Исабель Альенде

Ева Луна. Истории Евы Луны

Isabel Allende

EVA LUNA

Copyright © Isabel Allende, 1987

CUENTOS DE EVA LUNA

Copyright © Isabel Allende, 1989

All rights reserved

Перевод с испанского Владимира Правосудова, Анны Денисовой

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© В. В. Правосудов, перевод, 2009

© А. П. Денисова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Пресса о «Еве Луне» и «Историях Евы Луны»:

Все истории Евы Луны полны риска: жизнь и смерть, страстная любовь, страстная вера, убеждения, честь – здесь все балансирует на краю.

The Washington Post

Безоглядное эротическое странствие по миру, полному волшебства.

Harper's Bazaar

«Ева Луна», эта мощная и радостная книга, – не просто развлечение. Это плутовской роман, новый «Жиль Блас». «Плут» отвечает за легкомыслие и веселье, но прочие персонажи сгибаются под гнетом бед и скорби. Пленительная Ева Луна поступает как всякий «плут» – над гнетом она насмехается.

Paris Match

Альенде умеет травить смешные и чувственные байки, но также со всем своим талантом рассказчицы напоминает нам о том, что за пределами нашего удобного бытия есть и другая, незримая вселенная, где абсолютно реальны и бедность, и горе, и пытки.

The Nation

Хитросплетенная история, «Тысяча и одна ночь» пополам с плутовскими похождениями Тома Джонса в уникальном латиноамериканском контексте.

Financial Times

Ева Луна – олицетворение откровенного и неутолимого аппетита к традиционному сказительству. Сама она – редкая птица: персонаж оригинальный, незабываемый и многомерный; большинству «реальных» людей до нее далеко. И то же касается Исабель Альенде.

The Herald (Глазго)

«Ева Луна» – рог изобилия, извергающий истории густым и вольным потоком случаев и случайностей, автобиографии и вымысла. Этот роман – гобелен, плотная фантазийная паутина.

The Commercial Appeal (Мемфис)

Милосердие и страсть… любовь и месть… завораживающе. Истории Альенде можно читать и перечитывать до скончания веков.

Orlando Sentinel

«Ева Луна» – чтение приятное и бодрящее. Альенде снова доказала свой талант сочетать личное и политическое с трагедией, фантазией и остроумием.

Santa Barbara News-Press

«Ева Луна» – замечательная книга, до отказа набитая странным и фантастическим, чувственным и эротическим. Здесь уникальный и мощный голос Исабель Альенде окончательно сформировался.

Publisher’s Weekly

Исабель Альенде неизменно возвращает нам веру в пьянящую силу традиционного сказительства.

The San Diego Union

«Истории Евы Луны» изысканны, а образность роднит их с поэзией.

The New York Times

«Истории Евы Луны» – завораживающие и неповторимые, яркие и неотвязные: еще многие поколения будут читать их вновь и вновь.

Los Angeles Times

Заманчивые с первых строк, глубоко чувственные и неприкрыто романтичные истории.

Chicago Sun-Times

«Ева Луна» дразнит воображение неторопливо и соблазнительно. Этот коктейль из мифа и политики и есть самая суть жизни.

Ham & High

Ева Луна

И младшая сестра сказала Шахерезаде: «Заклинаю тебя Аллахом, сестрица, расскажи нам что-нибудь, чтобы сократить бессонные часы ночи».

«Тысяча и одна ночь»[1]

Глава первая

Меня зовут Ева, что означает «жизнь», – по крайней мере, так было написано в книге, по которой мама выбирала мне имя. Я родилась в самой дальней комнате темного, сумрачного дома и росла среди старой мебели, книг на латыни и человеческих мумий, что, впрочем, не смогло привить мне склонности к меланхолии, ибо появилась я на свет с дыханием сельвы, уже запечатленным в моей памяти. Мой отец, индеец с янтарными глазами, был родом из тех краев, где сливаются воедино сто рек; от него пахло лесом, а еще он никогда не смотрел на небо прямо и открыто, поскольку вырос под сводчатым потолком джунглей и подсматривать за обнаженным небом казалось ему почти непристойным. Консуэло, моя мать, провела детство в тех заколдованных местах, где авантюристы всех мастей веками ищут золотой город, тот самый, который когда-то вроде бы видели конкистадоры – те немногие из них, кому удалось вернуться из самых дальних и дерзких походов и экспедиций. Эти волшебные пейзажи навсегда оставили след в ее душе, а сама она каким-то образом сумела передать эту незримую печать мне, своей дочери.

Миссионеры подобрали Консуэло еще младенцем, когда она даже не умела ходить: перемазанный грязью и экскрементами детеныш вполз на дощатую пристань, словно крохотный Иона, извергнутый из чрева кита. Отмыв странное существо, братья-миссионеры убедились, что перед ними девочка, и это обстоятельство ввергло их в некоторое смущение и посеяло определенные сомнения в их душах; впрочем, делать было нечего: вот он, невесть откуда взявшийся младенец, в конце концов, не топить же его в реке; в общем, срамные места девочки прикрыли пеленкой, вырезанной из старой рубахи, гноящиеся, почти нераскрывавшиеся глаза продезинфицировали, капнув в них лимонного сока, а когда дело дошло до крещения, то нарекли ее первым женским именем, какое пришло в голову. От поисков правдоподобной версии появления на свет этого ребенка было решено отказаться, воспитывали же девочку без особых изысков и не балуя ласками: миссионеры не сговариваясь решили, что раз уж Провидению было угодно сохранить ей жизнь до той поры, когда они ее нашли, стало быть, Оно само же и позаботится о ее духовном, равно как и физическом развитии, а в худшем случае на небо вознесется еще одна невинная, не успевшая согрешить душа. Четко определенного места в строгой иерархии миссии для Консуэло так и не нашлось. Она не была служанкой, да и отношение монахов к ней по сравнению с другими индейскими детьми, учившимися в школе при миссии, было совсем другое, что, впрочем, не помешало одному из братьев закатить ей хорошую оплеуху, когда она по простоте душевной поинтересовалась, кто из монахов приходится ей папой. Мне мама рассказывала, что ее положил в плывущую по реке лодку какой-то голландский моряк: наверняка эту легенду она придумала сама, чтобы раз и навсегда отвязаться от моих расспросов на эту тему. Мне почему-то кажется, что она совершенно ничего не знала ни о своих родителях, ни о том, как и почему появилась она в том месте, где ее подобрали миссионеры.

Миссия была крохотным оазисом в бурном море тропической растительности, в густой массе переплетенных ветвей, стволов и лиан, закрывающей землю от берегов рек до подножия огромных скал, торчащих среди нее, словно свидетельство того, что и у Создателя бывают ошибки и неудачи. Время в тех краях течет неравномерно, расстояния обманчивы и само пространство искривлено: неопытный путешественник будет ходить там по кругу, раз за разом возвращаясь к исходной точке своего пути. Густой влажный воздух напоен ароматами цветов и трав, которые то и дело перебивает резкий запах человеческого пота и звериная вонь. От невыносимой жары нет спасения, воздух неподвижен, порывы ветра не в силах проникнуть под густые кроны деревьев, и в этой духоте спекаются камни и закипает кровь в жилах. По ночам в небе вместо звезд, скрытых пологом джунглей, пляшут мириады светящихся москитов, от укусов которых сон путника, застигнутого ночью в дороге, превращается в сплошной нескончаемый кошмар; джунгли ни на час, даже глубокой ночью, не погружаются в тишину: отовсюду доносятся птичьи и обезьяньи крики, а вдали, у подножия гор, яростно ревут водопады, так что шум срывающейся с уступов воды порой напоминает канонаду. Сама миссия представляла собой скромное по размерам здание со стенами из глины, перемешанной с соломой, а рядом возвышалась смотровая башня из длинных жердей, соединенных крест-накрест; на верхней перекладине ее был подвешен колокол, сзывавший окрестных жителей к мессе. Как и все дома в округе, церковь покоилась на сваях, вкопанных в илистое дно то и дело разливавшейся реки, ее мутные, отливающие опалом воды текли неизвестно откуда и неизвестно куда. Со стороны казалось, что не вода обтекает хижины, а они сами, сорвавшись со свай, плывут, покачиваясь на едва заметной волне, среди бесшумно вспарывающих водную гладь каноэ, среди мусора, отбросов, дохлых собак и крыс и неожиданно появляющихся белоснежных водяных лилий.

Подплывая к деревне, любой путешественник мог еще издалека разглядеть Консуэло: ее рыжие волосы языком пламени плясали на фоне вечной зелени окружающей деревню сельвы. Ее товарищами по детским играм были деревенские ребятишки – маленькие индейцы с торчащими животами, дерзкий попугай, лихо цитировавший «Отче наш», пересыпая слова молитвы разнообразными ругательствами, и обезьяна, сидящая на цепи, прикрепленной к ножке стола; время от времени обезьяну одолевала то ли жажда свободы, то ли инстинкт продолжения рода, тогда она забиралась на стол и, глядя в лесную чащу, издавала призывные вопли, обращенные к сородичам; впрочем, эта тяга к запретному и недоступному охватывала пленницу не слишком часто и не на долгое время: покричав и постонав немного, обезьяна снова залезала под стол и принималась за свое главное занятие – вычесывание и выгрызание блох. В те годы даже в самых дальних и забытых богом уголках сельвы уже стали появляться протестантские проповедники: они раздавали индейцам Библии и настраивали их против Ватикана; эти самоотверженные подвижники тащили через джунгли телеги с пианино и органчиками, предлагая неслыханное в этих краях развлечение: совместное распевание псалмов. Поняв всю серьезность и опасность такой конкуренции, католические священники и монахи тратили все силы на проповеди среди колеблющейся паствы, соблазняемой еретиками; поэтому времени заниматься невесть откуда взявшейся девчонкой у них не оставалось, и Консуэло была предоставлена самой себе: кожу ее словно выдубили вода и палящее солнце, кормили ее кукурузой и рыбой, да и этой нехитрой снеди не всегда хватало, чтобы наесться досыта; девочку постоянно одолевали вши и блохи, все тело было искусано москитами, зато сама она была свободна как птица. От нее требовали оказывать посильную помощь по хозяйству, присутствовать на службах и время от времени посещать уроки чтения, арифметики и катехизиса; все остальное время она познавала мир так, как считала нужным: флору она постигала на вкус и на запах, за фауной гонялась, насколько хватало сил и ловкости, а воображение и память ее наполняли бесчисленные образы, цвета и ароматы, сказки и истории, пришедшие с далекой границы, мифы и легенды, принесенные рекой.

