю действительность, усваиваемую через органы внешних чувств, всё что телесно и что движется.

Аристотель: основной вид изменения – пространственное движение, перемещение.

Под движением понимается любой вид изменения. Таких видов изменения (= движения) Аристотель насчитывает четыре: 1) сущностное изменение, обусловливающее возникновение и исчезновение предметов; 2) количественное изменение, состоящее в увеличении или уменьшении размеров предметов; 3) качественное изменение; 4) пространственное изменение, т.е. движение в собственном смысле слова, перемещение. Убеждение Аристотеля относительно соотношения между этими четырьмя видами изменения пережило тысячелетия и до сих пор имеет аксиоматическое значение для естествоиспытателей. Суть этого убеждения в том, что основной вид изменения (= движения) – это именно пространственное движение, перемещение. Остальные виды изменения представляют собою следствия пространственного перемещения. Это значит, что, выражаясь современным научно-популярным языком, всё многообразие химических, физических, физиологических и биологических изменений в природе имеют в основе своей именно пространственные перемещения элементарных частиц материи. Или, иначе сказать, пространственное перемещение мельчайших частиц материи есть причина всех видов изменений предметов и явлений (постоянных пространственных же связей между некоторыми предметами) чувственного мира.

Аристотель: в центре мироздания находится Земля, вокруг – Солнце, Луна, звезды.

Относительно бытия предметно-чувственного мира (ограничен он во времени или нет) ответ Аристотеля соответствует его приверженности платоновскому учению об идеях. Так как идеи вечны и имманентно присущи предметам чувственного мира, следовательно, этот предметно-чувственный мир вечен, не имеет ограничения во времени ни в прошлом, ни в будущем. Мир един, вечен и совершенен. Совершенство предметно-чувственного мира обусловливается его причастностью Богу как высшей форме, вне которой бытие этого мира даже немыслимо. В центре мироздания находится Земля как небесное тело, вокруг которого располагаются все остальные космологические единицы – Солнце, Луна, планеты, звезды.

Такая космология просуществовала в Европе почти две тысячи лет, пока ее не сменила теория Коперника. В космологии Аристотеля интересны подробности. Вокруг Земли располагаются некие хрустально-прозрачные сферы, в которых перемещаются Солнце, Луна и пять видимых планет (в античной и до-античной древности знали только пять планет, которые теперь известны под латинскими названиями – Сатурн, Юпитер, Марс, Венера, Меркурий). Но за этими сферами находится ещё одна сфера – небо неподвижных звезд. Эта крайняя сфера, по мнению Аристотеля, наполнена особой, пятой, стихией – эфиром (пятой потому, что Аристотель отправлялся от традиционной для того времени онтологии, насчитывавшей четыре стихии – землю, воду, воздух и огонь). Именно эта звездно-эфирная сфера находится под непосредственным воздействием верховного Божества и поэтому отождествляется с блаженной жизнью небожителей, под которыми понимаются прежде всего сами эти звезды (общераспространенное мнение-убеждение древнего политеизма). Движения планет (вместе с движениями Солнца и Луны, которые также считались планетами) определяют всё неисчислимое многообразие изменений в окружающем человека мире. Это многообразие и круговорот изменений отличает здешний, «подлунный», мир от мира звездного, «надлунного», в котором царит вечный покой.

Очевидно, что в «физике» Аристотеля собственно физики в современном смысле очень мало. Это всё та же традиционная четырёхэлементная онтология (земля-вода-воздух-огонь) плюс модификация пифагорейских космологических представлений. И то, и другое (онтология и космология) сопровождается многочисленными подробностями, не имеющими существенного значения. К тому же вся эта натурфилософская картина мира основывается на рационалистической гносеологии (платоновском учении об идеях), которая принципиально не согласуется со строго физическим, т.е. естественно-научным взглядом на предметно-чувственный мир, предполагающим сенсуалистическую гносеологию.

Да и к математике, этой основе современного естественно-научного знания, у Аристотеля особого интереса не было. Относительно математики, кстати сказать, следует сделать следующее уточнение. В современном западном, или прозападном секулярном обществе, пропитанном культом естественно-научного знания, доминирует та точка зрения на сущность и происхождение математики, что она, математика, является прикладной наукой и происхождение её есть чисто эмпирическое. В Древней Греции – после Пифагора, во всяком случае – было не так. Математика считалась философской наукой, т.е. не утилитарной, не прикладной, а именно умозрительной, метафизической. Аристотель также держался этого убеждения. На эту тему у него есть прямые высказывания. Например, рассуждая об умозрительном характере учения о природе, он тут же добавляет: «Но и математика – умозрительная наука»[38]. Под рубрику умозрительных наук он подводит, кроме натурфилософии и математики, также богословие («учение о божественном»), что само собой понятно. При этом он в очередной раз отмечает, что эти науки обладают неизмеримо большей ценностью для человека, чем науки прикладные: «Так вот, умозрительные науки предпочтительнее все остальных, а учение о божественном предпочтительнее других умозрительных наук»[39].

Что же тогда остается в физике Аристотеля естественно-научного? Только одно, хотя и очень важное убеждение, что основой всякого изменения в предметно-чувственном мире следует считать пространственное перемещение вещества. Специалисты-естественники, правда, к этому добавляют заслуги Аристотеля в некоторых частных естественных науках. Особенно часто упоминают в ряду этих частных наук зоологию. В связи с этим следует отметить, что изучение Аристотелем животных, кроме всего прочего, оказало апологетическую поддержку религиозному взгляду на окружающий человека мир. Этот взгляд состоит в усмотрении целесообразности и во всем общем строе этого мира, и в различных его частностях (в животном мире, например). Понятно, что усмотрение целесообразности в природе есть естественное следствие религиозного отношения к действительности, для которого нет необходимости в специальном изучении той же зоологии. Раз Бог сотворил мир, значит, весь этот мир осмыслен, проникнут божественной мыслью. А осмысленность есть синоним целесообразности. Для Аристотеля целесообразность всего мирового целого, всей природы была несомненной и, по этой причине, имеющей рационально-метафизический характер. Но научно-естественное изучение Аристотелем животных, основывающееся на сенсуалистической гносеологии и исходящее из естественных фактов, дало существенное подкрепление этому убеждению в целесообразности природы. Целесообразное устройство животных организмов и частей этих организмов, целесообразное их функционирование, целесообразное действие инстинктов в отдельных особях и в группах животных – всё это свидетельствует о разумной осмысленности, определяющей жизнь животных. Эта осмысленность в устройстве и поведении животных, осмысленность, имеющая характер очевидности, и стала для Аристотеля фактическим, т.е. естественно-научным подтверждением того убеждения в осмысленно-целесообразном строе действительности, которое является исходным убеждением религиозного мировоззрения. Сейчас такой ход умозаключения от целесообразного устройства организмов животных к выводу об устроителе этой целесообразности, Боге, квалифицируется как вариант т.н. телеологического доказательства бытия Бога.

Аристотель: человеческая душа есть форма для тела.

Антропология Аристотеля есть естественное следствие его онтологии. Она также дуалистична. Как истинно-сущее бытие состоит из осязаемого вещества (материи) и неосязаемых форм (идей), так и человеческое существо состоит из тела и души. Эта аналогия толкуется буквально: душа есть форма для тела. В соответствии со своим пониманием учения об идеях, состоящим в том, что идеи-формы неотделимы от вещей предметно-чувственного мира, Аристотель отрицал и возможность душевной деятельности без наличия тела. Тем самым, кроме всего прочего, отрицалась мысль о переселении душ, на которой строилась вся гносеология Платона[40].

Аристотель: в душе человека есть проявления растительной жизни, животной жизни, разумной жизни. Бессмертна лишь разумная часть души.

В дуалистическом типе антропологии познавательный интерес вызывает прежде всего психология, учение о душе. Со стороны тела человек есть обычное животное, хотя и высшее. Но своей душой человек существенным образом отличается от всех других животных существ земного мира. Вся уникальность человека именно в его душе. Психология Аристотеля усматривает в душе человека различные проявления: 1) проявления растительной жизни, 2) проявления животной жизни, 3) проявления разумной жизни. Функция растительной части души состоит в питании и размножении. Животная часть души обеспечивает возможность ощущений и чувствований. Высшие проявления психической жизни человека находятся в сфере его разумной деятельности. Низшие проявления душевной жизни человека, растительные и животные, неразрывно связаны с телом и поэтому вместе с телом и исчезают. Разум с телом не связан. Он привносится в человеческое тело извне. Поэтому и судьба разума не связана с судьбой тела. После смерти тела разум продолжает свое существование так же, как и до рождения этого тела. То есть, разум вечен.

Следовательно, традиционно-религиозная вера в бессмертие души превращается у Аристотеля в убеждение в бессмертие только разумной части души, и тем самым признак бессмертия становится неприложимым к индивидуальным душам, так как разум мыслится вселенски-всеобъемлющей субстанцией, не дифференцируемой в индивидуальные души. Понятно, что такое пантеистическое толкование бессмертия разумной части души человека не соответствует традиционно-религиозному пониманию бессмертия человеческих душ. Но зато в этом психологическом учении Аристотеля проявился – может быть, даже и неожиданно – гносеологический эффект.

Заключается этот гносеологический эффект в следующем. Разум души понимается как момент вселенской разумности вселенной, и этим онтологическим обстоятельством обосновывается гносеологическое убеждение, что он, разум человека, является единственной познавательной способностью, позволяющей человеку эту разумную сущность вселенной познать. А ведь это именно то, что было целью платоновского учения об идеях – утвердить разумность всего существующего, чтобы тем самым оправдать притязание человеческого разума (интуитивно действующего) на постижение этой разумности и получение в результате этого постижения искомого философского знания, состоящего из понятий. Ирония состоит в том, что Аристотель, радикальным образом изменив платоновское учение об идеях, тем самым, по существу (хотя и не на словах), отверг рационалистическую гносеологию: во-первых, он аннулировал предположение, что у разума есть особый, только ему присущий объект постижения (он ведь отверг самостоятельное бытие умозрительного мира), а, во-вторых, принизил значение познавательной деятельности разума (которая у Платона состояла в непосредственном постижении разумом идей как оригиналов понятий) до уровня рутинного рассудочного распределения признаков познаваемых предметов чувственного мира на существенные и несущественные. И это произошло именно в гносеологии, в той области философских рассуждений, которая и предназначена для основательного продумывания этих тем.

Неожиданно в психологии, в совершенно другой области, Аристотель – хотя и косвенным образом и без надлежащих подробностей – возвращается к предпосылкам рационалистической гносеологии в понимании Платона. Этого, правда, избежать было невозможно и по другой причине (помимо гносеологического наследия Платона), а именно по той, что пантеистическое понимание сущности Бога как вселенского разума непременно требует признания разумности бытия – со всеми надлежащими оговорками, сопровождающими это признание, – для объяснения фактического наличия зла в мире, эту разумность нарушающего.

Аристотель: задачей добродетели является нейтрализация страстей.

В этике Аристотель исходит из естественного стремления человека к счастью. Но в чем это счастье состоит? Обычные представления об обстоятельствах и элементах счастья – здоровье, богатстве, власти, славе, праздности, удовольствиях и наслаждениях плоти – не составляют сущности счастья, ибо они суть следствия счастья, а не его условия. Кроме того, общепризнанные обычным сознанием обстоятельства счастья большей частью не подвластны воле человека, и потому умствования о них бесплодны. По-настоящему существенным условием человеческого счастья является деятельность, и притом деятельность именно разумная, отвечающая специфической особенности человека – разуму. Разумная деятельность человека обозначается Аристотелем как «добродетель». Только полное осуществление добродетели может иметь следствием то, что обывательская точка зрения считает прямой целью жизни человека – счастье.

Первоочередной задачей добродетели является нейтрализация страстей, аффектов в душе. Достигается это следующим способом. Разум констатирует крайние проявления какого-нибудь чувства (эти крайние проявления являются аффектами конкретного чувства) и указывает на середину между ними. Эта середина и есть умеренный, а потому и оптимальный вариант проявления чувства, который разум предлагает воле для осуществления. Например, серединой между трусостью и бездумной отвагой будет мужество, между мотовством и скупостью – бережливость, и т.д. Самый важный момент в этом процессе – предложение разума воле действовать определенным образом и согласие либо не согласие воли с этим предложением – есть именно решение воли согласиться или не согласиться с рекомендацией разума.

Сократ этот момент в расчет не принимал, ибо для него решение разума в этической области носило настолько очевидно непререкаемый характер, что сомнение или, тем более, отвержение этого решения было равносильно безумию, абсурду. В этом то и состоял этический интеллектуализм Сократа. Точка зрения Аристотеля более реалистична. Он учел тот общеизвестный факт, что человек нередко отвергает вполне разумный план какого-либо поступка и осуществляет действие явно разумно несуразное, даже дикое, но соответствующее какому-то капризу воли, как правило стимулированному аффектом гордыни. Поэтому, отыскание разумом середины между аффектами и предложение воле этой середины для осуществления её на практике – это не самое главное в этическом процессе, а скорее, рутинное дело. Главное в другом – в свободном решении воли эту рекомендацию осуществить. Воля свободна и в этом своем качестве при стимулировании поведения человека противостоит разуму вполне на равных. В этом пункте очевиден отход Аристотеля от рационалистической психологии Сократа. Если в душе человека наличествуют два начала, определяющих поведение с практически равной силой, то человек есть не исключительно только разумное существо, но существо разумно-волевое. Это, конечно, ближе к традиционной психологии и к обычному пониманию психических реалий. В области обычно понимаемой этики Аристотель делает ещё одно замечание чисто практического характера: этически выверенное поведение, правильное поведение, может быть результатом только того направления воли (не разума!), утвердиться в котором можно лишь посредством более или менее долгого упражнения и привычки. Из признанного разумным обычая действовать путем долговременного осуществления этого обычая – только так и может возникнуть твердо намеченный таким образом поведения «нрав», являющийся основой нравственности, этики.

Все эти рассуждения Аристотеля, в сущности, полностью исчерпывают этическую проблему. Однако у него есть добавление к ним, которое обозначается рубрикой «дианоэтические добродетели». Дианоэтические – это теоретические[41]. Само словосочетание «дианоэтические добродетели» поначалу даже сбивает с толку. Какие могут быть «теоретические добродетели», если категория добродетели может мыслиться только по отношению к практике, и предполагает определенные нормы поведения, а не мышления (у которого свои нормы – логические). Не противоречие ли это в самом понятии, contradictio in adjecto? Но, на самом деле, словосочетание «дианоэтические добродетели» понимается не буквально, а метафорически. Подразумевается уже хорошо знакомая мысль: стремление человека к истинному знанию может быть только бескорыстным, а это бескорыстие есть уже этическая категория; поэтому, по мере приближения человека к истинному знанию растет и его предрасположенность к нравственному образу жизни в обществе. Одним словом, этика прямо зависит от истинного знания.

Аристотель: человек есть существо, самой природой предопределенное к общественной жизни.

С этикой у Аристотеля тесно связано его учение об обществе-государстве. Это естественно, ибо этические нормы предназначены для регулирования общественной жизни, и там только и проявляются в полной мере, на практике. Прежде всего Аристотель определяет человека как существо, самой своей природой предопределенное к общественной жизни. А так как эта природа в самой ценной своей части есть разум, то, естественно, полное раскрытие разума возможно только в обществе-государстве. Руководящей целью общественно-государственной жизни должна быть «справедливость», т.е. этическая ценность. Совершенствование нравственного состояния общества, всё более полное осуществление справедливости в общественной жизни возможно при любом типе государственного устройства – монархии, аристократии, демократии, – лишь бы эти способы управления соответствовали своему определению. Если будет не так, если нормы монархии, аристократии и демократии будут на практике искажены, то тогда вместо монархии получится деспотия, вместо аристократии – олигархия, вместо демократии – охлократия, т.е. образы правления, несовместимые со справедливостью.

В оптимальном типе государственного устройства гармонически комбинируются элементы нормальных монархии, аристократии и демократии. Основой такого государства должно быть волеизъявление свободных (но только именно свободных, рабы исключались) граждан, являющееся элементом рабовладельческой демократии. Управление должно быть поручено лучшим, что есть элемент аристократии. Вся система государственного управления должна обладать единством, и в этом элемент монархии. Такое понимание сущности государственной жизни, конечно, гораздо реалистичнее и ближе к традиции, чем сложные абстрактные представления Платона об идеальном государстве.

Аристотель: цель искусства – «очищение» от аффектов.

К практической философии Аристотель присоединил поэтическую, под которой он понимал художественно-творческую деятельность человека. Эта часть философии оказалась очень мало разработанной. То, что разработано, касается словесного искусства. Как и всякое искусство, словесность есть подражание, в данном случае подражание естественному употреблению слов в общественной жизни. Из словесного искусства Аристотель выделяет именно трагедию. Целью трагедии является изображение через придуманные речи исполнителей-актеров какого-нибудь очень важного исторического события из ближайшего или отдаленного прошлого ради того, чтобы возбудить в зрителях соответствующие чувства до степени аффектов и, тем самым, исчерпав эти аффекты, заставить их покинуть душевную сферу, освободиться от них. Такой процесс Аристотель назвал «очищением» (подразумевается, что от аффектов). Так понимаемая роль искусства в жизни человека имеет очевидно этический характер. Ведь в таком случае цель искусства та же, что и цель этики – освобождение души от аффектов ради стимулирования главного в душе, т.е. разумной деятельности.

Выводы

Основной замысел периода истории античной философии от Сократа и до конца жизни Аристотеля состоял в том, чтобы восстановить рациональную гносеологию после того ее разрушения, которое произвели афинские софисты-скептики. Замысел этого восстановления принадлежал Сократу, а дело восстановления осуществили Платон и Аристотель. Платон сформировал свое гносеологическое учение об идеях, Аристотель это учение – с некоторыми оговорками и доработками – поддержал, и, тем самым, рациональная гносеология получила свое классическое выражение. И что же в итоге?

В итоге получилась модификация религиозной метафизики, которая является неизбежным следствием рационалистической гносеологии. В лице Сократа, Платона и Аристотеля древнегреческая философия возвратилась к тому пункту, с которого она начала свое существование. Начав с противопоставления индивидуального человеческого разума религиозной традиции (Ксенофан Колофонский), древнегреческая философия закончила свой поиск истины формированием системы философской метафизики, которая по своему содержанию оказалась модификацией традиционно-религиозной метафизики. Усилия индивидуального человеческого философствующего разума дали тот же результат, который был уже в наличии у религиозной традиции. Разница – лишь в словесном выражении.

Такой итог философских исканий древних греков вполне закономерен. Серьёзная философия не может не быть рациональной. А это значит, что она не может не утверждать абсолютного метафизического знания, носителем которого во всей его полноте может быть только божественный разум. Попытка избежать этого логически необходимого вывода приводит к абсурду – к замене у Демокрита понятия «божественный разум» понятием «случай» («случай» же есть бессмыслица).

Правильно действующий философский разум в результате дает не только религиозную метафизику, но и вполне развитую прикладную часть философии – этику, а также политику (= социальную философию), поэтику (= эстетику), и даже философски осмысленное естествознание. Всё это у Платона и, особенно, Аристотеля представлено в надлежащих подробностях.

Не хватает в философии Платона-Аристотеля только одного – признания божественного Откровения как единственного оригинального источника абсолютного метафизического знания. Это признание было сделано уже в другую эпоху – эпоху александрийской философии.

Контрольные вопросы

Какую опасность в деятельности софистов видели Сократ и Платон?

Каковы аргументы Сократа, Платона и, особенно, Аристотеля в пользу метафизического знания?

В чем отличия учения об идеях у Платона и Аристотеля?

В чем сущность этики Платона?

В чем сущность поэтики Аристотеля?

Каковы доказательства бытия Бога у Сократа, Платона и Аристотеля?

Эллинско-римская философия

С Аристотелем закончился в истории древнегреческой философии период собственно творческий. Весь набор суждений по всем основным философским проблемам оказался сформулированным и оснащенным аргументами. Дальнейшая философская работа, как естественно предполагать, в основной своей части должна была свестись к усвоению накопленного философского материала, его систематизации и детализации. Так отчасти и получилось.

Но, вместе с тем, в наступающий период истории древнегреческой философии существенным образом изменилось отношение к самой философии. Это отношение приняло очевидным образом практический характер. От философии стали ожидать преимущественно практических наставлений для научения житейской мудрости. Философия в интеллигентско-обывательском представлении того времени – это искусство именно практической жизни, т.е. сфера этики. Вся теоретическая часть ушла в сферу общего словесно-литературного образования, которое необходимо не само по себе, а как средство подготовки к занятию престижного социального положения.

Именно в сфере общего школьного образования продолжали свои традиции философского умствования последователи всех основных направлений философии, выработанных в предыдущий период: платоники (академики), аристотелики (перипатетики), скептики (последователи софистов), киники, эпикурейцы, эклектики (собиравшие истину из различных направлений). Естественно, у всех этих направлений появились свои модификации.

Новый период истории философии получил название «эллинско-римская философия». Это название понятно само собой, поскольку Греция в этот период стала частью Римской империи, а её культура, в том числе и философская литература, была усвоена римским образованным обществом и стала частью римской культуры.

Стоики

Модификация кинизма под именем стоицизма получила особенно широкое распространение в римскую эпоху. Именно эта школа в наибольшей степени выражает сущность эллинско-римской философии. Основная её часть – этика. Теоретические элементы не перегружены абстрактными замысловатостями и потому легко усваиваются. Этих элементов, правда, довольно много, что объясняется долгим существованием этой школы и, потому, довольно большим количеством авторов-разработчиков, каждый из которых, естественно, добавлял к наличному материалу учения какие-то свои коррективы и пояснения.

Основателем стоической философии считается Зенон Китийский (340-265). Но литературным выразителем и систематизатором этого направления в начальный период его существования был Хризипп (280-206). Второй этап истории стоицизма характерен распространением учения стоиков среди латино-говорящих жителей Римской империи. С этой эпохой связана деятельность таких распространителей стоицизма, как Панэций Родосский (180-110) и Посидоний (135-50). В заключительный период истории стоицизма наиболее известными были мыслителями были Сенека (4 до Р. Х. – 65 по Р. Х.), Эпиктет (I век до Р. Х.) и Марк Аврелий (121-180).

Учение стоиков

Стоиков интересовала прежде всего практическая философия, этика. Но и без теоретического умствования они обойтись не могли. Просто повторять тезис киников о необходимости наладить практическую жизнь путем умеренного удовлетворения только тех жизненных потребностей, которые невозможно исключить из обыденной жизни, после эпохи Платона и Аристотеля, оставившей колоссальный объём теоретической мысли, было равносильно признанию своей некультурности. Поэтому общие положения сформулировать было необходимо.

Жить надо соответственно природе.

Одно из них следующее: человеческая жизнь должна соответствовать естественному ходу вещей, т.е. надо жить соответственно природе. Эта мысль не нова, то же утверждали ранее софисты и киники, которые были, в сущности, разновидностью софистов. В этом положении, кстати сказать, заключается нигилистический мотив, развитый именно софистами и состоящий в том, что естественная простота противопоставляется искусственной, надуманной, сложности, заключающейся, кроме всего прочего, и в самом замысле философии, претендующей в руководстве человеческой жизнью заменить собою традицию. Против такого притязания философии и направлено положение о подчинении человека природе и в практической жизни, и в теории.

Природа разумна.

Другое общее положение стоиков: природа разумна. Это уже не просто общее положение, а собственно философское положение, следствие рационалистической гносеологии, получившей исчерпывающую разработку у Платона и окончательное оформление у Аристотеля. Правда, у стоиков эта гносеология носит характер именно некоего общего места, упоминание которого необходимо в рассуждениях всякого образованного человека. Никаких подробностей, прояснявших трудные места учения об идеях, такое упоминание не предполагало. Оно подразумевало просто школьно-популярное рассуждение о том, что образованному человеку свойственно вот такое вот убеждение в разумности природы. И всё, толковать не о чем, всё это давно известно.

Органы внешних чувств – полноценный источник знания.

Поскольку переход от общих положений (преддверия философии), в область гносеологии (собственно философию), фактически осуществился, то у стоиков со временем не могли не выявиться подробности их гносеологических мнений. Самым характерным из таких мнений стоиков является их сенсуализм, т.е. признание органов внешних чувств полноценным источником знания. Душа новорожденного человека, по теории стоиков, не наполнена понятиями, которые она приобрела в умозрительном мире до соединения с телом, как учили платоники. Она представляет собою подобие чистой навощенной дощечки, на которой воспринимаемые через органы внешних чувств предметы внешнего мира оставляют свои отпечатки в виде индивидуальных представлений. Каждое индивидуальное представление, подвергаясь многократным воспоминаниям, теряет со временем первоначальную четкость своего рисунка и, таким образом, теряет свой индивидуальный характер. Это позволяет впоследствии при помощи такого представления вспоминать не только предмет, который первоначально оставил в душе этот свой след-отпечаток-представление, но и все другие предметы, которые сходны с этим первоначальным предметом по своему виду. Именно таким образом из индивидуальных представлений получаются общие понятия, которыми оперирует философствующий ум, но которым в предметно-чувственном мире нет никаких соответствий.

Это ничто иное, как номинализм, отрицающий, в сущности, ценность самой рациональной философии. Ведь она, философия, задумывалась как открытие принципиально нового источника знания – разума, который противопоставлялся органам внешних чувств, как источнику обыденного, не философского знания. Философское знание – это знание абстрактно-рациональное, исключительно умозрительное, оперирующее общими понятиями, и с этим знанием не может сопоставляться знание обыденное, поступающее через органы внешних чувств, которое оперирует конкретными представлениями. Но это разъяснение Аристотеля стоиками игнорируется. Они признают на словах и рациональное знание, и обыденное, но на самом деле, толкуя сущность рационального знания номиналистически (т.е. приравнивая понятие к представлению), отрицают его, и тем самым знание обыденное возводят в ранг философского. Почему так происходит?

Книжное философское знание – учебный курс.

Это следствие просветительской популяризации. Накопившееся книжное философское знание рассматривалось стоиками как энциклопедический обзор философской информации, как широкий учебный курс, но не как исчерпывающее монографическое исследование, не как систематический курс. Учебный же курс предполагает популяризацию. Кроме того, просветительско-школьное обучение подразумевает ознакомление со всеми основными точками зрения по важнейшим проблемам, т.е. плюралистическую программу преподавания. А плюрализм логически и психологически неизбежно влечет за собою эклектику. Вот и получается популяризаторская эклектика в гносеологии у стоиков. Рационалистическая гносеология упоминается как общее место из наследия Платона и Аристотеля, а сенсуалистическая гносеология рассматривается как наиболее правдоподобная с точки зрения обыденного мышления, и потому наиболее распространенная.

Сенсуалистическая гносеология при последовательном своем осуществлении предопределяет и характер онтологии. Если источником знания должны считаться только органы внешних чувств, то реальность, которая через органы внешних чувств поступает в качестве знания (знание – это копия реальности) к человеку, может быть только вещественной, материальной, ибо через органы внешних чувств человек соприкасается только с одной реальностью – вещественной, материальной.

Особенность теоретической части философии стоиков – защита онтологического материализма.

Последовательный гносеологический сенсуализм предполагает онтологический материализм. И действительно, у стоиков есть подробные рассуждения, в которых этот онтологический материализм растолковывается и отстаивается. Эта защита онтологического материализма сохранилась в истории философии как характерная особенность теоретической части философии стоиков. В этой защите стоики были настолько неуклонно последовательными, что доходили порой даже до утверждений, парадоксальных с точки зрения здравого смысла. Например, утверждалась материальность не только вещей предметно-чувственного мира (что, само собой разумеется, для здравого смысла, и ничего здесь странного нет), но и их свойств, сил и деятельностей. Даже «время» толковалось как «тело». А это уже и для здравого смысла диковинно. Во все времена и во всех культурах такие понятия, как «сила», «пространство», «время» были понятиями принципиально отличными от обычных понятий, определяющих предметы окружающего человека вещественного мира. Игнорировать эту разницу никогда не считалось возможным, хотя и толком понять, в чем эта разница состоит, никогда не получалось (и не получается до сих пор). Правда, иногда (но редко) встречались особо последовательно мыслящие онтологические материалисты, которые доходили до утверждения материальности «силы» или «времени», и упрямо отстаивали это свое утверждение. Такими, например, были древнеиндийские «чарваки», которые особо упорно отстаивали материальность времени в полемике с оппонентами. Скорее всего, и материализм стоиков объясняется именно запалом полемики.

Отметим, что полемизировать было с кем. Другие философские направления, современные стоикам – особенно наиболее авторитетные среди этих направлений последователи Платона и Аристотеля, – твердо держались дуалистической онтологии, и приводили соответствующую широкую и подробную аргументацию. Именно в умственной борьбе с академиками (= платониками) стоики свой онтологический материализм отстаивали с упрямой последовательностью, не останавливающейся перед необходимостью утверждать даже парадоксы, противоречащие очевидным фактам.

Все основные точки зрения должны получить место в энциклопедии школьно-философского знания.

Однако онтология стоиков не могла быть исчерпана изложением только материалистической точки зрения. Просветительский характер их умственной деятельности требовал от них изложения и других онтологических теорий. Поэтому их онтологическая программа обучения не могла быть не эклектичной. Прежде всего есть в ней традиционное деление онтологической реальности на материальную и духовную, с присовокуплением каждой из них аристотелевских характеристик: материя – пассивна, дух (= форма) – активный фактор действительности. Дух отождествляется с «логосом», разумностью. Материя и разумность нераздельны, и эта нераздельность распространяется на все бытие. Больше того, разумность отождествляется с Богом, и получается уже знакомый вариант пантеизма, с которым мог бы согласиться и Аристотель. Но дальше к этой системе делаются добавки. Бог неожиданно отождествляется с «огнем». Причем, этот огонь понимается двояким образом: и как вещественная первооснова и как духовная первооснова. Огонь как вещество – это «архи» милетских философов. Сама мысль об огне как о начале онтологической реальности взята у Гераклита, у которого она высказана как-то мимоходом и находится, совершенно очевидно, на периферии его умствования[42]. Но стоики ввели умствования об огне в свою онтологию. Из огня, по их повествованиям, возникают и другие традиционные элементы – воздух, вода и земля. Огонь и воздух, как более легкие и подвижные элементы, противостоят двум другим – воде и земле, – как более тяжелым и косным. Сложные взаимодействия между этими элементами внутри пар и между парами составляют материальное содержание естественно-исторического бытия вселенной. Огонь как духовная первооснова понимается и как мировая душа, и как всё образующий и всё движущий мировой разум. По сути дела, в повествованиях об огне в его двойственном понимании повторяется та же самая мысль о двойном понимании истинного бытия, через противопоставление материи и формы, которая уже была высказана ранее. Какой смысл в этой комбинации суждений, взятых из таких различных источников, как Аристотель, Гераклит, ионийцы (категория «архи»), традиционная (ещё до-философская) онтология («огонь-воздух-вода-земля»)? Это всё то же следствие общего требования школьного просветительства. Все основные точки зрения должны получить место в энциклопедии школьно-философского знания – каковой стоическая система взглядов в теоретической своей части со временем фактически стала, – если они, эти точки зрения, более или менее популярно, т.е. доходчиво и без явных противоречий друг другу, изложены.

Душа – истечение (эманация) божественной мировой души.

Антропология стоиков соответствует основной мысли их онтологии. А так как их дуалистическая онтология соответствует традиционной, религиозной онтологии, то, естественно, и антропология стоиков по своей схеме соответствует традиционно-религиозной антропологии. Человек состоит из тела и души. Значение души обосновывается не только тем, что она определяет все действия тела (что является элементарной и всем хорошо известной эмпирической истиной), но, главное, тем, что душа является истечением (эманацией) божественной мировой души. Мыслью об эманации стоики подтвердили свое согласие с традиционно-религиозным убеждением в онтологическом тождестве человеческой души и божественной сущности. Это тождество, по существу, определяет и сходство функций. Как душа человеческая определяет поведение принадлежащего ей тела, так и божественная душа (в данном случае это синоним Бога) определяет бытие вселенной. Философской добавкой к этой, в сущности, традиционно-религиозной антропологии стала мысль стоиков, взятая ими у Аристотеля, что специфической особенностью человеческой души является её разумность, реализуемая прежде всего в познавательной деятельности[43]. В соответствии с традиционно-религиозным убеждением стоики признавали и бытие души после смерти тела.