Ей было двенадцать, когда она познакомилась с одним человеком – закаленным солнцем и непогодой португальцем, на первый взгляд сухим и суровым, но полным внутреннего света и радости. Он повсюду с собой таскал кур, которые отличались невероятной, даже по куриным меркам, страстью ко всему блестящему: как мародеры в захваченной деревне, они жадно склевывали все яркое и сверкающее, что попадалось им на глаза. Затем наступал час расплаты: хозяин одним точным, как у хирурга, движением ножа вспарывал им зоб и извлекал на свет крохотные золотые песчинки и чешуйки; разбогатеть на добытом таким путем золоте ему не удавалось, но в то же время собранного драгоценного урожая вполне хватало, чтобы питать его надежды и иллюзии. Однажды утром португалец увидел белую девочку с копной волос цвета пламени: подобрав юбку, она стояла около одной из хижин, по щиколотку утопая в топкой жидкой грязи. Мужчина лишь присвистнул от удивления; его конь понял этот свист как команду двигаться вперед. Увидев перед собой лошадиные ноги, девочка подняла глаза, ее взгляд встретился со взглядом португальца, и они улыбнулись друг другу. С того дня они стали проводить много времени вместе: он просто растерянно созерцал это чудо природы, а она с удовольствием училась петь португальские песни.

– Пойдем собирать золото, – сказал мужчина в один прекрасный день.

Они забрались в лес так далеко, что уже потеряли из виду вышку с колоколом; португалец вел девочку за собой по одному ему известным тропам. Весь день они искали выпущенных в джунгли кур, подманивая их петушиным кукареканьем и, когда удавалось разглядеть их сквозь густую листву, ловя прямо на лету. Пойманную курицу девочка зажимала коленями, а португалец точным взмахом вспарывал зоб и запускал в рану пальцы. Если курица не умирала на месте, он зашивал разрез, сноровисто действуя иглой с суровой ниткой; птицам, которым так повезло, предстояло послужить хозяину еще раз. Остальных он сложил в мешок, чтобы продать в деревне на еду или охотникам в качестве приманки. Предварительно они с Консуэло ощипали погибших птиц и сожгли на костре все перья, потому что перья приносят несчастье и вызывают у домашней птицы такую болезнь, как типун. В деревню Консуэло вернулась лишь под вечер, довольная, с загадочным выражением лица и перепачканная кровью. Попрощавшись со своим другом, который подвез ее на лодке к террасе миссии, она проворно вскарабкалась на настил по веревочной лестнице. Здесь ее взгляд тотчас же уперся в четыре грязные сандалии, принадлежавшие двум святым братьям из Эстремадуры: монахи поджидали свою непутевую воспитанницу с самым мрачным видом, несомненно решив отказаться от дальнейшего сосуществования с этой странной рыжей девчонкой.

– Настало время отправить тебя в город, – сказали они.

Просить и умолять было бесполезно. Она не смогла добиться не только отмены приговора, но даже отсрочки приведения его в исполнение. Ей даже не разрешили взять с собой в город ни попугая, ни обезьяну: эти верные товарищи по детским играм были сочтены неуместными в той жизни, которая ее ожидала. Она отправилась в путь вместе с пятью индейскими девочками, которым, так же как и ей, монахи связали ноги. Так они могли не опасаться, что увозимые из родной деревни дети выпрыгнут из пироги и отправятся домой вплавь. Португалец попрощался с Консуэло, не прикоснувшись к ней; он долго смотрел на нее, а затем протянул прощальный подарок – золотой самородок в форме коренного зуба; в оставленный природой канал в этом сверкающем зубе был продет тонкий шнурок. Она повесила подарок себе на шею и не расставалась с ним почти всю жизнь, до того дня, пока не встретила человека, которому посчитала возможным вручить этот драгоценный подарок в знак любви. Португалец понимал, что видит ее в последний раз, такой он ее и запомнил: девочкой-подростком в переднике из выцветшего перкаля и в соломенной шляпе-сомбреро, натянутой до самых ушей; босая и печальная, она молча помахала ему на прощание рукой.

Сначала их путь на каноэ лежал по бесконечным притокам огромной реки, через умопомрачительные, подавляющие воображение джунгли; затем их высадили на берег и повезли верхом на мулах по плоскогорьям, по краям, обрывающимся вниз крутыми уступами; ночами тут было так холодно, что даже сны замерзали; через несколько дней им пришлось пересесть в кузов грузовика, который держал путь по влажным равнинам через бесконечные рощи бананов и карликовых ананасов; иногда дорога выходила на песчаники, порой шла напрямую через солончаки, но ничто – ни непривычный пейзаж, ни красоты природы – не могло по-настоящему удивить Консуэло; не зря говорят: тот, кто появился на свет в самом удивительном, самом невероятном уголке мира, уже не способен изумляться и приходить в восторг от увиденного. За время долгой дороги она выплакала все слезы, какие были у нее, не оставив ничего про запас – для будущих невзгод и несчастий. Когда же слезы и всхлипы кончились, она плотно сжала губы, решив про себя в дальнейшем раскрывать рот лишь в случае крайней необходимости, то есть когда от нее настойчиво потребуют ответа на какой-либо вопрос. Путь до столицы занял несколько дней, а там монахи повели перепуганных девочек в монастырь Сестер Милосердия, и какая-то монашка открыла дверь одним из связки ключей, которую она носила на поясе, наподобие тюремной надзирательницы. Она провела вновь прибывших в большой тенистый двор, со всех сторон окруженный галереями; в центре двора возвышался фонтан с расписными изразцами, над ним кружились голуби, скворцы и колибри, присаживаясь на край чаши, чтобы утолить жажду. Девочки, в одинаковых серых форменных балахонах, сидели кружками в тени и длинными иглами шили матрасы или плели корзины из ивовых прутьев.

– В трудах и молитве обретете вы искупление грехов. Я пришел не лечить здоровых, но заботиться о больных. Пастух, нашедший заблудшую овцу, радуется ей больше, чем при виде всего стада. Таковы они, слова Божьи, да святится имя Его, аминь, – так или наподобие этого выразилась монахиня, сложив руки под складками своего одеяния.

Консуэло не стала вникать в смысл услышанного и вообще не придала словам монахини большого значения. Слишком усталой была она после долгой дороги, а кроме того, ее подавляло и угнетало ощущение запертости: никогда раньше ей не доводилось видеть высоких каменных стен, а уж тем более оказаться внутри. Глядя на очерченный карнизами крыши прямоугольник неба, она думала, что вот-вот умрет от удушья. Потом ее отделили от остальных вновь прибывших девочек и отвели в кабинет настоятельницы: причиной тому был цвет ее кожи и глаз. Много лет в монастырь не попадали белые девочки; бо́льшую часть воспитанниц составляли креолки из самых бедных районов города или же индейские девочки, которых миссионеры насильно привозили из дальних деревень.

– Кто твои родители?

– Не знаю.

– А когда ты родилась?

– В год кометы.

Уже тогда Консуэло умела приукрашивать поэтическими образами то, чего не знала наверняка: любая нехватка информации подменялась каким-нибудь красивым оборотом. Услышав впервые от кого-то о комете, она тотчас же воспользовалась этим знанием, чтобы четко и убедительно обозначить дату своего рождения. Давным-давно, еще в детстве, кто-то рассказал ей, что люди ждали появления этого небесного тела со страхом. Многие считали, что комета появится на небе как огненный дракон, что она пронзит и сожжет атмосферу, ее хвост окружит нашу планету облаком ядовитого газа, а жара наступит такая, что расплавятся камни и вся земная жизнь погибнет. Некоторые люди настолько уверовали в неизбежность катастрофы, что кончали жизнь самоубийством, чтобы не сгореть заживо или не задохнуться при падении кометы; но другие – их было гораздо больше – предпочли провести последние, как предполагалось, дни жизни в обжорстве, пьянстве и беспорядочных совокуплениях. Даже Благодетель Отечества и тот несказанно удивился, увидев, как небо на глазах становится зеленым, а еще больше он поразился, узнав, что под воздействием кометы волосы у мулатов распрямляются, а у китайцев, наоборот, завиваются. Все это произвело на него такое впечатление, что он даже приказал выпустить на свободу кое-кого из своих политических противников, находившихся к тому времени в тюрьме уже бог знает сколько лет и успевших позабыть солнечный свет и цвет неба. Приказание Благодетеля было выполнено, несмотря на то что в душах некоторых из помилованных и выпущенных на свободу еще не до конца был подавлен мятежный дух, который они, без сомнения, могли бы попытаться передать молодежи и вообще будущим поколениям. Считаться рожденной в самый разгар всего этого переполоха – такая мысль не могла не покорить Консуэло, несмотря на слухи, что все младенцы, которые родились в тот год, несли на себе печать ужаса, сохранявшуюся на их лицах и много лет спустя, когда сама комета уже пропала из виду, как, в общем-то, и положено несущемуся во Вселенной шару, состоящему изо льда и звездной пыли.

– Первым делом нужно будет избавиться от этого дьявольского хвоста, – решила мать настоятельница, взвесив на руках пучок сверкающей медной проволоки, раскинувшейся по плечам и спине новой воспитанницы.

Она распорядилась хорошенько укоротить девочке волосы и вымыть ей голову смесью щелока и осветляющего шампуня; эта экзекуция преследовала две цели: выведение вшей и придание волосам менее дерзкого цвета, чем тот, что был дан им от природы. В результате у девочки выпала едва ли не половина уже укороченных волос, а оставшиеся приобрели какой-то глинистый оттенок, что явно больше соответствовало характеру и целям религиозного образования, чем изначальный, огненный цвет.