Признание стоиками в своей онтологии реальности духовной наряду с реальностью материальной, а также признание ими в своей антропологии бессмертия души логически неизбежно приводило их и к признанию реальности Бога и ценности религии. Богословие их носило, конечно же, естественный характер. В формировании его они, как философы, не могли исходить из признания сверхъестественного откровения – что характерно для традиционно-религиозной мировоззренческой позиции, – но могли полагаться только на естественные возможности своего разума. Именно человеческий разум является единственным критерием правильности религиозных суждений. Логичным выводом для такого типа умствования на тему сущности религии может быть только пантеизм.

Мир разумен, ибо тождественен Логосу (= Вселенскому Разуму = Богу).

Действительно, стоический пантеизм стал хрестоматийно образцовым в истории философии. Мир разумен, потому что он тождественен Логосу (= Вселенскому Разуму = Богу). Жизненная задача человека, в теории, – осознать своим умом, что в своем поведении он должен подчиняться требованиям Разума (= Бога). Осознание это обеспечивается тем, что человек обладает разумом, качественно тождественным Разуму Бога (разница количественная, в масштабах), и поэтому человек может понять эти требования Бога, и необходимость их осуществления. А как это подчинение осуществить на практике, это уже другая задача, относящаяся к практической философии, этике.

Философия есть искусство правильной жизни.

Для стоиков этика не была просто естественной прикладной частью их теоретических положений – что технически невозможно было бы осуществить по причине эклектического характера их учения, – а сущностью их философии. Для них философия – это прежде всего искусство правильной жизни. Именно искусство, т.е. практический навык в осуществлении определенного образа жизни, а не отвлеченное умствование, метафизика. В научении этому искусству они и видели основную задачу своих умствований (без которых вообще обойтись, конечно, невозможно даже и на практике). Правильная жизнь понималась стоиками в первую очередь как жизнь, свободная от аффектов. Только душа, освободившаяся от аффектов, может приобрести то глубокое спокойствие, без которого доступное для человека счастье – в обычном его понимании – в принципе невозможно.

Первая задача «мудреца» – достижение состояния «апатии».

Поэтому первой задачей «мудреца», т.е. человека, ставшего на нравственно правильный путь жизни, является достижение состояния «апатии» (= бесстрастия[44]), наиболее полного очищения души от аффектов. Этот ход мысли не нов, так рассуждали ещё киники, чьими преемниками в этике стоики и были. Но так рассуждали не только киники и стоики. И другие направления эллинско-римской философии – эпикурейцы, скептики, неоплатоники, о которых речь будет вестись позже, также культивировали эту мысль о необходимости в практической жизни обеспечить прежде всего спокойствие души.

Вообще, следует отметить, что мысль о необходимости для каждого человека обеспечить своей душе глубокое спокойствие, без которого стремление к счастью напрасно, является не каким-то оригинальным изобретением древних греков и эллинистов, а является, по сути дела, констатацией элементарного этического факта. Как без физического здоровья не может быть счастливой жизни, что очевидно, так и без глубокого, т.е. истинного, спокойствия души счастье также не осуществимо. Последнее положение не представляется, правда, очевидным, но это следствие неопределенности самого понятия «счастье», которое кажется таким простым и естественным, что понятие о нем почти никогда не определяется, и в обычном, бездумном словоупотреблении часто подменяется понятием «веселье», для осуществления которого, действительно, глубокого спокойствия души не требуется.

Итак, что здоровье для тела, то спокойствие для души. Но как этого спокойствия достичь? Стоики при ответе на этот вопрос исходили из утверждения киников, что для достижения спокойствия в душе надо ограничить свои естественные потребности только самыми необходимыми, и потребности эти удовлетворять в минимальной степени, необходимой для поддержания жизни, но не для получения удовольствия, т.е. уже аффекта. К этому положению киников стоики добавили свое размышление о способе предупреждения возникновения аффекта в душе. Ведь если возможность возникновения аффекта в душе будет пресечена, то тем самым аффект и не возникнет в душе человека. Как же это сделать? Необходимо предмет, угрожающий вызвать аффект, подвергнуть точной оценке разума. Оценка эта чаще всего состоит в отказе от переоценки предмета, угрожающего вызвать аффект. А так как переоценка практически всегда есть следствие вмешательства эмоций в процедуру оценки, то отказ от переоценки есть ничто иное, как исключение эмоций из этой процедуры, либо сведение влияния эмоций к минимуму, если исключить эмоции вообще из душевной жизни невозможно. Исключение разумом эмоций из оценки предмета и означает исключение возможности для этого предмета вызвать аффект. Но освобождение от аффектов, хотя и является очень важной (правда, почти никогда не решаемой) практической задачей для человека, все же с теоретической точки зрения есть лишь первый этап нравственного становления. Даже, можно сказать, этап подготовительный, понимаемый как очищение души для предстоящего нравственного строительства. Материалом для этого строительства служат следующие положения.

Надо жить не как хочется, а как должно сообразно природе.

Важнейшей категорией, которой необходимо руководствоваться освободившемуся от аффектов и потому в достаточной степени успокоившему свою душу человеку, является категория «долга». Надо жить не как хочется (что, само собой разумеется, раз аффекты исключены) и не как думается индивиду (произвольные индивидуальные мысли суть следствия всё тех же индивидуальных похотей-аффектов), а как должно. Должно же «жить сообразно природе», что означает одновременно «жить сообразно разуму» и «жить в законе Божием». Разумное поведение, разумная деятельность есть осуществление добра, добродетель. Только в добродетели заключается счастье человека. Добру противостоит зло – которое есть ничто иное как порок, грех, – происходящее от неразумия. При устойчивости в неразумии счастье невозможно в принципе. Все остальное безразлично. Здоровье, молодость, богатство, родовитость, слава – не есть признаки счастья и блага сами по себе. Так же, как и немощь, болезнь, старость, бедность, безродность, неизвестность и даже смерть не есть признаки несчастья и зла сами по себе. Эти признаки (кроме смерти, разумеется) могут быть даже благом, если они не препятствуют добродетели и квалифицируются в таком случае как испытания, как упражнения в добродетели, т.е. как дополнительные к основному руслу добродетели добрые деяния.

Все эти рассуждения не дают, правда, четкого определения самого понятия «добродетель». Но у стоиков есть перечень частных добродетелей, который помогает косвенным образом приблизиться к пониманию содержания понятия «добродетель» (деление объема понятия в данном случае заменяет определение понятия). Вот эти частные добродетели: рассудительность, мужество, самообладание и справедливость[45]. В этих рассуждениях стоиков, относящихся к сфере этики, т.е. практической философии, очевидным образом проявляется их рассудочный (рационалистический) характер (влияние Сократа-Платона), вполне уместный в теоретической части философии, но не в практической, где приходится иметь дело не столько с мыслями, сколько с желаниями и воле-проявлениями, которые, в свою очередь, неразрывно переплетены с чувствованиями (эмоциями).

Сами стоики понимали чрезмерность своего интеллектуализма в этической сфере. Они, например, указывали на то, что их идеал «мудреца» – человека, который бы вполне осуществил все требования стоической морали – на практике не осуществим. Поэтому с течением времени стоики добавили к своим исходным этическим рассуждениям, пропитанным прямолинейным рационализмом, другие размышления, в которых содержалась компромиссная уступка традиционному пониманию сущности этики. Таким образом, у стоиков возникла некая прикладная этика. В области этой прикладной этики теоретический критерий, отличающий нравственность от безнравственности как разумность от безумия (без признания степеней), фактически заменяется критерием практическим, в различии между нравственностью и безнравственностью признающим наличие степеней. Тем самым фактически признается категория совершенствования, т.е. постепенного приближения к определенной цели (в данном случае – к достижению нравственного идеала), что, очевидно, для укрепления нравственного образа жизни необходимо. Как для излечения от физических недугов необходимо время, так и для преодоления нравственных недугов тоже необходимо время, а значит – постепенность.

Эта двойственность стоической этики (теоретическая плюс прикладная) есть следствие наличия в ней двух аспектов – индивидуалистического и общественного. Ведь с индивидуалистической точки зрения этика стоиков – это этика киников, в которой основной мыслью было освобождение индивида от всех зависимостей от внешнего влияния, прежде всего со стороны общества. Отсюда и убеждение киников в необходимости предоставить индивиду исключительное право самому распоряжаться своей жизнью, вплоть до признания естественности самоубийства (если, например, старческие немощи или болезни делают бессмысленным продолжение жизни). Сущность этих рассуждений сводится к отвлеченному теоретизированию на тему о возможности для индивида изолировать самого себя от тягот общественной жизни и довольствоваться свободой управления себя самим собой, и только. Этики в тесном смысле, т.е. этического кодекса, регулирующего отношения индивида с другими членами общества, тут нет. Поэтому этика стоиков и не могла быть исчерпана одним киническим наследием, но должна была быть дополнена выявлением смысла общественной жизни и выработкой правил её регулирования.

Человек обязан подчинить свое поведение требованиям общественного благополучия.

Этот аспект этического учения стоиков оказался самым плодотворным и объективно самым ценным вообще в их философском творчестве. Основными категориями, на которых основывались их рассуждения здесь, были «солидарность» всех членов человеческого общества, «равенство» всех людей, «долг» индивида перед обществом (общественные обязанности должны осуществляться прежде забот о самом себе). Естественное следствие из этих категорий – обязанность для человека подчинить свое поведение требованиям общественного благополучия и человеколюбиво относиться к ближнему.

Нигилистическому (по отношению к обществу) индивидуализму киников противопоставляется собственно стоический универсализм, дошедший даже до идеи о всеобщем братстве людей. Национальные и социальные различия сглаживаются и, в идеале, аннулируются. Как следствие, национальные государства должны исчезнуть и уступить место одной вселенской общности, в которой в братском единстве и равенстве будут жить все граждане – «Mundus est nobis patria». Конкретные этические правила, вытекающие из этих общих установок, совпадают – иногда даже по словесным формулировкам – с традиционными нравственными нормами, вытекающими из максимы, присущей религиозному мировоззрению – не делай другому того, чего не хочешь себе. При этом стоики подчеркивали необходимость наличия в душе человека, пытающегося осуществлять нравственный образ жизни, соответствующего настроения, без которого внешне нравственные поступки истинной нравственной ценностью обладать не могут в принципе.

В этой обусловленности нравственного характера поступка нравственным мотивом можно констатировать момент сходства стоической этики и этики христианской. Но это сходство не следует преувеличивать (что зачастую делается). Цель стоической этики – счастье человека в этой, наличной земной жизни. И как ни облагорожено это стоическое понимание счастья включением в себя необходимости осуществления общественного долга (ради преодоления индивидуалистического понимания счастья как изоляции от общества), но все же это понимание не выходит за рамки натурализма. Цель же христианской этики – осуществлять поступки в этой земной жизни в соответствии с нормами, предписанными Богом, ради спасения души, следствия которого могут проявиться только в будущей, загробной жизни. А это уже принципиально другой тип мировоззрения, это супранатурализм, исключительно религиозный тип понимания смысла жизни и, как следствие, понимания смысла нравственного поведения.

Эпикуреизм

Это философское направление по своему происхождению имеет уникально своеобразный характер. Эпикур (341-270 до Р. Х.), чьим именем оно обозначается, не только его основал, но и, с точки зрения содержания, завершил его. То есть, эпикуреизм есть плод творчества одного только автора – самого Эпикура. При этом система взглядов, им сформулированная, просуществовала как монолитное единство, без изменений, больше шестисот лет, до конца античной эпохи. Сам Эпикур не считал себя ничьим учеником, называя себя «самоучкой». Но уже в древности считалось несомненным убеждение, что теоретическое свое учение (атомизм) он перенял от Демокрита, а практическое (этику) – от Аристиппа, гедониста.

Общий характер его философии практический, причем не только в смысле обращения внимания преимущественно на этику, но и в смысле принципиального отрицания чисто теоретических умствований. Под категорию «бесплодное умствование» Эпикуром подводились не только абстрактно-фантастические умозрения в стиле Платона, или мало кому понятные, перегруженные головной ученостью размышления, как у Аристотеля. Подводились даже рассуждения скептиков как не предлагающие никакого положительного практического вывода из своих анализов, а тот вывод, который естественно напрашивается, есть нигилизм, и практическую деятельность он обосновать не может.

Необходимы умствования, помогающие практическому устроению жизни.

Некоторые науки, интерес к которым широко распространен и усвоение которых труда не представляет, Эпикуром квалифицируются как просто бесполезные для практической жизни, например – математика и история. Занятия ими допустимы лишь на начальном учебном курсе, т.е. на стадии ознакомления с сущностью предмета, и только. Дальше это будет уже пустая забава для ума, отвлекающая от настоящей жизни, а порой и заменяющая её.

Но умствования, помогающие практическому устроению жизни, необходимы. Помощь эта, правда, не прямая, а косвенная. Состоит она в том, что эти умствования позволяют, с одной стороны, установить культурные связи с другими членами общества, с другой – избежать проявлений элементарного невежества в этих связях. Это как знание родного языка. Без его первоначального усвоения невозможно включиться в общественную жизнь, а без грамотного его употребления невозможно в этой жизни участвовать плодотворно. Содержание умственного знания, необходимого для практической жизни, составляется из двух компонентов – «каноники» и «физики». «Каноника» включает в себя элементарные сведения по грамматике, логике и гносеологии. Усвоение этого учебного материала позволяет приобрести практический навык правильно говорить, писать, мыслить и отличать истину от лжи. Понятно, что без такого навыка культурная жизнь невозможна. «Физика» излагает элементарные сведения естественно-научного характера, незнание которых будет квалифицироваться общественным мнением как невежество, нетерпимое в культурном обществе.

Органы внешних чувств – единственный источник знания.

Основной темой «каноники» Эпикура является гносеологический сенсуализм в самом упрощенном виде. Органы внешних чувств являются единственным источником знания. Все ощущения, поступающие через органы внешних чувств, несомненно истинны, потому что в этих ощущениях человек получает непосредственный контакт с реальностью. Ощущения нас не обманывают, но заблуждения в сфере знания несомненны. В чем причина обманного знания? Ясно, что не в ощущениях. Причина обмана – в области суждения. Как бы ни понимать сущность суждения, очевидно, что практическое его осуществление в значительной степени зависит от воли индивида. Это означает, что операция суждения носит преимущественно субъективный характер. В субъективизме и находится причина умственных заблуждений. Ощущения составляют истинно-объективный элемент знания, но, когда ощущения толкуются в суждениях по произволу индивидуальной воли, тогда и может возникнуть уклонение от объективизма и, тем самым, от истины, что приводит к заблуждению. Например, в сновидениях иногда возникают зрительные образы с предельно реальным воздействием на душу спящего, причем это воздействие может сопровождаться даже сильными эмоциями (страхом или стыдом, к примеру), которые это воздействие ещё более усиливают. Реальность таких сонных образов и таких сонных эмоций несомненна. Но по пробуждении человек может попытаться растолковать смысл и причину этих своих сонных образов и переживаний: что бы это могло значить и, особенно, к чему бы это? Кто-то растолкует пережитое во сне как предвестие о будущем. Кто-то как напоминание о прошлом (о давно умерших родственниках, например, которые казались давно забытыми). Кто-то как тревожное предчувствие. Кто-то как обнадеживающую примету. Кто-то вообще откажется от придания какого-либо серьезного значения содержанию сновидений, усматривая причину их возникновения в переутомлении тела или, напротив, в перенасыщении тела едой и напитками. Содержание ощущений одно, а мнений об этом содержании несколько. В наличии нескольких мнений об одном и том же предмете умствования и содержится одна из причин возможности уклонения от истины: не существует четкого критерия выбора единственно истинного мнения из набора мнений.

Другая причина возможности впасть в заблуждение состоит в природе самого мнения. Формально мнение есть суждение, т.е. соединения понятия (субъекта) с категорией (предикатом). Со строго логической точки зрения природа суждения довольно сложная тема для обсуждения. Надо выяснить, прежде всего, что такое понятие, чем оно отличается от представления (= воспоминания о восприятии). Затем надо выяснить, что такое категория, чем она отличается от обычного понятия и, что особенно трудно, объяснить происхождение категорий. Ничего этого у Эпикура нет. Понятие он, в соответствии со своей сенсуалистической гносеологией, в принципе отрицает как элемент знания. То, что рационалисты-теоретики (платоники, перипатетики) называют понятиями, на самом деле суть т.н. общие представления, получившиеся из индивидуальных представлений, потерявших, фигурально говоря, четкость своего рисунка в результате частого употребления[46]. Это номинализм, т.е. нигилистическое отрицание рационализма в гносеологии. Следовательно, отрицание собственно философского знания, базирующегося на этой гносеологии. Проблемы происхождения категорий Эпикур вообще не касается. Это тоже последовательно, ибо расследование происхождения категорий является примером того чрезмерного теоретизирования, которое Эпикуром отвергается в принципе.

Гносеология Эпикура – точка зрения обычного житейского здравого смысла.

Что же такое, по существу, «мнение» в эпикурейском толковании? Это попросту «предположение» в самом обычном, обиходном понимании. По типу непритязательного житейского рассуждения: раз до сих пор было так, то, естественно предположить, и в будущем будет так же. Если предположение в будущем подтвердится фактами, то в этом подтверждении и будет состоять обнаружение истинности этого ранее высказанного предположения. Если нет, то ничего страшного и в этом случае не надо усматривать, ибо о будущем человек можем только гадать, а значит, часто ошибаться, ибо знание о будущем в строгом смысле невозможно. В этом и заключается гносеология Эпикура. Ничего собственно философского, т.е. гносеологически-рационального, в ней нет. Это точка зрения обычного житейского здравого смысла, с тем, правда, дополнением, что Эпикур пришел к ней на основе анализа всего предшествовавшего ему философствования греков, и ключевого для него вывода, что все это претенциозное умствование никакого практического толку не имеет и поэтому должно быть сознательно отвергнуто. В своей «канонике» Эпикур представил опыт теоретического отрицания теоретических притязаний рациональной философии.

Эпикур: боги, состоящие из тонких атомов, никакого участия в жизни нашего мира не принимают.

«Физика» Эпикура в сущности своей есть изложение материалистической онтологии, с четко определенной целью исключить из действительности все сверхъестественное, которое он подводит под категорию «суеверие», для него являющегося синонимом невежества. Эта онтология есть перенятый от Демокрита атомизм. Существуют только атомы и пустое пространство. Соединение атомов создает все вещи предметно-чувственного мира, разъединение атомов эти вещи изменяет и разрушает. Души состоят из более тонких атомов. Никакой целесообразности в этом мире нет. Все случайно. Возможно, что существуют и другие миры с точно такой же атомистической подоплекой и случайно получившейся конструкцией. В пустых промежутках между мирами существуют боги, состоящие из тонких атомов. Никакого участия в жизни нашего мира они не имеют. Они просто существуют в некоем блаженном оцепенении. Это «богословие» Эпикура своей вызывающей нелепостью ясно дает понять, что относиться к нему серьезно не следует.

Эпикур: удовольствие есть отсутствие страданий.

Основной темой размышлений Эпикура является, конечно же, этика, практическая философия. Здесь он, по мнению современников, проявил себя как продолжатель традиции Аристиппа Киренского. Отчасти это так. Исходный тезис один и тот же. Смысл жизни состоит в достижении счастья, а сущность счастья – удовольствие. Но понимание сущности удовольствия здесь совершенно иное. Если это понимание у Аристиппа было откровенно гедонистическим – удовольствие есть наслаждение плоти, – то для Эпикура удовольствие есть отсутствие страданий. Разница между этими двумя видами понимания выражалась на древнегреческом языке, при буквальном переводе на русский язык, как «удовольствие от движения» и «удовольствие покоя». Разница, понятно, радикальная. Первый вид удовольствия предполагает погоню за наслаждениями, т.е. аффектами, второй – предотвращение их возникновения.

Покой есть цель правильного образа жизни, который состоит, кроме всего прочего, в ограничении своих потребностей до необходимого минимума и умеренном их удовлетворении (как у киников). Понимание Эпикуром сущности удовольствия нельзя, конечно, назвать гедонистическим. Оно, что очевидно, кинико-стоическое. Предотвращение аффектов или освобождение от них как цель нравственной жизни у стоиков обозначалось как «апатия» (= бесстрастие), а у Эпикура как «атараксия» (= невозмутимость). Логически это синонимы. Естественным следствием такого понимания смысла нравственного поведения было то, что Эпикур ставил потребности души выше потребностей тела. И вообще, значение душевной жизни для человека неизмеримо большее, чем чисто телесное самочувствие, ибо на тело действуют только настоящие состояния, а на душу – и прошлые состояния (воспоминания), и будущие (ожидания и надежды).

Сущность всей эпикурейской философии – рассудительность.

Для того, чтобы во всем этом разбираться и применять на практике, надо опираться на «рассудительность», т.е. умствование, направленное на решение практических задач. По сути дела, эта эпикурейская «рассудительность» в этической области есть сущность всей эпикурейской философии, понимаемой как умствование, помогающее человеку стать счастливым или, по меньшей мере, преодолевать скорби и страдания, опираясь исключительно на свою собственную силу воли и духа. Всё как в стоицизме. Но далее сходство прекращается. Стоическая этика, как известно, имела кроме индивидуального ещё и общественный аспект, который, строго говоря, только и может быть назван собственно этическим, ибо именно в нем содержатся нормы общественного поведения. Эти стоические нравственные нормы общественной жизни оказались проработаны настолько глубоко и подробно, что впоследствии их сравнивали даже с христианскими нормами. Ничего подобного в этике Эпикура нет. Для него этика так и осталась некоей гигиеной душевной жизни, результатом которой должно стать приведение индивидом самого себя в должный телесно-душевный порядок, чтобы, тем самым, обеспечить свое земное существование невозмутимым покоем, которого не может потревожить окружающая его общественная жизнь, ибо на неё он принципиально не обращает никакого внимания.

Лукреций Кар: неизбежное следствие последовательно проведенного атомизма – атеизм.

Среди последователей Эпикура следует обратить внимание на римского поэта Лукреция Кара (99-55 до Р. Х.). Он принял учение Эпикура как абсолютную истину и ради распространения этой истины написал дидактическую поэму «О природе вещей». Причем, в этой поэме преимущественно излагается не практическая философия (этика, т.е. самое ценное у Эпикура), а именно теоретическая её часть – «физика» и «каноника», причем излагается фрагментарно, бессистемно (непонятные перескоки от одной темы к другой), да к тому же поэма не была завершена. Поэтическая форма изложения не способна выразить подробности, для которых необходим научно-прозаический способ выражения мыслей. Весь замысел поэмы сводится пропаганде двух положений: 1) атомистическое учение есть абсолютная истина, 2) атеизм есть необходимое следствие атомизма. К этим двум положениям добавляется ещё одно, которое служит объяснением происхождения абсолютной истины, состоящей из атомизма и атеизма. Заключается оно в том, что открытие абсолютной истины стало возможным только потому, что возникла философия, гениальным выразителем которой стал Эпикур. До философии был мрак невежества, показателем которого была религия. Далее следует изложение онтологии Эпикура (а на самом деле Демокрита). Окружающий нас предметно-чувственный мир – и мы сами – имеет лишь кажущееся, временное существование. Истинно существуют только вечные атомы (мельчайшие крупицы материи) и вечное пустое пространство. Все предметы чувственного мира состоят из этих атомов, которые сцепляются и расцепляются случайно, чем и объясняется возникновение, изменение и исчезновение вещей и организмов, в том числе и людей. В этом то и состоит абсолютная истина. Далее идет тезис самого Лукреция Кара. Что не согласно с атомизмом как абсолютной истиной, то ложь и невежество, которые сконцентрированы в религиозном объяснении сущности и происхождения жизни. Невежество и есть основная причина возникновении религии, частным проявлением которого является страх, как непосредственная причина религии. Оригинальное у Лукреция Кара только одно – указание на атеизм как неизбежное следствие последовательно проведенного атомизма.

Поскольку атомистическая онтология оказалась основой естественно-научного знания нового времени (с XVII века и до сих пор) – находящегося, в обычном представлении, в принципиальном противоречии с религией, – то Лукреция Кара следует считать предтечей современного противопоставления естественной науки и религии. Он опередил свое время более чем на полторы тысячи лет.

Скептики. Пиррон (365-275 до Р. Х.)

Наряду с платониками, перипатетиками, стоиками и эпикурейцами продолжали свою традицию и последователи софистов – скептики. Но в описываемую эпоху, после Аристотеля, появился мыслитель, который возобновил скептические аргументы софистов в теоретической области, однако в практической области не впал в этический нигилизм своих радикальных предшественников. Пиррон (365-275) попытался обосновать скептицизмом этическую практику, которая должна была привести к вполне положительной цели – достижению того состояния души, которое соответствует философскому представлению о счастье. В теоретической области скептику того времени, действительно, сказать чего-то нового было нечего. Аргументы были те же самые, что и сто лет назад. Ими опровергалась достоверность познания как через органы внешних чувств, так и через разум. Общий вывод – если чувства и разум, действуя порознь и совместно, нас бесспорно обманывают, то доверять чисто познавательно-теоретической стороне человеческой жизни есть принципиальное заблуждение, от которого следует отказаться. Внимание надо направить исключительно на практику жизни. Все это похоже скорее на Эпикура, чем на собственно скептицизм, а уж тем более на нигилизм последовательных софистов-скептиков.

Пиррон: сущность философии – самостоятельное обеспечение собственного счастья.

Содержание размышлений Пиррона, которыми он предваряет изложение своего понимания способов достижения истинной цели человеческой жизни (упорядочения практики), можно выразить следующим образом. Общественная жизнь уклонилась от истины, ибо она уклонилась от естественности, приняв искусственный, надуманный характер. Самым уродливым следствием такого противоестественного характера общественной жизни является придание чрезмерного значения чисто теоретическим умствованиям. Основание такого внимания к праздному умствованию и неразрывно связанному с ним пустословию усматривают в якобы важной цели – нахождении некоей абсолютной истины. Но сама эта цель уже есть результат надуманного теоретизирования. Истинная цель жизни – достижение счастья для индивида. Причем, это достижение счастья должно быть обеспечено именно самим индивидом. В этом – самостоятельном обеспечении собственного счастья – и состоит сущность философии, понимаемой, таким образом, как практическая мудрость, а не как туманное голое умствование, пусть бы даже и изящно словами изложенное.

Подтверждается эта позиция скептическим анализом тех выводов, которые предлагаются как позитивные достижения теоретической философии. Оказывается, что все эти достижения именно как знание несостоятельны. Таким образом – и по причине несостоятельности философии как знания – необходимо от всего этого притязательного умствования, от всей теоретической философии отказаться. Заботиться нужно только о практическом устроении жизни. С чего начать это устроение? С очень простого – с констатации той очевидной и даже тривиальной для каждого человека житейской истины, что целью жизни является счастье. Но понимание сущности счастья – непростое дело. При попытках понять сущность счастья принимаются в расчёт только те условия счастья, которые находятся во власти человека. Следовательно, такие обычные признаки счастья, как здоровье, богатство, удача и т.п. во внимание не принимаются, ибо они не подвластны человеку. Исключается, конечно же, и несерьёзное понимание счастья как накопления наслаждений.

Пиррон: средство достижения глубокого спокойствия души – методичное воздержание от теоретических суждений.

Пиррон принимает как наиболее мудрое понимание счастья, предложенное Эпикуром. Счастье, которое каждый человек может обеспечить самому себе, может состоять только в достижении того глубокого спокойствия души, которое символически обозначается как «атараксия». Как же достичь этого состояния? Ответ Пиррона вполне оригинален. Важнейшее средство достижения «атараксии» состоит в методичном воздержании от теоретических суждений (т.е. суждений в теоретической области). Воздержание, в том числе и воздержание от суждений, по-гречески обозначается словом «эпохи». Это «эпохи» и стало понятием, которое в истории философии почти всегда ассоциируется с именем Пиррона. Как понимать это «эпохи»? Не буквально же, ибо мысль о необходимости воздерживаться от суждений уже есть суждение (как и, собственно, всякая мысль). Понимание «эпохи» Пиррона вытекает из его принципиального отказа от теоретических умствований. Вот от этих то чисто теоретических суждений и надо воздерживаться, но не от суждений вообще. Судить, конечно, необходимо и даже невозможно обойтись без суждений, но делать это надо только в сфере практики.

Итак, необходимо воздерживаться от теоретических суждений, чтобы тем самым содействовать главному делу жизни – практическому умиротворению своего внутреннего душевного состояния и достижению «атараксии». Может возникнуть вопрос: причем здесь вообще теоретические суждения? Ведь с умиротворением душевного состояния мы уже знакомы по учениям киников, Демокрита, стоиков и эпикурейцев. В этих учениях везде речь, в сущности, идет об освобождении души от аффектов. А у Демокрита и у эпикурейцев это освобождение от аффектов и называется даже так же, как и у Пиррона – «атараксия», что является, по сути дела, синонимом стоической «апатии», т.е. бесстрастия, отсутствия аффектов. Что опаснее для души – суждения (пусть даже чисто теоретические) или аффекты? Вопрос правильный. Уточнение необходимо.

Действительно, в области этики во всех этих философских направлениях (от киников и до Пиррона) речь ведётся именно об аффектах. От них нужно освободиться и тем успокоить душу. Суждения у Пиррона рассматриваются не сами по себе, а как производители, стимуляторы аффектов. Суждения, тем более суждения притязательные – а таковыми являются теоретические суждения, претендующие на формулирование истинного знания, – сопровождаются сильными чувствованиями, т.е. аффектами. Следовательно, чтобы эти аффекты не возникали, надо воздержаться от притязательных, теоретических суждений. Когда же такое воздержание станет привычным практическим навыком, тогда и возникнет то состояние душевного настроя, которое и называется «атараксией». Кроме того, что «атараксия» обозначает глубокий душевный покой (который, понятно, есть идеал, цель), и в чисто рациональном плане обозначает некое равнодушное безразличие к теоретической умственной активности. Всё внимание должно быть обращено на практику.

Пиррон: в практической сфере скептицизм исключается.

В практической же сфере скептицизм исключается. Это принципиальное убеждение Пиррона подтверждается свидетельством Энесидема, что Пиррон был скептиком только в теоретической области, но не в практической (Кн. IX, 62)[47]. В этом пункте позиция Пиррона принципиально отличается от позиции софистов-скептиков, которые скептицизм бестрепетно перенесли из теоретической области в практическую и здесь в конце концов довели свой скептицизм до абсурда, до отрицания культурной общественной жизни. Но какими суждениями следует руководствоваться на практике? Ответ на этот вопрос естественно вытекает из исключения скептицизма из практической сферы. Если скептицизм в практической сфере означает отрицание всех традиционных законов, нравов и обычаев данного общества, то исключение скептицизма из практической сферы означает признание традиционных законов, нравов и обычаев, которыми регулируется жизнь данного общества. Тем самым признаётся традиционно-религиозное мировоззрение в качестве незыблемой основы общественного порядка.

Философствующему уму скептика остается довольствоваться литературной фиксацией (устной или письменной, всё равно) своего основного тезиса – всякое индивидуальное умствование одновременно и бессмысленно (потому что безрезультатно), и вредно для самого индивида. Это, в сущности, означает отказ от философии. Если не прямо, то косвенно этот отказ от философии есть признание в качестве источника истинного знания Бога, который, как традиционно подразумевается, своим откровением абсолютной истины позволяет эту истину людям приобрести. У Иоанна Стобея, в его «Антологии», есть свидетельство о том, что Пиррон даже и прямо выражал мысль о том, что искомая философами истина не может быть результатом человеческих познавательных усилий, ибо эта истина находится «где-то у богов». В этом убеждении о религиозном источнике истины Пиррон, по свидетельству Стобея, сходился с Сократом[48].

Аркесилай (316-242 до Р. Х.) и Карнеад (214-129 до Р. Х.)

Аркесилай в формировании своих философских суждений руководствовался двумя для него несомненными авторитетами – Платоном и Пирроном. Основное влияние исходило от Платона. Именно как платоник Аркесилай имел большой авторитет среди современников. Он был признан главой т.н. средней (или второй) академии. Это значит, что современники видели в Аркесилае главного хранителя и толкователя философского наследия Платона. Но славу ему принесли все же его скептические рассуждения. В то время (первая половина III века до Р. Х.) наибольшее распространение среди образованной публики имела система стоиков. Эта система и была главным конкурентом академиков (= платоников) в борьбе за умы.

Аркесилай направил свое критическое внимание на основную гносеологическую теорию стоиков – сенсуализм. В сенсуализме единицей истинного знания, как известно, является представление. Теоретически доказать, что это именно так – представление дает истинное знание, – невозможно (хотя на практике все в этом убеждены, пусть даже и с некоторыми оговорками).

Однако стоики-теоретики предприняли попытку такое доказательство обосновать. Сущность их доказательства состояла в том, что они указали на критерий отличия истинных представлений от неистинных, ложных. Таким критерием они считали «фантасиан каталиптикин»[49] (буквально «представление убедительное»), т.е. представление, с которым соединяется убеждение в его истинности. Точнее было бы сказать, что критерием отличия истинных представлений от ложных у стоиков была именно эта убежденность в истинности некоторых представлений. Если эта убежденность в душе возникала по отношению к некоторым представлениям, то эти представления и надо было квалифицировать как истинные. Если другие представления не пробуждали уверенности в их истинности, то их не следовало признавать истинными.

Аркесилай: отличить истинные представления от ложных теоретически невозможно. Только практически.

Аркесилай подверг сомнению состоятельность этого критерия разными соображениями, но самым простым и, вместе с тем, самым убедительным из этих соображений было следующее. Убеждение в истинности какого-либо представления вовсе не есть доказательство истинности этого представления. Гносеологически ложное представление вполне может быть соединенным с твердой психической уверенностью в его истинности. Распространение и живучесть объективных заблуждений во всех областях теоретического знания как раз и объясняется прежде всего субъективной уверенностью в истинности этих заблуждений[50]. Следовательно, субъективная уверенность в истинности каких-либо представлений в принципе не может быть критерием обнаружения объективно истинных представлений. Такого критерия вообще нет. Отличить истинные представления от ложных теоретически невозможно. Только практически, т.е. условно. Из этого следует вывод, что надо переменить модальность суждений – категорические суждения заменить вероятностными (= проблематическими). На греческом языке такая перемена модальности означает перевод суждений из области «эпистими»[51] (= истинного, научного знания) в область «докса»[52] (= мнения, обывательского знания).

Аркесилай: благоразумие определяет счастье.

Этим своим рассуждением Аркесилай достиг ближайшей своей цели – поколебал убеждение приверженцев стоической системы в безупречной истинности их учения. Аркесилай показал им, что одно из важнейших звеньев их системы, гносеологический сенсуализм, не может оправдать притязаний на приобретение через органы внешних чувств абсолютно достоверного знания, и потому вся их система есть мнение, а не догма, недоступная для критики. Но был и другой, более долгосрочный и потому более значимый результат этого скептического рассуждения Аркесилая. Состоял он в том, что Аркесилай своим скептицизмом продемонстрировал пренебрежение к чисто теоретическому философскому умствованию. Как истинный скептик он указал на практику, т.е. этику, как на истинную заботу настоящего философа. А в области этики чрезмерно умствовать неуместно. Во-первых, чрезмерность уже сама по себе есть аффект, противопоказанный философу. Во-вторых, для практической жизни нет надобности в абсолютной истине, которая, как обычно предполагается, должна определить практическое поведение и поиск которой должен стимулировать какое-то особо напряженное умствование. Для правильного поведения достаточно просто правдоподобной, вероятностной истины, выражаемой обычными житейскими суждениями.

Кратко выраженный итог рассуждений Аркесилая выглядит следующим образом. Нет нужды в претенциозной (т.е. ставящей перед собой завышенные цели) теоретической умственной работе (которая, к тому же, не приносит желаемого результата), достаточно практической рассудительности, или благоразумия. Благоразумие же напрямую определяет счастье, ибо счастье есть модификация благоразумия. А забота о достижении счастья и есть единственная забота, которой должен заниматься настоящий философ.

Карнеад учил тому же, что и Аркесилай, но на сто лет позже. Он тоже был платоником, главою т.н. новой (или третьей) академии. И он тоже, как и Аркесилай, прославился не своим официальным платонизмом, а своими скептическими рассуждениями. Но эти его скептические размышления были гораздо шире по охвату и излагались гораздо более подробно, чем у Аркесилая. Свои сомнения относительно наличия критерия истины он направлял не только на учение стоиков – хотя именно учение стоиков в изложении Хризиппа было основным предметом его анализа, – но и на учения всех предшествующих ему философских систем. Это свидетельствует о широте охвата его скептического анализа.

Карнеад: «вероятностное знание» бывает трех основных видов…

Из подробностей его анализа можно выделить следующие. Во-первых, Карнеад стал едва ли не первым рассматривать познание с двух точек зрения – субъективной (со стороны познающего субъекта) и объективной (со стороны познаваемого объекта). И это рассмотрение привело к общему скептическому выводу – теоретического критерия истины нет. Только практический, как и у Аркесилая. Во-вторых, в качестве практического критерия истины Карнеад предложил понятие «вероятностного знания». Это напоминает практическое «благоразумие» Аркесилая. Новизна состоит в деталях и уточнениях.

Карнеад разделил «вероятное» на три основных (были и промежуточные) вида по степени усиления самой этой вероятности. Низшая степень вероятности означает, что какой-либо элемент знания, например, представление, производит простое впечатление вероятной (= возможной) истины, и только. Средняя степень вероятности состоит в том, что рассматриваемое представление, прежде всего, не должно быть само-противоречивым (то есть признаки представления не должны противоречить друг другу) и, кроме того, это представление не должно противоречить всем тем представлениям, в круг которых оно вступает в качестве элемента знания. Высшая степень вероятности состоит в окончательном убеждении (которое может быть итогом углубленного логического рассматривания), что все представления, составляющие круг знания, не противоречат друг другу (своими признаками), и поэтому могут составить из себя согласованную систему знания.

Выглядит эта классификация вероятностей уж очень искусственной и потому малоправдоподобной. Ведь надо проверить на непротиворечивость все признаки всех представлений, из которых состоит круг знания, что и практически неосуществимо и что, самое важное, не имеет смысла. Ведь знание, даже если оно таким образом было бы приобретено, имело бы всего лишь вероятностный, а не абсолютный характер. Стоит ли приобретение такого вероятностного знания таких долговременных трудов? С точки зрения самих скептиков знание не есть самоцель, оно имеет лишь подсобную, служебную функцию, оно предназначено помогать человеку в налаживании его практического существования. Знание предназначено для жизни, а не жизнь для знания. Поэтому такую классификацию Карнеада естественно оставить без внимания как излишнее теоретизирование в ходе его философских рассуждений, основной смысл которых как раз и состоял в том, чтобы не придавать чисто теоретическому умствованию завышенного значения и не тратить на него время, а вместо этого сосредоточиться на решении лишь практических задач. От всей этой классификации следует оставить только один элемент – констатацию факта наличия разных степеней вероятности. Что разные степени вероятности имеют разные степени влияния на практические поступки человека, это очевидно. Но очевидно и то, что теоретически точно определить эти степени вероятности невозможно. То есть, практически степени вероятности каким-то образом опознаются (раз они влияют на практические поступки в степени, соответствующей их степени вероятности), но для теоретического опознания эти степени вероятности оказываются недоступными[53]. Это значит, что Карнеад, вводя категорию «вероятностного знания» в обиход философского умствования, выводит философию из сферы чисто теоретической и указывает ей, философии, её истинное место – практику, сферу нравственно-волевую.

Энесидем, Агриппа и Секст Эмпирик

Самый поздний этап античного скептицизма, наиболее яркими представителями которого были Энесидем (I век до Р. Х. – I век по Р. Х.), Агриппа (I век по Р. Х.) и Секст Эмпирик (195-245 годы), характеризуется стремлением к систематизации скептических аргументов. Аргументы, все или почти все, были в наличии, так что трудиться для их нахождения не было надобности. Сама умственная позиция мыслителя-скептика – он всё знает, но ничему не отдает предпочтения, всё воспринимает с определенной долей теоретического сомнения, но ни от чего не отказывается на практике – тоже уже воспринималась как вполне здравая и потому не оспариваемая, так что нужды оправдывать скептицизм тоже не было. Поэтому на очереди осталась только одна задача – привести умственный багаж скептицизма – набор скептических аргументов против достоверности теоретического знания – в порядок, т.е. систематизировать эти аргументы.

Энесидем первым предложил скептические аргументы («тропы») против достоверности теоретического знания.

Первым такую систему представил Энесидем. Состоит она из десяти рассуждений, каждое из которых есть скептическое опровержение достоверности теоретического знания. Называются эти рассуждения «тропами»[54]. «Троп» буквально значит «оборот, образ», а в переносном смысле может означать определенный ход мыслей. В данном же случае «тропами» называются умозаключения, приводящие к общему скептическому выводу. Для Энесидема наивысшим философским авторитетом был Пиррон. И при изложении своих тропов он ссылался именно на Пиррона как на источник общих скептических выводов, к которым подводят и его, Энесидема, тропы. Например, общий скептический вывод Пиррона о невозможности для человека адекватно познавать предметы окружающего чувственного мира подтверждается следующими соображениями (= тропами).

1. Все живые существа, а не только человек, столь очевидно различаются друг от друга по телесному устройству и, в частности, по устройству органов внешних чувств, что нельзя не признать и различия в результатах действия этих органов чувств. Одни и те же предметы представляются различно, с разными признаками и с разными комбинациями этих признаков для разных живых существ. Чьи представления правильнее, невозможно решить.

2. Люди отличаются друг от друга своими телесными и душевными свойствами. Поэтому и между людьми не может не существовать разница в их восприятиях и представлениях о предметах окружающего их чувственного мира. И здесь невозможно решить, которые из этих восприятий и представлений более правильные.

3. Существует очевидная разница между устройством и функцией различных органов внешних чувств у человека. Их свидетельства производят известный разнобой в той информации, которая доставляется ими во внутренний мир человека. Эти свидетельства разных органов внешних чувств иногда даже противоречат друг другу (например, зрение свидетельствует об уменьшении предметов по мере их удаления от человека, а осязание свидетельствует о том, что размеры предметов от расстояния не зависят). Невозможно решить, который из органов внешних чувств дает истинную информацию. Кроме того, если полагаться на свидетельства органов внешних чувств как на единственный источник знания, то неизбежно возникает предположение о существовании в познаваемых предметах тех признаков и свойств, для познания которых у человека нет соответствующих органов внешних чувств. А если в это предположение поверить, то возникает уже другое предположение, совсем уже скептическое, а именно – мы знаем только наши ощущения о познаваемых предметах, но не сами эти предметы.

4. На функционирование органов внешних чувств определяющим образом оказывают влияние различные состояния нашего тела и нашей души. Телесное здоровье и болезнь, сон или бодрствование, различные возрастные состояния от младенчества до дряхлой старости, покой или движение, различные эмоции (от привязанности до отвращения, от любви до ненависти, надежда и страхи) – всё это производит прямое и сильное влияние на общий характер нашей душевной жизни, в том числе и на нашу познавательную способность. Какое из этих влияний следует считать наиболее благоприятным для получения истинного знания от воспринимаемых через органы внешних чувств предметов? Твердого и ясного теоретического ответа нет. Одни лишь предположения в виде общих мест, формулируемых житейским здравым смыслом.

5. Познаваемые предметы производят в нас различные представления, что обусловливается различием расстояния этих предметов от наблюдателя, различием места, на котором они находятся, и различием их положения (различием точек зрения, с которых они воспринимаются). Какие из этих представлений истинные? Теоретически определить невозможно. Приходиться довольствоваться практическими предпочтениями.

6. Познаваемые предметы не доходят до наших органов чувств в чистом и неизменном виде. Некоторые предметы, прежде чем достичь какого-то нашего органа внешних чувств (например, зрения), проходят через определенную среду (например, воздух), которая в какой-то степени изменяет эти предметы при их восприятии. Сами наши органы внешних чувств, находясь в зависимости от различных состояний нашего тела (например, болезненных), привносят в познаваемые предметы свои искажения, не давая тем самым возможности для познаваемых предметов предстать перед нами в чистом, неискаженном виде. Возникает сомнение в нашей естественной надежде получить истинное знание об окружающих нас предметах, поскольку этих предметов в их настоящем виде мы даже и не получаем для познавательного восприятия.

7. Некоторые окружающие нас предметы производят на нас разные познавательные воздействия, в зависимости от количественного своего изменения. Пища и лекарства производят на нас разные воздействия в зависимости от их количества. Теоретически определить, которые из этих воздействий истинны, а которые ложны, невозможно. Возможно применить только критерий практический, в данном случае – конкретная польза для индивидуального телесного здоровья.

8. В познавательных восприятиях окружающих нас предметов мы никогда с самими предметами не встречаемся, но встречаемся с комбинациями предметов. Так что точно понять, что из себя представляет познаваемый предмет сам по себе, мы не можем.

9. Познавательное воздействие на нас со стороны окружающих нас предметов меняется в зависимости от количества встреч с этими предметами. Частые и ставшие привычными встречи дают совершенно иное познавательное впечатление, чем редкие и неожиданные. Но которые из этих познавательных впечатлений научно более ценны, теоретически решить невозможно.

10. Каждый человек судит о том, что истинно и что ложно, руководствуясь критериями, которые он вынес из того культурного контекста, в котором он был прямо или косвенно воспитан. Характер этого контекста определяется языком, мнениями, нравами и законами того народа, в котором вырос человек. А так как у каждого народа свой язык и связанные с этим языком мировоззренческие мнения, нравы и законы, то, естественно, и критерии оценок истины и лжи у различных народов различны. Поэтому бессмысленно искать некую общую точку зрения, которая позволяла бы формулировать окончательные и безапелляционные суждения о том, что есть истина, а что ложь.

Агриппа в своих тропах упорядочил классификацию Энесидема.

В этом списке скептических возражений против достоверности чувственного познания собственно систематичности, отметим, как раз и не хватает. Это просто перечень скептических соображений, по своему происхождению восходящих к эпохе не только Пиррона, но и Протагора, причем перечень беспорядочный. Более того, некоторые пункты явно излишни. Например, №№ 9 и 10 никакого гносеологического значения не имеют. В других пунктах заметны повторы. Например, № 6 во второй своей части повторяет по своему содержанию № 4. В общем, чувствовалась необходимость в доработке классификации Энесидема, в придании ей настоящей упорядоченности. Это и осуществил Агриппа, прямой или косвенный ученик Энесидема (точных сведений ни о том, ни о другом нет; ясно только то, Агриппа был моложе Энесидема, но насколько, неизвестно). Вот тропы Агриппы.

1. Человеческие суждения – от самых возвышенных до самых обыденных – противоположны друг другу. Ни одно из них не может иметь преимущества перед другими в своих притязаниях на истину. Следовательно, ни одно человеческое суждение не может быть признано единственно истинным.

2. Процедура доказательства состоит в том, что доказываемое суждение (меньшая посылка в силлогизме, который и есть схема доказательства) основывает свою истину на суждении (большей посылке в доказательном силлогизме) недоказанном, которое в процедуре доказательства принимается всё же за истинное. Надо бы и его доказать. Строится новый доказательный силлогизм, в котором это доказываемое суждение занимает положение меньшей посылки, а в качестве большей посылки берется какое-то новое суждение, условно принимаемое за истинное, но пока ещё тоже не доказанное. Для его доказательства нужен новый доказательный силлогизм, в котором тоже будет недоказанная большая посылка и т.д., до бесконечности. Следовательно, процесс доказательства не может иметь конца. А так как доказательству должно подвергнуться всё наше знание, дабы приобрести статус научного знания, то эта цель, научное знание, в принципе оказывается недостижимой. Исчерпывающе доказанного знания человек иметь не может.

3. Следствием этого положения (сформулированного в выводе предыдущего тропа) является наличие в каждой системе знания недоказанных предположений. Это неизбежно, и понятно почему. Так как исчерпывающее доказательство уходит в бесконечность, а время жизни индивида ограничено, то каждому, кто стремится к систематизации своих суждений, волей-неволей приходится признавать в качестве несомненных истин такие предположения, которые остаются недоказанными. Такими недоказанными предположениями всегда оказываются именно основы всякой системы знания, её принципы.

4. Предметы чувственного мира в процессе познавательного их усвоения человеком предстают пред ним не в своем оригинальном виде, а в искаженном. Это искажение обусловливается, во-первых, субъективными особенностями познавательной способности познающего индивида и, во-вторых, различием обстоятельств, в которых находится познаваемый предмет во время познавательного его усвоения познающим индивидом. В результате выходит, что познающий индивид получает в качестве знания не копию реального предмета (на что он наивно надеется), а искаженный образ этого предмета, который знанием, строго говоря, квалифицирован быть не может.

5. Придающие слишком большое значение своим умствованиям «догматики» (= теоретики) иногда, в самообольщении, запутываются в своих попытках доказать свою правоту. Истинность чистого мышления они основывают на чувственном восприятии действительности, а истинность чувственного восприятия – на мышлении. Но такое круговращение, в попытках доказать свою правоту, настоящей доказательной силой обладать не может.

Секст Эмпирик оспаривал достоверность и теоретического, и эмпирического знания.

Настоящей систематичности в изложении скептических доводов достиг только Секст Эмпирик. При этом его изложение вобрало в себя всю полноту античной скептической мысли. Его сочинение – это не только энциклопедия древнего скептицизма, но и, в определенной степени, история всей древнегреческой философии (за исключением, правда, очень важной части этой истории – неоплатонизма). Дело в том, что Секст Эмпирик воспроизводит в своем сочинении не только аргументы скептиков – хотя, конечно, это главная часть всего его сочинения, – но и те положения теоретической философии самых разных авторов, на которые и были реакцией скептические возражения. Эти положения, цитируемые Секстом Эмпириком, оказались в значительной своей части единственным документальным источником, по которому только и можно ознакомиться с содержанием этих философских мыслей. Во всяком случае, сочинение Секста Эмпирика, наряду с сочинением Диогена Лаэртского, признано одним из важнейших первоисточников по истории античной философии.

Для Секста Эмпирика как для скептика естественным исходным пунктом его умствования было оспаривание притязаний «догматиков» – и «догматизма» вообще – на обладание истинным знанием. Под «догматизмом» в ту эпоху понимали чисто теоретическое знание, приобретаемое, что надо подчеркнуть, исключительно умозрением[55]. Говоря современным языком, античный догматизм – это рационализм, т.е. философия, признающая единственным источником истинного знания разум и противопоставляющая себя эмпиризму (сенсуализму), признающему единственным источником знания органы внешних чувств. Догматики есть, разумеется, последователи догматизма, т.е. теоретики, метафизики (коль скоро они противопоставляют себя эмпирикам, естественникам). Секст Эмпирик как скептик оспаривал, конечно, и достоверность эмпирического знания. Но оспорить, прежде всего, теоретиков было для него важнее хотя бы по той причине, что скептические опровержения чувственного, сенсуалистического знания были слишком хорошо и слишком давно известны.

Несостоятельность рационализма (с формальной стороны) обнаруживается следующими соображениями.

Невозможно определить критерий истины. Без критерия истины нельзя опознать истину, т.е. констатировать наличие истины. Но в чём этот критерий состоит? Для ответа на этот вопрос необходимо предварительно найти соответствующий критерий, т.е. критерий критерия. А для нахождения этого второго критерия понадобится уже следующий, третий критерий – критерий-критерия-критерия! И в этом каламбурном словосочетании звенья могут добавляться до бесконечности. Но главная задача оказывается неразрешимой.

Если нахождение критерия истины доверить человеческому уму, то возникает вопрос, какому – индивидуальному уму или совокупности индивидуальных умов? Если индивидуальному, то непременно появляется теоретически неразрешимый вопрос – на основании чего одному из индивидуальных умов отдать предпочтение? Если указать на совокупность индивидуальных умов как на инстанцию, которой поручается решение задачи о нахождении критерия истины, то встает также теоретически неразрешимая проблема – на основании чего эта совокупность индивидуальных умов может прийти к согласию мнений, если эти мнения окажутся по содержанию различными?

Какой способности человеческой души можно доверить отыскание критерия истины? Ясный и точный ответ на этот вопрос дать невозможно. Естественно предположить, что отысканием критерия истины должен заниматься рассудок (= ум) человека. Но рассудок находится внутри человека и поэтому что-либо истинное знать о внешних для человеческого тела предметах он не может. Не может он найти и критерий истины, при помощи которого и предполагается обнаруживать истину в сфере внешнего для человеческого тела предметно-чувственного мира. Может быть, органы внешних чувств найдут критерий истины? Но к ним доверия ещё меньше, чем к рассудку. Хотя бы по той хорошо всем известной причине, что органы внешних чувств содержат в себе в качестве знания не предметы внешнего мира, а лишь свои собственные ощущения об этих предметах. Итак, органы внешних чувств содержат в себе в качестве знания о внешнем мире самих себя.

Сам поиск критерия истины вообще выглядит делом не только бесплодным, но даже сомнительным в своем замысле. Как можно пытаться выявить критерий истины, если философы не могут определить, что вообще есть истина (с формальной точки зрения). Ведь истину можно представить только в виде двух вариантов: 1) она есть нечто безусловное и объективное, 2) она есть нечто относительное и субъективное. Первый вариант исключается по той причине, что, если бы истина была действительно безусловной и объективной, то все бы мыслили её одинаково. Но именно одинаковости в понимании истины фактически и нет, а это значит, что представление о безусловности и объективности истины есть фикция, которую во внимание принимать не имеет смысла. Второй вариант исключается по причине легализации им субъективности истины, означающей отрицание истины. Это делает дальнейшие разговоры об истине бессмысленными.

Нельзя представить истину ни как непосредственно убеждающую принять себя в качестве истины, ни как заставляющую принять себя в качестве истины опосредованно, т.е. через доказательство. Непосредственной истины нет уже потому, что у человека нет такой познавательной способности, которая могла бы эту истину воспринять. Ни органы внешних чувств, ни ум такой интуитивной способностью не обладают. Органы внешних чувств нас обманывают, о чём свидетельствует разнобой их показаний. Ум тоже не дает непосредственно истины, о чем свидетельствует разномыслие философских мнений.

Опосредованная же истина, принимаемая через доказательство, практически недостижима по причине невозможности саму процедуру доказательства когда-нибудь закончить. Ведь – неустанно повторяет скептическая мысль – доказательство непременно предполагает наличие несомненной истины (чья несомненность, правда, только условная, ибо пока эта несомненность не доказана), которая и обосновывает истину доказываемого положения. Если потребуется доказать условную несомненность этой истины, при помощи которой состоялось это первое доказательство, то потребуется сконструировать второе доказательство, в котором прежняя несомненная истина станет доказываемым положением, а для её доказательства надо подыскать новое условно несомненное положение. Для доказательства же этого нового условно несомненного положения надо сконструировать следующее доказательство с новой условно несомненной истиной, относительно которой тоже предполагается новое доказательство, и так до бесконечности. На практике, конечно, никто в эту бесконечность не впадает, а просто определенное положение, являющееся основанием для доказательства (это всегда большая посылка в доказательном силлогизме), принимается как несомненно истинное без всяких доказательств. Но тогда получается, что всё научное знание основывается не исходных положениях, которые сами остаются навсегда недоказанными. И как такое знание можно принимать за истинное?

Несостоятельность догматизма (= рационализма) констатируется не только с формальной стороны, но и со стороны содержательной. Здесь предметом особо тщательных умствований рационалистов является понятие причины. Это понятие принимается ими как едва ли не основная категория умствования вообще. И основание для такой высокой оценки значения этой категории как будто очевидно. Невозможно мыслить любое изменение в сфере вещественной или в сфере душевно-духовной[56] без непременного предположения наличия причины этого изменения. Но все попытки добиться ясности в понимании самой этой категории причины заводят мысль в тупик.

Рассматривать категорию причины можно с трёх точек зрения, пытаясь получить ответы на три вопроса: 1) «что такое причина вообще»; 2) «что такое действующая причина»; 3) «что такое материальная причина». «Действующая причина» и «материальная причина» – это модификации категории причины, т.е. «причины вообще». В античную эпоху модификаций категории причины признавалось несколько. Были даже целые классификации этих модификаций. От Аристотеля осталась классификация причин, состоявшая из четырех пунктов: 1) causa efficiens, 2) causa finalis, 3) causa materialis, 4) causa formalis. Ко времени Секста Эмпирика эту классификацию сократили и оставили только два пункта – причина может быть действующей (causa efficiens) или материальной (causa materialis).

Но сначала нужно ответить на первый вопрос: что такое причина вообще? Обычное понимание сущности причины состоит в том, что непременно существует некий предшествующий фактор, наличие которого обусловливает последующее возникновение определенного результата. Предшествующий фактор называется причиной, результат – действием. Но и такое, казалось бы, естественное и простое понимание сущности причины оказывается, по скептическому мнению, недоступным для его исчерпывающего рационального усвоения.

Прежде всего возникает вопрос, как можно мыслить причину и её действие – телесно или бестелесно? Если мыслить причину как телесную сущность, а действие как бестелесную сущность, или, наоборот, причину мыслить как бестелесную, а действие как телесное, то причинное взаимодействие, в таком случае, в принципе невозможно, ибо причинное воздействие можно мысленно допустить только при качественной однородности взаимодействующих предметов. Почему? Предметы, взаимодействующие друг с другом на принципе причина-действие, должны вступить между собой в непосредственное соприкосновение, что понятно само собой и легко представить (например, соприкосновением молота с раскаленным металлом при ковке). Но именно соприкосновения вещественного предмета с невещественным произойти не может, потому что невещественный предмет не имеет осязаемой реальности и поэтому ни активно касаться вещественного предмета, ни пассивно испытывать от него воздействующее прикосновение не может. Итак, причинное взаимодействие между разнородными предметами немыслимо.

У Секста Эмпирика существуют два объяснения немыслимости причинного взаимодействия однородных предметов.

Но и при однородном понимании причины и действия причинное взаимодействие между предметами немыслимо. У Секста Эмпирика существуют два объяснения этой немыслимости якобы причинного взаимодействия однородных предметов – одно очень простое, другое не очень.

Очень простое состоит в том, что именно однородность взаимодействующих предметов исключает возможность назвать это взаимодействие причинным. Ведь онтологическая сущность предметов в результате такого взаимодействия не изменяется. А это означает, что никакого именно причинного взаимодействия здесь и нет. Это просто столкновение однородных предметов, наподобие столкновения песчинок, которое никакого нового онтологического результата не дает и потому никакого гносеологического значения не имеет. Итак, причинное взаимодействие между однородными предметами немыслимо.

Секст Эмпирик воспроизводит и другое, не очень простое, объяснение невозможности причинного взаимодействия между однородными предметами. Смысл этого объяснения в следующем. Если рассматривать причинное взаимодействие между однородными и при этом именно материальными предметами, как единственными подвергающимися такому рассматриванию (духовные предметы непосредственному рассматриванию не подлежат), то, по обиходному мнению, один предмет воздействует на другой и результатом этого воздействия является нечто новое. Тут есть многое, над чем стоит поразмышлять.

В первую очередь встает вопрос – это новое действительно есть новое по отношению к своей причине? Обывательский ответ – да. Но этот ответ неправилен. В действительности причина может дать тому предмету, на который она воздействует, только то, что сама имеет, но ничего иного и ничего более. А утверждение, что в результате причинного взаимодействия возникает что-то новое, как раз и подразумевает мысль, что причина передает предмету, на который она воздействует, что-то такое, чего сама не имеет. Эта мысль есть вздор. Если же оказывается, что т.н. причинное взаимодействие, по существу, не создает ничего нового – т.е. причинного взаимодействия на самом деле не существует, – то тогда и сама категория причинного взаимодействия оказывается совершенно лишней и надуманной фикцией. Необходимо отказаться от этой надуманности, что значит – отказаться от абсолютизации категории причинного взаимодействия и принимать её только в условном смысле, так, как она используется в прикладном знании и практическом быту.

Причинное взаимодействие между невещественными предметами также немыслимо.

Что касается рассмотрения причинного взаимодействия между невещественными предметами, то и к этому взаимодействию вполне приложим вывод, только что сформулированный относительно такого взаимодействия между вещественными предметами. Причинное взаимодействие и здесь немыслимо. Основание для такого скептического вывода и здесь то же самое – при таком взаимодействии не может возникнуть ничего нового, потому что воздействующий предмет не может передать предмету, испытывающему это воздействие, ничего иного кроме того, что он имеет – свою сущность, и только, не более. Но попытки продумать взаимодействие между невещественными предметами наталкиваются на дополнительную трудность, которой нет при рассмотрении взаимодействия между вещественными предметами. Сущность этой трудности состоит в том, что взаимодействие между невещественными предметами не констатируется органами внешних чувств, потому что через них мы получаем знание (в виде ощущений и комплексов ощущений) только о вещественных предметах. Поэтому даже категория «взаимодействия» к невещественному (= духовному) миру не может быть приложима. Рассматривать предполагаемое взаимодействие между духовными предметами по аналогии с взаимодействием вещественных предметов и, тем более, предполагать при этом, что оно имеет такой же причинный характер, как и взаимодействие вещественных предметов (скептический анализ и это отвергает, как мы уже знаем), нельзя.

К этому же выводу приводит и более простое рассуждение. Если уж, как выяснено выше, немыслимо взаимодействие между невещественными предметами и вещественными (в том числе немыслимо и причинное между ними взаимодействие) на основании того соображения, что невещественные предметы не обладают осязательной реальностью, которая только и позволяет взаимодействовать предметам друг с другом, то тем более это соображение должно быть действенным в данном случае, когда предполагается взаимодействие невещественных предметов с невещественными же. Здесь вообще никакой осязательной реальности не предполагается, потому что вещественные предметы исключаются из рассмотрения. А это значит, что предполагать осуществление взаимодействия между невещественными предметами по аналогии с взаимодействием между вещественными предметами (тоже проблематичным для скептиков), а тем более усматривать в этом взаимодействии невещественных предметов причинный характер означает утверждать нечто для разума непостижимое.

Невозможно доказать чисто рационально ни бытия Бога, ни небытия Бога.

Скептическое рассуждение относительно понятия «действующая причина» сводится к следующему. Прежде всего это понятие отождествляется с понятием «Бога». И здесь возникают два вопроса: во-первых, вопрос о бытии Бога и, во-вторых, вопрос о понятии Бога. По вопросу о бытии Бога невозможно прийти к определенному суждению, каким бы оно ни было – утвердительным или отрицательным. Причина в том, что невозможно доказать чисто рационально ни бытия Бога, ни небытия Бога. А доказать это невозможно, потому что со скептической точки зрения рациональное доказательство в строгом смысле слова вообще невозможно. Поэтому чисто рациональное умствование в вопросе бытия или небытия Бога не может быть решающей инстанцией. Здесь решает не теоретизирование, а практика[57].

Для рационального умствования понятие о Боге – недостижимая цель и неразрешимая задача.

По вопросу о понятии Бога скептицизм обращает внимание на неясность и даже противоречивость этого понятия. Если понимать Бога как существо бестелесное и бесконечное, то тогда неизбежен и такой признак в этом понятии как неподвижность Бога. А неподвижность означает безжизненность. А существо безжизненное не может быть существом совершеннейшим. Если же понимать Бога как существо телесное и конечное, то тогда надо мыслить Его существом изменяющимся и смертным (смерть есть одна из модификаций категории «изменения»). Но смертность не может быть признаком совершенного существа. Итак, для рационального умствования понятие о Боге есть недостижимая цель и неразрешимая задача.

Скептический анализ понятия «материальная причина» не столь тщателен и пространен, как анализ категории «причина вообще». Да в этом и нужды нет. Если скептический анализ категории «причина вообще» привел к выводу, что сама эта категория рациональному осмыслению не подлежит, а, значит, именно с рациональной точки зрения есть фикция, то какой смысл повторять этот скептический анализ по отношению к понятию «материальная причина», скептический результат которого заранее предрешен, ибо понятие «материальная причина» есть модификация категории «причина вообще». Если родовое понятие «причина вообще» есть фикция, то фикцией будет и любая модификация этого родового понятия, в том числе и понятие «материальная причина».