Три года провела Консуэло в монастыре, и за все это время чувство одиночества ни на миг не покидало ее; ей все время было холодно: даже в те дни, когда солнце согревало ее тело, лед, сковывавший душу, не успевал растаять. Она отказывалась верить, что жалкое, чахлое солнце, освещавшее монастырский двор, и есть то самое небесное светило, которое до удушья прогревало отобранную у нее сельву. За стены монастыря не проникала мирская суета, даже такие ее проявления, как экономический бум и рост национального благосостояния; этот процесс начался в тот день, когда кто-то из крестьян, копая колодец, вместо воды добрался до забившей фонтаном черной, вонючей, вязкой жидкости – ни дать ни взять оставшегося от динозавров навоза. Вскоре выяснилось, что страна буквально плавает в море нефти, скрытой в ее недрах. Это открытие изменило даже политическую ситуацию: диктатура чуть-чуть ослабела, да и материально жить стало полегче. Объяснялись эти чудесные превращения очень просто: состояние тирана и его ближайших родственников выросло настолько, что с их барского стола и народу стали перепадать кое-какие крохи. В первую очередь жизнь стала меняться в городах; впрочем, ветер перемен, одним лихим порывом приподнявший женские юбки, дул прежде всего с нефтяных промыслов, где в основном и работали здоровенные, богатырского вида инженеры, бригадиры и надсмотрщики, приехавшие в страну с далекого севера; традиции и давние устои на глазах сдавались под натиском новых веяний; однако в монастыре Сестер Милосердия об этом не только не знали, но и знать не хотели. Жизнь здесь по-прежнему начиналась с первой молитвы в четыре часа утра: никто не собирался менять раз и навсегда установленные порядки; день заканчивался, когда колокола били шесть вечера: наступал час раскаяния в совершенных грехах, внутреннего очищения и смиренного признания неизбежности смерти, ибо любая ночь могла стать последней, могла обернуться дорогой туда, откуда нет возврата. Тишина, натертые воском каменные плиты в коридорах, запах ладана и лилий, негромко, чуть нараспев произносимые молитвы, потемневшие от времени деревянные скамьи, белые, ничем не украшенные стены, – всепроникающее и всеподавляющее ощущение Божественного присутствия ни на миг не покидало тех, кто находился в монастыре. В этом большом здании со стенами из необожженного кирпича и черепичной крышей, помимо монахинь и нескольких служанок, жили шестнадцать девочек-подростков, в основном круглые сироты или подкидыши; здесь их приучали носить обувь, пользоваться вилкой, а также учили выполнять несложную работу по хозяйству: это делалось для того, чтобы впоследствии девушки могли стать служанками в богатых домах, – как-то само собой разумелось, что на большее им рассчитывать не приходится. Консуэло разительно отличалась от всех воспитанниц, по крайней мере внешне; монахини сочли это знаком, данным свыше, и приложили немало усилий, чтобы разжечь в душе рыжеволосой девочки огонь истинной веры и убедить ее со временем дать обет и посвятить себя служению Церкви. К их немалому удивлению, девчонка инстинктивно отвергала все, что предполагало проведение большей части жизни в монастырских стенах. Она ничего не делала назло, у нее не было никаких предубеждений, но почему-то ее душа отказывалась принимать того бога-тирана, о котором толковали ей монахини; куда ближе оказалось ей другое божество – то, что несло в себе женское, материнское начало и олицетворяло собой радость и сострадание.

– Та, о ком ты говоришь, Святая Дева Мария, – объяснили ей.

– Так она и есть Бог?

– Нет, она мать Бога.

– Ну понятно, а кто у них там на небе главный – Бог или Его мама?

– Замолчи, неразумная! – приказали ей. – Молчи и молись. Попроси Всемогущего просветить твою душу, погрязшую в невежестве, – советовали монахини.

Консуэло приходила в часовню и подолгу рассматривала алтарь, увенчанный распятием, исполненным с наводящей ужас реалистичностью. Преодолевая страх, она приступала к чтению длинного списка молитв, обращенных к Деве Марии, но очень скоро мысль ее сбивалась и воображение уносило девочку в те далекие края, где с ней происходили самые невероятные приключения. В этих воображаемых путешествиях перемешивалось все: воспоминания о сельве и персонажи Священного Писания, каждый со своими страстями, бедами, жертвоприношениями и чудесами. Она с жадностью глотала впечатления от всего, что видела и слышала, что происходило вокруг; с легкостью она заучивала ритуальные заклинания ежедневной мессы, запоминала, о чем говорилось во время воскресных проповедей, читала благочестивые книги, прислушивалась к ночным шорохам, к тому, как свистит и завывает ветер, заблудившийся между колоннами галерей, внимательно всматривалась в лики святых и отшельников, чьи статуи были расставлены в нишах церковных стен, не переставая удивляться беспомощно-придурковатому выражению их лиц. Она научилась быть тихой и послушной, а дарованный ей бездонный источник историй и сказок хранила как клад, в тайне от окружающих. Это сокровище она прятала от мира до тех пор, пока я не дала ей возможность освободить сдерживаемый в ее душе столько лет поток слов, мыслей и образов.

Неподвижная, то и дело бледнея от бушующих в ее голове мыслей и образов, сложив на груди руки, Консуэло часами неподвижно стояла перед алтарем в часовне; монахини стали даже поговаривать о том, что девочка блаженная, что ее посещают божественные видения; впрочем, по мнению матери настоятельницы, каталонки по происхождению, а потому женщины весьма практичной и здравомыслящей, в данном случае речь шла не о каком-либо подобии святости, а скорее о неизлечимом душевном расстройстве, выражающемся в рассеянности и оторванности от реального мира. Что ж, мать настоятельница действительно отличалась трезвым подходом ко всему и, в отличие от других монахинь, не была склонна принимать на веру любые, даже самые правдоподобные сообщения о чудесах. А поскольку девушка не проявляла никакого энтузиазма и усердия ни в шитье матрасов, ни в плетении корзин, ни в изготовлении просвирок, настоятельница окончательно уверилась, что ее духовное воспитание и трудовое образование закончены; сделав такой вывод, она определила Консуэло служанкой в дом врача-иностранца – профессора Джонса. Она сама отвела девушку туда, где ей предстояло теперь жить и работать; дом профессора находился на окраине города, у подножия холма, который в наше время городские власти объявили общедоступным парком; здание давно уже не ремонтировалось и выглядело довольно обшарпанным, но по-прежнему еще производило впечатление роскошного жилища, как и подобает особняку, выстроенному в стиле французской колониальной архитектуры. Владелец же дома произвел на Консуэло еще более подавляющее впечатление. Даже много месяцев спустя она не могла вспоминать первую встречу с ним без содрогания. В гостиную вошел человек в фартуке мясника и с какой-то странной блестящей металлической штукой в руке; он не поздоровался, а перед тем как выпроводить настоятельницу, обменялся с ней несколькими фразами на неизвестном языке; саму же девушку он отправил на кухню кивком и неким нечленораздельным звуком – не то урчанием, не то хрюканьем. При этом он даже не взглянул на нее – его внимание было целиком захвачено очередным научным экспериментом; она же, против собственной воли, не могла оторвать от него взгляд: никогда в жизни ей еще не доводилось видеть человека столь страшного и грозного и в то же время (она не могла себе в этом не признаться) по-своему столь красивого и величественного. Чем-то он напоминал ей Иисуса с какой-нибудь картинки: золотистое сияние, золотистая бородка, как у наследного принца, и глаза какого-то невозможного цвета.

Этому человеку предстояло стать единственным хозяином в жизни Консуэло; сам он долгие годы занимался разработкой и совершенствованием методики бальзамирования и консервации тел умерших: человечество даже не догадывается, какую услугу оказал ему профессор Джонс, унеся эту тайну с собой в могилу. Кроме того, он занимался созданием лекарства от рака: в свое время он выяснил, что эта болезнь гораздо реже встречается в тех регионах мира, где типичным заболеванием, приводящим к летальному исходу, является малярия; как истинный исследователь, он не мог не обратить внимания на это и после долгих размышлений пришел к выводу, что состояние онкологических больных можно улучшить, если выставлять их обнаженными на съедение тучам болотных комаров. Следуя той же универсальной логике, он провел множество экспериментов по исследованию воздействия ударов разной силы по голове подопытных – слабоумных от рождения или по призванию; эти исследования он проводил на основании статьи, вычитанной в одном из номеров «Вестника эскулапа», где описывался курьезный с точки зрения медицины случай: якобы кто-то где-то после мозговой травмы превратился из заурядного человека в гения. Кроме всего прочего, доктор был убежденным антисоциалистом. Однажды он не поленился подсчитать, сколько денег придется на каждого человека, если все мировые богатства и материальные ценности распределить поровну между всеми живущими на земле. Выяснилось, что эта доля составляет какие-то жалкие тридцать пять сентаво, если не меньше, а следовательно, все революции по крайней мере бесполезны. Внешне он был бодр, энергичен и здоров как бык; единственной напастью, постоянно одолевавшей его, было плохое настроение. Знаний, хранившихся у него в голове, хватило бы на нескольких мудрецов, а манерами он почему-то напоминал церковного служку. Его технология бальзамирования трупов, хранившаяся в глубокой тайне, была проста, как все гениальное в этом мире. Никакого потрошения, никакого вынимания кишок, никакой трепанации черепа с удалением мозга не было предусмотрено. Для консервации тела не требовалось пропитывать его формалином и набивать изнутри просмоленной паклей, чтобы получить в результате ссохшуюся черносливину с изумленными глазами из крашеного стекла. Нет, он поступал иначе: просто сливал кровь из свежего трупа и заменял ее жидкостью, которая питала мертвое тело, будто оно по-прежнему было живым. Кожный покров умершего, пусть бледный и холодный, не разлагался, волосы не выпадали, а ногти оставались целыми, причем в некоторых случаях даже продолжали расти. Пожалуй, единственным неудобством при использовании этой методики в домашних условиях был проникающий повсюду специфический кисловатый запах жидкости, применяемой вместо крови. Впрочем, со временем родственники покойных привыкали к этому характерному аромату и переставали его замечать. В те времена лишь немногие из пациентов соглашались по доброй воле лечиться укусами малярийных комаров; еще меньше находилось желающих повысить свой интеллектуальный уровень с помощью нескольких ударов увесистой дубинкой по разным частям черепа; впрочем, не слишком успешные эксперименты в этих двух направлениях с лихвой перекрывала та известность, которую приобрел профессор Джонс как мастер бальзамирования; его слава не только пересекла границы страны, но даже перенеслась через океан: не раз к уважаемому профессору приезжали коллеги из Европы и деловые люди из Северной Америки, и все они жаждали вызнать у него заветную формулу и секретную методику. Все подобные визиты заканчивались одинаково: гости убирались восвояси с пустыми руками. Подлинным шедевром профессора стало сохранение изрядно поврежденного тела одного известного в столице адвоката; именно этот случай принес профессору действительно мировую известность. Покойный адвокат при жизни был известен своей склонностью к либерализму, и никто особо не удивился, когда почтенного юриста по приказу Благодетеля Отечества изрешетили пулями при выходе из муниципального театра после представления сарсуэлы[2] «Голубка». Погибшего доставили профессору Джонсу еще теплым; он был насквозь продырявлен бесчисленным количеством пуль, но по удивительному стечению обстоятельств лицо его осталось невредимым. Несмотря на то что покойный являлся идеологическим оппонентом профессора, слывшего сторонником авторитарных режимов и с подозрением относившегося к демократии, которая, по его мнению, была чересчур вульгарна и имела слишком много общего с социализмом, он с воодушевлением взялся за предложенное ему тело; результат превзошел все ожидания: ближайшие родственники жертвы политического убийства усадили забальзамированного покойника в домашней библиотеке, нарядили его в лучший костюм, поставили перед ним чернильницу и вложили перо в холодную руку. Его берегли от моли и смахивали тряпочкой пыль, и так продолжалось несколько десятилетий – даже после смерти адвокат-либерал продолжал оставаться в некотором роде живым свидетельством жестокости диктатора, который, кстати, так и не рискнул предпринять какие-либо шаги, чтобы положить конец этому безобразию, ибо одно дело – расправляться с неугодными, пока они живы, и совсем другое – связываться с покойниками.