Скептические исследования, изложенные в сочинении Секста Эмпирика, отличаются, кроме всего прочего, и максимальной для всей античной философии полнотой. Только что изложенные в упрощенном виде фрагменты этих исследований далеко не исчерпывают, конечно, эту полноту, хотя являются наиболее назидательной её частью. Основной вывод из этих исследований выражается греческим словосочетанием «ισοσθένεια των λόγων» (букв. «равноценность суждений»). Всякому суждению можно противопоставить другое, равное ему. Ни одно из противопоставляемых друг другу суждений не обладает преимуществом в своей предполагаемой достоверности. Естественный вывод из этого принципиального скептического положения очевиден – наше знание не имеет абсолютной достоверности, а лишь относительную, условную достоверность.

Констатация относительности человеческого знания ставит вопрос: какое практическое следствие из этого происходит? Ответ Секста Эмпирика типичен для скептика (всё то же «εποχή» Пиррона!). В ситуации «ισοσθένεια των λόγων» скептику следует воздерживаться от категорических суждений. Именно от категорических суждений, а не от суждений вообще[58]. За всеми философскими мнениями признается частичная, условная истинность, но ни одно из этих мнений не абсолютизируется. Причем, воздержание от категоричности суждений имеет, прежде всего, именно практическое значение. Состоит это значение в том, что, воздерживаясь от категорических суждений, человек оздоровляет свое душевное состояние, не допуская в него проникновения аффектов, перевозбужденных эмоций. Ведь несомненно, что категорические суждения – это суждения, которые в какой-то степени всегда сопровождаются аффектацией. Поэтому от них и необходимо воздержаться. И опять-таки, именно воздержаться, а не отказаться, ибо отказ – уже категоричность, а значит – аффектация. Освобождение от аффектов, о чём нам уже известно, есть лишь предварительная стадия в налаживании душевной жизни. Конечная цель этого налаживания – уже известная нам «атараксия» Пиррона, невозмутимость души, синоним глубокого спокойствия души и верный признак её здорового состояния.

Для скептика философия превращается в практическое искусство.

Поскольку для скептика практические следствия философского умствования являются наиболее полезным результатом этого самого умствования, тем самым философия для скептика превращается в практическое искусство. Это значит, ни много ни мало, как отказ от того понимания сущности философии, которое сложилось в главном направлении античной философии – рациональном, представленном именами Пифагора, Гераклита, Анаксагора, Парменида, Сократа, Платона и Аристотеля. Этот отказ подтверждается и тем мнением Секста Эмпирика, что для теоретической деятельности – от которой вовсе отказаться, конечно же, невозможно, как невозможно отказаться и от оперирования суждениями – вполне достаточно пользоваться теми мнениями, которыми пользуются и все обычные люди в своем обычном житейском быту. Принципиальное требование к такому обычному знанию только одно – оно не должно выходить за рамки здравого смысла, т.е. за рамки эмпирической действительности, не должно впадать в абстрактные претенциозные умствования, теоретическая ценность которых сомнительна (что доказано их скептическим анализом), а практической пользы они и вовсе не имеют.

Сами скептики оправдывали свое сомнение относительно распространенного среди «догматиков» поиска теоретической истины следующим образом. Кто обременяет себя поисками абсолютной истины, тот не испытывает спокойствия. Этот поиск практически никогда не кончается у подавляющего большинства искателей. Даже те, кто убеждают других в нахождении этой истины, вынуждены это убеждение беспрерывно доказывать, что тоже свидетельствует о душевном состоянии доказывающих, далеком от спокойствия. Лишь те, кто отказался от этой напрасной погони за истиной, могут достичь душевного спокойствия – необходимого условия практически понимаемого счастья. А это именно скептики.

Эклектика

Нетрудно заметить нечто общее в характере философствования стоиков, эпикурейцев и скептиков. Это – принципиальный отказ считать одно только теоретизирование, т.е. голое теоретизирование, смыслом философии. Этот смысл они усматривали в практическом налаживании человеческой жизни, индивидуальной и общественной, т.е. в этике, в практической философии. Теория лишь в той степени полезна, а, значит, и необходима, в какой она помогает воспитанию, обучению и утверждению в правильном образе индивидуальной и общественной жизни. Всякое умствование, выходящее за рамки практической философии, с этой точки зрения бесполезно.

Такая оценка философии есть следствие преобладания в умственном настроении образованных людей той эпохи практических интересов над теоретическими. Однако, даже соглашаясь с практическим отношением к философии, нельзя было избежать следующей проблемы. А как быть с уже имеющимся теоретическим наследием философского прошлого, зафиксированным в текстах, например, Платона и Аристотеля? Изъять оттуда этику, а остальное предать забвению как бесполезное? Ясно, что наследие это надо сохранить и каким-то образом использовать для просветительских целей. Тем более, что опыт такого использования уже имелся – у стоиков. Как мы уже знаем, стоическая философская система была мозаична по композиции, т.е. в неё были включены положения, строго говоря, между собой не гармонировавшие (например, рационалистическая и сенсуалистическая гносеология, индивидуалистическая и общественная этика, философская и народная религия). Этот же принцип напрашивался и вообще по отношению к теоретическому наследию прошлой философии, напрашивался для философов новой эпохи, эпохи I века до Р. Х. – I века по Р. Х. Что это за принцип?

Истина – идеал, к которому надо стремиться.

Соединение всех философских истин воедино ради образовательно-просветительских целей. Название принципа – эклектика. Теоретическое обоснование эклектизма коренится уже в самом скептицизме. Если скептицизм не вырождается в радикальное отрицание истины, в нигилизм, который означает запрет на всякую умственную деятельность – т.е. означает абсурд, – то это ведет к вольному или невольному признанию истины, но не в абсолютной модальности, а в вероятностной. Истина признается существующей как идеал, к которому надо стремиться, а вехами этого стремления как раз и являются вероятностные суждения об истине, которые формулируют разные философы. Философы не изрекают истины, но ведут к ней.

Филон из Лариссы (154-84) был тем мыслителем, который первым дал себе отчет в том, что невозможно все время топтаться на зыбкой почве скептицизма, что необходимо обосновываться на каких-то более или менее твердых теоретических положениях. Эти положения уже имеются. Они – в творчестве великих мыслителей прошлого. Следует обращать внимание не на противоположности и противоречия в мыслях философов прошлого, как это делают скептики, а на то общее, что в этих мыслях бесспорно есть. Ученик Филона Антиох Аскалонский (130-68) пошел по указанному учителем пути ещё более решительно. Он уже исходил из убеждения, что философские системы Платона и Аристотеля отличаются друг от друга не столько по содержанию – в сущности, одному и тому же у обоих философов, – сколько по словесному выражению этого содержания. Впоследствии он усмотрел и в системе стоиков то же самое содержание, выраженное лишь словесно заметно иначе, чем у Платона и Аристотеля.

Когда речь заходит о философской эклектике, то вспоминают чаще всего не этих теоретиков эклектизма, Филона и Антиоха, а учеников Антиоха, которые с максимальной полнотой реализовали принцип эклектизма на практике – Цицерона (106-43) и Варрона (116-27). Сам принцип эклектизма, реализованный на практике тем же Цицероном, обнаруживает явно иное содержание, чем у теоретиков эклектизма. У Цицерона эклектизм прежде всего – это просто свод, хрестоматия образцовых философских текстов, между собой даже не находящихся в системной согласованности. Именно на таким образом понимаемом эклектизме – как на простой выборке понравившихся мыслей, – Цицерон составил свою личную философскую позицию. В гносеологии он держался теории, напоминающей упрощенный вариант платонизма (что-то вроде «теории врожденных идей» – основные понятия естественно свойственны человеческой природе). По отношению к метафизике Цицерон был умеренным скептиком, к физическому (= естественно-научному) знанию он был равнодушен, к морали и религии он относился как стоик (что значит – строгая мораль плюс уважение к религии, в обоснование необходимости которой он ссылался на «consensus gentium»).

Цицерон взялся изложить на латыни всю греческую философию.

Но было у Цицерона и более широкое понимание эклектизма. Нужно не ограничиться только выборкой хрестоматийных текстов из философского наследия греков – это лишь естественный первый этап в личном освоении этого наследия, – а всё содержание этого наследия отреферировать, перевести на латинский язык и, таким образом, ввести это содержание в публичный умственный обиход общества. Сам Цицерон на деле осуществил это свое понимание эклектизма. В последние годы своей жизни он взялся за труд изложить на латинском языке всю греческую философию. Это было, конечно, выдающееся культурное деяние, благодаря которому греческая философия проникла в латинский мир и, тем самым, стала впоследствии одной из умственных основ всей западноевропейской культуры. Высокое научное качество этого труда подтверждается и тем фактом, что сохранившиеся фрагменты его в настоящее время являются одним из основных источников по истории греческой философии.

Варрон выявил в греческой философии 288 самостоятельных учений.

Тем же самым делом, т.е. распространением греческой философии среди образованных латинян, занимался и друг Цицерона Варрон. Он настолько тщательно изучил греческую философию, что выявил в ней 288 (!) самостоятельных учений. Понятно, что популяризировать такую массу знания можно только на основе эклектизма в широком смысле этого слова, ибо популяризация предполагает равное отношение к популяризируемым учениям, а равенство оценки учений ведь и есть сущность эклектизма.

Появление эклектизма в философии знаменательно, т.е. имеет гораздо большее значение, чем может показаться на первый взгляд. Если относительно скептицизма довольно легко достигается вывод, что он, скептицизм, означает отказ от философии, потому что, по сути дела, отрицается возвышенное теоретизирование, в котором и состоит сущность рациональной философии, то относительно эклектизма такой вывод кажется странным. Как можно усмотреть отказ от философии в признании всех направлений в философии равноценными? Казалось бы, рассуждая по-обывательски, в признании всех философских направлений равноценными «больше философии», чем в признании только какого-либо одного направления истинным.

Окончательный вывод эклектизма – философия есть часть литературно-образовательной программы для юношества.

К аналогичному выводу, кстати сказать, приходят некоторые, когда, рассуждая подобным образом, утверждают, что в пантеизме «больше религии», чем в любой исторической религии, поскольку в пантеизме вся действительность признается божественной, а в любой исторической религии божественной признается только часть действительности (та часть, которая не поражена злом). Но как на самом деле пантеизм означает умаление истинной религиозности – по существу, он отрицает сущностное зло и, тем самым, умаляет значение божественного добра и истины, – так и эклектизм означает умаление истинной философии, поскольку, признавая равными по достоинству все направления философии, он, в сущности, отрицает абсолютную истину (признавая эту истину лишь относительной). Тем самым эклектизм отрицает философию как умственный поиск абсолютной истины. Важно уточнить, что умаление эклектизмом значения философии как разыскания абсолютной истины состоит именно в том, что результаты философской работы (в виде текстов) подводятся под рубрику учебной литературы, назначение которой состоит только в том, чтобы образовывать молодежь в школе. И ничего более. Философия становится, таким образом, лишь частью литературно-образовательной программы для юношества. Таков окончательный вывод эклектизма относительно значения философии.

Но это тот же самый вывод, который, за несколько столетий до появления эклектизма, сделал относительно философии софистический скептицизм. Его, как мы уже знаем, сформулировал в беседе с Сократом софист Калликл, советуя отказаться от философии как от занятия, свойственного лишь юношескому возрасту – в котором приобретаются знания для будущей серьёзной жизни, – ибо во взрослом состоянии философские умствования выглядят нелепостью. Таким образом, и у афинских скептиков-софистов, и у римских эклектиков мнение относительно значения философии, в сущности, одно и то же, хотя модальность, в которой это мнение выражено, конечно, разная.

Выводы

Эпоха эллинско-римской философии есть эпоха учебной популяризации греческих философских знаний. Никаких новых теоретических положений в эту эпоху не возникло. Греческое философское знание распространялось в виде учебных курсов. Оно стало неотъемлемым компонентом – наряду со словесностью и юриспруденцией – школьной образовательной программы. Разница между различными философскими системами мало кого волновала. Образованный гражданин общества должен был знать, в определенной степени, все философские системы. К тому же, скептики принципиально уравнивали все философские взгляды в их познавательной ценности. В общем, в эту эпоху отношение к философии было утилитарно-практическим.

В то же время, практическое отношение к философии способствовало углублению и детализации различных систем практической философии, т.е. этики. Здесь также нельзя не отметить этическую систему стоиков – действительно выдающееся достижение практической философии древности.

Отношение философов к религии в эту эпоху лучше всего характеризуется точкой зрения Цицерона, который защищал необходимость религии для общественной жизни указанием на тот неоспоримый исторический факт, что в истории человечества не было ни одного нерелигиозного народа («consensus gentium»).

Контрольные вопросы

Почему между различными пунктами учения стоиков почти нет согласованности?

В чём сходство и различие этических учений стоиков и христиан?

В чём характерное отличие эпикуреизма от остальных философских направлений той эпохи?

В чём состоит теоретическое обоснование собственно «эклектизма»?

Можно ли считать перечень возражений скептиков против философских знаний исчерпывающим?

Александрийская философия

Новый этап развития античной философии называют александрийской философией, потому что к тому времени египетская Александрия стала крупнейшим средоточием всей тогдашней эллинской учености, в том числе и философии. Естественно задаться вопросом – что такого нового должно было произойти в греческой философии, чтобы можно было подвести границу под прежним этапом её существования, называемом обычно эллинско-римской философией, и начать этот новый этап, александрийский?

Новое состояло в том, что именно в эту эпоху возникло сначала безотчетное, а вскоре и вполне осознанное стремление к отысканию источника абсолютного знания, который предполагался уже существующим, и существующим именно в религиозной традиции. Задача философии как раз и состоит в том, чтобы точно определить источник этого абсолютного знания, выявить его содержание и это содержание усвоить. Стремление к отысканию нового – по сравнению со старым – источника абсолютного знания нетрудно понять. Ведь всё течение греческой философии после Аристотеля отмечено характером неуклонного понижения интереса к метафизике, т.е. к теоретической части философии, что означает понижение интереса к самой философии, поскольку сущность философии как раз и состоит в метафизике. Основная причина понижения интереса к философии – скептицизм.

Когда-то афинские софисты, радикальные скептики (Гиппий, Кратил, Калликл) уже понизили значение философии до предела (отвергнув её способность быть источником абсолютного знания) и сделали из этого даже нигилистические выводы – отвергли религию, нравственность, право и вообще всю культурную общественную жизнь (противопоставив ей т.н. «жизнь естественную»). Тогда же возникло и противостояние нигилистическому скептицизму софистов в лице Сократа. Сущность борьбы Сократа со скептицизмом, как известно, состояла в восстановлении доверия к познавательной способности человека достичь абсолютной истины, т.е. в восстановлении рациональной философии. Это восстановление рациональной философии и было произведено во всей полноте после Сократа Платоном и Аристотелем. Затем постепенно, но неуклонно на протяжении трёх столетий скептицизм, возобновленный и возведенный в принцип Пирроном, подрывал доверие к рациональной философии. В результате философия превратилась или в часть образовательной программы для юношества (у стоиков), или в практическое руководство для обыденной жизни (у эпикурейцев), или в хрестоматию философских текстов для самообразования (у эклектиков), или в принципиальный отказ от теоретической философии как от бесполезного занятия, которое только мешает практическому налаживанию жизни (у принципиальных скептиков).

Таково было состояние умов у эллинистической интеллигенции той эпохи. Оно свидетельствовало об отсутствии у интеллигенции определенных ответов на метафизические вопросы, которые представляют собой дифференциацию основного метафизического вопроса – вопроса о смысле жизни. Такое состояние позитивной неопределенности в сфере метафизики, т.е. мировоззрения, не может продолжаться слишком долго[59]. Ответ на вопрос о правильном мировоззрении, определяющем практику индивидуальной и общественной жизни, должен быть найден непременно. Если греческая философия не смогла этот ответ найти, то следует попытаться этот ответ найти вне сферы собственно философии. А так как сфера философии есть сфера действия индивидуального человеческого ума, то, следовательно, именно от индивидуального человеческого ума, как от предполагаемого источника абсолютного знания, и следует отказаться. Это скептики и сделали, зафиксировав своими умствованиями фактический отказ от философии, т.е. отказ от притязаний индивидуального человеческого ума на самостоятельное обнаружение абсолютной истины. А что дальше? Где искать истину?

Бог есть источник абсолютного знания.

Мыслители александрийской эпохи указали ту сферу, где следует искать истину. Эта сфера есть религиозно-метафизическое знание, сохраняющееся в древней культурной традиции народов Востока. С чисто гносеологической точки зрения – именно эта точка зрения для истории философии является основной, – обращение к культурной традиции Востока выразилось в том, что источник абсолютного знания следует искать в «божественном откровении». Не индивидуальный человеческий разум, а именно Бог есть источник абсолютного знания. Человек может получить это знание только от Бога, через акт дарения Богом этого знания человеку. Такой акт дарения традиционно называется «откровением», т.е. открытием истины, абсолютного знания.

Следует отдавать отчёт в этой происшедшей в гносеологии перемене, осуществленной александрийскими философами, поскольку эта перемена носит радикальный характер. Александрийцы, по сути, публично отказываются от философии в том её виде, как она задумывалась при её возникновении в Древней Греции. А задумывалась она именно как противопоставление религиозной традиции. А так как религиозная традиция имеет в своей основе категорию «божественного откровения», то противопоставление религиозной традиции в гносеологии означало отказ от «божественного откровения» и признание источником истинного знания именно индивидуального человеческого разума. Скептики на деле, а не на словах, отказались от философии[60]. Этот скептический отказ от философии должен был бы означать, в том числе, отказ считать индивидуальный человеческий разум источником истины. Но скептики этого не сделали. Они отказались от рациональной метафизики, но не отказались от источника, эту рациональную метафизику производившего, т.е. от человеческого разума. Скептики остановились на полпути, поскольку от результатов индивидуального умствования они отказались, но следующего логического шага на пути сомнения в возможности индивидуального философствующего умствования достичь истины – отказа от самого индивидуального умствования – они не произвели.

Источник метафизической истины – «божественное откровение».

Александрийские философы оказались более последовательными, чем скептики. Они не только отказались от индивидуального философского умствования как способа открытия метафизической истины, но и пошли дальше, указав на традиционный источник этой истины – на «божественное откровение». Для возможно большего понимания той интеллектуально-духовной атмосферы, в которой развивалось умствование александрийских философов, надо принять в расчёт следующие два важные обстоятельства культурной жизни той эпохи.

Во-первых, римляне, завоевывая всё новые и новые территории и включая их в свое обширное государство, никогда не подавляли ни местных обычаев, ни местных верований. Это касалось и местных религий, во всех их вариантах. Такая политика произвела особенно сильный эффект именно в Александрии. Здесь сконцентрировались представители интеллектуальных элит всех древних культур и религий Востока (кроме культуры Китая). Возникло, в частности, то тесное переплетение различных религиозно-метафизических теорий, которое получило название «александрийского религиозного синкретизма». Весь этот грандиозный массив религиозного-метафизического знания нуждался в усвоении и систематизации, даже с точки зрения сугубо философской. Ведь скептицизм, доминировавший в философской среде уже несколько столетий, предлагал относиться вполне терпеливо ко всем традиционным верованиям и религиозным убеждениям как к проявлениям того практического знания, которым только и остается довольствоваться, ибо теоретически выверенное абсолютное знание неосуществимо. Такое отношение, разумеется, предполагает познавательное ознакомление с содержанием этих традиционных религиозных учений.

Во-вторых, познавательное усвоение традиционных религиозных учений происходило у тогдашней интеллигенции при помощи того научного аппарата, который сформировался у неё во время получения ею школьного образования. А это школьное образование было в своей основе философским. Поэтому в усвоении религиозного наследия участвовало два фактора – религиозное содержание, подлежащее усвоению, и философский научный аппарат, при помощи которого это усвоение осуществлялось[61]. Взаимодействие этих двух факторов дало своеобразный результат. Усвоенный религиозный материал, строго говоря, мало походил на тот оригинал, который был целью усвоения. Это была не копия оригинала, а философская модификация оригинала. Что же в этой модификации осталось от оригинала?

Бог есть духовность, единство и неизменность. Предметно-чувственный мир есть «истечение» (= «эманация») сущности Бога.

В понятии о Боге констатировались следующие признаки как самые существенные для человеческого понимания: духовность (= имматериальность), единство и неизменность (= покой). Предметно-чувственный мир есть прямое следствие бытия Бога, поскольку он есть «истечение» (= «эманация») сущности Бога. Таким образом, через метафору «истечение» объясненное происхождение предметно-чувственного мира устанавливает между ним, предметно-чувственным миром, и Богом сущностное сходство. «Истечение» сущности Бога в предметно-чувственный мир не влечет за собой, как следствие, изменения сущности Бога и нарушения его покоя. Для объяснения этого положения, парадоксального для обыденного рассудка, привлекается ещё одна метафора – метафора «излучения». Как солнце испускает свои лучи, не теряя при этом ничего в своем содержании, так и Бог, «излучая» свою сущность в предметно-чувственный мир, пребывает в неизменности и покое. Предметно-чувственный мир, будучи эманацией Бога и имеющий поэтому онтологическое сходство с Богом, все же не тождественен Богу по своему существу.

Добро – от Бога, зло – от материи.

Предметно-чувственный мир состоит из двух компонентов – духовная реальность, происходящая от Бога, добавляется в нем к материальной реальности, которая не имеет источника в Боге и бытие которой, таким образом, оказывается беспричинным, самобытным, параллельным по времени бытию Бога. Онтологический дуализм предметно-чувственного мира предопределяет и его нравственный дуализм. Рядом с добром существует и зло. Добро – от Бога, зло – от материи.

Человек тоже состоит из двух частей – души и тела. Нравственная характеристика каждого человека находится в соответствии с преобладанием какой-то из этих составных частей. Преобладает влияние плоти (= материального начала), значит, неизбежно будет преобладать в его поведении греховное (= злое) начало. Преобладает влияние души, значит, в поведении главным становится стремление к добру. Поэтому нравственной целью для человека является аскетический образ жизни, направленный на обуздание плотского начала в себе и, тем самым, освобождение своей воли от греховных мотивов. Обуздание плоти и освобождение души от уже содеянных грехов (= нравственных преступлений), а также от возникновения мотивов к совершению будущих грехов, находится в значительной степени во власти человека и без усилий самого человека не может начаться. Но для осуществления истинного освобождения от нравственного зла необходимо прямое и непосредственное врачующее воздействие на человека благодатной силы, источаемой из сущности самого Бога. Это воздействие осуществляется через специальные священные церемонии, строго упорядоченные обряды, в которых верующему таинственным (= недоступным рациональному пониманию) образом подается благодатная сила, позволяющая верующему достичь освобождения от нравственного зла (в той степени, в которой это вообще практически осуществимо для человека).

Такова в схематическом виде сущность усвоенной александрийскими философами древней восточной религиозно-мировоззренческой традиции. Новизны здесь особой не было, потому что все эти положения были знакомы грекам со времен Пифагора, который как раз все эти положения и излагал в своем религиозном учении, бывшем ничем иным как переложением египетского религиозного учения. Александрийцы, по сути дела, были в какой-то мере лишь восстановителями миссии Пифагора по распространению египетской религии среди греков.

Но время александрийцев все же было уже иное, чем время Пифагора, ибо прошли уже почти пять веков. Александрийцам была знакома не только египетская религиозная традиция, но и религиозные традиции других великих восточных культур, включая индийскую. И во всех этих религиозных традициях основные положения были сходными: Бог как единый и всемогущий дух, происхождение предметно-чувственного мира путем эманации Бога, материя как независимая от Бога онтологическая данность, человек как комбинация плоти и бессмертной души, нравственный порядок человеческого существования, нарушение которого есть грех и т.д. Так что умственный горизонт александрийцев был гораздо более широким, чем у греков во времена Пифагора. Не Египет только – хотя прежде всего Египет, – но весь Восток, во всем разнообразии своего культурного, в том числе религиозно-метафизического, богатства был перед умственным взором александрийцев.

Несомненный авторитет восточной мудрости во мнении александрийских философов укреплялся сознанием её глубокой древности. Это сознание глубокой древности религиозно-философской традиции Востока вызывало даже нечто похожее на священный трепет перед ней. Истина, которую греки так безуспешно искали в современности, была хорошо известна уже в древности! Как она там появилась? По всем рациональным предположениям источник был один, и источник этот – божественное откровение! Техническая проблема была в том, чтобы опознать и точно определить, где именно, в каком конкретном религиозном учении находится это исконное божественное откровение – у халдеев (древних вавилонян), у магов (зороастрийцев, персов), у египтян, у индийцев, или где-то ещё. Этот поиск заставил александрийцев вспомнить в истории самой греческой философии мыслителя, в творчестве которого это божественное откровение в наибольшей степени сохранилось – Пифагора.

Неопифагореизм

Возобновление интереса к мыслям Пифагора в какой-то степени было предопределено и тем обстоятельством, что авторитет самого Пифагора никогда полностью не исчезал, даже во времена тотального господства скептицизма. Среди «академиков», последователей Платона, уж точно имя Пифагора было окружено почтением, ибо идейная связь учений Платона и Пифагора была для знатоков всегда несомненна. Кроме того, во весь период усиления влияния скептицизма, а значит, и ослабления интереса к теоретическому философскому умствованию, не переставали существовать пифагорейские религиозные сообщества, «товарищества», в которых строго сохранялись священные мистерии, порядок посвящений в иерархические степени, аскетический образ бытовой жизни и религиозно-метафизические верования. Всё это тесно связывалось с памятью о Пифагоре.

Но в I веке по Р. Х. возвращение к Пифагору приняло характер радикальной просветительско-религиозной реформы, сущность которой состояла, ни много ни мало, в установлении новой вселенской религии, открывающей миру абсолютную истину и обеспечивающей единственно правильный и праведный образ жизни. Именно так понимал эту реформу Аполлоний Тианский (01-98), её инициатор. Во всём подражая Пифагору, он вёл строго аскетический образ жизни, путешествовал по разным странам с целью постижения древней и глубокой мудрости восточных народов. Из его жизнеописаний, широко распространенных уже во II-III веках, известно, что он набирался мудрости и у магов (зороастрийцев), и у индийцев, и у египетских жрецов Верхнего Египта (где древнее египетское знание сохранилось в неповрежденной цельности). Само учение Пифагора он перенял от одного знатока в столице Киликии – городе Тарсе. Публично-просветительская деятельность Аполлония (по свидетельству одного из его жизнеописаний, правда, сочиненного уже в III веке, и сочиненного с явно тенденциозной целью) сопровождалась многочисленными чудесами, напоминавшими евангельские чудеса Христа, что давало повод язычникам противопоставлять Аполлония Христу, а пифагореизм (= неопифагореизм) – христианству. Это противопоставление некоторых соблазняло и в Новое время. Вольтер, например, использовал это противопоставление для своих антихристианских выпадов.

Аполлоний Тианский: всё – кроме зла – зависит от божественного предопределения. Зло есть следствие своеволия людей.

Но с чисто религиозно-метафизической точки зрения учение Аполлония было вполне серьезным и возвышенным. Божественная сущность есть чисто духовная сущность. Она выше всего материального мира и не имеет никакого непосредственного соприкосновения с ним. Бог управляет миром только через посредствующие инстанции, через служебные, подчиненные духи, которые тоже иногда называются богами (с маленькой буквы). Так как все земные вещи, в том числе животные и растения, осквернены материей, то истинное почитание Бога не должно выражаться ни жертвами, ни словами, но лишь чисто духовным образом – проникнутым совершенным безмолвием глубоким переживанием благоговения перед Богом. Всё происходящее в предметно-чувственном мире – кроме зла – зависит от божественного предопределения. Зло во всех своих проявлениях, нравственных и природных, есть следствие, прямое или косвенное, своеволия людей.

Человек состоит из плоти и души. От плоти – все чувственные волнения, аффекты, которые сами по себе, без нравственного контроля, влекут к греху. Нравственный контроль над плотскими переживаниями может осуществляться только разумной душой. Душа человека, в отличие от плоти, бессмертна, причем бессмертна абсолютно, т.е. она не только никогда не испытает смерти, но она и не испытала рождения. Она вечна в обе стороны – и в сторону конца, и в сторону начала[62]. По отношению к душе тело человека есть тяжелая ноша, обуза и даже, метафорически говоря, «темница», в которой душа будет мучиться, если её переживания будут предоставлены самим себе, будут осуществляться самотеком, без всякого разумно-нравственного контроля. Нравственные нормы и та метафизическая истина, которая эти нормы обосновывает, не могут быть выявлены никаким индивидуальным человеческим разумом. И то и другое – нравственные нормы и их обосновывающее религиозно-метафизическое знание – могут быть только даны людям извне, со стороны, и источник, который эту мировоззренческую истину, состоящую из теоретической и практической частей (метафизической и этической), предоставляет, может быть только один – Бог. Божественное откровение передается людям через особых посланников, своей безупречной нравственной жизнью заслуживших право такими посланниками быть. Изначальным таким посланником был Пифагор, который первым и передал людям ту истину, которая необходима для правильной жизни[63]. Единственным показателем того, что истина божественного откровения действительно усвоена человеком, является нравственная чистота жизни и правильно выраженное благочестие, предписанное этой истиной.

То есть, критерий усвоения истины – практический. Теоретическое усвоение истины есть всего лишь предварительный этап ее усвоения, сущность которого состоит в исчерпывающем умственном понимании истины и её запоминании. А настоящее усвоение истины есть именно её осуществление на практике, через нравственно безупречное поведение и безупречно же обнаруживаемое благочестие.

Аполлоний Тианский: сущность абсолютной истины – божественное откровение, способ усвоения истины – нравственно-религиозная практика.

Но тогда возникает вопрос – что при таком понимании сущности абсолютной истины (как божественного откровения) и при таком понимании способа усвоения этой истины (через нравственно-религиозную практику) остается делать философии? Ведь она, по распространенному мнению, должна заниматься именно поиском чисто теоретической истины, а показателем ее нахождения должно быть более или менее подробное теоретическое этой истины словесное изложение. Ответ очевиден – философии здесь делать нечего. Абсолютная истина в обоих своих аспектах – теоретическом (= метафизическом) и практическом (= этическом) – обретена и без философии. Так что на долю философии остается только та сравнительно скромная роль, которую ей отводил ещё афинский софист Калликл, живший на пятьсот лет раньше Аполлония. Роль эта чисто педагогическая, а точнее, дидактическая – быть частью учебной программы общего среднего образования, которое предназначено для подготовки юношества к квалифицированному участию в общественно-государственной жизни. И ничего более.

Аполлоний Тианский: философия есть средство осуществления божественного откровения.

Правда, сам Аполлоний высказывался о философии с уважением, но при этом усматривал её значение только в том, что она является средством осуществления истинного, религиозно-метафизического, знания (т.е. божественного откровения) на практике. Но при таком понимании сущности философии она отождествляется с обычной житейской рассудительностью, практической опытностью в делах, ученостью, образованностью, да и просто со здравым смыслом. Ничего специфически философского в таком понимании природы философии не остается. Такое понимание отдаленно напоминает известное выражение Нового времени – «настоящая философия есть отсутствие философии»! Это выражение, правда, употребляется чаще всего для обоснования отказа от метафизического знания и признания вместо него в качестве истины естественно-научного знания. Но от философии можно отказаться и в пользу традиционного религиозно-метафизического знания, что и произошло у Аполлония Тианского. Тогда смысл выражения, что «истинная философия есть отсутствие философии», будет состоять в следующем. Истинная философия представляет собою просто логически и грамматически выверенное умствование, которое – и это самое важное – признает ограниченность своих возможностей. Признание ограниченности философского умствования состоит в том, что отрицается способность ума философствующего индивида быть источником истины. Истина – если вообще признавать её существование – имеет источник вне индивидуального разума. А это значит, что философия бессильна эту истину сотворить, ибо философия как раз и есть результат творчества индивидуальных человеческих умов. Признавая этот факт, философ тем самым отказывается от несбыточных притязаний философии, а значит, и от философии вообще, и ищет истину в другом источнике. Этот источник есть традиционное религиозно-метафизическое знание, по своему происхождению оцениваемое как божественное откровение, как дар Бога человеку.

По типу своего философствования Плутарх из Херонеи (46-127) имеет сходство с Аполлонием Тианским, но гораздо превосходит его богатством теоретизирования. В философии его прежде всего интересовала религиозно-нравственная область. Основной заботой в этой области он считал очищение религиозных представлений от тех искажений, которые являются следствием невежества толпы, т.е. от суеверий. Если эти суеверия отбросить, то обнаружится, что в основе всех здравых религиозных исповеданий лежит одна и та же система убеждений, суть которой в следующем.

Бог есть безусловная действительность, основные признаки которой, доступные для человеческого понимания, это: духовность (= имматериальность), разумность и благость. Предметно-чувственный мир есть эманация Бога, но эта эманация по качеству не тождественна Богу. Причина в том, что имматериальность Бога в предметно-чувственном мире сочетается с материальностью мира, которая сама по себе в сущность Бога входить не может. На первый взгляд, этот онтологический дуализм предметно-чувственного мира напрямую обусловливает и его, мира, нравственный дуализм. Рядом с добром существует и зло. Отрицание нравственного дуализма неизбежным образом подводит к абсурдному выводу, что источник зла следует усматривать в Боге. Да, нравственный дуализм фактически бесспорен, но он не является прямым следствием онтологического дуализма. Усматривать источник зла именно только в материи есть умственное заблуждение.

Действительный источник зла имеет духовную природу. Это злое начало, признаваемое всеми, имеет различные наименования. Например, у египтян – это Сет (противник Гора), у персов – это Ариман (противник Ормузда). Но лучшее наименование злого начала дал Платон. У него злое начало – это «злая душа мира», противопоставляемая «доброй душе мира», которая является чистой (т.е. не обремененной материей) эманацией Бога. Действия злой духовной субстанции обнаруживаются и в различных частях окружающего человека природного мира, и в душевном мире человека. В таких, например, душевных состояниях, как неумеренные чувствования (аффекты), темные (= иррациональные) побуждения к проявлениям вражды, импульсивные выходки с неясной мотивировкой и т.п.

Сама же по себе материя не противоположна добру. Она представляет собою инертно-пассивную стихию, чье нравственное состояние зависит от преобладающего влияния на неё какого-либо начала, доброго или злого, Бога или «злой души мира». Материя этим своим характером, инертно-пассивным, обнаруживает отдаленное сходство с началом женственности в природе, тем началом, которое в египетской религии ярко выражает богиня Изида. Роль материи как пассивного женственного начала в природе состоит в том, что она вбирает в себя активное божественное начало, что выражается, в частности, проникновением в материю разумности. Тем самым материя из неопределенного, бесформенного состояния преобразовывается в целесообразно устроенный космос.

Плутарх из Херонеи: предметно-чувственный мир не отделен от Бога.

Эти рассуждения подводят к следующему важному выводу. Предметно-чувственный мир не отделен от Бога. Божественная сила пребывает в мире и составляет его душу, которая проявляет себя в жизни мира под признаками добра и разумности. Но надлежащей гармонии в бытии мира все же нет из-за наличия в нём рядом с добром и разумностью начала злого и неразумного. Эта онтологическая двойственность проецируется и на антропологию. В человеческой душе существуют и борются те же два начала – добро и зло, разум и безумие. И хотя доброе, божественное начало в жизни мира и человека преобладает, злое начало никогда не исчезает ни во внешней природе, ни во внутреннем мире человека.

Плутарх из Херонеи: разумом человек приближается к Богу.

Если божественное начало преобладает и в бытии человека, то где это божественное начало в человеке искать? Очевидно, что не в теле, ибо по телу человек есть животное. Ясно, что искать божественное начало можно только в душе. Но и в душе опознать проявления божественного начала нелегко, ибо в душевной жизни индивида большая часть её содержания – это пошлые чувствования, низменные желания и постыдные помыслы. Плутарху как знатоку греческой философии, конечно же, хорошо были известны психологические изучения Платона и, особенно, Аристотеля, основной вывод из которых состоял в утверждении сложности в структуре человеческой души. Не все части души оказываются равноценными. Причина этого в том, что душа находится, фигурально говоря, в плену у тела, и потому некоторые функции души оказываются в услужении телесных нужд, нужд растительных и животных. Лишь высшая часть человеческой души не подчинена влиянию тела. Эта часть – разум. Разумная деятельность человека выводит его за границы индивидуального существования, именно разумом человек возвышается над своим растительно-животным плотским состоянием и приближается к Богу, Вселенскому Разуму.

Что касается вопроса об отношении Бога и мира, то здесь, по мнению Плутарха, следует исходить из констатации двух несомненных положений. Во-первых, божественный промысл вне сомнений и, во-вторых, естественный ход (= порядок) вещей вне сомнений. Проблема состоит в понимании соотношения между собой этих несомненных положений. Надо думать, что тип этого соотношения может быть только один – гармония[64]. Как же эту гармонию понять? Вновь и вновь вспоминается обычное, обывательское понимание соотношения между божественным промыслом и естественной законосообразностью, которое выглядит так – если жизнь определяется божественным промыслом, то какой смысл в естественной законосообразности? А если жизнь определяется естественной законосообразностью, то какая нужда в божественном промысле? И ведь едва ли не подавляющее большинство людей именно так и рассуждают, принимая только одну из этих альтернатив. Религиозные люди верят в божественный промысл, нерелигиозные – в естественный миропорядок.

Плутарх из Херонеи: естественный миропорядок есть следствие божественного промысла.

Плутарх утверждает, что между этими двумя метафизическими положениями существует отношение гармонической дополнительности, и подкрепляет это утверждение мыслью, что естественный миропорядок есть модификация проявления божественной заботы о мире. Одно положение (божественный промысл), дополняет другое (естественный миропорядок), потому что естественный миропорядок есть следствие божественного промысла. Такое объяснение отношения природной необходимости и божественной воли не есть, конечно же, оригинальное изобретение Плутарха. Оно давно и хорошо известно, как хорошо известны и обычные возражения на него – проблемы чуда, зла и свободы воли.

Чудо. Как его понимать при принятии мысли о гармонии между природной необходимостью и божественной волей? Ведь очевидно же, что чудо есть отмена естественной необходимости. Какая тут может быть гармония, если одно из звеньев этой гармонии аннулируется в пользу другого звена, и потому этому оставшемуся звену не остается, с чем гармонировать? Зло. Откуда оно берется, если между божественной волей, благой по определению – значит, исключающей зло, – и природной необходимостью, включающей в сферу природы физическое зло (опасные для жизни человека катаклизмы, уродливые организмы, хищники, паразиты, болезни и т.д.), следует видеть гармоническое соответствие? Свобода воли человека. Возможна ли она, если и предопределение Божие и природная необходимость ей, свободе воли, препятствуют?

На все эти вопросы у сторонников традиционного религиозного мировоззрения есть соответствующие объяснения. Плутарх их не воспроизводит в подробностях, но только напоминает их основной смысл – божественное предопределение не уничтожает человеческой воли, а божество не есть причина зла. Что касается чуда, то Плутарх рассматривает его с точки зрения психологическо-гносеологической. Признавая промысл Божий, невозможно сомневаться в том, что человек в дополнение к объективному историческому откровению получает, в особо значительные моменты своей жизни, откровение субъективное – путем возникновения в душе различных полезных для его религиозно-духовного состояния предчувствий, предвозвещений, предзнаменований, сновидений и т.п. душевных переживаний. Эти душевные переживания никогда не удается не только логически определить, но даже более или менее устойчиво обозначить словами, по причине их сверхъестественного происхождения, не допускающего человеческой рационализации. Тем не менее, сомневаться в полезности воздействия этого субъективного откровения на религиозно-духовное состояние человека невозможно хотя бы по той причине, что если бы этого субъективного откровения не было, то тогда невозможно было бы объяснить происхождение некоторых элементов самого религиозного знания в человеке (кроме, конечно, тех элементов, которые представлены в объективном божественном откровении). Например, происхождение самого знания о Боге как о едином, всемогущем и всеведущем духе – знания, которое одинаково понимается и толкуется всеми людьми, независимо от различия в их вероучениях, независимо от различия исторических божественных откровений, признаваемых ими единственно истинными, независимо от отказа атеистов признавать в принципе возможность объективного исторического божественного откровения – невозможно объяснить иначе как таинственным воздействием Бога на душу каждого человека. Все попытки иначе объяснить происхождение понятия о Боге как о едином, всемогущем и всеведущем духе, какими бы наукообразными и многословными они ни были, по содержанию своему всегда оказываются или прямо абсурдными, или безнадежно темными (в логическом смысле), а потому – бессмысленными.

Субъективное откровение обусловлено двумя факторами – божественным и человеческим. Божественный фактор есть воздействие Бога на душу человека, которое есть следствие промысла Божия о человеке. Сомнение в промысле логически невозможно, ибо сомнение в промысле Божием равносильно отрицанию веры в Бога и отрицанию религии. Человеческий фактор в субъективном откровении выражается не в каком-либо делании, а, напротив, в отказе от всякой активности и в приведении своей души к максимально возможной пассивности, чтобы сделать ее способной воспринять в себя воздействие божественного откровения. Приведение души в состояние максимально возможной пассивности возможно только тогда, когда она будет очищена от всего своего человеческого содержания – аффектов, суемудрия, суесловия, пошлых помыслов и т.п. Только в очищенную таким образом душу возможно проникновение божественного просветительского воздействия. Человеческим фактором называется эта подготовка души к восприятию Бога потому, что эта подготовка зависит только от человека. Полученное при помощи такой подготовки божественное откровение имеет индивидуально-субъективный характер, невозможный для публичного обнаружения. Но чтобы хоть в какой-то степени понять состояние человека, испытавшего прямое божественное воздействие на свою душу, обычно прибегают к словесным иносказаниям, тропам, образным описаниям (логические определения ведь невозможны).

Чаще всего называют это состояние состоянием энтузиазма (греч.: ενθουσιασμός). Слово «энтузиазм» по происхождению греческое. Этимологический смысл его – вдохновение, воодушевление. Подразумевается именно вдохновение, происходящее от Бога, и состояние человека, это вдохновение испытавшего: душевное волнение, доходящее до степени восторга, чувство необычности этого переживания, чувство пребывания вне обычного течения душевной жизни. То есть, энтузиазм есть синоним мистического экстаза. «Экстаз» (ἔκστᾰσις) по-гречески и значит «исступление» (подразумевается, что за границы обычного душевного состояния). Практическое осуществление человеческой подготовки к принятию внутреннего откровения начинается с аскетического воздержания, которое издревле культивировалось в традиционно-религиозном образе жизни. Примером такого аскетического воздержания являются жрицы египетской богини Изиды.

Плутарх из Херонеи: именно философии принадлежит право излагать и толковать понятия о Боге и правила истинного благочестия.

В заключение всех этих своих размышлений о сущности религиозных истин Плутарх выражает убеждение, что по-настоящему квалифицированно о них рассуждать могут только лишь философы, а не «поэты» или «законодатели». Именно философии принадлежит право излагать понятия о Боге и правила истинного благочестия. С этим убеждением Плутарха согласились бы и греческие философы до-александрийской эпохи. Но вот то, что делает Плутарха философом именно александрийским, так это его обоснование права философии быть толковательницей религии. Абсолютная истина находится вне философии, она находится в Боге. А философия настолько приобретает истину, насколько она её получает от Бога. Способ получения истины философом, который в какой-то степени доступен индивидуальным усилиям человека, есть энтузиазм, т.е. мистический экстаз. Плутарх таким своим теоретизированием – о необходимости божественного откровения для приобретения философией истины – обнаружил себя вполне александрийцем-неопифагорейцем.

Под категорию неопифагореизма подходит и Нумений из Апомеи (вторая половина II века по Р. Х.). В современной ему греческой философии он видел один только упадок, начавшийся, по его мнению, с Аристотеля. Всё ценное в греческой философии находится в религиозной метафизике, в учении о Боге и богопочитании, но всё это ценное было высказано давно, ещё Пифагором и Платоном. Высказано, правда, недостаточно ясно. Сам Нумений составил систему философских суждений, которая, по его убеждению, выражала сущность учения Пифагора-Платона более ясно и доходчиво.

Нумений из Апомеи: всё нравственно дурное в человеке проистекает из преобладания потребностей тела над потребностями души.

Эта система выглядит вполне в неопифагорейском стиле. Онтологический дуализм: есть бытие телесное (материальное) и есть бытие бестелесное (духовное). Истинное существование принадлежит духовному бытию. Материальное бытие есть бытие мнимое и кажущееся по причине своей непрестанной изменчивости, которая не допускает возникновения состояния устойчивости, которое только и есть критерий истинного бытия. Изменчиво-текучее мнимое материальное бытие есть основа всего физически и нравственно дурного. Бестелесное, духовное бытие в своем высшем выражении есть Бог, понимаемый человеком, прежде всего, как Разум и Благо (= Добро). Но полного и исчерпывающего познания о Боге человек иметь не может по причине ограниченности своих познавательных сил. Всё же у человека есть способ усилить свою познавательную способность, чтобы приблизиться к относительно большему пониманию сущности Бога. Этот способ – аскетическое ограничение влияния плоти на душу. Онтологический дуализм в антропологии выражается дуализмом тела и души. Всё нравственно дурное в человеке проистекает из преобладания потребностей тела над потребностями души. Следовательно, потребности тела необходимо ограничить. Аскетическое воздержание и обеспечивает это ограничение. Аскетическое ограничение влияния плоти на душу есть первый этап подготовки души к восприятию доступного человеку истинного знания о Боге, знания в виде внутреннего откровения. Следующий этап аскетической подготовки – занятие бескорыстным умственным трудом. Примером такого умственного труда может служить занятие математическими науками. И лишь затем можно приступить к изучению природы Единого (= Бога), в процессе чего изучающий не только получает информацию о результатах подобного изучения другими, но и может получить через внутреннее откровение способность наиболее полного усвоения этой информации всеми сторонами своей души (а не только просто запомнить эту информацию одним умом).

Нумений из Апомеи: есть три модификации божества – Бог-Отец, бог-демиург и бог-сотворенный мир.

Богословское учение Нумения также вытекает из его дуалистической онтологии. Так как духовная и материальная субстанции радикальным образом отличаются друг от друга даже до взаимного отторжения, то непосредственного отношения между Богом и материей быть не может. Поэтому для образования из материи сложно и целесообразно устроенного космоса необходим посредник между Богом и материей. Понятие о таком посреднике – мирообразователе, демиурге – ввёл Платон. Этот демиург есть второй бог, по отношению к которому собственно Бог есть, фигурально говоря, Отец. Второй бог отличается от собственно Бога сложностью своей природы. С одной стороны, второй бог имеет сходство с собственно Богом, являясь его, Бога, «образом и подобием». С другой стороны, второй бог, соприкасаясь с материей для воздействия на неё, уподобляется в какой-то мере самой этой материи. Точнее сказать – по своему существу второй бог есть духовная (= сверхчувственная) реальность, но по своей деятельности (= энергии) он причастен чувственной реальности.

Чтобы проще и доходчивее объяснить характер соотношения божества (в данном случае – второго бога) и предметно-чувственного мира, вполне оправданно прибегают к следующей аналогии. Сравнивают это соотношение с отношением тела и души в человеческом существе. Как душа в человеке оживотворяет его тело, так и божество оживотворяет предметно-чувственный мир. Следствием такой аналогии является склонность иногда усматривать в предметно-чувственном мире присутствие, пусть даже лишь частичное, божественной сущности (вместо того, чтобы видеть в предметно-чувственном мире присутствие только божественной энергии). А следствием такой склонности является мысль – пусть даже и с различными оговорками – о тождестве мира и божества. На основании такого хода размышлений Платон даже называл сотворенный чувственный мир тоже богом. В богословии Нумения в итоге получилось три модификации божества: Бог-Отец, бог-демиург и бог-сотворенный мир.

Учение Нумения о душе, в сущности, есть учение Платона-Пифагора, основой которого является «метемпсихоз». Душа существует вполне самостоятельно и онтологически независимо от тех тел, в которые она вселяется. Само воплощение души, т.е. вселение души в какое-то тело, есть следствие тяжелого греха, нравственного преступления, проникновения зла в духовную реальность (наказанием за которое воплощение души и является). Судьба души зависит от того нравственного состояния, в котором она проводит свое существование по вселении в какое-либо тело. Нравственное же состояние души находится в прямой зависимости от результатов той борьбы между злом и добром в душе, которая есть следствие противостояния плотских похотей и духовных стремлений в существе человека. Если плотские похоти оказываются преобладающими, то душа нравственно оказывается нечистой и судьба её – беспрерывно кочевать из тела в тело. При этом очередные тела могут быть и неразумными (т.е. быть телами животных и даже растений). Если же плотские похоти вытесняются духовными стремлениями и душа постепенно нравственно очищается, то судьба её – приближение к сущности Бога. Даже, если очищение души осуществится полностью, слияние с сущностью Бога. Сущность самой души Нумений усматривает «в числе», понимая под «числом» разумность души. Эта разумность души является её единственным и самым ценным благом, которым душа, по очищении от всего дурного, может быть причастна сущности Бога. Разум есть дар человеку от Бога. Но полное освоение этого дара может быть осуществлено лишь душой, очищенной от нравственной грязи, от греха.

Нумений из Апомеи: только иудейская религия может быть источником истинного знания.

В этом изложении пифагорейско-платонических мыслей Нумением нет, по существу, ничего нового по сравнению с аналогичными изложениями других неопифагорейцев той эпохи. Но вот что по-настоящему является его оригинальным суждением, так это следующее его утверждение. Источником истинного знания, находящегося в мыслях Пифагора и Платона, является самая древняя восточная религиозно-догматическая система, заключенная в иудейской Библии. Новизна мнения Нумения именно в этом – в указании на иудейскую религию как на хранительницу истинного божественного откровения, которое только и может быть источником того истинного знания, которое находится в философии Пифагора и Платона, единственно ценной части всей эллинской философии. До Нумения указывали другие хранилища истинного знания – египетскую религию, древневавилонскую (= халдейскую), персидскую, индийскую. Причем, решающим аргументом в пользу признания той или иной религии хранительницей истины была древность религии. По убеждению Нумения, иудейская религия есть самая древняя и, значит, единственно истинная, которая только и может быть настоящим источником истинного знания, где бы потом это истинное знание ни обреталось (в том числе – у Пифагора и Платона). Но оригинальность и новизна этого утверждения Нумения все же относительны. Он не первый, кто эту точку зрения сформулировал. Эта теория зародилась среди александрийских иудеев и доходчивее других была изложена Филоном Александрийским.

Филон Александрийский (25 г. до Р. Х. – 50 г. по Р. Х.)

Иудейская община в Александрии сложилась очень быстро, чуть ли не с самого возникновения этого города, основанного Александром Македонским. В среде этой общины возникла и интеллигенция, которая усвоила эллинскую гуманитарную образованность, частью которой была и философия. Но при этом философски образованные иудеи твердо держались своей национальной религии, и для них авторитет Библии был непререкаем. Философия рассматривалась исключительно как средство прояснения и распространения той абсолютной истины, которая находится в божественном откровении, зафиксированном в Священном Писании. Такова была основная методологическая установка александрийских иудеев-философов. Применяли эту установку в своих философских рассуждениях все иудейские мыслители той поры.

Наиболее выдающимся из них был, конечно, Филон Александрийский. Общие философские положения его системы имеют частичное сходство с типичными взглядами философов-александрийцев и, в частности, неопифагорейцев. Однако некоторые положения его системы свойственны только ему, как иудейскому интеллектуалу. Вот часть этих положений.

Греческие философы-скептики пришли к неопровержимому выводу, что все попытки человеческого разума извлечь истину из самого себя бесплодны. Поэтому от всех этих попыток надо решительно отказаться. Чем же тогда следует заниматься философии? Прежде всего необходимо уяснить мысль, что философия не есть сама по себе мудрость, а есть лишь приготовление к усвоению мудрости. Кто хочет эту мудрость воспринять – что значит познать Бога, – тот должен отказаться от всякого своего душевного содержания, в том числе и от попыток индивидуальными своими умствованиями установить истину. Сама же божественная мудрость содержится в Священном Писании иудеев, которое есть ничто иное, как буквальная словесная фиксация того знания, которое Бог сообщил иудеям через своих избранников, пророков. Истинная философия состоит в том, чтобы, во-первых, признать наличие божественной мудрости в иудейском Священном Писании и, во-вторых, усвоить эту мудрость. Здесь Филон рассуждает как иудейский раввин.

Филон Александрийский: божественную мудрость можно обнаружить у персидских магов, у индийских гимнософистов, у греческих философов. Но в полноте и чистом виде – лишь в иудейском Священном Писании.

Но вот он начинает рассуждать как философ-александриец. Божественную мудрость можно обнаружить и вне иудейского Священного Писания. Её можно найти – в неполном, правда, виде – и у персидских магов, и у индийских гимнософистов, и у греческих философов (на что Филон обращает особенное внимание). Относительно греческой философии Филон высказывается с очевидным почтением. С глубоким уважением он вспоминает имена Пифагора, Гераклита, Парменида, Платона, Аристотеля, Зенона стоика. Элладу превозносит перед другими странами как колыбель истинной человеческой науки и образованности. Тем не менее, ценность всей этой греческой учености ниже той мудрости, которая заключена в иудейском Священном Писании. Истина одна и та же – и там, и там. Но у иудеев истина содержится в полноте и чистом виде, а у греков – лишь частично и в менее чистом виде.

На вопрос, как попала истина к грекам, Филон отвечает четко – от иудеев. Из иудейской книги Бытия Гераклит заимствовал учение о противоположностях текучей действительности, а Платон – учение о сотворении мира. Из Второзакония черпали свои мысли греческие законодатели и т.п. Четкость объяснения Филоном происхождения истины у греческих мыслителей заимствованиями из иудейского Священного Писания отнюдь не есть ручательство убедительности этого объяснения. Четко может быть сформулирован и абсурд. Просто внимательное ознакомление с текстами ветхозаветной части Библии и сочинениями греческих философов не обнаруживает между ними ничего общего ни по содержанию, ни по словесному составу.

Филон Александрийский использует аллегорическое толкование текстов Священного Писания.

Перед Филоном встала задача доказать тождество смыслового содержания текстов иудейских священных книг и текстов сочинений греческих мыслителей, при фактическом наличии очевидной словесной разницы между ними. Филон указал на способ разрешения этой задачи. Этот способ – аллегорическое толкование текстов иудейских священных книг. Применение такого метода не есть изобретение Филона. Аллегорическое толкование текстов иудейского Священного Писания первым предложил применять идейный предшественник Филона Аристовул, ученый иудей, живший в Александрии на 150 лет раньше Филона. Аристовул, возможно, был истинным создателем той системы взглядов на соотношение иудейского Священного Писания и всей остальной учености в культурном мире, которую обычно связывают с именем Филона.

Сущность аллегорического метода толкования текстов состоит в том, что смысл текста определяется не буквальным смыслом слов, которыми этот смысл текста выражается и письменно фиксируется, а определяется произвольно, в соответствии с заранее намеченной целью – усмотреть именно тот смысл, который по каким-либо причинам желателен. Для оправдания применения аллегорического метода есть серьёзные основания, но на практике этот метод нередко приводит к злоупотреблениям, ибо позволяет в любой текст втолковать всё, что угодно. Неудивительно поэтому, что аллегорический способ толкования позволил Филону в какой-то степени оправдать мысль о существенном тождестве – по содержанию – греческих философских текстов и текстов иудейского Священного Писания. Ну, а если это тождество доказано, то вопрос о том, кто у кого это содержание перенял, решается сам собою. Очевидно, что греки переняли у иудеев, ибо иудейские тексты, несомненно, старше греческих.

В подтверждение этого вывода предлагалась дополнительная теория о существовании некоего перевода иудейского Священного Писания на греческий язык, который был осуществлен ранее всем известного перевода III века до Р. Х. Ко времени жизни Филона эта теория приняла уже вид некоей несомненной истины, хранившейся александрийскими учеными-евреями в качестве своего научного предания. Автором этой теории был все тот же Аристовул, живший в Александрии при Птолемее Филометоре (181-146 годы до Р. Х.). Именно Аристовул эту теорию сформулировал как единственно правдоподобную и потому несомненную для подтверждения основной мысли – заимствования греками истины у иудеев. Польза этой теории для иудеев очевидна – переводом «семидесяти толковников» ни Пифагор, ни Платон не могли воспользоваться, поскольку жили задолго до него, а потому теория Аристовула это историческое недоразумение исправляет.

Предложенное Филоном объяснение происхождения истины типично для философа-александрийца. Истина находится в религиозной метафизике, куда она попала как результат божественного откровения. Греческие философы из этого источника самые ценные свои мысли и извлекли. Помимо божественного откровения иного источника истины нет. Попытки заменить божественный ум – как источник истины – индивидуальным человеческим умом и извлечь из него какую-то истину оказались бесплодными, что доказали скептики. Поэтому от таких попыток надо отказаться как от самообольщения человеческой гордыней.

Новизна Филона – по сравнению с другими философами-александрийцами (не евреями), ибо по сравнению с другими учеными-евреями в Александрии Филон не сказал ничего нового, поскольку вся его позиция была сформирована задолго до него тем же Аристовулом и другими учеными – состояла в указании на иудейской Священное Писание как на хранилище истинного божественного откровения. Эта мысль Филона оказалась чрезвычайно влиятельной. И дело не в том, что один из вариантов неопифагорейства (в лице Нумения из Апомеи) эту мысль подхватил, а в том, что объяснение происхождения истины вообще и, в том числе, происхождения истины в греческой философии, предложенное Филоном от лица александрийского ученого иудейского сообщества, было перенято христианскими интеллектуалами, т.н. апологетами. В дальнейшем эта теория Филона культивировалась именно среди христиан. И по мере распространения влияния христианства на культурную жизнь общества эта теория всё теснее и теснее ассоциировалась именно с христианством. Просуществовала эта теория в лоне христианства до XVI-XVIII веков, т.е. более 1500 лет. В Новое время если от этой теории и не отказываются открыто, то, во всяком случае, её обходят молчанием.

Собственно метафизически-богословские размышления Филона привлекают внимание хотя бы по той причине, что они оказали несомненное влияние на последующее развитие философской метафизики, обнаружившееся, например, в неоплатонизме, а косвенно – даже и в христианстве. Кроме того, метафизические размышления Филона являются образцом изложения традиционных положений иудейского богословия новым стилем – стилем греческой философской терминологии.

Филон начинает с констатации фактической несомненности дуалистической онтологии. Дух и материя, Бог и предметно-чувственный мир. Между этими реальностями нет ничего общего. Гносеологическое следствие этого онтологического дуализма в том, что положительное познание духовной реальности и, прежде всего, Бога невозможно. Дело в том, что человеческий язык приспособлен для обозначения признаков и свойств предметов окружающего нас чувственного мира. И этим же человеческим языком (в различных его национальных вариантах) мы пытаемся выразить сущность духовной реальности. Но эти реальности разные. Предметно-чувственный мир пребывает в обстоятельствах пространства и времени, а к божественной реальности эти категории не приложимы. Поэтому всякая попытка выразить сущность духовной реальности средствами человеческого языка, приспособленного к выражению только вещественной реальности, не может дать эффекта познания духовной реальности. Всегда получается только набор иносказаний, аллегорий, метафор, метонимий, символов, но не знание в строгом положительном смысле. Как быть? Необходимо в попытках самостоятельно определить сущность божественной реальности использовать только отрицательные сказуемые[65]. О Боге может быть и положительное знание, но не как результат самостоятельных умствований человека, а как дар человеку от Бога этого знания о Самом Себе, в чём и состоит сущность божественного откровения.

Филон Александрийский использует термин «Логос», не уточняя, что это такое…

Онтологический дуализм влияет и на космологию. Бог не может оказывать непосредственного причинного воздействия на предметно-чувственный мир. Необходима посредствующая инстанция. Такой посредствующей инстанцией между Богом и предметно-чувственным миром у Филона служит странное понятие, которое объединяет в себе совершенно разные по своему содержанию сущности. Во-первых, это совокупность идей Платона. Во-вторых, это совокупность действующих в чувственном мире сил-причин (понятие о силах взято у стоиков). В-третьих, это совокупность ангелов (понятие об ангелах перенято иудейским богословием из зороастрийской религии). Идеи, силы и ангелы даже отождествляются друг с другом, т.е. являются синонимами для одних и тех же реальностей. И, наконец, вся эта сложная и малопонятная конструкция обозначается термином «Логос». При этом не уточнено, что именно понимается под Логосом. То ли это божественный разум как свойство Бога, то ли это божественная личность, сопоставимая с личностью Бога (характер этой сопоставимости – уже другой вопрос).

Антропология у Филона только схематично обозначена, без всяких подробностей. Элементарное противопоставление тела и души, которое в психологии выражается противопоставлением чувственности (как неотъемлемого свойства тела) и разума (как высшего свойства души).

Этическое учение Филона по схеме соответствует антропологии. Если душе надо бороться с похотями тела, что значит – уму бороться с чувственностью, то этика должна быть строго аскетичной, направленной на вытеснение аффектов из души. Для достижения этой цели хорошо разработанная этика стоиков подходила лучше всего. Филон этику стоиков перенимает, но при этом дополняет её одним чрезвычайно важным соображением. Требование освободиться от влияния чувственных страстей на самосознание и поведение человека, конечно, бесспорно. Это даже просто элементарное условие нравственного состояния личности. Проблема в другом – каким способом это требование осуществить? Ведь освобождение от чувственности (точнее, от чрезмерного влияния чувственности) предполагается осуществить человеку, этой чувственностью уже едва ли не безнадежно пропитанному. Возможно ли это? Возможно ли безнадежно больному человеку самого себя излечить? Не очевидно ли, что как в случае телесной хвори, так и в случае нравственного нездоровья необходима помощь извне.

Выводы

Александрийская эпоха в истории античной философии имеет особое значение. Дело в том, что в эту эпоху философия, по сути, отказалась от самой себя в пользу традиционной религиозной метафизики, с её ключевой категорией «божественного Откровения» как источника абсолютной истины. При этом согласие философии с религиозной традицией произошло много раньше, ещё в эпоху Сократа-Платона-Аристотеля, но тогда не произошло признания традиционного «божественного Откровения». А сейчас это признание было сделано александрийцами-неопифагорейцами.

Следует отметить, что понимание этого «божественного Откровения» не всегда должным образом уточнялось. «Божественное Откровение» не отождествлялось с каким-то конкретным его обнаружением,[66] и понималось неопределенно широко – как истинное знание, предоставленное Богом каким-то образом всем людям, но рассеянное по различным вероучениям традиционных религий древности[67].

Тем не менее это признание «божественного Откровения» было сделано. Чтобы окончательно отождествиться с какой-то конкретной религией, философии надо было сделать только один шаг – признать истинным «божественным Откровением» именно какое-то определенное религиозное вероучение. Но это стало делом будущего.

Контрольные вопросы

Что означает для философии признание категории «божественное Откровение»?

Где усматривали наличие «божественного Откровения» Аполлоний Тианский и Плутарх из Херонеи?

Каковы аргументы Нумения из Апомеи в пользу признания наличия «божественного Откровения» именно у иудеев?

В чем заключалась специфика метафизики Филона Александрийского?

Христианские апологеты

История философии может рассматривать деятельность христианских апологетов только с точки зрения анализа отношения апологетов к философии. А такое отношение необходимо должно было быть уже по той простой причине, что заниматься умственной защитой христианского учения от нападок образованных язычников было невозможно, если сам апологет не имел образования. В систему тогдашнего образования философия входила как неотъемлемый элемент. Быть в ту эпоху образованным означало быть, кроме всего прочего, и философски образованным.

Литературно проявлять себя апологеты начали со второй половины II века по Р. Х. Это была как раз эпоха неопифагорейства, которое решало вопрос о происхождении истинного абсолютного (= метафизического) знания указанием на божественное откровение как на источник этого знания. Александрийские ученые иудеи, как мы уже знаем, указывали на иудейское Священное Писание как на хранилище этого истинного знания. По их убеждению – окончательно сформулированному Филоном Александрийским, – греческие философы черпали свои мысли именно из этого источника. Апологеты, как мы уже тоже знаем, эту теорию Филона переняли и настойчиво её культивировали.