Как только Консуэло удалось побороть в себе страх от первой встречи с профессором и принять мясницкий фартук и могильный запах, исходивший от хозяина, как неотъемлемые, но незначительные детали его образа, она почувствовала себя в его особняке как дома. Сам он оказался вполне сносным человеком, легкоранимым, а порой вызывающим что-то вроде сочувствия или даже симпатии. В общем, по сравнению с монастырем жизнь в доме профессора показалась Консуэло раем: здесь никому и в голову не приходило вставать ни свет ни заря, чтобы вознести молитву во благо всего человечества; никто не требовал от нее подолгу стоять на коленях на рассыпанном по полу сухом горохе, чтобы искупить своими страданиями чьи-то там грехи. Как и в старинном здании монастыря Сестер Милосердия, в профессорском доме время от времени появлялись привидения, которые, впрочем, вели себя вполне скромно. Призраков видели все, кто бывал и жил в особняке, – все, кроме профессора Джонса, который упорно отказывался поверить в их существование по какой-то смехотворной причине: ему, видите ли, не хватало научной базы для обоснования возможности существования привидений. Консуэло выполняла самую тяжелую работу по дому, но у нее оставалось время, чтобы мечтать и думать; при этом никто не сбивал ее с мысли и не пытался истолковать ее молчание ни как болезнь, ни как признак святости или блаженности. Она выросла сильной и выносливой; ей и в голову не приходило отказаться выполнять какие-либо распоряжения хозяина; чему-чему, а уж беспрекословному повиновению монашки ее научили. Она собирала и выносила мусор, стирала, гладила, чистила туалет и ежедневно принимала лед для погреба. Его привозили в больших мешках, навьюченных на мулов; при этом куски льда были пересыпаны крупной солью. А еще она ассистировала профессору Джонсу во время приготовления той самой секретной консервирующей жидкости и разливала ее по большим аптекарским склянкам; в ее обязанности также входило поддержание забальзамированных тел в надлежащем состоянии: она сметала с них пыль, надевала принесенную родственниками одежду, расправляла морщины и предсмертные гримасы, причесывала покойных и подкрашивала им щеки румянами. Ученый был очень доволен такой служанкой и ассистенткой. До ее появления он всегда работал один, страшась, что кто-нибудь сможет выведать формулу его заветного консерванта. Со временем он свыкся с постоянным присутствием Консуэло в лаборатории и перестал волноваться по этому поводу: с его точки зрения, эта молчаливая девушка не представляла никакой опасности. Он так привык, что она всегда находится рядом и готова выполнить любое его распоряжение, что перестал даже задумываться о том, куда повесить снятый пиджак или шляпу. Войдя в дом, он просто ронял эти предметы гардероба, точно зная, что в нужный миг Консуэло окажется рядом и подхватит вещи на лету. Ни разу за все годы службы она его не подвела и уж тем более ни в чем не обманула. Со временем профессор стал просто слепо доверять своей служанке, и вскоре Консуэло стала единственным, кроме него самого, человеком, кому была ведома тайная формула бальзамирующей жидкости; впрочем, это тайное знание оказалось ей ни к чему, по крайней мере, никакой выгоды она от него не получила. Мысль о том, чтобы предать хозяина и продать самый главный его секрет, даже не приходила ей в голову. Она терпеть не могла возиться с трупами, и, по правде говоря, ей никак не удавалось взять в толк, зачем многие люди пытаются сохранить своих умерших близких как можно дольше и как можно более похожими на тех, какими они были при жизни. Будь от этого какой-нибудь толк, рассуждала Консуэло, природа сама придумала бы, как сделать, чтобы люди после смерти не разлагались. И все-таки ближе к концу жизни она нашла объяснение тяге человечества, свойственной ему с незапамятных времен: по всей видимости, стремление сохранить умерших такими, как при жизни, связано с тем, что, когда покойный находится рядом – в буквальном смысле слова всегда под рукой, – человеку легче хранить память об усопшем.

Так и текла жизнь Консуэло год за годом, без каких бы то ни было событий и потрясений. Ни о каких переменах в окружающем мире она совершенно ничего не знала: из практически полной изоляции в стенах монастыря она попала в другое, не менее уединенное место – дом профессора Джонса, жившего едва ли не отшельником. В доме, конечно, было радио, и купили его, собственно говоря, для того, чтобы узнавать новости; другое дело, что Консуэло чаще всего слышала не радиопередачи, а оперные арии: пластинки с записями своих любимых опер хозяин прослушивал на сверкающем патефоне одну за другой. Газет он не выписывал – в дом приходили лишь научные журналы; ученому было мало дела до того, что происходило в стране да и в мире; куда больше, чем сиюминутная суета, его интересовали абстрактные знания, исторические хроники или же прогнозы, касающиеся какого-то гипотетического будущего. Дом был набит книгами: стеллажи и книжные шкафы превращали внутреннее пространство в настоящий лабиринт. Книжные полки тянулись практически по всем стенам от пола до потолка: бесконечные ряды томов в кожаных переплетах поражали воображение; блестящие полупрозрачные страницы, золотые обрезы и тисненые буквы названий, – казалось, на этих полках представлена в печатной форме вся мудрость, накопленная человечеством. Книги стояли на полках в полном беспорядке: профессор без всякой системы, без всякого каталога отлично помнил, где находится любой том, и мог найти нужную книгу с закрытыми глазами. Пьесы Шекспира соседствовали с «Капиталом», изречения Конфуция – с «Жизнью тюленей», альбомы старинных морских карт стояли рядом с готическими романами и древнеиндийской поэзией. Консуэло каждый день тратила несколько часов на вытирание пыли с этих бесконечных полок. Когда очередь доходила до последнего шкафа, пора было приниматься за дело с самого начала. Девушка аккуратно брала в руки каждый том, нежно, словно лаская, стирала с него пыль и позволяла себе роскошь на пару минут погрузиться в неведомый внутренний мир незнакомой книги, открыв ее наугад, на первой попавшейся странице. Мало-помалу она стала узнавать те книги, что уже попадались ей в руки, и постепенно запомнила тот порядок, в котором они располагались на полках. Она так и не решилась попросить у хозяина разрешения брать книги к себе в комнату и читать. По вечерам она тайком снимала какой-нибудь том с полки, уносила к себе, а утром так же незаметно ставила на место.

Консуэло понятия не имела о большинстве политических перемен, катастроф, трагедий и преобразований своей эпохи, за исключением студенческих волнений, прокатившихся по стране и оказавших весьма ощутимое воздействие на жизнь обитателей уединенного пригородного особняка. Надо же было такому случиться, что активная фаза этих волнений, равно как и не менее активное их подавление властями, произошла в тот самый день и час, когда профессор Джонс выбрался в центр города, чтобы пройтись по аптекам и купить необходимые для его экспериментов препараты. Поход закончился тем, что профессора чуть не растоптала конная полиция. Консуэло пришлось самой делать ему примочки и перевязки и, кроме того, кормить супом и поить пивом из детского рожка с соской, до тех пор пока у него не зажили челюсти и не встали на место едва не выбитые в уличной мясорубке зубы. Рассеянный, думающий только о науке, доктор не учел, что отправляется в город за нужными препаратами в день карнавала – не столько веселого, сколько разнузданного праздника, который каждый год собирал свою дань: несколько погибших и несколько десятков покалеченных в пьяных драках. Впрочем, на этот раз никому и в голову не пришло бы подсчитывать тех, кто пал жертвой привычного веселья, подпитываемого алкоголем: другие, более жестокие и значимые события привели в движение давно не видевшую ничего подобного, словно погрузившуюся в сон, страну. Кто бы мог предположить, что самая серьезная стычка между распоясавшимися студентами и полицией произойдет именно в тот момент, когда профессор Джонс решит перейти центральную улицу города. На самом деле то, что впоследствии было названо бунтом, началось двумя днями раньше; отправной точкой принято считать избрание студентами университетской королевы красоты путем прямого голосования: был создан прецедент всеобщих, честных, по-настоящему демократических выборов – впервые в стране. Водрузив на голову красавицы соответствующую ее королевскому рангу корону, зачинщики беспорядков выступили с поздравительными речами, в которых, помимо цветистых комплиментов победительнице, позволили себе сказать такие слова, как «свобода» и «независимость». Очень быстро студенческий карнавал перерос в митинг, а затем выплеснулся в виде демонстрации на городские улицы. Ничего подобного в стране никогда не случалось, и полиции потребовалось двое суток, чтобы прийти в себя от изумления, осознать происшедшее и нанести ответный удар по бунтовщикам; на пути несущихся галопом конных полицейских как раз и оказался профессор Джонс, вышедший из очередной аптеки с охапкой флаконов и склянок и пачкой рецептов. Нет, он, конечно, видел приближающиеся к нему шеренги всадников со сверкающими мачете, но даже не подумал отойти в сторону или ускорить шаг: мысли его были заняты другим – какой-то химической формулой, чрезвычайно важной для дальнейших исследований. Крики и цокот копыт он воспринял не как предупреждение об опасности, а как звуковой раздражитель, свидетельствующий, что жители города, как всегда, предаются какому-то низкопробному веселью. Что произошло в следующие секунды, он так и не смог вспомнить. В себя он пришел уже на носилках, на которых его несли в больницу для нищих. Сориентировавшись в пространстве, он сумел пробормотать что-то вполне убедительное, что заставило носильщиков сменить курс и отнести его домой. При этом он вынужден был всю дорогу придерживать рукой челюсть, чтобы едва державшиеся на своих местах зубы не повыпадали от тряски и не рассыпались по мостовой. Его положили на постель в спальне, обложили со всех сторон подушками, а пока он приходил в чувство, полиция сумела схватить зачинщиков мятежа и бросить их за решетку; впрочем, избивать задержанных дубинками полицейские не рискнули, потому что среди бунтовщиков оказалось немало отпрысков самых знатных и влиятельных в стране семей. Затем произошло непредвиденное: задержание части студентов нисколько не напугало остальных, а, наоборот, подняло волну протеста в знак солидарности, и уже на следующий день десятки молодых добровольцев пришли к дверям полицейских участков и тюрем с требованием отправить и их за решетку. Их оформляли и распределяли по камерам по мере поступления, но буквально через несколько дней были вынуждены отпустить вместе с зачинщиками беспорядков: в тюрьмах просто не оказалось достаточно камер для такого количества заключенных, а кроме того, стоявший над городом крик и стон сотен матерей начал неблагоприятно сказываться на аппетите и пищеварении Благодетеля.