Первые апологеты (св. Иустин Мученик, Климент Александрийский, Ориген) сами принадлежали к александрийскому кругу учености и потому были знакомы как с учеными иудеями-александрийцами, так и с их теориями. Сближению иудеев и христиан на научной почве в Александрии способствовало и то существенное обстоятельство, что они волей-неволей составляли здесь единый фронт против общего соперника – ученых греков-язычников. Для отражения нападок эллинистов на христианское вероучение апологетам – кроме общей образованности – нужны были конкретные научные аргументы. Сущность этих аргументов должна была состоять в способности подорвать высокомерную самоуверенность эллинистов, что лишь они одни обладают неким высоким знанием, неведомым никому более. Эти аргументы как раз и имелись у александрийских иудеев, ими они оперировали уже как минимум три столетия (если считать от Аристовула) до начала деятельности христианских апологетов (если связывать это начало с именем св. Иустина Мученика). Логично было христианским апологетам эти готовые и апробированные аргументы александрийских иудеев перенять. Тем более, что защищаемое вероучение христиан генетически связано с иудейским Священным Писанием[68]. Основой всех этих иудейских аргументов, перенятых христианскими апологетами, была как раз мысль о заимствовании греками своей мудрости от евреев. К этой основной мысли у апологетов добавлялись и некоторые собственные соображения, эту основную мысль развивающие или подтверждающие.

Святой Иустин Мученик (89-163)

Для св. Иустина Мученика (89-163) мысль об извлечении греческими философами своих самых ценных суждений из иудейской Библии была вполне несомненной. Главным историческим аргументом, подтверждающим это убеждение, был для св. Иустина тот очевидный факт, что Моисей – основной автор ветхозаветной части Библии – жил гораздо раньше, чем Гераклит, Пифагор, Платон и другие авторы самых значительных греческих философских текстов. К этой исторической аргументации св. Иустин добавил следующее метафизическое рассуждение.

Св. Иустин Мученик: греческие философы прямо получили от Бога крупицы истинного знания, и внесли их в свои сочинения.

Вся полнота абсолютной истины была явлена человечеству, конечно же, в лице Иисуса Христа[69]. Но эта абсолютная истина – не во всей, понятно, полноте, но в виде, метафорически говоря, крупиц истины – была рассеяна во всём человечестве и до Христа[70]. Это значит, что наличие истины в греческой философии следует объяснить воздействием того же Логоса (Христа), и этим воздействием объясняется происхождение истины в христианстве. Но только это воздействие не было интенсивным, почему и результатом его были лишь крупицы истины, а не полнота истины, как в новозаветной части Библии.

Короче говоря, как христиане во всей полноте, а до них иудеи частично получили истину непосредственно от Бога, и это было зафиксировано в Священном Писании христианской Церкви, так и греческие философы прямо получили от Бога те крупицы истинного знания, которые были ими (или их учениками) внесены в свои сочинения. Исходя из этого вывода, св. Иустин приходит к тому обобщению, что всё, что следует считать несомненной истиной – происходит от Бога. Причем, в дальнейшем св. Иустин, по сути дела, даже отождествляет божественную истину (более или менее, но всегда предполагающую Божественное Откровение в тесном смысле слова как способ своего обнаружения) с естественной разумностью (для которой Божественное Откровение в тесном смысле, по общепринятому мнению, не необходимо).

Категория естественной разумности была в философской системе стоиков, а сам св. Иустин по своей светской профессии был философом и, причем, именно стоиком[71]. Так как источником истины – где бы она ни обнаруживала себя – является Бог, отождествляемый с личностью Христа (все разъяснения по поводу этого отождествления подразумеваются), то отсюда становится очевидным положение, что истина в наибольшей своей полноте и чистоте находится там, где Божественное Откровение присутствует в наибольшей своей мере, т.е. в христианском Священном Писании. А это значит, что и философская истина тоже обретается именно там – в христианском Божественном Откровении и в основанном на этом Откровении христианском учении.

Св. Иустин Мученик: истинная философия есть христианское вероучение.

Тем самым решается и вопрос об отношении христианского апологета св. Иустина к философии. Для него истинная философия есть христианское вероучение. Между настоящей философией и христианством существует именно это отношение – отношение тождества. Противоречия между ними нет и быть не может. Всё истинное, всё хорошее, что высказано когда-нибудь и кем-нибудь, принадлежит нам, христианам (Апология II, 13). С точки зрения св. Иустина, тот поиск истины, который так долго вёлся греческими философами, получил завершение в христианстве. Грекам незачем теперь продолжать отыскивать истину, ибо эта истина пришла к ним сама во всей своей полноте в виде христианского учения, которое можно считать, кроме всего прочего, истинной философией и окончательной философской системой.

Отождествление христианства и философии является исключительной особенностью св. Иустина. В дальнейшем эта точка зрения никогда среди других апологетов не воспроизводилась, и причина этого в следующем. Прежде всего, отождествление христианства с философией невозможно принять, потому что христианство не исчерпывается только своей рациональной стороной. Ведь вероучение –если понимать под ним только религиозную метафизику, – есть теория, умствование. И всё, не больше. Всякое умствование, всякая метафизическая теория выражается исключительно лишь словами. Но христианство как мировоззрение имеет целью определять именно поступки человека, его дела. Если мысли правильны, если слова, эти мысли выражающие, точны, но при этом дел, соответствующих этим правильным мыслям и точным словам, нет, то тогда толку от этих мыслей и слов тоже нет. Это умозаключение, в сущности, элементарное и потому несомненное даже для простого здравого смысла, апостол Иаков подкрепил хорошо всем известным высказыванием в своем Соборном Послании: «Ты веруешь, что Бог един. Хорошо делаешь. Но и бесы веруют и трепещут. Не хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?» (Иак 2:19–20).

Кроме того, в христианстве признается категория непостижимого для человеческого разума, иррационального. Например, признается наличия чудес, т.е. фактов, недоступных для человеческого понимания (исцеление безнадежно больных, воскрешение мертвых). Другой пример иррационального в христианстве – наличие т.н. «таинств», т.е. особых священнодействий, имеющих чрезвычайно важное значение для религиозно упорядоченной жизни, но для обычного человеческого разумения непонятных. При этом для рациональной философии категория иррационального принципиально неприемлема. Для рациональной философии вольное или невольное признание иррационального (под влиянием, например, скептицизма) означает признание своей несостоятельности.

Таким образом, отождествление философии с христианством при последовательном своем продумывании непременно должно было бы означать отрицание философии. Необходимо предположить, что у св. Иустина отождествление философии и христианства не было предназначено для буквального толкования, а было лишь фигурой речи. Смысл этого фигурального выражения в том, что философия при правильном её употреблении не может противоречить христианскому мировоззрению. Философия и христианство не находятся в отношении соперничества. Между ними есть отношение преемственности. Философия подводит к христианству, а дальше уступает ему место. Исчерпав свои ресурсы, т.е. возможности индивидуального человеческого разума, философия должна признать, что компетенция её закончилась, а дальше человеческой жизнью может руководить только христианство как самое глубокое (даже и в умственном отношении) и жизнеутверждающее мировоззрение.

Татиан Ассириец (112-185)

Учеником св. Иустина был другой христианский апологет – Татиан Ассириец (112-185). Он перенял основной тезис своего учителя – отождествление истинной философии с христианством, – но сделал из этого тезиса вывод, диаметрально противоположный выводу своего учителя.

Татиан Ассириец: языческая философия есть средоточие непримиримо противоречащих друг другу основных суждений, и вся языческая культура порочна.

Если св. Иустин, как мы теперь уже знаем, усматривал в греческой философии крупицы истины, а в христианстве видел истину во всей её полноте – причем между этой полнотой истины и её крупицами не усматривал качественного несоответствия, а только лишь количественную недостаточность этих крупиц по сравнению с полнотой, – то Татиан решительно отверг всю языческую философию как сосредоточие непримиримо противоречащих друг другу основных суждений. В своем сочинении «Речь против эллинов» Татиан обосновывал свое отвержение греческой философии именно этим, типичным для скептиков, аргументом – противоречиями философов друг другу. Но Татиан не остановился только лишь на отвержении греческой философии, а распространил это отвержение на всю греческую культуру. Для него вся языческая культура порочна, и потому долг каждого христианина состоит в том, чтобы прекратить всякие отношения не только с языческими верованиями, не только с языческими философскими умствованиями, но и со всей бытовой стороной жизни языческого общества. Его красноречивые, горячие и язвительные обличения всех сторон язычества стали образцом для других боевых защитников христианства. Татиан, несомненно, был примером для таких отрицателей языческой культуры, как св. Августин и св. Иоанн Златоуст.

Климент Александрийский (150-218)

Истинным преемником св. Иустина в понимании соотношения христианства и философии был Климент Александрийский (150-218). А так как св. Иустин в разрешении этого вопроса следовал методу Филона Александрийского (истина находится в религии, а философия помогает эту истину довести до степени рациональной ясности, что необходимо для школьно-педагогической деятельности), то Климент Александрийский своими размышлениями на эту тему оказался, в свое время, в христианской среде в положении, аналогичном положению Филона Александрийского в иудейской среде на две сотни лет раньше. Как Филон употреблял философскую эрудицию для растолкования своей национальной религии, так и Климент употреблял философию для защиты христианства от нападок образованных язычников. Для Климента, как и для св. Иустина (как и для Филона, только с заменой христианства иудаизмом), источник абсолютной истины только один, он находится в христианстве. Философия никакого существенного дополнения к этой истине дать не может. Но философия может довести суждения христианского вероучения до той желанной для ума ясности, при которой эти суждения не только утверждаются верой в качестве несомненных – с практической точки зрения – положений религиозного мировоззрения, но и принимаются умом уже как рационально очевидные и, потому, теоретически необходимые. Кратко сказать, христианство дает в качестве истины систему мировоззренческих верований, философия переводит эту систему верований (= вероятностных суждений) в систему знаний (= аподиктических суждений). Вера в лице христианства утверждает истину, знание в лице философии эту истину представляет теоретически необходимой.

Климент Александрийский: вера в лице христианства утверждает истину, знание в лице философии эту истину представляет теоретически необходимой.

Такое взаимодействие веры и знания полезно, по крайней мере, в двух отношениях. Во-первых, в отношении дидактическом. Христианская вера, подтверждаемая христианским знанием, становится верой само-осознанной, т.е. не только определяющей жизненное поведение человека (что, конечно же, самое главное), но понимающей и умеющей объяснить, почему надо поступать именно так, по-христиански. А такое понимание и объяснение необходимо для христианского школьного обучения. Во-вторых, представить свое вероучение в виде системы знаний полезно для христианина и в чисто апологетических целях. Ведь представить христианскую истину в качестве теоретически необходимой значит представить её в качестве теоретически непреоборимой для теоретических нападок.

Климент Александрийский: философия может помочь защитить христианскую истину от теоретических нападок.

Климент Александрийский подчеркивал, помимо дидактической, апологетическую полезность философии для христианства. Философия ничего не может добавить к истине христианства, но она может помочь христианскую истину защитить от теоретических нападок. Наиболее действенным средством такой защиты являлось основательное знание всех основных философских позиций с их аргументами и контраргументами, чтобы это знание употребить в пользу христианства. Практически сущность всякого ученого спора ведь сводится к сопоставлению качества эрудиции спорящих сторон. Чья эрудиция шире и глубже, тот, в идеале, и должен считаться выигравшем спор. Очень редко какое сопоставление эрудиций дает очевидный результат. Но, во всяком случае, продемонстрированная эрудиция заставляет оппонента изложенную точку зрения уважать, даже если с существом этой точки зрения он и не согласится. Сам Климент Александрийский обладал обширнейшей ученостью в области истории философской литературы, что он с выдающимся успехом и продемонстрировал в своей апологетической деятельности. Также Климент прославился как христианский педагог. После прохождения в свои молодые годы обучения в александрийском христианском катехизическом училище Климент остался в этом училище преподавателем, а затем даже и его руководителем.

Ориген (185-254)

Самым даровитым учеником Климента в александрийском христианском училище был, несомненно, Ориген (185-254), ставший впоследствии преемником Климента в качестве преподавателя и ректора училища. Ориген также был преемником Климента и как христианский апологет. Но Ориген испытал на себе не только влияние Климента как своего учителя. У Оригена был и ещё один учитель, некто Аммоний Саккас (175-242). Об этом Аммонии никаких определенных исторических сведений не сохранилось, но устойчивое историческое предание постоянно связывает его имя с двумя выдающимися своими учениками. Прежде всего, это Ориген и, также, основатель неоплатонизма Плотин. Получилось так, что Аммоний в начале своей учительской деятельности был христианином, и именно в эту пору оказался учителем Оригена. Однако затем он отказался от христианства в пользу эллинской философии, и уже в качестве языческого философа учил Плотина[72].

Ориген: христианское вероучение должно быть представлено в виде научной богословской системы.

Что касается влияния Климента Александрийского на Оригена, то это влияние было определяющим. Это значит, что по вопросу об отношении к философии точка зрения Оригена была та же, что и у Климента – философия есть помощница христианскому вероучению в его дидактическом изложении и в его защите от ученых нападок. Как апологет Ориген ярко проявил себя в сочинении «Против Цельса». Цельс, высокообразованный язычник с обычной для того времени эклектической системой философских суждений, был убежденным и непримиримым противником христианства. В 170-180-х годах он написал сочинение «Истинное слово», в котором пункт за пунктом опровергал христианство, снабжая эти опровержения солидной ученой аргументацией. Ориген в своем сочинении дал ответ на эту критику христианства Цельсом, представив образец того жанра ученой литературы, который называется «критика критики». Следуя за Цельсом – который обстоятельно, пункт за пунктом, опровергает христианство, – Ориген в том же темпе, не спеша и обстоятельно, опровергает опровержения Цельса. Это сочинение Оригена является образцом христианской апологетики, в котором философия как раз и выступила со всем своим богатым умственным арсеналом в защиту христианства, и эту защиту с успехом осуществила.

Но в ещё большей степени, чем использование философии для защиты христианства от научных или псевдонаучных нападок, Оригена прославило использование им философии для дидактического изложения христианского вероучения. Здесь он считается выдающимся мыслителем, положившим вообще начало христианскому богословию. Принцип богословия (тот же, что и у Климента) – «вера» необходимо должна быть представлена в виде «знания». Это значит, что христианское вероучение должно быть представлено в виде научной богословской системы. «Научность» системы состоит в том, что все понятия, её составляющие, должны быть логически определены ясно, точно и полно, что позволяет усвоить смысл понятий индивидуальным разумом без затруднений и в полной мере. «Богословие» системы обусловливается её содержанием, которое находится в Священном Писании, хранящимся в христианской Церкви.

Таким образом, в созидании христианской богословской системы координированно действуют два компонента – Божественная Истина и человеческий разум. Содержание дается Богом (через Откровение), форма определяется человеческим разумом. В результате и возникает система понятий, способная быть усвоенной (в процессе обучения) любым человеческим умом, что означает начало проникновения Божественной Истины в существо человека[73].

Для Оригена, как для христианина, хранилище божественной истины – это христианское Священное Писание (признанный Церковью свод книг Нового Завета и книг Ветхого Завета). Но тексты книг Священного Писания в большей своей части содержат Божественную Истину не в открытом и, потому, очевидном для ума виде. Для того, чтобы сделать Божественную Истину открытой для понимания, необходимо толкование текста Священного Писания. Это толкование и есть дело богослова, дело христианского философа. Начальная фаза этого толкования как раз и состоит в том, чтобы представить систему богословских терминов. Но что делать дальше? Ведь, кроме религиозной метафизики, к которой преимущественно – если не исключительно – и относится система богословских понятий, в Священном Писании есть и другой материал, более обширный – исторический, нравственно-назидательный (например, притчи), нравственно-правовой, пророчества и т.д. Как всё это толковать?

Ориген: толкований Священного Писания три: «соматическое» (телесное), «психическое» (душевное), «пневматическое» (духовное).

Метод толкования Ориген предложил следующий. Буквальным смыслом тех слов, из которых состоит текст Священного Писания, не исчерпывается его истинный смысл. Истинный смысл вносится в буквальный смысл Священного Писания разумением толкователя. В толковании возможны и полезны три отношения к тексту и, следовательно, усмотрение трёх смыслов в толкуемом тексте. Тройное отношение к тексту Священного Писания обусловлено антропологически. Поскольку человек состоит из трёх частей – тела, души и духа (высшей части души, которой человек связан с духовным миром), – то его отношение ко всему его окружающему, в том числе и к Священному Писанию, обусловлено преобладающим в человеке началом – телесным, душевным или духовным.

Соответственно этому и толкований может быть три: во-первых, «соматическое» (= телесное), во-вторых, «психическое» (= душевное), в-третьих, «пневматическое» (= духовное). «Соматическое» толкование – самое непритязательное. Это всего лишь интерес к прошедшим историческим событиям, на основе того широко распространенного в быту предположения, что «история повторяется», и «что было в прошлом, будет и в будущем». Поэтому, познавая прошедшие события, мы тем самым можем приготовиться пережить будущие события, если не с приобретением для себя какого-то дополнительного благополучия, то хотя бы с наименьшим ущербом для своего наличного благополучия. «Психическое» толкование более сложное, и заключается в том, чтобы из исторических событий извлекать нравственный смысл. Это толкование особенно уместно для текстов Ветхого Завета. Но самое сложное толкование – «пневматическое». Сущность его в том, чтобы извлечь умом толкователя из Священного Писания его высший, т.е. философский смысл. В возможности «пневматического» толкования состоит оправдание философии с христианской точки зрения. Философия для христианства – это христианское богословие.

Такое различие толкований Священного Писания Ориген оправдывает тем соображением, что хотя Священное Писание едино и неизменно по своему содержанию, но по форме своего выражения оно приноравливается к различию индивидов, это содержание пытающихся понять. А различия между индивидами, фактически очевидные, определяются различием стадий подготовленности индивидов к духовно-умственной деятельности.

Такая мысль была типичной в те времена. Её особенно культивировали т.н. «гностики», которые – на основе интеллектуального различия между индивидами – претендовали на статус интеллектуальной элиты в обществе, поскольку они, «гностики», якобы обладают умственными способностями в высшей степени. Такое деление на самозваную элиту («гностиков») и простых верующих (т.н. «пистиков») было принципиально неприемлемо для христианской Церкви, поэтому «гностики» и были осуждены как еретики. Ориген, в сущности, держится – пусть в смягчённой модальности, – этого же гностического различения между людьми, по критерию их способности понимания Священного Писания[74]. На основании сходства с гностиками в оценке людей по их различной готовности к умственно-духовной деятельности – и вообще по склонности к высокому, недоступному для большинства обывателей, умствованию, – Оригена (как и его учителя Климента) называют «христианским гностиком».

Ориген: есть христианство для изотериков (избранных) и христианство для экзотериков (профанов). Нужен «третий завет» («пневматическое евангелие»).

Одним из следствий этой гностической склонности Оригена была его теория о необходимости для христианства некоего «третьего завета» (в добавление к Ветхому и Новому Заветам), на основании следующего умозаключения. Так как истинный смысл Ветхого Завета раскрылся только в новозаветном (= евангельском) учении, так и для истинного понимания новозаветного учения следует ожидать появления некоего «пневматического учения» (= «пневматического евангелия»). Это «пневматическое евангелие» пока формируется (под воздействием Божественной Благодати) только в головах лишь немногих, которые и есть настоящие обладатели истинного евангельского знания.

Такой ход мыслей неизбежно подводит к выводу о наличии двух видов христианского учения – христианство для изотериков (избранных, посвященных) и христианство для экзотериков (профанов, простаков). Деление учения на изотерический и экзотерический варианты есть исключительно гностическая мысль, для христианства категорически неприемлемая. У Оригена были и другие уклонения от церковного понимания сущности христианского вероучения. Самые яркие примеры этих уклонений – триадологический субординациализм и эсхатологическое учение об апокатастасисе. Но всеми этими особенностями понимания Оригеном сущности христианского богословия занимается патристика, история догматических учений, история Церкви.

Ориген: философия есть часть высшего гуманитарного образования.

Для истории же философии, о чем уже говорилось в начале раздела об апологетах, важна только одна сторона в умственной деятельности Оригена – его отношение к собственно философии. И это отношение абсолютно ясно. Для него философия есть часть того высшего гуманитарного образования, без которого заниматься теоретической умственной деятельностью невозможно. Источником истинного знания философия быть не может, потому что таковым источником является Божественное Откровение, письменно зафиксированное в христианском Священном Писании. Философски образованный ум может лишь помочь эту Божественную Истину извлечь из Священного Писания, потому что в Священном Писании она хранится в словесном обозначении, которое не адекватно, а только лишь фигурально-образно эту Истину выражает. Вот ради этого философия, как метонимия образованности, только и нужна. Она помощница в обнаружении истины, но не источник истины.

Неоплатонизм

В III веке по Р. Х. в Александрии возникло философское направление, которое попыталось придать своим умствованиям прежний, классический характер, ассоциируемый с именами Платона и Аристотеля (толкуемого исключительно как верного продолжателя линии своего учителя, Платона). Две основные мысли двигали создателями этого направления: во-первых, надо вернуться к Платону; во-вторых, надо систему Платона усовершенствовать. В названии этого направления уже содержится его характеристика. Это – неоплатонизм, т.е. обновленный платонизм.

Необходимо вернуться к Платону, усовершенствовав его систему.

Возвращение к Платону в определенном смысле можно считать вполне закономерным. Оно было одним из способов преодоления того скептицизма, который все более и более усиливался в греческой философии во все время после Аристотеля. Как мы уже знаем, способом преодоления скептицизма было и неопифагорейство (широко понимаемое), под которое подпадают умствования и Аполлония Тианского, и Плутарха Херонейского, и Нумения из Апамеи, и даже Филона Александрийского и его последователей, к каковым в вопросе об отношении к философии принадлежат и христианские апологеты. Но этот способ преодоления скептицизма, в сущности, означал отказ от философии как от попытки открыть абсолютную истину силами индивидуального человеческого ума, и указание на божественное Откровение как на единственный источник истины. Скептицизм преодолевался, религиозная метафизика утверждалась, но философия в самом важном её смысле – гносеологическом – исчезала.

Для неоплатоников абсолютная истина – учение Платона.

Возвращение к Платону разрешало ту же задачу преодоления скептицизма, но без отказа от главной цели философии – предоставить абсолютную (т.е. метафизическую) истину, добытую усилиями индивидуального философствующего ума. Возвращение к Платону есть возвращение к забытой истине, которая и избавляет от скептицизма. Объективно рассматривая сложившуюся перед неоплатониками ситуацию – доминирование скептицизма – и их намерение эту ситуацию исправить, легко заметить, что та же ситуация стояла и перед Платоном. Если неоплатоники были свидетелями пагубных результатов разъедающего скептицизма последователей Пиррона, то Платон был свидетелем нигилистических результатов радикального скептицизма афинских софистов. И способ преодоления скептицизма был тот же самый – указать на абсолютную истину как на основу здравого мировоззрения, позволяющего должным образом регулировать индивидуальную и общественную жизнь. Разница была в том, что если для Платона в самом начале его борьбы со скептицизмом софистов искомая абсолютная истина была лишь предположением – которое впоследствии им было оправдано гносеологическим учением об идеях, – то для неоплатоников абсолютной истиной было само учение Платона.

Плотин (205-270)

Неоплатонизм пережил несколько этапов. Первый этап связан с именем Плотина. Родился он в г. Ликополисе, в Среднем Египте. Учился в Александрии. В 232-242 годах его учителем был Аммоний Саккас (175-242), тот самый, который был учителем и Оригена. По свидетельству Евсевия Кесарийского (263-340), общепризнанного «отца церковной истории», Аммоний Саккас был христианином. Этому свидетельству возможно верить по той причине, что Евсевий был учеником Оригена (185-254), а Ориген был учеником Аммония (понятно, что раньше того времени, когда его учеником стал Плотин), поэтому Евсевий мог получить свидетельство о христианстве Аммония от того, кто знал это непосредственно, т.е. от Оригена. Обычно, правда, считается, что Аммоний Саккас был христианином только некоторое время, поскольку родился в христианской семье, но когда он освоил философскую эрудицию, то от христианства отказался. Кроме того, сомнение в христианском влиянии Аммония на Плотина вызывает тот факт, что явных следов этого влияния в философском творчестве Плотина зафиксировать не удается. Но, как бы то ни было, Аммоний Саккас в разное время оказался учителем основателей двух великих направлений метафизического умствования – Оригена (основателя христианского богословия) и Плотина (основателя неоплатонизма). С 244 года Плотин окончательно обосновался в Риме, где он сформировал свое учение, где влияние этого учения быстро распространилось, где у него появились многочисленные ученики и где он умер.

Философское учение Плотина – в сущности своей – есть богословие. И все его размышления за рамки религии не выходят. Существует как будто некоторое сходство с неопифагорейством. Под неопифагорейством в данном случае подразумевается широкий смысл – просто признание принципиальной несостоятельности философии как источника истины и указание именно на религию как на источник абсолютного мировоззренческого знания. Под такое определение подходят и Аполлоний Тианский, и Филон Александрийский, и Нумений из Апамеи, и христианские апологеты. Как будто и Плотин сюда подходит. Отчасти да, но не вполне. Частичное сходство обосновывается оценкой религии как источника истины. Но разница в том, что если Аполлоний, Филон, Нумений и Ориген под религией имели в виду какое-то определенное традиционное религиозное вероучение, то для Плотина источником истины была, так сказать, авторская, искусственная модификация религиозно-метафизической системы взглядов, сформированная Платоном.

Неоплатонизм Плотина – своеобразная философская религия образованных интеллектуалов, противопоставлявшая себя религии рядовых обывателей.

В этой искусственности происхождения и заключается всё своеобразие учения Платона. По типу это учение религиозное, а по методу выражения и обоснования оно философское. Поэтому и Плотин, указывая на учение Платона как на несомненную истину, способную преодолеть гибельное влияние на общественную жизнь скептицизма, одновременно поддерживал и религиозную суть учения Платона, и философский способ выражения этого учения. И не только поддерживал, но и внес в учение Платона некоторые важные уточнения, тем самым это учение усовершенствовав. В результате получилась система мировоззренческих положений, отвечающих на все важнейшие вопросы человеческой жизни в области гносеологии, онтологии и этики. А поскольку эта система выражалась в чисто философском стиле, то неоплатонизм Плотина возник как своеобразная философская религия, как религия образованных интеллектуалов, противопоставлявшая себя религии рядовых обывателей.

В гносеологию Платона Плотин добавил категорию «непознаваемости» Бога.

В гносеологию Платона Плотин внес существенное дополнение. Это дополнение – категория «непознаваемости» Бога. Введением этой категории Плотин придает всей своей гносеологии исключительно религиозный характер. Во всех традиционных религиях божественная реальность утверждается как онтологически несомненная, но гносеологически непознаваемая. Обозначать эту реальность словами можно только условно-символически. Плотин с этим положением традиционализма соглашается, и тем самым греческая философия в его лице окончательно становится религией. Ведь, напомним, греческая философия в её основном, рационалистическом русле была попыткой отказаться от традиционно-религиозного мировоззренческого знания ради того, чтобы подыскать замену этому знанию в результатах самостоятельных умствований индивидов, вызвавшихся по своей инициативе такие умствования произвести.

Гносеология самого Платона и была такой попыткой предложить замену традиционно-религиозному объяснению происхождения абсолютного знания. Вместо божественного откровения Платон предложил свое учение об идеях, копии которых – понятия – являются элементами абсолютного знания, а вся совокупность понятий и есть чаемое абсолютное знание. Эта теория идей, если в неё вдуматься, тоже является религиозной. Ведь идеи вечны и неизменны, и они даются – именно даются – человеческой познавательной способности в качестве элементов истинного знания. По существу, теория Платона есть модификация теории божественного Откровения, неотъемлемого элемента традиционно-религиозного мировоззрения. Но внешне теория Платона выглядит вполне себе по-философски – объясняет происхождение понятий.

Плотин же своим признанием непознаваемости человеческим разумом божественной реальности философскую видимость учения Платона развеивает и, тем самым, превращает это учение в религиозную метафизику. Для формально окончательного превращения в традиционную религию неоплатонизму Плотина не хватает только одного – признать в качестве источника абсолютного знания какое-то конкретное «священное писание» как единственное хранилище прямого божественного Откровения, как это сделали Аполлоний Тианский, Филон Александрийский, Нумений из Апамеи и Ориген. Но Плотин этого признания не сделал, усмотрев в учении Платона пока ещё достаточную замену традиционно-религиозному типу метафизики. На этой промежуточной стадии, между философией и традиционной религией, Плотин и зафиксировал свой неоплатонизм в виде, как уже было охарактеризовано выше, некоей философской религии, т.е. религии, сущность которой выражается философской терминологией.

Плотин: познать сущность Бога можно лишь условно-символически.

Онтологическое (= метафизическое) учение Плотина состоит в следующем. Высшая и вместе с тем исходная реальность – поскольку является источником и всех других реальностей, – есть Бог. Понять сущность Бога ясно, чётко (= раздельно) и полно, как этого требует логика, невозможно в принципе, ибо, как уже было сказано выше, сущность Бога превышает возможности человеческого разума и, тем самым, делается недоступной для него. Но так как человеческая умственная потребность в понимании не может оказаться без удовлетворения, а адекватного удовлетворения она в данном случае, при попытке познать сущность Бога, получить не может, то остается только одна возможность – удовлетвориться познанием условно-символическим. Это условно-символическое познание сущности Бога составляется из таких понятий, которые по своей модальности являются лишь предположениями, но предположениями неизбежными, т.е. такими, которые не могут быть не сделанными при попытке понять сущность Бога. Плотин обозначает такие понятия словами чрезвычайно абстрактно-нейтральными. «Первичное» (= «τώ πρώτων»), «единое» (= «τώ ἕν»), «благо» (= «τώ αγαθών»), «всемогущество» (= «πρώτη δύναμης»). Смысл всех этих слов совершенно ясен. Бог во всяком случае должен мыслиться единым, всемогущим, всеблагим (отрешенным от зла) и по своему действительному бытию первичным, т.е. быть исходной инстанцией для всего дальнейшего бытия, кроме бытия зла и его модификаций. При этом, конечно, Бог не может мыслиться иначе, как имеющий исключительно духовную, имматериальную сущность.

Из констатации духовной сущности Бога вытекает следующее важное умственное уточнение. Так как Бог духовен (= нематериален), а предметно-чувственный мир, напротив, материален, то между этими онтологическими сущностями нет ничего общего. А это значит, что те категории, которым подчинено бытие предметно-чувственного мира, неприложимы к бытию Бога. Эти категории – пространство и время. Предметно-чувственный мир существует во времени и пространстве. Бог существует вне времени и пространства[75].

Естественно возникает следующий вопрос. Если между предметно-чувственным миром и духовно-божественным миром нет ничего онтологически общего, то как понять происхождение предметно-чувственного мира из этого духовно-божественного источника, который как раз и должен мыслиться единственным источником предметно-чувственного мира? Логически безупречного ответа на этот вопрос нет, да и быть не может по все той же причине – эта сфера недоступна для человеческого разумения. Приходится довольствоваться условно-символическими предположениями. На основе этих предположений Плотин строит следующую картину онтологической реальности, являющейся следствием реальности Бога.

Плотин: вся онтологическая реальность возникает из реальности Бога путём «эманации» («истечения»).

Вся онтологическая реальность возникает из реальности Бога путём некоего «исхода», «излияния», «истечения», «излучения». По-гречески этот процесс назывался «проодос» (πρόοδος). В дальнейшем он получил латинское название «эманация». Понятие «эманация» (букв. «истечение») есть, очевидно, метафора, в основу которой положена аналогия между происхождением вселенской действительности от Бога и происхождением какой-то вполне определенной и всем знакомой реальности, фиксируемой в чувственном опыте человека, например, истечением воды из источника ручья, излучением солнечного света от солнца. В основе такой аналогия лежит, на первый взгляд, довольно простая мысль – преизбыток исходной реальности есть источник всякой другой реальности. Однако относительно происхождения самого понятия «проодос» (= эманация) и всей на этом понятии основанной теории происхождения онтологической реальности непременно возникает вопрос: откуда это понятие и эта теория взялись? Действительно, до александрийского периода в истории греческой философии такого понятия, насколько можно судить, не было. Даже рядовой любитель истории философии, не специалист, чувствует в этом понятии эманации какой-то иной, явно негреческий источник. Так оно на самом деле и есть – источник понятия об эманации находится не в Греции. Находится он в Индии. Точнее – в индийской религиозной философии. Оттуда понятие об эманации и пришло к александрийцам и, в конце концов, закрепилось в системе Плотина. Итак, преизбыток реальности есть Бог. Всё остальное есть эманация Бога.

Плотин: в процессе эманации три основные ступени – «Ум», «Душа» и материя.

В процессе эманации Плотин указывает три основные ступени. Сразу после Бога, именуемого у Плотина чаще всего «Единое», следует онтологическая ступень «Ум» («Нус»[76]). Нетрудно заметить, что «Ум» есть понятие, производное от понятия о Боге, из которого выделен только один признак – абсолютный ум Бога[77]. Ясно и то, что наименование Бога «Умом» есть следствие антропоморфизма, без которого, конечно же, невозможно обойтись, ибо условно-символический язык, которым только и можно хоть в какой-то степени приблизиться к пониманию сущности Бога, это и есть язык преимущественно метафор, построенных на аналогиях (в данном случае на аналогии между человеком и Богом). Как у человека есть ум, которым он руководствуется в своей трудовой деятельности и тем самым создается искусственный мир человеческой культуры, так и у Бога необходимо предположить Ум, благодаря которому возник весь этот грандиозный окружающий человека естественный мир. Сравнивая умы человека и Бога, можно, конечно, долго умствовать или, чаще всего, пересказывать уже имеющиеся умствования по этой теме. Однако для нашей дидактической цели полезно выделить следующий элемент в этих умствованиях. В понятие об Уме Бога Плотин включил платоновское понятие об идеях. Попросту говоря, идеи превратились в мысли Бога. И такое упрощение учения об идеях стало, вместе с тем, и усовершенствованием учения об идеях, произведенное неоплатонизмом в лице Плотина. Следует также отметить, что «Нус» есть синоним «Логоса». А понятием «Логоса» во времена Плотина оперировали именно христиане. Возникает вопрос, не сказалось ли в этом влияние на Плотина христианина Аммония Саккаса?

Ниже «Ума» помещается следующая онтологическая ступень – «Душа» («Психи»[78]). Так как сам принцип эманации предполагает онтологическую иерархию, в которой каждая низшая ступень имеет, фигурально говоря, менее чистое качество, чем предыдущая ступень, то и «Душа» по качеству уступает «Уму». На иерархической ступени «Души» уже присутствует некая качественная «загрязнённость», обусловленная тем, что на этой ступени божественная чистота вынужденно соприкасается с вещественно-материальной реальностью, что и квалифицируется как «загрязнение». При этом сама сфера «Души» разделяется на две части по вертикали. Верхняя часть оказывается ближе к предыдущей ступени, «Уму», и потому обладает большей онтологической чистотой. Соответственно, низшая часть уже «загрязнена». И именно эта низшая часть онтологической «Души» отождествляется с естественным, предметно-чувственным миром, с окружающей человека природой. Как видно, описание онтологической сущности «Души» отличается крайней схематичностью и просто смысловой неопределенностью, ибо осуществляется одними метафорами и аналогиями. Но, тем не менее, основная мысль этого описания ясна – окружающий человека предметно-чувственный мир и сам человек – как его, этого мира, часть – состоит из двух неравноценных элементов, божественно-духовного и материально-вещественного. В человеческом существе божественно-духовный элемент коренится в его индивидуальной душе, а материально-вещественный элемент есть его тело. Но и индивидуальная душа не монолитна. Она также состоит из двух частей – низшей и высшей. Низшую часть человеческой души составляют растительно-животные потребности и похоти, высшую часть – потребность в бескорыстном и выспреннем (= высоком) умствовании. И только к этой высшей части человеческой души относятся все те признаки, которые в традиционно-религиозном мировоззрении усваиваются человеческой душе вообще – бессмертие, вечность и ответственность перед Богом за нравственный образ жизни индивида.

И, наконец, последняя ступень онтологической иерархии у Плотина есть материя, т.е. вещество, фиксируемое осязанием. В связи с исконной религиозно-метафизической традицией, укоренившейся издавна и в Древней Греции, нравственная оценка вещественной реальности всегда была низкой, даже демонстративно пренебрежительной. У Плотина это пренебрежение выразилось в одном из его названий материи – «ми он»[79], что буквально означает «не существующее». Конечно, словосочетание «существование несуществующего» выглядит абсурдом. Но нетрудно догадаться, что буквальное понимание этого словосочетания исключено. Это условно-символическое, образное выражение, парадокс, смысл которого легко раскрываем. Состоит этот смысл в следующем: материя как онтологическая реальность несомненна, но как аксиологическая реальность она не состоятельна. Попросту говоря, материя хотя и существует, но ценность её минимальна, приближается к нулю. Другие названия материи у Плотина ещё более подчёркивают её аксиологическое ничтожество. «ἀπουσίᾳ τοῦ ἀγαθοῦ» (букв. «отсутствие добра») и, даже, «πρώτον κακόν» (букв. «первичное зло»).

Естественно возникает вопрос: а при чём здесь вообще аксиология, если обсуждается онтология? Понятно, что не при чём. При строго логическом течении рассуждения аксиологические размышления должны бы быть помещены под рубрикой «этика»[80]. Объяснение этого смешения онтологии с аксиологией (т.е. в данном случае – с этикой) следующее. Онтологические, чисто философские, размышления в силу своего сугубо абстрактного характера редко вызывают к себе живой интерес. Обычного человека интересует не «истинно-сущее бытие», которое исследуется в философской онтологии, а то бытие, которое его окружает и в реальности которого он не видит смысла сомневаться. Именно констатацией наличного предметно-чувственного мира в качестве «истинно-сущего бытия» и удовлетворяется обычный человек, и для него вообще наличие некоей онтологической проблемы представляется надуманным теоретизированием. Но что действительно вызывает живой философский интерес у каждого здравомыслящего человека, так это этическое, т.е. практическое следствие из того или иного теоретического философского умствования. Умствование как самоцель, умствование ради умствования, не имеющее практического применения, бесплодное умствование само по себе не имеет смысла – таково убеждение здравого смысла во все времена культурной человеческой истории. Поэтому в религиозно-метафизической традиции отвлеченные онтологические размышления часто переплетаются с этической оценкой результатов этих размышлений. Плотин в данном случае поддержал эту религиозно-метафизическую традицию, потому и ввёл аксиологические размышления в свою онтологию.

Плотин: истинно существует только духовно-божественное начало – добро.

Заключительный итог онтологии Плотина следующий. Истинно существует только духовно-божественное начало, и это начало есть добро. Неистинное, а лишь мнимое, кажущееся существование принадлежит вещественно-материальному началу, и это начало есть гнездилище зла. Элементы этих двух начал перемешаны в наличной действительности и находятся в непрерывном противоборстве. При этом не надо забывать, что в элементах вещественно-материальной действительности есть, всё же, присутствие духовно-божественного начала, иначе эти элементы не могли бы иметь своего, пусть даже призрачного, существования.

Плотин: для нравственного очищения души и приближения её к Богу нужна бескорыстная познавательная деятельность души.

Этика Плотина соответствует его онтологии и антропологии. Если человек состоит из души – вместилища духовно-божественного начала – и плоти, которая состоит из вещественно-материального тела, растительно-животных потребностей и похотей, и если вынужденное пребывание души в плену у плоти приносит ей, душе, непрерывные страдания в виде аффектов (очевидность которых констатируется эмпирически повсеместно и во все времена), то первая цель практического поведения для человека ясна – душе надо избавиться от изматывающих её страстей-аффектов. Для этого возможно, в качестве самого простого способа, умерить страсти умственным нахождением между соответственными крайностям-аффектами «золотой середины» в виде вполне приемлемого адекватно-умеренного переживания какого-либо чувства (вспомним Аристотеля). Продолжением начальной стадии избавления от плотских похотей является реализация обычных нравственных правил общественной жизни, вытекающих из максимы «не делай другому того, чего бы не хотел себе».

Но это – освобождение от аффектов и осуществление традиционных нравственных правил – только начало, даже просто приготовление к истинно нравственному поведению, самой заветной целью которого является возвращение души к своему источнику – Богу. Это нравственное возвращение души к Богу должно повторить онтологическое движение (эманацию) Бога к естественно-чувственному миру, в котором оказалась и душа человека, но это есть движение в обратном направлении. Проще говоря, Бог снизошёл до человека, одарив его душой, а целью человека является возвышение его души к Богу. Но для этого душа должна быть нравственно приготовлена, то есть очищена от всех следствий вынужденной связанности души с плотью.

Но вот, элементарные требования нравственного очищения души осуществлены и тем самым душа приготовлена для своего возвышения к Богу. Что делать дальше, чтобы это возвышение началось? Плотин предлагает уже к его времени хорошо известный способ нравственного совершенствования, санкционированный Платоном и, особенно, Аристотелем. Способ этот – бескорыстная познавательная деятельность души[81].

Бескорыстная познавательная деятельность души, имеющая целью нравственное очищение души и приближение её к Богу, у Плотина есть то же самое, что у Аристотеля называется дианоэтической добродетелью. Эта добродетель как раз и состоит в том, чтобы употреблять ум для познания высшей истины и, тем самым, способствовать нравственному освобождению души от низменно-чувственной зависимости от плоти. Нравственно-полезная познавательная работа может начинаться на самом начальном уровне познания, т.е. на уровне познания предметов окружающего человека чувственного мира, которое осуществляется через органы внешних чувств. Здесь нравственное назидание состоит в том, чтобы приобрести практический навык в опознании под чувственной оболочкой каждого предмета его внутренней сущности – идеи, в которой содержится весь смысл и ценность предмета, ибо идея есть крупица божества[82]. Мысли о духовно-божественной реальности, которая в виде идеальных первообразов присутствует в предметах окружающего человека чувственного мира, дидактически благотворно воздействуют на человека и, тем самым, нравственно его облагораживают, ибо отвращают его от пошлости жизни и указывают ему на истинный предмет его настоящих забот – на приближение к Богу ради достижения состояния «обожения», т.е. уподобления Богу.

Плотин: для нравственного воспитания особо важно чисто умственное познание.

Но гораздо большую пользу для нравственного воспитания имеет познавательная активность на более высоком уровне познания – на уровне познания чисто умственного. Это чисто умственное познание позволяет человеку непосредственно воспринимать сами идеи, т.е. те элементы божественной сущности, которые находятся на онтологической ступени «Нус» (= «Ум»). Тем самым человек ещё более приближается к Богу и отстраняется ещё дальше от бездумного, бесцельного растительно-животного существования.

Завершающая стадия процесса нравственного очищения методом бескорыстного познания состоит в достижении состояния «экстасис». Описание этого состояния нам уже знакомо (см. разделы о Филоне Александрийском и Плутархе Херонейском). Это особое состояние души, при котором человек испытывает мистические переживания, некоторые из которых квалифицируются им самим как некое божественное откровение, как проникновение в душу человека самой божественной сущности в оригинале. Сам Плотин состояние «экстасис» толкует как момент «слития» (это метафора) души, находящейся в этом состоянии, уже с самим Богом, т.е. первой инстанцией его онтологической иерархии.

Таким образом, постепенное возвращение души к Богу путем бескорыстного познания завершается. Органами внешних чувств и сопряженным с этими органами рассудком человек опознает в предметах окружающего его мира идеи и, тем самым, его душа приближается к божественной реальности на уровне ступени «Психи». Умом человек непосредственно «схватывает» идеи в чистом их виде и, тем самым, его душа ещё более приближается к божественной реальности на ступени «Нус». И, наконец, в состоянии «экстасис» душа человека «сливается», отождествляется с божественной реальностью на ступени «Эн», высшей ступени в онтологической иерархии, т.е. становится частью Бога. Такова этическая теория Плотина. На практике, как это обычно и бывает, всё гораздо сложнее. Состояние «экстасис», например, практически недостижимо собственными усилиями человека. Сам Плотин, по его же собственному признанию, это состояние переживал в своей жизни всего лишь четыре раза.

О сущности состояния «экстасис» достаточно сказано выше (в разделе о Филоне Александрийском). Но по поводу умствований Плотина об «экстасисе» возникает все же вопрос, в какой мере эти умствования вообще уместны именно в системе самого Плотина. С одной стороны, Плотин берет в качестве образца рационалистическую гносеологию Платона-Аристотеля, а, с другой стороны, вносит в эту гносеологию существенную поправку в виде утверждения невозможности для разума человека познать сущность Бога. Это означает невозможность для человека силами своего индивидуального ума приобрести метафизическое знание, а это, в свою очередь, означает косвенное указание на необходимость божественного Откровения как источника мировоззренчески-метафизического знания, необходимого для осмысленного существования всякому человеку.

В обоих случаях «экстасис» не нужен. Для Платона «экстасис» не нужен, потому что теория идей самого Платона исчерпывающим образом объясняет происхождение понятийного (= рационалистического) знания. Если же разуму отказать в способности быть полноценным источником метафизического знания и, таким образом, склониться к религиозному положению о необходимости божественного Откровения, то тогда и здесь «экстасис» не нужен, ибо божественное Откровение уже дает искомое знание во всей его необходимой полноте. «Экстасис» здесь в гносеологическом смысле излишен. Но «экстасис» у Плотина всё же присутствует. Почему? Ответ на этот вопрос нужно начать с констатации того факта, что вся система умствований Плотина носит компромиссный, промежуточный характер. Эта система не есть ни чистая философия Платона-Аристотеля, которой Плотин хотел подражать, но в то же время она не есть и чистая, т.е. традиционная, религия, к которой Плотин как философ-александриец склоняется. Она есть, как уже говорилось выше, философская религия. Точнее было бы сказать – философский эрзац религии. И именно такой характер системы Плотина непременно требует наличия «экстасиса» как мистического источника мировоззренческого знания.

Концепция «экстасиса» есть вынужденная философская (точнее: квази-философская) замена традиционно-религиозному вероучению о положительном божественном Откровении как источнике абсолютного метафизически-мировоззренческого знания. По своей сущности учение об «экстасисе» есть учение о божественном Откровении, которое имеет исключительно субъективный характер, ибо осуществляется в душе индивида. Традиционно-религиозное учение о божественном Откровении толкует это Откровение как объективно-публичное, предназначенное для общественного восприятия. В этом вся и разница. Традиционная религия основывается на вере в исторически объективное божественное Откровение, философская замена религии основывается на вере в индивидуально-мистическое откровение. Плотин, как философ-александриец – фактически признавший невозможность чистой философии своими силами, силами индивидуального человеческого разума достичь абсолютной истины, – вынужден вспомнить о «божественном Откровении» и возложить надежду на него как на источник этой чаемой истины. Но, вместе с тем, Плотин не решился в полной мере признать божественным Откровением именно традиционное объективно-историческое откровение (точнее, какой-то из известных ему вариантов этого откровения). А непризнание традиционного божественного Откровения неизбежно влекло за собою необходимость, в конце концов, признать откровением некие мистические озарения, которые потом будут растолкованы самим мистиком как произведенные в душе мистика самим Богом. Как сама философская религия Плотина есть, по сути дела, эрзац религии, так и мистическое озарение, «экстасис», есть эрзац традиционного объективно-исторического божественного Откровения. У Плотина эта замена даже и выглядит неизбежной, а потому даже и в какой-то степени логически оправданной[83]. Отказаться от концепции мистического откровения Плотин мог бы, если бы признал откровением то, что религиозная традиция только и признает настоящим откровением – какой-либо вариант объективно-исторического откровения. Но для этого ему надо было, фигурально говоря, сделать следующий, решительный шаг по пути от состояния искусственного философского умствования в поисках истины к естественному признанию в качестве истины традиционной системы религиозной метафизики. Плотин этого шага не сделал, остановившись на полпути.

Плотин: народная религия – носительница истинно ценных, т.е. философских понятий.

Отношение Плотина к официальной общественной религии не было ни отрицательным, ни пренебрежительным. Он не только признавал в ней благотворную в нравственном отношении общественную воспитательную силу, но и считал народную религию носительницей истинно ценных, т.е. философских понятий. Правда, эти философские понятия замаскированы мифологемами и общим условно-образным характером употребления слов для выражения мыслей, свойственному традиции язычества. Но аллегорический метод толкования языческих мифов и перевод слов простонародного жаргона на жаргон учено-философский способны самое ценное в народной религии сделать достоянием всех образованных людей. Такое примирительное отношение к народной религии было в те времена типичным для философов различных направлений. Его культивировали, например, стоики, как они культивировали и аллегорический метод толкования текстов народных религиозных мифов ради того, чтобы согласовать народное понимание сущности религии со своим, философским пониманием.

Порфирий (232-305)

Порфирий был прямым учеником Плотина и ревностным хранителем философского наследия своего учителя. Поэтому он не считал нужным производить никаких теоретических добавок к системе взглядов Плотина. Но его учено-литературная деятельность ярко характеризует положение неоплатонизма среди других философско-религиозных конструкций, которые имели место в III веке в сфере александрийской учености. Прежде всего привлекает отношение неоплатонизма к христианству, которое во время жизни Порфирия превратилось в мощную общественно-культурную силу, противопоставлявшую себя всему языческому миру. Отношение это было резко и непримиримо враждебным.

Основная причина такой вражды состоит в том, что христианство для неоплатонизма было прямым конкурентом в деле отыскания (или конструирования) универсальной религиозно-философской мировоззренческой системы. У христиан такая система в III веке уже была, а у неоплатоников такой системы не было, ибо в это время неоплатонизм находился ещё в стадии формирования. Порфирий утверждал, что ещё не обнаружено универсальной истины, которая основывалась бы на каком-либо национальном философско-религиозном учении. Того, что такая универсальная истина, представленная христианским вероучением, уже несомненно существует, Порфирий намеренно не замечал. И не замечал именно по той причине, что универсальная истина может быть, по его мнению, найдена или сконструирована только учеными эллинами, т.е. самими неоплатониками, и никем больше. Христианство для Порфирия – это некое нелепое нововведение, историческое недоразумение.

Для истории философии публичное отношение Порфирия к христианству принципиального значения не имеет, ибо имеет значение другое – каков критерий отыскания истины для Порфирия. Критерий этот следующий. Основная тенденция к отысканию абсолютной истины в религиозно-метафизической традиции, тенденция, намеченная с начала александрийской эпохи и сознательно зафиксированная неопифагорейством, сохраняется. Эта тенденция в своем осуществлении была несколько ослаблена Плотином из-за того, что он попытался восстановить доверие к классической для него философии Платона-Аристотеля (которая эту тенденцию в сторону религиозно-метафизической традиции игнорирует).

Порфирий: традиционная религия – только политеизм.

Но Порфирий и вообще неоплатоники его времени эту александрийско-неопифагорейскую тенденцию резко усилили. По их убеждению, истина именно в традиционных религиозных вероучениях. И чем древнее эти вероучения, тем лучше. Чтобы это свое убеждение подкрепить, неоплатоники пользовались даже апокрифами, в которых они находили образцы традиционной мудрости древних. Наиболее известными были два таких сочинения – «Изречения халдеев» и писания «Гермеса Трисмегиста», в которых излагалась, соответственно, древняя мудрость халдеев и древняя мудрость египтян. Текст «Изречения халдеев» изначально представлял собою довольно распространенный сборник практических наставлений в искусстве астрологии, гадания, ворожбы и т.п. Неоплатоники литературно обработали этот исходный текст, дополнили его содержание по своему усмотрению и представили его как документ чрезвычайной научной ценности, содержащий в себе буквально зафиксированное божественное Откровение, врученное в глубокой древности халдеям, а через халдеев – всем ищущим истинной мудрости[84]. Писания «Гермеса Трисмегиста» есть свод нескольких сочинений, в каждом из которых соединены фрагменты египетских религиозных текстов, греческой философии, иудейских и христианских мыслей. Авторство этих сочинений приписывалось Гермесу Трисмегисту, искусственному персонажу, совместившему в себе признаки египетского бога Тота, греческого бога Гермеса и римского бога Меркурия. В результате получалось, что сочинения Гермеса Трисмегиста есть ничто иное, как прямое божественное Откровение. Пёстрая смесь самых разнородных понятий, которая и составляет текст этого Откровения, представляла собою, по сути дела, религиозно-философскую энциклопедию того времени, написанную на греческом языке. Здесь можно было найти и проповедь в пользу монотеизма с отвержением политеизма (иудейско-христианский мотив), и благожелательное изложение самого политеизма (греческий мотив), и проповедь общевосточного пантеизма, и учение о душе человека как исходящей от Бога и к Богу возвращающейся после смерти тела (христианский мотив), и учение о душе как переселяющейся поочередно из тела в тело (египетский мотив), и многое другое. Сильное влияние этих писаний Гермеса во II-IV веках поддерживало убеждение неоплатоников в необходимости находить истину именно в древней религиозно-метафизической традиции.

Под традиционной религией Порфирий понимал только политеизм. Критика языческого многобожия, ведшаяся греческими философами со времени Ксенофана Колофонского и производимая современниками Порфирия – христианами и иудеями, – была, конечно же, самому Порфирию хорошо известна. Он сам в простонародных религиозных представлениях и простонародной религиозной практике признавал много недоразумений и нелепостей. Тем не менее, именно в языческом многобожии, очищенном от простонародных несуразностей, Порфирий признавал истинную мудрость. Но что тогда остается делать философии?

У философии остается только одна функция – объяснять и аргументировать то основное положение, что языческое многобожие обладает абсолютной универсальной истиной, коренящейся в древней религиозной традиции. Сам Порфирий к практическому осуществлению такого философского объяснения и аргументации тезиса об абсолютной истине, содержащейся в традиционной языческой религии, так и не приступил. Это сделал его ученик Ямвлих.

Ямвлих (245/280-325/330)

Из биографических сведений о Ямвлихе сохранилось только то немногое, что сообщил византийский историк Евнапий (347-420) в своем сочинении «Жизни философов и софистов»[85]. Явлих был родом из Сирии. В начале овладения философией был учеником ученика Порфирия, некоего Анатолия, а впоследствии слушал самого Порфирия в Риме. Вернулся в Сирию, где выступил самостоятельным философско-религиозным учителем. Имел множество учеников, которые видели в нём не только выдающегося ученого мыслителя, но и религиозного наставника и даже чудотворца. Обладал выдающейся эрудицией, которую выразил в своих многочисленных учено-литературных сочинениях.

Как мыслитель Ямвлих уже принципиально и без всяких колебаний стоял на той позиции, что греческая философия – под которой он понимал, прежде всего, систему Платона в модификации Плотина – не имеет первостепенного значения, значения самоценности. Всё, что в греческой философии есть истинного, есть повторение уже прежде высказанного в древней религиозной традиции, в частности, в писаниях «Гермеса Трисмегиста» и в «Халдейских оракулах». Оба эти сочинения Ямвлих оценивал чрезвычайно высоко. В Гермесе он видел древнейшего бога, единственного носителя универсальной религиозно-философской истины, которую Гермес и изложил в своих писаниях. В «Халдейских оракулах» Ямвлих видел «халдейское совершеннейшее богословие», в котором, кроме всего прочего, находится важнейшее учение о единстве сверхчувственного мира и проявлениях этого мира в трёх видах – отца, силы и ума[86].

Ямвлих: от человека зависит, признать или не признать власть Бога над собой.

В лице Ямвлиха греческая философия окончательно порывает с мыслью о наличии чисто философской мировоззренческой истины. Нет такой истины. Истинное мировоззрение всегда религиозно. С точки зрения этого своего убеждения Ямвлих существенно правит учение Плотина о нравственном исправлении человека как непременном условии избавления от зла. У Плотина это нравственное исправление и обусловленное им избавление от зла представлялись слишком уж находящимися во власти самого человека. Ямвлих мысль о власти индивида над своей судьбой отметает безоговорочно. Индивид не имеет такой власти. Власть над индивидом во всей полноте находится только у Бога. Следовательно, и нравственное исправление каждого человека, и избавление его от зла находятся также во власти Бога. От человека зависит только одно – признать или не признать власть Бога над собой. Если он признает эту власть, то тогда пойдет по пути добра, если нет, то будет пребывать в зоне зла. Признать власть Бога над собой это значит поверить в Бога и начать жить согласно этой вере, т.е. пребывать в молитве (в широком смысле, т.е. в богомыслии, благочестии и нравственной чистоте) и осуществлять дела, соответствующие этой вере. С теоретической точки зрения вера есть непременное условие истинного богопознания. Кто имеет веру, тот охотно примет и религиозное учение о духах, богах и верховном Боге. Таким образом, философское учение Плотина о самостоятельном нравственном исправлении человека превратилось у Ямвлиха в исключительно религиозное учение о спасении Богом человека.

Ямвлих в систему категорий Плотина ввёл категории, обозначавшие компетенции различных традиционных языческих богов.

Теоретическая часть философии Ямвлиха построена на религиозной метафизике Плотина. Метод умствования Ямвлиха состоит в дифференциации каждой из категорий в системе Плотина, в результате чего вместо одной исходной категории получаются несколько, обычно три, новых. Затем каждая из этих новых категорий дифференцируется в собственные три новые категории, эти последние три дифференцируются в последующие три триады, и т.д. Основные категории у Плотина, как известно, это «Единое»-«Ум»-«Душа». Начав с дифференциации этой триады и продолжив дифференцировать получившиеся в результате этого процесса все последующие категории, Ямвлих, в конце концов, представил грандиозную систему категорий, имевшей целью охватить мыслью человека всю онтологическую сущность бытия (естественно, охватить в той степени, на которую ум человеческий способен). Оригинальность Ямвлиха как мыслителя проявилась в том, что он в эту систему категорий ввёл и те категории, которые обозначали компетенции различных традиционных языческих богов и самих этих богов. Боги, им отмеченные, были весьма различны по особенностям и масштабам своей компетенции. Количество же богов оказалось громадным, счёт шел на сотни[87]. Таким образом религиозная метафизика Плотина у Ямвлиха превратилась в систематическое богословие языческого политеизма.

Ямвлих: для достижения единения души с Богом необходимо содействие самого Бога.

Антропология Ямвлиха по основным своим положениям та же, что и у Плотина, но есть и два существенных изменения. Во-первых, души людей нисходят в земные тела не для наказания, а из любви к людям; во-вторых, переселение душ ограничивается только человеческими телами. Предназначение души состоит в достижении единения с Богом. Осуществление этого предназначения частично зависит от самого человека. Средством возвышения души к Богу, находящимся во власти свободной воли человека, является этическое очищение души, которое достигается аскетически строгим образом жизни, по предписаниям Пифагора.

Но достижение единения с Богом одними человеческими усилиями не может быть обеспечено. Необходимо содействие самого Бога. Содействие это осуществляется посредством теургии. Теургия (буквально: дело Божие) – это ничто иное как священнодействие, обрядовая церемония, в которой слова и действия, имеющие символическое значение и производимые по строго определенному чину (= порядку), являются необходимым условием для осуществления мистического акта реального соединения религиозного человека с Богом. Синоним теургии – таинства[88]. Именно Ямвлих ввел категорию теургии в свою систему. Но это не его изобретение. Он просто перенял практику теургии от персидских магов, халдейских и египетских жрецов, которые всегда культивировали религиозные таинства, и заменил этими перенятыми теургическими таинствами «экстасис» Плотина. Замена вполне удачная. Во-первых, само понятие «экстасис», как его ни толкуй, никогда не становится достаточно ясным для ума, темнота всегда остается. В лучшем случае это понятие просто указывает на возможность для человека иметь некие мистические переживания, благотворные для его душевного самочувствия, и к которым, поэтому, надо стремиться путем индивидуального нравственного исправления и аскетических упражнений. Но в чём критерий достаточности этого индивидуального нравственного исправления и достаточности этих индивидуальных аскетических усилий для получения желаемых душевных переживаний? Плотин такого критерия не указал. Значит, таким критерием может быть признан только результат этих индивидуальных стараний. И каков же результат? За всю свою жизнь Плотин испытал такие благотворные для него мистические переживания только четыре раза, а Порфирий вообще только один раз. Причем констатация этих переживаний как фактов есть результат само-свидетельства. Скептик, даже и умеренный, вообще бы мог с полным основанием не принять всерьёз эти само-свидетельства. И не потому, что подозревал бы обман, а потому, что подозревал бы самообман: ведь критерия отличия истинных мистических переживаний от неистинных тоже нет, нетрудно ошибиться и впасть в самообольщение. Понятие «экстасис» было неудачной философской попыткой заменить традиционные публичные религиозные таинства новоизобретенной техникой индивидуального психического самоусовершенствования. Ямвлих просто отказался от этого философского новшества (понятия «экстасис») и вернулся к религиозной традиции (теургическим таинствам).

Во-вторых, вернуться к традиционным религиозным таинствам было и вполне логично. Если категорией непознаваемости Бога неоплатонизм блокирует возможность теоретического соединения с Богом, то остается только практический путь соединения с Богом – через таинства. Что всегда и предлагали традиционные древние религии. Ямвлих поэтому и вернулся в традицию[89].

Противоречие традиции было причиной и непримиримого отрицания Ямвлихом христианства. Для него христианство было нелепым «религиозным нововведением у греков, для которых нет священного предания; гораздо благочестивее и приятнее богам варвары, особенно халдеи, а затем египетские жрецы, как верные хранители священных таинств»[90].

В-третьих, убеждение в реальности мистического единения с Богом в теургических таинствах есть следствие веры, а вера есть фундаментальная категория религиозного мировоззрения. Направление же к религии есть самая важная особенность всей александрийской философии в различных её стадиях, особенность, становящаяся всё более и более заметной с течением времени. Александрийцы – пифагорейцы – неоплатоники. В звеньях этой цепи склонность к традиционной религии всё более углублялась. В лице Ямвлиха эта склонность получила завершение. А это означало, что философия, фигурально говоря, отошла в сторону и окончательно уступила место традиционной религии в деле руководства человеческой жизнью.

Прокл (412-485)

Прокл родился в Константинополе, учился в Александрии. В возрасте двадцати лет попал в Афины, в тамошнюю Платоновскую академию, в качестве ученика. Приблизительно в 450 году стал начальником (схолархом) этой академии и пребывал в таком состоянии до конца своей жизни. Обладал обширной эрудицией не только в области философии, но и в области математики, астрономии и физики. В философии главными авторитетами для него были Платон, Ямвлих и «Халдейские оракулы». Прокл считал сборник халдейских мудростей вообще книгою книг, при которой почти не нужны никакие сочинения философов. Ученик и биограф Прокла Марин в своем сочинении свидетельствует, что Прокл «не раз говорил, что будь на то его воля, он из всех старинных книг оставил бы только оракулы да «Тимея», а всё остальное уничтожил бы для нынешних людей, которые только себе же вредят, подступаясь к книгам неискушенно и опрометчиво»[91]. В чисто теоретической философии Прокл – в определенной степени – продолжил дело Ямвлиха. Как Ямвлих, взяв за основу онтологическую схему Плотина (единое-ум-душа-материя), вводил в эту схему всё новые и новые подразделения, так и Прокл, взяв за основу уже онтологическую структуру Ямвлиха, в эту структуру посчитал нужным внести кое-какие свои дополнения. Из этих дополнений одно действительно привлекает к себе внимание не только специалистов, но и рядовых любителей истории философии.

Прокл: существует безграничная совокупность богов, воздействующих на мировую жизнь согласно своей компетенции.

Состоит это новшество Прокла в следующем. Между онтологическими уровнями «единое» и «ум» он вдвинул уровень «генады» (совокупность неопределенно большого количества «единиц»). Под этими «единицами» можно было подразумевать многое – «идеи» Платона, «силы» стоиков, иудейских и персидских «ангелов»[92]. Прокл, конечно, все эти предполагаемые смыслы «единиц» знал, но держался своего понимания – безграничная совокупность «единиц» есть прежде всего безграничная совокупность богов, воздействующих на мировую жизнь согласно своей компетенции. Этим своим философским нововведением Прокл давал философскую поддержку языческому многобожию, как это делал до него и Ямвлих. Оба поддерживали язычество и принципиально отвергали христианство.

Однако время было не одно и то же. Культурно-духовная атмосфера в обществе в середине V века была уже не та, что в начале IV века. При Ямвлихе язычество с внешней стороны выглядело вполне жизнеспособным и даже в своем неприятии христианства могло действовать с позиции определенного культурного превосходства. Легализация христианства, конечно, раздражала и требовала какой-то реорганизации язычества ради противостояния растущему влиянию этой, с точки зрения философов-язычников, новообразованной «секты», невежественные миссионеры которой распространяют свои «иудейские бредни» среди простаков и тем будоражат общественное спокойствие. Но все-таки христианство представлялось случайным недоразумением, существование которого не может быть длительным. Таким могло быть умственное настроение язычников во времена Ямвлиха. Однако ко второй половине V века от этого языческого настроя ничего не осталось. Попытка императора Юлиана (331-363) восстановить язычество – попытка, вдохновлённая именно учением Ямвлиха, чьим почитателем и последователем был Юлиан – полностью провалилась. Провалилась не потому, что была недостаточно энергично проведена, или потому, что было слишком мало времени для её проведения[93]. Главная причина в том, что население империи не поддержало намерения императора. Не то, чтобы население было против этого намерения. Оно просто было холодно равнодушным к тем литературно-романтическим мечтаниям Юлиана, которые были возбуждены в нём не менее непонятными рядовому населению абстрактно-туманными умствованиями Ямвлиха. Для стимуляции дела необходимы более простые, доходчивые и ясные мысли. Таким образом, политическая борьба язычества с христианством закончилась победой христианства. Язычеству после этого внешне-публичного поражения осталось одно – замкнуться в свой внутренний мир и упрямо пребывать в нём, делая вид, что оно самоизолировалось от христианства по своей воле, из-за чувства своего культурного превосходства над окружающей средой, пребывающей в невежестве и дикости.