Несколько месяцев спустя, когда зубы профессора Джонса уже встали на свои места и заново приросли к челюсти, а сам он стал оправляться от тяжелейшего морального потрясения, студенты вновь взбунтовались; на этот раз мятеж был поддержан и некоторыми молодыми офицерами. Наученные горьким опытом, власти церемониться не стали: войска под руководством военного министра жестоко подавили восстание за каких-то семь часов. Те из мятежников, кому удалось спастись в этой бойне, спешно уехали за границу; так, не то в ссылке, не то в эмиграции они прожили до дня смерти Благодетеля Отечества, который скончался тихо и мирно в собственной постели, а не подвешенным за яйца на фонарном столбе на главной площади столицы, о чем так мечтали его противники и чего не без оснований опасался американский посол.

Вместе со смертью старого каудильо подошел к концу долгий период жестокой диктатуры; профессор Джонс засобирался в дорогу – он намеревался перебраться обратно в Европу, уверенный, как и многие другие, что страна неминуемо погрузится в экономический и политический хаос. Тем временем члены кабинета министров, не на шутку перепуганные случившимся и всерьез опасавшиеся народного восстания, собрались на экстренное совещание, чтобы решить, как быть дальше; в этот момент кто-то и предложил обратиться за помощью к уважаемому иностранному доктору. Это предложение было мотивировано тем, что поскольку в свое время труп Сида Кампеадора[3], привязанный к седлу верного коня, смог дать бой маврам, то почему бы покойному президенту Виталисио[4] не продолжать править после смерти в виде забальзамированной мумии, восседающей на троне тирана. Ученый муж явился во дворец в сопровождении Консуэло, которая несла чемоданчик с реактивами и по дороге с непроницаемым лицом разглядывала город: дома с красными крышами, трамваи, людей в соломенных шляпах и двухцветных ботинках, президентский дворец, впечатление от роскоши которого было, безусловно, несколько смазано всеобщим беспорядком и следами поспешного бегства некоторых его обитателей. В течение нескольких последних месяцев, когда всем, кто знал истинное положение дел, было ясно, что дни диктатора сочтены, система бзопасности дворца как-то сама собой ослабла и стала давать сбои; теперь же, через несколько часов после смерти правителя, в президентском дворце царил такой беспорядок, что ни у ворот, ни внутри здания вообще никто не остановил профессора и его ассистентку; у них даже не поинтересовались, кто они такие и с какой целью прибыли во дворец. Они прошли через множество гостиных и коридоров и наконец оказались в самой дальней части дворца – в той самой комнате, где и покоился человек, еще совсем недавно обладавший неограниченной властью, отец едва ли не сотни внебрачных детей, владелец огромного, просто неслыханного состояния. Тот, кто десятилетиями вершил судьбы страны и всех своих многочисленных подданных, лежал на постели в ночной рубашке, в тонких лайковых перчатках и был насквозь пропитан собственной мочой. У входа в президентскую спальню собрались несколько наложниц и кое-кто из перепуганной свиты; никто, включая и самих министров, не знал, как поступить: бежать за границу или остаться и посмотреть, сможет ли мумия Благодетеля продолжать руководить страной. Профессор Джонс подошел к трупу и стал разглядывать его с тем интересом, с каким энтомолог рассматривает очередное попавшее к нему занятное насекомое.

– Доктор, это правда, что вы умеете сохранять тела умерших? – спросил заплывший жиром мужчина с усами, очень похожими на те, что носил диктатор.

– Мм…

– Я бы настоятельно рекомендовал вам больше этим не заниматься, по крайней мере здесь, сейчас и с этим конкретным покойником. Я даю вам этот совет по праву человека, который теперь будет управлять страной, ибо покойный президент был моим единоутробным братом, – пригрозил профессору другой мужчина, посчитавший необходимым подкрепить свои слова, словно невзначай коснувшись здоровенного пистолета, заткнутого за пояс.

В этот момент в спальне президента появился военный министр, который, в свою очередь, тоже хотел поговорить с ученым, причем для этого отвел его в сторону, чтобы их разговор не был слышен посторонним.

– Даже не думайте пытаться забальзамировать тело президента…

– Мм…

– Очень рекомендую вам не соваться не в свое дело, и поверьте мне, я знаю, что говорю: править страной предстоит мне, и никто не осмелится встать на моем пути, потому что вооруженные силы находятся исключительно в моем подчинении.

Растерянный и сбитый с толку профессор вышел из дворца в сопровождении Консуэло. Он так и не узнал, кто его вызывал, зачем и на каком основании. По дороге домой он все время бурчал себе под нос, что ни один нормальный человек никогда не поймет, что творится в голове у этих жителей тропиков, а в его положении лучше всего вернуться в родную страну, где, по крайней мере, действуют общепризнанные законы логики и здравого смысла и откуда ему вообще не следовало уезжать.

Военный министр назвался верховным правителем, не слишком хорошо представляя себе, чем ему на самом деле предстоит заниматься: всю жизнь он был в подчинении у Благодетеля и даже не помнил, когда в последний раз ему приходилось самостоятельно принимать хоть какое-либо решение. В столице царила атмосфера неуверенности: народ отказывался верить в то, что президент Виталисио действительно умер; люди полагали, что траурные мероприятия – это своего рода спектакль, что старик, лежащий в роскошном, достойном фараона гробу, вовсе не Благодетель и что весь этот маскарад затеял сам диктатор, чтобы поймать с поличным своих недоброжелателей. Жители столицы позапирались в своих домах и старались без крайней необходимости не показываться на улице; дошло до того, что гвардия прошлась по жилым кварталам, вламываясь в дома и квартиры: людей буквально пинками выталкивали на улицу и гнали на центральные проспекты и площади, чтобы граждане, выстроившись бесконечной вереницей, изобразили искреннее горе и стремление отдать последние почести Отцу Нации; сам он тем временем уже начал пованивать, несмотря на то что его тело было со всех сторон обставлено свечами из первосортного натурального воска и обложено великолепными ирисами, специально доставленными самолетом из Флориды. Увидев роскошные похороны, проведенные по всем правилам самыми высокопоставленными служителями Церкви, облаченными в пышные церемониальные одежды, народ в конце концов уверовал: такая штука, как бессмертие, оказалась неподвластна даже тирану. Люди вышли на улицы, чтобы отпраздновать это долгожданное событие. Страна словно проснулась после долгой сиесты, и чувство тоски и усталости, угнетавшее народ многие годы, развеялось буквально в течение каких-то нескольких часов. Люди не верили тем мыслям, на которых ловили самих себя: да как же это так, неужели они и вправду мечтают о том, что можно назвать свободой? Они кричали, танцевали, швырялись камнями, били окна и даже разграбили виллы, принадлежавшие некоторым семьям, особо обласканным прежним режимом; более того, они сожгли здоровенный черный «паккард» с президентским штандартом на крыле: именно на этой машине разъезжал Благодетель, наводя ужас на всех, кто попадался ему на пути. Впрочем, через некоторое время военный министр взял себя в руки, преодолел охватившую его растерянность, занял президентское кресло и первым же указом распорядился несколько поумерить народное ликование посредством разгона манифестаций и стрельбы по тем, кто совсем уж зарвался и перестал отличать мечты от реальности. Вслед за этим новый правитель обратился к своему народу с речью, которую транслировали по радио на всю страну. Главным мотивом этого обращения был какой-то никому неведомый «новый порядок», который следовало установить в государстве; в общем, постепенно в стране вновь воцарились мир и покой. Тюрьмы, в которых содержались политические заключенные, опустели, ибо их следовало привести в порядок и подготовить к приему нового потока узников; в том, что их окажется немало, никто в стране не сомневался. Через какое-то время был сформирован и новый кабинет министров, не без оснований названный прогрессивным. Еще бы: это правительство пообещало ни много ни мало как превратить страну в государство двадцатого века; эта идея вовсе не была эффектным лозунгом или красивым образом. Стране действительно следовало встряхнуться и постараться догнать убегающее время, ибо в течение предыдущих тридцати с лишним лет она практически не развивалась. На этом девственном политическом пейзаже стали происходить разительные перемены: образовывались первые партии, был учрежден парламент, а в умах граждан началась эпоха возрождения – новые идеи и проекты посыпались как из рога изобилия.

В тот день, когда была похоронена любимая мумия профессора Джонса – забальзамированное тело адвоката, ставшего жертвой кровавой диктатуры, – у самого профессора случился припадок бешенства, закончившийся кровоизлиянием в мозг. По ходатайству новых властей, которые не желали каким-либо образом связывать себя с предыдущим режимом, родственники жертвы тирании согласились предать тело адвоката земле; похороны были организованы с размахом и роскошью; впрочем, многие из присутствовавших на траурной церемонии не могли избавиться от ощущения, что убитого много лет назад либерала хоронят заживо, – настолько хорошо он выглядел. Профессор Джонс приложил все усилия, чтобы его любимое детище не было погребено в своем фамильном склепе; увы, все было напрасно. В порыве отчаяния он встал в кладбищенских воротах в надежде преградить дорогу траурной процессии. Кучер, управлявший катафалком, на котором возвышался гроб из полированного красного дерева, с серебряными ручками, даже и не подумал попридержать лошадей; в общем, если бы доктор не отскочил в сторону, его просто растоптали бы без малейшего сочувствия и уважения. Когда церемония закончилась и нишу склепа закрыли мраморной плитой, великий мастер бальзамирования рухнул на землю как громом пораженный; одну половину его тела парализовало, а другая билась в конвульсиях. Вместе с адвокатом либеральных убеждений в мраморном склепе было погребено главное свидетельство того, что методика, разработанная профессором, действительно позволяла обмануть природу и препятствовала разложению тела в течение неограниченного времени.