Философская деятельность Прокла носила характер комментаторский и систематизирующий.

Других более или менее значительных конструктивных изменений, кроме нововведения категории «генад» и её богословско-языческого толкования, Прокл в систему Плотина не произвел. Правда, теоретическую заслугу Прокла усматривают в его комментарии к основной мысли Плотина о происхождении всего бытия из сущности Бога и необходимом в будущем возвращении этого бытия к Богу. Комментарий состоял в простой констатации трёх моментов этого процесса и обозначении этих трёх моментов словами-терминами. Исходный момент, когда, аллегорически говоря, Бог пребывал в покое, Прокл назвал «мони»[94] (букв. пребывание в неподвижности). Сам процесс эманации он назвал «проодос» (букв. выступление, выход, исход), что, как мы уже знаем, и есть греческий оригинал для обозначения процесса эманации. Эсхатологическое возвращение бытия к Богу Прокл назвал «эпистрофи»[95] (букв. обращение). Бесхитростному перечислению этих трёх слов («мони»-«проодос»-«эпистрофи») иногда придают значение кого-то открытия, хотя правдоподобнее видеть здесь лишь мнемонический прием для запоминания учения об эманации Плотина, приём, сущность которого состоит в предельном упрощении мысли, доведении её до состояния плоской схемы, напоминающей о содержании мысли.

В практической философии – этике – у Прокла есть положение об обусловленности греха и, следовательно, вообще происхождении зла той свободой, которая дана человеку изначально, и о возможности преодоления греха и зла только с помощью Бога. Совершенно очевидно, что это положение есть результат прямого или косвенного влияния христианства.

Ничего другого существенно нового в систему неоплатонизма Прокл не привнёс. Вообще вся его философская деятельность носила почти исключительно характер комментаторский и систематизирующий. Комментировал он преимущественно тексты Платона, и здесь специалисты отмечают его неоспоримые научные заслуги. Систематизировал он непрерывно систему Плотина-Ямвлиха, и здесь специалисты также отмечают его научные достижения. И это всё. В лице Прокла неоплатонизм, а с ним и вся эллинистическая философия, прекратил творческое развитие. Признав источником истины божественное Откровение и сделав из этого признания соответствующие логические выводы, неоплатонизм превратился, по сути дела, в религию, что уже означало конец классической греческой философии. Не выдержав конкуренции с христианством, неоплатонизм, в сущности, оказался ненужным и как религия. Оставалось одно – перейти в состояние архивно-книжной философской эрудиции, пригодной и даже необходимой для гуманитарного образования церковной и светской интеллигенции. Что впоследствии и произошло.

Выводы

Неоплатонизм был последним крупным творческим достижением античной философии. Пройдя несколько стадий развития, он полностью исчерпал все свои ресурсы. Его судьба отчасти напоминает судьбу классического платонизма. Как платонизм был попыткой преодолеть нигилистический скептицизм афинских софистов-скептиков, так и неоплатонизм Плотина возник как необходимая реакция на пирроновский скептицизм. И результаты этих двух попыток преодоления скептицизма были сходными. И там и там получилась система мировоззрения по форме религиозная, а по существу – философская, т.е. система некоей философской религии. Очевидно, что такая религия может иметь только элитный характер, но не общественный, ибо последователями её могут быть только интеллигенты. Это значит, что у такой религии не может быть мирян, а могут быть одни лишь священнослужители. Но религия, состоящая только из священнослужителей, и не имеющая мирян, выглядит так же неестественно, как армия, состоящая из одних лишь офицеров, но без рядовых. Как армия без рядовых не может быть боеспособной из-за своей малочисленности, так и религия, не имеющая мирян, демонстрирует свою несостоятельность, ибо доказательством состоятельности религии как раз и является наличие у неё мирян. В итоге, как классический платонизм, так и его возобновление в виде неоплатонизма не смогли конкурировать с фактически наличными религиями именно как религиозные мировоззренческие системы. Платонизм не заменил язычество, а неоплатонизм ничего не смог сделать с христианством.

Однако для истории философии тот факт, что ни платонизм, ни неоплатонизм не смогли заменить собою традиционную религию[96], не имеет принципиального значения. Таковое значение имеет другой факт, а именно само намерение философии в лице неоплатонизма стать религией. Ведь это означало, ни много ни мало, признание философией своей собственной несостоятельности как источника мировоззренческого знания. Несостоятельность же философии обусловлена несостоятельностью индивидуального человеческого разума как источника истины. Человеческий разум может констатировать истину, вне его находящуюся, воспринять её, оснастить её словами, систематизировать её, но он не может истину сотворить. А ведь именно на предполагаемой – хотя, вероятнее всего, и безотчетной – уверенности в творческой способности индивидуального человеческого разума рациональная греческая философия и возникла. И вот она закончила свое развитие фактическим признанием того, что истинное мировоззренческое знание можно обрести только в традиции – в религиозной метафизике. Таков итог главного русла греческой философии – рационального, т.е. линии «Платон-Аристотель-Плотин-Ямвлих-Прокл».

Другие направления греческой философии так же, по сути дела, признали несостоятельность индивидуального человеческого разума как источника истины и, тем самым, несостоятельность рациональной философии. Афинские софисты-скептики V века радикально отвергли всякое теоретическое умствование, предложив руководствоваться естественными страстями, т.е. вместе с теоретическим умствованием отвергли и вообще всю культурную общественную жизнь.

Практические направления греческой философии, т.н. «сократики», отвергли теоретизирование – а значит, философию, – предложив довольствоваться рассудочно упорядоченной обывательской жизнью[97].

Отвержение скептиками-пирронистами догматической (= рациональной) философии есть их принципиальная позиция. Беспокоиться нужно только о практической стороне жизни, а не о теоретическом её понимании. Целью жизни может быть только счастье в обычном его понимании. И для его достижения вполне достаточно руководствоваться традиционными правилами житейской мудрости и суждениями обычного здравого смысла.

Система взглядов Эпикура имеет два источника. Во-первых, скептицизм Пиррона. Следствие скептицизма – принципиальное отрицание рациональной философии как несостоятельной в достижении своей цели и излишней для достижения практического счастья. Во-вторых, атомистическая онтология[98].

У атомизма есть два следствия. Во-первых, сама атомистическая онтология в силу своей предельной малосодержательности лишает смысла всякое философское умствование. О чём можно философствовать, имея перед собою всего три положения: 1) существуют атомы, 2) существует пространство, 3) существует случай, который из атомов комбинирует вещи? Философствовать, действительно, не о чем. Назвать философией само это перечисление трёх пунктов онтологического материализма есть нелепость, если не юродство. Атомизм неизбежно влечет за собою отказ от рациональной философии, потому что он есть модификация нигилизма, с философией несовместимого. Во-вторых, непременным следствием атомизма является атеизм, на что указал последователь Эпикура Лукреций Кар. Атеизм так же неизбежно приводит к отрицанию рациональной философии, как и атомизм сам по себе. Причина та же – нигилизм. Если атомизм утверждением абсолютной истинности своего тощего по содержанию учения делает ненужной рациональную философию, то атеизм эту позицию атомизма усиливает, утверждая, что рациональная философия – по содержанию своему всегда религиозная – не только не нужна, но даже вредна.

Стоики своим фундаментальным утверждением, что между традиционным и философским пониманием сущности религии нет расхождений, а словесные расхождения примиряются аллегорическим методом толкования традиционных религиозных текстов, так же отвергли притязание рациональной философии на открытие абсолютно новой истины. Тем самым стоики отвергли и вообще все дальнейшие разыскания рациональной философии ради открытия этой новой истины, а, значит, и отвергли необходимость самой этой философии. Для стоиков философия имела чисто практическое значение – быть составной частью программы школьного просвещения для интеллигенции, и только.

Эклектики философию оценивали так же, как и стоики. Знание философии необходимо образованном человеку, претендующему на занятие престижного положения в общественной иерархии. Знание философии приравнивалось к знанию литературы в той её части, в которой излагались сочинения философов. Своим учением о «consensus gentium» (например, у Цицерона) эклектики усматривали содержательную ценность философии в её генетической связи с религией.

Что касается тех направлений в античной философии, последователи которых были просто хранителями наследия своих основателей, то значение их чисто архивное. Никакого развития здесь в принципе и не предполагается. Для этих ученых-архивистов философия давно закончилась, и смысл умствования состоит в сохранении уже имеющегося наследия, систематизации его и составлении примечаний, аннотаций и комментариев к нему.

История античной философии есть частный случай истории античной литературы вообще. Как античная литература во всех своих жанрах (истории, эпосе, драме-трагедии и лирике) дала максимальные для своих возможностей образцы и, тем самым, исчерпала все свои ресурсы, так и античная философия во всех своих направлениях дошла до предельно последовательных выводов и, тем самым, сама себя исчерпав, закончила свое творческое развитие.

Самый важный вывод античной философии состоял в её признании своего собственного бессилия быть источником оригинального метафизического знания. Такой источник был признан в традиционно-религиозном мировоззрении. Но, поскольку традиционно-религиозное мировоззрение античные философы-рационалисты (а это, напомним, основное русло античной философии) отождествляли исключительно с язычеством и ни в коем случае не с христианством, то, естественно, христианство, победившее в борьбе с язычеством, усмотрело в философах-язычниках своих побежденных врагов, и потому посчитало естественным закрыть их училища декретом императора-христианина Юстиниана в 529 году. Этот акт был лишь юридическим оформлением всем уже очевидного факта – конца языческой стадии в истории греческой культуры. Философии предстояло сохраняться только как части школьного образования в христианских училищах.

Контрольные вопросы

Кто больше прав в оценке греческой философии – св. Иустин мученик или Татиан?

Какое значение имеет категория «непознаваемости Бога» в системе Плотина?

Чем отличается система Ямвлиха от системы Плотина?

Почему неоплатоники не признавали христианство?

Каковы аргументы в пользу закрытия философских училищ при Юстиниане?

Литература для дальнейшего чтения

Антология кинизма: Антисфен, Диоген, Кратет, Керкид, Дион. Фрагменты сочинений кинических мыслителей / Изд. подгот. И. М. Нахов. М., 1996.

Аристотель. Сочинения: в 4-х т. М., 1976-1983.

Асмус В. Ф. Античная философия. М., 1998.

Виндельбанд В. История древней философии. СПб., 1908. 4-е изд.

Гомперц Т. Греческие мыслители: в 2-х т. СПб., 1911-1913.

Греческая философия: в 2-х т. / Под ред. М. Канто-Спербер, Дж. Барнз, Л. Бриссон, Ж. Брюнсвиг, Г. Властос.  М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина. 2006-2008.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986.

Евнапий. Жизни философов и софистов. М., 1997.

История античной философии. Учебное пособие для академического бакалавриата / Под. ред. Р. В. Светлова. М., 2016.

История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. 1: Философия древности и средневековья / Под ред. Н. В. Мотрошиловой. М., 1995.

Йегер В. Пайдейя. Воспитание античного грека: в 2-х т. / Пер. с нем. М. Н. Ботвинника. М., 1997-2001.

Корсунский И. Судьбы идеи о Боге в истории религиозно-философского миросозерцания древней Греции. Харьков, 1890.

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М., 1993.

Ловягин Е. Об отношении писателей классических к библейским по воззрению христианских апологетов. СПб., 1872.

Льюис Д. Г. История философии. СПб., 1865.

Маковельский А. О. Досократики: в 3-х ч. Казань, 1914-1919.

Новицкий О. Постепенное развитие философских учений в связи с развитием языческих верований: в 4-х ч. Киев, 1860-1861.

Платон. Сочинения: в 4-х т. М., 1990-1994.

Светлов Р. В. Античный неоплатонизм и александрийская экзегетика. СПб., 1996.

Секст Эмпирик. Сочинения: в 2-х т. М., 1976.

Трубецкой С. Н. Метафизика в древней Греции. М., 2003.

Трубецкой С. Н., кн. История древней философии. М., 1906.

Трубецкой С. Н., кн. Курс истории древней философии: в 2-х ч. М., 1915.

Фомин В. П. Неоплатонические вариации на эзотерическую тему. М.: Аргус, 1997.

Целлер Э. Очерк истории греческой философии / Пер. С. Л. Франка. М., 1996.

Примечания

1

См.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986.

2

Гермесом, или Гермесом Трисмегистом («Трижды-великим») греки называли египетского бога мудрости Тота, тоже именовавшегося у египтян «трижды великим». Обоих богов, своего Гермеса и египетского Тота, греки отождествляли.

3

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях…

4

Аристотель. Сочинения: в 4-х т. М., 1983. Т. 4. С. 175.

5

Аристотель. Сочинения: в 4-х т. М., 1976. Т. 1. С. 67.

6

См.: Геродот. История. Л., 1972.

7

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях…

8

Там же. 1. 24.

9

Там же. 1. 25.

10

Там же. 1. 27.

11

Там же.

12

Или «апейрон» от греч. слова ἄπειρον.

13

По греч.: πνεῦμα – «дыхание, дуновение, дух».

14

См.: Секст Эмпирик. Сочинения: в 2-х т. М., 1976.

15

Греч.: χρήματα – «вещи, ценности, деньги».

16

Греч.: σπέρματα.

17

От греч. слов: ὅμοιος, «подобный, схожий, равный» + μερίς, «часть, доля».

18

Корсунский И. Судьбы идеи о Боге в истории религиозно-философского миросозерцания древней Греции. Харьков, 1890. С. 25-48.

19

Греч.: αρχή – «начало, первоначало».

20

Секст Эмпирик. Сочинения…

21

Греч.: ἡσυχία – «спокойствие, тишина, уединение».

22

Греч.: αταραξία – «невозмутимость, хладнокровие, спокойствие».

23

Секст Эмпирик. Сочинения…

24

Там же.

25

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях…

26

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях…

27

См.: Геродот. История. Л., 1972.

28

Наиболее полное изложение религиозно-нравственного учения Пифагора на русском языке было осуществлено преподавателем Киевской духовной академии Орестом Новицким в его труде «Постепенное развитие древних философских учений в связи с развитием языческих верований» (Киев, 1860. Ч. II. С. 133-166).

29

Греч.: ἀκουσματικοί.

30

См. подробности в: Новицкий О. Постепенное развитие философских учений… Киев, 1860. Ч. II. C. 183-191.

31

См.: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М., 1993.

32

Секст Эмпирик. Сочинения… Т. 1. С. 253.

33

Платон. Сочинения: в 4-х т. М., 1990. Т. 1. С. 804-805.

34

Там же. С. 524.

35

Там же.

36

Греч.: ἡδονή.

37

Греч.: ἰδέα – «вид, форма, прообраз».

38

Аристотель. Сочинения… Т. 1. С. 181.

39

Там же. С. 182.

40

В этом пункте, как ни в каком другом, чувствуется реальное, не словесное только, отличие философии Аристотеля от системы Платона.

41

От греч. слова διάνοια – «размышление, разум, мысль, смысл, значение».

42

Когда вспоминают философию Гераклита, то даже не всегда вспоминают эту его мысль об огне.

43

С традиционно-религиозной точки зрения сущностью человеческой души является нравственное свидетельство – совесть как «глас Божий».

44

Слово ἀπάθεια образовано так: α– «без» + πάθος – «страсть, страдание».

45

Бросается в глаза идентичность этого перечня добродетелей со списком добродетелей различных социальных групп в идеальном государстве Платона, у которого все эти добродетели в точно таком же порядке распределялись между властями (носителями рассудительности-мудрости), охранителями порядка (носителями мужества), трудящимися (носителями самообладания-послушания), гармоническая деятельность которых приводит к высшей государственной добродетели – справедливости.

46

У стоиков был тот же способ объяснения происхождения общих представлений.

47

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях…

48

Секст Эмпирик. Сочинения… С. 22. Ссылка на Стобея содержится в предисловии к основному тексту книги, написанному А. Ф. Лосевым.

49

Греч.: φαντασία καταληπτική.

50

В прикладном знании объективные заблуждения не могут существовать долго, т.е. быть живучими, ибо они сразу дают результаты, практически неприемлемые, при которых испытывать субъективную уверенность в истинности этих заблуждений невозможно и абсурдно.

51

Греч.: ἐπιστήμη.

52

Греч.: δόξα.

53

Уточнение: под теоретическим опознанием, или теоретическим знанием имеется ввиду изложение мыслей словами. Именно для такого знания категория «вероятного знания» недоступна. Но для математического умствования, которое выражает мысли числами, эта категория доступна. Математически степени вероятности вполне выражаются.

54

Греч.: τρόπος.

55

В состав теоретического знания включалась математика, что считалось в те времена само собой разумеющимся. В новые времена приравнивание математики к чисто умозрительному знанию не считается бесспорным, а едва ли не чаще вообще отрицается. При этом утверждается, что математика имеет не только эмпирическое происхождение, но и эмпирический характер.

56

Бесспорный пример которой – душевная жизнь человека, чтобы не упоминать духовную жизнь в религиозном смысле, которая не всеми принимается как бесспорная.

57

Христианин сказал бы, что здесь решает не голое умствование, а вся полнота душевной энергии, обозначаемая как «вера».

58

Воздержаться вообще от суждений в принципе невозможно, ибо, чтобы воздержаться от суждений, надо эту необходимость воздержания от суждений сначала сформулировать в виде суждения.

59

Есть определенность в метафизической сфере негативная (отрицание религии, нравственности, права), но абсурдность этой нигилистической определенности слишком очевидна, чтобы считать ее теоретически серьезным ответом на метафизический вопрос о смысле жизни. Отрицание смысла жизни не может быть ответом на вопрос о смысле жизни. А отрицание религии и нравственности и есть отрицание смысла жизни.

60

Скептики не отказывались прямо от философии, потому что они признавали свои умствования истинной философией, а себя – истинными философами.

61

Отметим, что под религиозным содержанием подразумевается не какая-то конкретная религиозно-метафизическая система или цепь этих систем, рассматриваемых по очереди, а совокупность основных мыслей этих систем.

62

Для сравнения: христианское учение о бессмертии души означает вечность только в сторону конца бытия, но не в сторону начала бытия, ибо каждая душа, по христианскому вероучению, получает бытие одновременно с началом бытия его тела. Учение Аполлония о бессмертии души есть ничто иное как «метемпсихоз».

63

Себя Аполлоний тоже считал носителем божественного откровения (того же самого по содержанию, что и Пифагор), но свою функцию усматривал в возобновлении распространения божественной истины между людьми, ибо истина эта со времен Пифагора стала между людьми забываться и потому терять свою действенность.

64

Если предположить, что отношение между признанием несомненности промысла Божия и признанием несомненности естественного порядка вещей есть отношение противоположности, а то и противоречия (что на практике нередко бывает), то тогда исходная констатация несомненности этих двух положений, по сути дела, отрицается, а значит, вопрос о соотношении этих двух положений теряет смысл, ибо соотношения здесь быть не может, потому что при признании несомненности одного из этих положений у другого несомненность отрицается.

65

Из этой мысли Филона возникли в дальнейшем два важнейших следствия: во-первых, положение неоплатоников о принципиальной непознаваемости Бога и, во-вторых, христианское учение об апофатическом (отрицательном) богословии.

66

Исключением были лишь александрийские иудеи, которые под «божественным Откровением» подразумевали исключительно только иудейскую Библию.

67

Категория «древности» для александрийцев-неопифагорейцев имела первостепенное значение: чем древнее вероучение, тем оно для них было более несомненным.

68

Иудейский Ветхий Завет признается неотъемлемой частью христианского Священного Писания.

69

Чтобы подчеркнуть рациональный (= разумный = умственный) характер этой полученной через божественное откровение абсолютной истины, св. Иустин называет Христа Логосом, используя термин, употребленный апостолом Иоанном, а еще раньше, как мы знаем, Филоном Александрийским и, более того, еще раньше – о чем не надо забывать – Гераклитом.

70

Область рассеяния истины имеется ввиду именно вселенская – во всем человечестве, а не только у иудеев.

71

В гносеологии, правда, он был платоником. Категория «естественной разумности» есть категория преимущественно онтологическая, а не гносеологическая.

72

Этот факт для истории философии интересен тем, что христианство, таким образом, стало одним из факторов происхождения неоплатонизма.

73

Именно началом проникновения следует назвать усвоение Божественной Истины человеческим умом в процессе школьного образования. Наиболее полное усвоение происходит тогда, когда она усваивается не только умом, но и волей (что означает воплощение Божественной Истины в конкретных делах человека) и чувствованиями (что означает наполнение душевной жизни человека высокими религиозно-нравственными чувствами и, тем самым, вытеснение из души пошлых и низких чувств). Но эти последующие стадии усвоения (волей и чувствованиями) находятся вне возможностей школьного образования, они не могут быть произвольно регулируемы и, тем более, произвольно усилены. Чисто же умственное усвоение может быть произвольно регулируемо и даже ускорено, потому что оно есть, в сущности своей, лишь запоминание. Этой разницей между запоминанием и действительным усвоением объясняется преимущество и недостаточность школьного образования. Преимущество в том, что оно доступно для каждого, ибо программа школьного образования может быть приноровлена к возможностям любого ученика. Недостаточность в том, что одно только запоминание не есть настоящее усвоение, а есть лишь начало этого усвоения (которое вовсе не гарантировано только лишь запоминанием). На практике чаще всего путают запоминание с окончательным усвоением.

74

Ориген, кстати сказать, тоже впоследствии попал в еретики.

75

Хотя на размышления о категориях пространства и времени всякий интересующийся философией наталкивается часто, но до конца ясными для ума эти размышления никогда не становятся. Дело в том, что представить себе, именно представить, отсутствие пространства и времени ни один человек не может. Но понять саму мысль об отсутствии пространства и времени все-таки можно. Пусть эта мысль имеет исключительно абстрактный характер, никакого живого, т.е. связанного с ощущениями и эмоциями интереса к своему содержанию не возбуждающая, но все-таки эта мысль понятна. Понятна, хотя и не представима.

76

Греч.: Νοῦς.

77

А такой признак в понятии о Боге присутствует всегда, но чаще всего под названием «всеведение Бога».

78

Греч.: Ψυχή.

79

Гр.: μή ὄν – «не-бытие».

80

В античной философии аксиологии как отдельной философской дисциплины не было. Аксиологические по существу умствования квалифицировались как этические.

81

Хотя мысль о бескорыстном познании как средстве нравственного самовоспитания в своем словесном выражении знакома многим, кто интересуется философией, все-таки эта мысль толком никогда в надлежащей степени не продумывается. И, как один из результатов этой недостаточной продуманности, не совсем понимается, что такое бескорыстное познание. Нередко предполагают, что бескорыстное, неутилитарное познание есть всякое познание, кроме профессионального. То есть это простое удовлетворение случайно возникшего любопытства, пусть даже праздного. Но на самом деле все, конечно, несоизмеримо серьезнее. Прежде всего, бескорыстное познание не должно быть случайным, прихотливым, праздным. Оно должно быть строго целесообразным. А поскольку целью бескорыстного познания является нравственное оздоровление познающего, то понятно, что бескорыстным познанием может быть квалифицировано только такое познание, которое, выражаясь старым слогом, «полезно для души». Все «не-душеполезное» должно быть исключено из сферы познания. Бескорыстное познание есть познание истины, и только. Отметим, что есть один чисто логический аргумент в пользу такого сознательного сокращения объема бескорыстно познаваемого. Если бескорыстное познание сосредоточится на познании мировоззренческой истины, то тогда это познание будет иметь перед собою четко определенную программу, ибо мировоззренческая истина всегда вполне определенна. А раз мировоззренческая истина вполне определенна, то именно следствием этой определенности является тот замечательный факт, что набор мировоззренческих положений, составляющих мировоззренческую истину, никогда не бывает большим, он всегда компактен и краток. Все остальное, что находится за границами мировоззренческой истины, квалифицируется как заблуждение и ложь. Объемы истины и лжи несоизмеримы. Истина строго ограничена, ложь – безгранична. Как следствие такой количественной несоизмеримости мировоззренческой истины и лжи следует неизбежный для логического хода мысли вывод, что изучению может подвергнуться только истина, ибо она строго определенна по содержанию, и это содержание имеет ограниченный объем. Ложь же не может быть изучена уже по той хотя бы причине, что она безгранична по объему. Если бы кто-то усмотрел в изучении лжи пользу, то у него на это не хватило бы времени всей его жизни. Ограниченным нельзя познать безграничного. Но главное в том, что изучение лжи в принципе не может принести пользы. Ведь польза заключается в практическом применении полученного знания. Но ложь не может иметь практического применения. Очевидная нелепость изучения лжи, уклонений от мировоззренческой истины хорошо выражена в древнекитайской классической философии мыслью, что «изучение неправильных взглядов вредно» (Конфуций).

82

На этой мысли, что в каждом чувственно воспринимаемом предмете необходимо опознавать его идею, Плотин строит целую эстетическую теорию. Каждый предмет внешнего мира своим чувственном обликом обнаруживает свой идеальный первообраз, свою идею и, тем самым, демонстрирует всему этому миру – в том числе людям как части этого мира – не только истину, но и красоту, носителями которых эта идея и является как крупица божества. Эта эстетическая теория способствует должному нравственному воспитанию человека в той степени, в которой вообще художественно-эстетическое воспитание может способствовать воспитанию этическому.

83

Неестественным, кстати сказать, выглядит признание «экстасиса» в системе взглядов Филона Александрийского. У правоверного иудея, каким был Филон, не может быть надобности в индивидуально-мистическом откровении, потому что у правоверного иудея исчерпывающе полный набор «откровенных» истин уже имеется – в писаниях Моисея. Зачем же Филону понадобился «экстасис»? Единственным правдоподобным объяснением возможно считать предположение, что это учение толковалось самим Филоном не гносеологически, а аскетически. Тогда получается следующее объяснение. «Экстасис» есть такое состояние души верующего в Бога человека, при котором в душе не остается ни одного элемента, этой вере в Бога не соответствующего. То есть, это состояние полной нравственной чистоты, достигнутой аскетическими средствами. «Экстасис» при таком толковании становится нравственной целью, достижение которой практически почти невозможно, но движение к которой есть нравственный долг верующего.

84

Под халдеями, при строгом словоупотреблении, следовало бы понимать только древневавилонских жрецов, хранителей действительно выдающихся научных знаний, приобретенных в древневавилонской цивилизации. Астрономия-астрология, математика, метафизика-теософия (признание бессмертия души, например) – это пришло именно от древних вавилонян. Но впоследствии под халдеями стали понимать вообще всех жрецов-философов, носителей некоей универсальной, всемирной мудрости. Правда, понятие «всемирный мудрец» не исчерпывалось только «халдеями». В один ряд с «халдеями» ставили «магов» (персидских жрецов), «друидов» (кельтских жрецов), «браминов» (индийских жрецов), египетских жрецов. «Халдеев» часто смешивали с «магами». Объяснение состояло в том, что Зороастр, верховный персидский «маг», был учеником «халдеев».

85

Евнапий. Жизни философов и софистов. М., 1997.

86

См.: Ловягин Е. Об отношении писателей классических к библейским по воззрению христианских апологетов. СПб., 1872. С. 221 – о Гермесе. С. 219 – о халдейском богословии.

87

См. подробности в: Новицкий О. Постепенное развитие философских учений… Киев, 1861. Ч. IV. С. 233-235.

88

Таинства существовали во всех древних религиях Востока, как существуют и в христианстве. Религии могут спорить между собой лишь в том, чьи таинства истинные, а чьи нет.

89

Этой верности традиции противоречило, кстати сказать, то же самое понятие «экстасиса». Ведь оно было философским нововведением, традиции неизвестным. И нововведением даже теоретически неудачным. Сам же Плотин ввел категорию непознаваемости Бога. Казалось бы, если Бог непознаваем, то и попытки проникнуть к Богу через теоретическое познание будут бессмысленными. Однако Плотин понятием «экстасис» все-таки дает шанс каким-то избранным «гностикам» проникнуть к Богу именно на теоретически-познавательном (= гносеологическом) уровне, пусть даже и в мистическом варианте познания.

90

«О таинствах египетских». Это сочинение если не принадлежит самому Ямвлиху, то во всяком случае принадлежит какому-то из его учеников. Цитируется по сочинению Новицкий О. Постепенное развитие философских учений… Киев, 1861. Ч. IV. С. 241.

91

См.: Марин. Прокл, или О счастье / Пер. М. Л. Гаспарова // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях… С. 477-493. Фрагмент 38. «Тимей» – сочинение Платона.

92

Филон Александрийский, вспомним, отождествлял «идеи», «силы» и «ангелов».

93

Юлиан правил всего два года – с 361 по 363.

94

Гр.: μονή.

95

Гр.: ἐπιστροφή.

96

Христианство во времена Ямвлиха-Прокла не считалось традиционной религией, а, напротив, неуклюжим и досадным нововведением. Поэтому борьба неоплатонизма с христианством не может быть рассматриваема как борьба против традиции, а, как это утверждали сами неоплатоники, как борьба просвещения с мракобесием и невежеством. Для доказательства, что христианство все-таки было традиционной религией, достаточно сослаться на тот факт, что генетически христианство есть прямое продолжение неоспоримо традиционной религии, каковой является иудаизм.

97

Под эту категорию не подходят «гедонисты» (последователи Аристиппа), по причине просто вздорного характера их «учения».

98

Теорию атомизма Эпикур перенял от Демокрита не потому, что забыл свое пренебрежение теоретическими умствованиями, а потому, что считал ее элементарным знанием. Элементарное знание Эпикур не отрицал, даже считал его необходимым для обеспечения участия в общественной жизни, от которого вполне уклониться невозможно.

Content

Протоиерей Владимир Мустафин
История античной философии

Введение. Происхождение и начало древнегреческой философии

Фалес (640-545 до Р. Х.)

Анаксимандр (611-545 до Р. Х.)

Анаксимен (568-499 до Р. Х.)

Выводы

Ксенофан Колофонский (~570-465 до Р. Х.)

Гераклит Эфесский (~540-470 до Р. Х.)

Парменид Элейский (515-450 до Р. Х.)

Зенон Элейский (490-430 до Р. Х.)

Эмпедокл (490-430 до Р. Х.)

Анаксагор (500-428 до Р. Х.)

Левкипп (490-430 до Р. Х.) и Демокрит (460-370 до Р. Х.)

Пифагор (569-468 до Р. Х.) и пифагорейцы

Выводы

Деятельность софистов. Протагор (480-411 до Р. Х.)

Горгий (483-375 до Р. Х.)

Выводы

Сократ (469-399 до Р. Х.)

Эвклид Мегарский (450-380 до Р. Х.) и мегарики

Антисфен (444-366 до Р. Х.) и киники

Аристипп Киренский (435-355 до Р. Х.)

Платон (427-347 до Р. Х.)

Аристотель (384-322 до Р. Х.)

Выводы

Эллинско-римская философия

Стоики

Учение стоиков

Эпикуреизм

Скептики. Пиррон (365-275 до Р. Х.)

Аркесилай (316-242 до Р. Х.) и Карнеад (214-129 до Р. Х.)

Энесидем, Агриппа и Секст Эмпирик

Эклектика

Выводы

Александрийская философия

Неопифагореизм

Филон Александрийский (25 г. до Р. Х. – 50 г. по Р. Х.)

Выводы

Христианские апологеты

Святой Иустин Мученик (89-163)

Татиан Ассириец (112-185)

Климент Александрийский (150-218)

Ориген (185-254)

Неоплатонизм

Плотин (205-270)

Порфирий (232-305)

Ямвлих (245/280-325/330)

Прокл (412-485)

Выводы

Литература для дальнейшего чтения

Примечания