Вот, пожалуй, и все знаменательные события, происшедшие в жизни Консуэло за годы пребывания в доме профессора Джонса. Все различия между диктатурой и демократией свелись для нее к тому, что теперь она могла сходить в кино и посмотреть какой-нибудь фильм с участием Карлоса Гарделя[5], на которые раньше девушек не пускали; кроме того, так уж получилось, что политические перемены в стране совпали со значительным ухудшением здоровья ее хозяина. После случившегося на кладбище припадка он фактически стал инвалидом, за которым нужно было ухаживать и присматривать, как за малым ребенком. Впрочем, его привычки и образ жизни практически не менялись вплоть до того дня, когда работавшего у него садовника укусила ядовитая змея. Садовником был индеец, высокий, крепкий мужчина с мягкими чертами лица, на котором словно застыло унылое, меланхоличное выражение; за все годы совместной работы Консуэло едва ли обменялась с ним десятком фраз, несмотря на то что он частенько помогал ей при работе с трупами, раковыми больными и идиотами. Пациентов он, благодаря своей силе, перетаскивал на верхний этаж особняка, где располагалась лаборатория, настолько легко, будто это были пушинки: перекинув очередного бедолагу через плечо, он поднимался по высоким крутым ступенькам, не проявляя ни малейшего любопытства к происходящему и как будто даже не делая разницы между еще живым пациентом и трупом.

– Садовника укусила гадюка, – сообщила Консуэло профессору Джонсу.

– Когда умрет, принеси его в лабораторию, – распорядился ученый, с трудом ворочая перекошенным после перенесенного удара ртом; ему пришла в голову идея сделать из индейца-садовника мумию индейца-садовника, подрезающего кусты; впоследствии он намеревался поставить это чучело в качестве украшения в саду.

Возраст и последствия кровоизлияния в мозг пробудили в нем художественные наклонности и образное мышление, он стал подумывать, чтобы организовать у себя в доме музей: тематическую экспозицию «Профессии» должны были представлять забальзамированные трупы людей, владевших этими самыми профессиями при жизни.

Впервые за свою молчаливую и безропотную жизнь Консуэло осмелилась ослушаться приказа и поступить так, как сама считала нужным. Призвав на помощь кухарку, она перетащила индейца в свою комнату, находившуюся в сарае на заднем дворе, и уложила на тюфяк. Она была полна решимости спасти его, во-первых, потому, что ей было бы жалко видеть старого знакомого в качестве садовой скульптуры – неодушевленного украшения, созданного по капризу хозяина, явно выжившего из ума; а во-вторых, иногда она сама чувствовала какое-то необъяснимое беспокойство, наблюдая за тем, как эти большие смуглые сильные руки ласково и деликатно касаются растений, гладят их и приводят в порядок. Она промыла ранку водой с мылом, взяла на кухне нож для разделывания кур и сделала в месте укуса два довольно глубоких надреза. После этого она долго отсасывала зараженную ядом кровь, то и дело сплевывая ее в специально подставленную миску; чтобы не отравиться самой, она после каждого плевка прополаскивала рот уксусом. Потом она обернула пострадавшего вымоченными в скипидаре простынями, промыла ему желудок настоем целебных трав, залепила ранку собранной по углам паутиной и разрешила кухарке зажечь свечи у статуй святых, хотя сама не слишком верила в эффективность этого ненаучного метода лечения. Когда укушенный садовник стал мочиться кровью, Консуэло пробралась в кабинет профессора и принесла оттуда «сандаловое солнце» – незаменимое средство при всех воспалениях мочевого пузыря и мочеиспускательного канала; увы, несмотря на все ее старания, нога садовника стала гнить прямо у нее на глазах, а у него самого началась агония. Все страдания индеец переносил мужественно и с достоинством, ни разу не застонав и не пожаловавшись на боль; он даже не позволил себе хотя бы на миг потерять сознание. В какой-то момент Консуэло заметила, что мужчина усилием воли заставляет себя забыть о приближении смерти и более чем благосклонно принимает ее заботы, выражающиеся прежде всего в прикосновениях и растираниях его тела. Его энтузиазм по поводу ласковых касаний рук Консуэло выразился весьма недвусмысленным образом, и та – уже зрелая, но все еще не удосужившаяся потерять девственность – не смогла ответить умирающему мужчине отказом. Когда он слабеющей ладонью взял ее за руку и умоляюще посмотрел в глаза, она поняла, что настал тот миг, когда ей следует на деле подтвердить, что ее не зря нарекли таким именем[6]: ей выпал жребий утешить умирающего в его последние минуты. Кроме того, она вдруг подумала, что за тридцать с лишним лет жизни ей так и не довелось познать любовного наслаждения; впрочем, следовало признать, что особо настойчиво она его и не искала, пребывая в полной уверенности, что это занятие не для простых смертных, а развлекаются таким образом, пожалуй, лишь герои фильмов. В общем, она решила подарить себе это удовольствие и откровенно предложила себя умирающему, рассчитывая, что такая благосклонность с ее стороны поможет ему перейти в лучший мир если не довольным, то по крайней мере удовлетворенным.

Я так хорошо знала мать, что без труда могу представить себе в подробностях, как именно произошла эта любовная история, хотя сама мама никогда не посвящала меня в детали. Нет, она не была чрезмерно стыдливой и обычно отвечала на все мои вопросы предельно откровенно, но как только речь заходила о том индейце, она мгновенно замолкала и погружалась в воспоминания – по всей видимости, едва ли не самые приятные во всей ее жизни. Она сняла хлопчатобумажный халат, нижнюю юбку и льняное белье, затем распустила волосы, заплетенные в косу и уложенные, по неизменному требованию хозяина, на затылке. Эти волосы – пожалуй, главный атрибут ее красоты – рассыпались по плечам, прикрывая, пусть частично, ее наготу. Она аккуратно села на умирающего, стараясь делать все так, чтобы не увеличивать его страдания. Она не слишком хорошо представляла себе, что именно ей нужно делать, по той простой причине, что в данном случае у нее не было никакого опыта. Впрочем, все то, о чем она не знала, было подсказано ей природой, инстинктом и добрыми намерениями. Под смуглой кожей мужчины заиграли напрягшиеся мускулы, и она почувствовал себя так, будто скачет на каком-то огромном и сильном животном. Неразборчиво проговаривая только что придуманные и еще до конца не понятые ею самой слова, вытирая простыней выступивший по всему телу пот, она соскользнула по его телу именно туда, куда было нужно, и стала двигаться ласково и осторожно, как любящая жена, привыкшая заниматься любовью с пожилым мужем. Затем он опрокинул ее на спину и крепко обнял – обнял со всем жаром неминуемо приближающейся смерти; в этот краткий миг их счастья вспышка света, родившаяся между их телами, казалось, разорвала в клочья все тени в самых дальних углах комнаты. Там я и была зачата – там, на смертном одре моего отца.

Тем не менее садовник не умер, к немалому удивлению и даже разочарованию профессора Джонса и ученых-французов из серпентария, которые рассчитывали заполучить труп индейца для своих исследований. Вопреки всякой научной логике он начал выздоравливать, у него упала температура, нормализовалось дыхание и наконец появился аппетит. Консуэло понимала ситуацию так: сама того не сознавая, она нашла чрезвычайно эффективное противоядие от последствий змеиных укусов. Стремясь подтвердить свою догадку, она с нежностью и готовностью отдавалась садовнику всякий раз, когда он того желал. В итоге в один прекрасный день пациент сумел самостоятельно встать на ноги. Прошло совсем немного времени, и он ушел. Она не пыталась удержать его; они постояли, взявшись за руки, минуту-другую, чуть печально поцеловались, а затем она сняла с шеи уже порядком поистершийся шнурок с висевшим на нем золотым самородком: свое единственное сокровище она отдала своему единственному возлюбленному – на память о безумной скачке во весь опор. Он ушел – благодарный и почти выздоровевший. Мама говорила, что он уходил, улыбаясь.

Консуэло не позволила себе дать волю чувствам. Она продолжала работать так, словно ничего не произошло; о том, каким образом ей удалось спасти того, кого уже записали в покойники, она не стала рассказывать никому – даже тогда, когда у нее начались приступы тошноты, головокружения, когда стали слабеть и подкашиваться ноги, когда перед глазами то и дело начинали плясать, затуманивая взгляд, разноцветные круги. Она продолжала молчать и тогда, когда у нее стал расти живот. Со временем даже профессор Джонс обратил внимание на изменение ее фигуры и прописал ей слабительное, пребывая в полной уверенности, что вздутие живота у служанки является следствием каких-то нарушений в работе пищеварительного тракта. Консуэло продолжала хранить молчание и тогда, когда подошел назначенный природой срок произвести на свет младенца. Двенадцать часов она терпела страшную боль, продолжая работать, и лишь когда терпеть эти муки стало уже невозможно, закрылась в своей комнате, готовая не просто родить ребенка, а прожить, прочувствовать все эти мгновения как самые важные в своей жизни. Она причесалась, заплела волосы в тугую косу и подвязала ее новой лентой, затем разделась, вымылась с головы до ног, положила на пол чистую простыню и села над ней на корточки – так, как она видела в книге, описывающей традиции и уклад жизни эскимосов. Вся в поту, зажав во рту скомканную тряпку, чтобы заглушить стоны, она тужилась изо всех сил, стремясь произвести на свет это крохотное создание, так упорно цеплявшееся за нее. Она была уже немолода, и роды шли трудно; к счастью, тяжелая работа: мытье полов на четвереньках, перетаскивание тяжестей вверх-вниз по лестнице и ежедневная многочасовая, порой до полуночи, стирка – все это наполнило мышцы Консуэло редкой для женщины силой. Именно они, эти мускулы, выполнив предписанную им природой работу, и помогли ей родить ребенка. Сначала она увидела, как из ее тела показались две крохотные ножки; они чуть заметно шевельнулись, словно в нерешительности собираясь сделать первые шаги на долгом и трудном жизненном пути. Консуэло глубоко вдохнула и, в последний раз застонав, почувствовала, как в глубине ее тела что-то оборвалось и между ее бедрами проскользнуло нечто большое и уже не совсем принадлежащее ей. Свершившееся потрясло мою мать до глубины души. Да, это была я, обмотанная синей пуповиной, которую она аккуратно сняла с моей шеи, чтобы помочь мне сделать первый вздох и начать самостоятельную жизнь. В этот миг дверь комнаты Консуэло распахнулась и на пороге появилась кухарка, которая заметила долгое отсутствие моей матери и, поняв, что происходит, бросилась к ней на помощь. Она появилась в комнате Консуэло, когда самое трудное было уже позади: я лежала на животе у матери, и между нами еще не была оборвана последняя физически ощутимая связь.

– Плохо дело – девчонка, – сказала нежданная повитуха, перевязав и обрезав пуповину.

– Она родилась ножками вперед – это к счастью, – не в силах говорить громко, одними губами, на которых играла счастливая улыбка, прошептала моя мать.

– Вроде бы здоровенькая. Силенок хоть отбавляй, вон как кричит. Если хочешь, я могу быть ее крестной матерью.

– Вообще-то, я не собиралась крестить ее, – ответила Консуэло, но, увидев, как вспыхнула от возмущения кухарка, решила ее не обижать. – А впрочем, почему бы нет? Немного святой воды – что в этом плохого? В конце концов, может, это пойдет ей на пользу. Я назову ее Евой, пусть это придаст ей настоящую жажду жизни.

– А какая у нее фамилия?

– Никакой, фамилия – это ерунда.

– Ничего подобного, у каждого человека есть фамилия. Только собаки могут жить с одним лишь именем.

– Ее отец принадлежал к племени, которое называет себя детьми луны. Что ж, пусть мою дочь будут звать Ева Луна. Дай мне ее подержать, я хочу почувствовать ее в своих руках, хочу убедиться, что она цела и здорова.

Консуэло даже не пыталась встать из лужи околоплодной жидкости, да и не смогла бы этого сделать: у нее не осталось сил и все кости в ее теле повисли, словно тряпичные; и все же, превозмогая боль и усталость, она взяла меня на руки и стала внимательно осматривать со всех сторон. Она со страхом искала на моем теле какую-нибудь отметину, какой-то болезненный знак того, что вместе с семенем отца мне передалась частица змеиного яда. Не обнаружив никаких внешних отклонений, она облегченно вздохнула.

У меня не раздвоенный язык, и на мне нет змеиной чешуи, по крайней мере снаружи. По мере того как я росла, становилось понятно, что несколько необычные обстоятельства моего зачатия дали скорее положительный эффект: получив частичку змеиного яда в свою кровь, я обрела на редкость крепкое здоровье, а также дерзость и упрямство, которые стали проявляться в моем характере с самого раннего детства и благодаря которым я все же сумела переломить судьбу и выбраться из жизни, полной унижений, казалось бы уготованной мне от рождения. Сильная кровь досталась мне, по всей видимости, в наследство от отца. Только очень сильный человек мог в течение стольких дней сопротивляться попавшему в организм смертельному яду и по ходу дела еще доставлять удовольствие ухаживавшей за ним женщине. Всем остальным в своей жизни я обязана матери. В четыре года я подхватила какую-то заразную болезнь – одну из тех, после которых все тело остается покрыто похожими на кратеры язвами. Мама спасла меня от неминуемого уродства, связав мне руки, чтобы я не чесалась. Она изо дня в день смазывала все мое тело бараньим жиром и не выпускала из темной комнаты на солнечный свет почти полгода – ровным счетом сто восемьдесят дней. Не привыкшая терять время даром, она воспользовалась моим заключением, чтобы вывести мне мелких глистов тыквенным отваром, а здоровенного солитера – корнем папоротника. Болезнь отступила, и с тех пор я росла веселой и здоровой. На коже у меня не осталось никаких шрамов, нет на мне ни пятен, ни болячек и по сей день, если не считать следов нескольких погашенных о меня сигар. Надеюсь и до старости дожить без единой морщины, потому что благотворное воздействие бараньего жира сказывается на коже в течение многих лет.

Моя мать была человеком молчаливым, она могла слиться с узором на ковре, ее можно было не заметить среди мебели, она старалась никогда и нигде не привлекать к себе внимания, скорее наоборот, осознанно или бессознательно она делала все, чтобы окружающие забыли о ее присутствии; тем не менее, оставшись наедине со мной в нашей комнате, она просто преображалась. Рассказывала мне о своем прошлом или начинала сочинять сказки. С первыми ее словами комната наполнялась волшебным светом, стены словно раздвигались и исчезали, уступая место потрясающим пейзажам, роскошным дворцам с несметными сокровищами и дальним странам – придуманным ею или же таким, о которых она читала в книгах хозяина; мама бросала к моим ногам все богатства Востока, доставала с неба луну, уменьшала меня до размеров муравья, чтобы я еще ребенком, практически не покидавшим своей комнаты, могла почувствовать все величие и бесконечность Вселенной; она дарила мне крылья, чтобы я могла обозреть землю с небес; она наделяла меня рыбьим хвостом и плавниками, чтобы я познала морские глубины. Стоило ей заговорить, и окружающий мир наполнялся множеством взявшихся словно ниоткуда людей; многие из них стали для меня такими привычными спутниками жизни, что я и сегодня, спустя много лет, могу вспомнить, как они были одеты, могу воспроизвести интонации их голосов. Мама сохранила в целости и сохранности все воспоминания о детстве, проведенном в затерянной среди джунглей миссии, не забыла ни одну из историй о том, что происходило с людьми и целыми народами в прошлом, и, уж конечно, прекрасно помнила то, что было украдкой прочитано ею в книгах хозяина. Свои сны, мечты и воспоминания она превращала в строительный материал, из которого день за днем возводила для меня мой собственный мир. Слова – они ничьи, за них платить не нужно, говорила она. Это было то немногое, что доставалось ей в жизни бесплатно. Пользуясь словами как своей собственностью, она без счету дарила их мне. Она сумела вложить мне в голову правильные представления об окружающей реальности: на самом деле реальность гораздо богаче, чем мы ее себе представляем, она не только то, что лежит на поверхности, что можно воспринять обычными органами чувств. У нашего мира есть еще одно – магическое – измерение, а раз так, то, если тебе хочется, ты имеешь полное право приукрасить какую-то часть этого мира, что-то в нем изменить или преувеличить, – в общем, делай что хочешь, лишь бы долгий поход по жизненному пути не был скучным. Придуманные мамой и созванные ею со всех концов воображаемого мира в ее сказки персонажи остались для меня единственными яркими и хорошо сохранившимися воспоминаниями о первых годах жизни. Все остальное стерлось, словно покрытое дымкой: в моей памяти перемешались служанки и горничные, ученый старик, восседающий на выписанном из Англии кресле с велосипедными колесами, и бесконечная череда сменяющих друг друга пациентов и трупов, которых вне зависимости от принадлежности к царству мертвых или живых доктор продолжал принимать, несмотря на обрушившуюся на него болезнь. Детей профессор Джонс не то чтобы не любил, они просто отвлекали его, не позволяя сосредоточиться на размышлениях и экспериментах. Впрочем, к тому времени, когда я научилась ходить, он уже потерял былую наблюдательность и остроту мысли и потому, натыкаясь на меня где-нибудь в коридоре или гостиной, не выражал по этому поводу никакого неудовольствия. По всей видимости, он зачастую просто не замечал меня. Я его немного побаивалась и никак не могла понять: профессор ли делает забальзамированные мумии, или же он сам – их порождение. Мне казалось, что и полуживой старик, и отжившие свое, но упорно сохраняемые в презентабельном виде мумии сделаны из одного и того же куска пергамента; и все же присутствие старика в доме не омрачало мою жизнь и не слишком ограничивало мою свободу. В конце концов, мы существовали в разных пространствах: моей территорией были внутренние дворики, кухня, кладовые, комнаты прислуги и сад; когда же мне приходилось сопровождать маму в парадную часть дома, я старалась производить как можно меньше шума и по возможности не мозолить глаза профессору. Полагаю, по большей части он просто принимал меня за продолжение тени моей матери. Каждое помещение в этом огромном доме пахло по-своему, и я бы, наверное, смогла сориентироваться в особняке по запаху даже в полной темноте или с закрытыми глазами; запахи еды, одежды, угля, лекарств, книг и сырости – все это смешивалось с миром персонажей маминых сказок, делая мое детство насыщенным и разнообразным.

Меня воспитывали в соответствии с теорией, согласно которой досуг и отдых являются причиной того, что человек начинает предаваться всем возможным порокам: эту идею маме внушили в монастыре Сестер Милосердия, а дальнейшее подкрепление она нашла у доктора, установившего в доме деспотическую дисциплину. Игрушек в обычном понимании этого слова у меня не было. На самом же деле все, что окружало меня в этом доме, я использовала для игр по своему усмотрению. Свободного времени в течение дня у меня тоже не было, сидеть сложа руки хотя бы какое-то время считалось у нас в доме постыдным. Я вместе с мамой драила дощатые полы, развешивала выстиранное белье на просушку, собирала в огороде зелень и овощи, а в час сиесты пыталась шить и вышивать. При этом я не помню, чтобы все эти заботы казались мне чем-то утомительным и уж тем более невыносимым. Для меня это было вроде игры в кукольный домик, с той лишь разницей, что дом у меня был большой и самый настоящий, а не игрушечный. Мрачноватые научные эксперименты меня также не слишком беспокоили: мама сумела втолковать мне, что битье пациента дубиной по голове и выставление человека на съедение комарам (к счастью, все это бывало не так уж и часто) являются не свидетельствами жестокости и безумия хозяина, а, напротив, представляют собой новейшие, особо эффективные методы лечения, разработанные на основе последних строго научных исследований. С мумиями она обращалась спокойно, уверенно и даже как-то заботливо и приветливо, словно те приходились ей кем-то вроде дальних родственников, неожиданно нагрянувших в гости; таким отношением к забальзамированным трупам мама на корню пресекла все мои невольные попытки находить в необычном соседстве нечто страшное; кроме того, она постоянно следила, чтобы другие слуги и рабочие не пугали меня и не вели при мне разговоров на похоронно-загробные темы. Наверняка она следила и за тем, чтобы я держалась подальше от лаборатории… если вспомнить, то я действительно практически и не видела эти несчастные мумии: я просто знала, что они находятся где-то там, по ту сторону двери. Понимаешь, Ева, они ведь такие хрупкие и беззащитные, ты лучше не входи в ту комнату, а то заденешь что-нибудь, пусть даже случайно, и профессор страшно разозлится, говорила она мне. Чтобы еще больше успокоить меня, она придумала каждой мумии имя и со временем превратила всех их в сказочные персонажи, населявшие наш с нею мир. Они были для меня кем-то вроде домовых или волшебников.

На улицу мы с мамой выходили не часто. Один из таких редких выходов мне запомнился особенно хорошо: вся прислуга, работавшая в особняке, решила принять участие в организованной епископом процессии и коллективной молитве о ниспослании дождя. В тот день молиться и участвовать в процессии были готовы даже атеисты, это было не столько религиозным действием, сколько общественно значимым событием, объединившим весь народ. К тому времени, как говорят, страшная засуха продолжалась уже три года, ни единой капли дождя не упало с неба на пересохшую, растрескавшуюся землю. Гибли растения, умирали, уткнувшись мордами в сухую пыль, животные, по всем дорогам, ведущим из равнинной части страны к побережью, брели люди, готовые продать себя в рабство в обмен на воду. Перед лицом катастрофы общенационального масштаба епископ постановил вынести из собора статую Иисуса Назарянина и обойти с ней город, вознося к Небесам молитву о смягчении ниспосланной стране кары; это была последняя надежда, и в процессии приняли участие бедные и богатые, молодые и старые, верующие и атеисты. Варвары! Дикари! Невежественные индейцы, дремучие негры! – в ярости восклицал профессор Джонс, узнав, куда мы собираемся; впрочем, даже его авторитета не хватило, чтобы воспрепятствовать прислуге участвовать в общей процессии. Огромная толпа людей в самых лучших своих одеждах двинулась вслед за статуей Назарянина от соборной площади по главному проспекту города; против ожидания мероприятие завершилось гораздо быстрее намеченного: не успела колонна дойти до здания, где размещался офис водопроводной компании, ответственной за снабжение населения питьевой водой, как небеса разверзлись и на город обрушился ливень невиданной силы. Не прошло и двух суток, как город был затоплен и превратился в подобие озера; никакая канализация, никакие сточные канавы не могли справиться с такими потоками воды; под водой скрылись дороги, дома подтапливались один за другим; за городом вышедшие из берегов реки сносили крестьянские хижины и даже усадьбы, а в одном прибрежном поселке с неба на землю вместе с дождем обрушились тысячи морских рыб. Чудо, это же чудо! – не переставая восклицал епископ. Наш многоголосый хор вторил ему. Ну конечно, мы, в отличие от профессора Джонса, не знали, что процессия была назначена на тот день, когда метеорологическая служба твердо пообещала тайфуны и проливные дожди над всем Карибским регионом. Полупарализованный профессор тщетно взывал к нашему разуму из своей инвалидной коляски. Безграмотные невежды! Неучи! Рабы суеверий! – уже по инерции продолжал повторять почтенный доктор. Свершившееся чудо сделало то, чего не могли добиться ни братья-миссионеры, ни сестры-монахини: моя мать приняла Бога, почувствовала свою близость с Ним; случившееся помогло ей образно представить Его сидящим на небесном троне и негромко, чуть снисходительно посмеивающимся над человечеством. Она поняла, что на самом деле Бог очень отличается от того кроткого и даже робкого дедушки, которым Его обычно изображают в религиозных книгах. Продемонстрировав людям, что у Него есть чувство юмора, Бог заодно дал им понять: пытаться наперед предугадать, что Он задумал, высчитать каким-то образом, что входит в Его планы, – занятие бессмысленное и бесполезное. Всякий раз, вспоминая тот пролившийся на нас чудесным образом ливень, мы просто умирали от смеха.

Мой мир был ограничен решеткой вокруг сада. Там, внутри, время текло по своим, порой весьма капризным законам; за полчаса я могла совершить с полдюжины кругосветных путешествий, обойдя вокруг моего собственного земного шара; в то же время отблеск лунного света на плитах внутреннего дворика мог дать мне пищу для размышлений на целую неделю. Свет и темнота – вот что определяло основные перемены в природе вещей моего мира; книги, тихие и неподвижные в течение дня, с наступлением ночи оживали и открывались, их герои сходили со страниц, бродили по комнатам и проживали жизнь, полную приключений; мумии, такие жалкие, беспомощные и робкие в часы, когда солнце наполняло дом ярким светом, с наступлением сумерек обретали силу и прочность камня, а в ночной темноте еще и превращались в настоящих великанов. В том мире пространство растягивалось и сжималось по моей прихоти; крохотный чулан под лестницей мог вместить в себя целую Солнечную систему, а огромное небо, если смотреть на него из слухового окна на чердаке, съеживалось до размеров бледного кружочка. Одного моего слова было достаточно, чтобы преобразить внешний мир до неузнаваемости.

Так я и росла в доме у подножия холма – свободная и уверенная в себе. Я практически не общалась с другими детьми, да и с посторонними взрослыми не часто встречалась: гости в доме почти не бывали, если не считать одного человека, неизменно одетого в черный костюм и черную же шляпу. Это был протестантский проповедник, приносивший с собой Библию, с помощью которой ему удалось изрядно подпортить профессору Джонсу последние годы жизни. Этого человека я боялась куда больше, чем хозяина.

Глава вторая

За восемь лет до моего рождения, в тот самый день, когда в своей постели тихо, как скромный, незаметный и безвредный старичок, ушел из жизни Благодетель нашего Отечества, в одной деревушке на севере Австрии появился на свет мальчик, которого назвали Рольфом. Он был младшим сыном Лукаса Карле́, школьного учителя, наводившего ужас на своих учеников. В те времена телесные наказания представляли собой неотъемлемую часть образовательного процесса: мол, без розги и учеба не учеба. Эта народная мудрость, ставшая краеугольным камнем педагогической теории, настолько крепко засела в мозгах у людей, что никому из здравомыслящих родителей и в голову бы не пришло оспаривать целесообразность подобных воспитательных мер. Тем не менее, когда учитель Карле сломал пальцы одному мальчику, дирекция школы запретила ему использовать для наказания нерадивых учеников тяжелую линейку: всем было ясно, что буквально с первого удара Карле впадал в экстаз и продолжал колотить, уже не отдавая себе отчета в своих действиях и их возможных последствиях. Желая отомстить учителю, школьники изводили его старшего сына Йохена: если им удавалось поймать его где-нибудь в укромном месте, то на него обрушивался целый град ударов и пинков. Так он и рос, привычно убегая от сверстников, при первой возможности отрекаясь от своей фамилии, – тихий и незаметный, как стелющаяся по земле былинка.

Дома у Лукаса Карле царил такой же страх, как и на его уроках в школе. С женой его связывали лишь узы сожительства: о любви в этом браке не могло быть и речи. Самое любовь он считал понятием, применимым в разговорах о музыке или литературе, но не имеющим никакого отношения к повседневной жизни. Они поженились почти сразу же после знакомства; узнать друг друга получше у жениха и невесты не было времени. Молодая жена возненавидела мужа после первой же брачной ночи. Для самого Лукаса Карле супруга была существом низшего порядка, тварью, стоящей куда ближе к животным, чем к единственному разумному существу в этом мире – мужчине. Теоретически он должен был бы испытывать к этой женщине смешанное чувство презрения и сострадания, но на практике все вышло иначе: жена бесила его и выводила из себя одним своим присутствием. Он появился в этой деревне когда-то давно, измученный долгой дорогой. Первая мировая война лишила его не только родины, но и всяких средств к существованию. В кармане у него лежал диплом учителя и деньги – сумма, на которую можно было прожить примерно неделю. Первым делом он нашел себе работу, а вторым – жену. В своем выборе он опирался на два довода: во-первых, ему понравилось выражение страха, которое он вскоре после знакомства стал замечать в глазах жены, а во-вторых, он оценил по достоинству ее широкие бедра. Он был уверен, что такая особенность фигуры – необходимое условие, чтобы зачать, выносить и родить ему наследников (непременно мужского пола), а также выполнять всю самую тяжелую работу по дому. Также на его решение повлияли два гектара земли, полдюжины голов скота и скромная рента, которую девушка унаследовала от отца. Все это перешло после свадьбы в собственность мужа – полноправного распорядителя всего имущества супругов.

Лукасу Карле нравились женские туфли на высоких каблуках, в особенности из красной лакированной кожи. Наезжая время от времени в ближайший город, он всякий раз снимал проститутку и платил ей за то, чтобы она ходила перед ним по комнате голой, но обязательно в красных, страшно неудобных из-за высоких каблуков туфлях. Сам он в это время восседал на стуле, полностью одетый, включая пальто и шляпу. Напуская на себя серьезный вид, он на самом деле испытывал неописуемый восторг от возможности созерцать это восхитительное зрелище: женские ягодицы – как можно более пышные, белые, с ямочками, – которые перекатываются из стороны в сторону при каждом шаге. Разумеется, ни с одной из этих женщин он не спал и даже не прикасался к ним – строгое соблюдение правил гигиены было его идеей фикс. В средствах он был сильно ограничен и поэтому не мог позволить себе это развлечение так часто, как ему бы хотелось. Хорошенько подумав, он купил французские туфли ярко-красного цвета и спрятал коробку в самом дальнем углу платяного шкафа. С тех пор он время от времени запирал детей в другой комнате, заводил патефон на полную громкость и звал жену. Та уже успела научиться предугадывать изменения в настроениях мужа и понимала, что настал час жертвоприношения, еще до того, как Лукас сам осознавал, что с ним происходит. От ужаса ее бросало в дрожь, посуда выскальзывала из рук и с грохотом разбивалась об пол.

Карле не выносил никакого шума в доме, поскольку, по его мнению, достаточно шума он терпел в школе. Его дети научились не смеяться и не плакать в присутствии отца. По дому они передвигались совершенно беззвучно, словно тени, и говорили только шепотом. В своем старании быть незаметными они приобрели такую сноровку, что матери порой казалось, будто она может видеть прямо сквозь них. С затаенным ужасом в душе она вновь и вновь задумывалась о том, не станут ли они со временем на самом деле прозрачными, словно призраки. Господин учитель пребывал в уверенности, что законы генетики сыграли с ним злую шутку. Дети совершенно ему не удались. Йохен был медлительный, неловкий и неуклюжий, учился посредственно, часто засыпал прямо на уроках, писался в кровать и вообще никак не соответствовал тем надеждам, которые возлагал на него отец. О Катарине отец предпочитал вообще не упоминать и не вспоминать. Девочка была недоразвитой. Он был уверен лишь в одном: в его семье за много поколений таких выродков не было, следовательно, он мог не считать себя виноватым в том, что его дочь родилась неполноценной. Да и кто знает, его ли она вообще дочь. Он не дал бы руку на отсечение, чтобы поручиться за чью-либо верность, а уж тем более за верность собственной жены. К счастью, Катарина родилась неполноценной не только психически, но и физически. Врач сказал, что у нее в сердце какая-то дырочка и долго этот ребенок не проживет. Ну так оно и к лучшему.

Учитывая столь скромные успехи во всем, что касалось двоих старших детей, Лукас Карле не пришел в восторг, узнав, что его жена беременна в третий раз. Но когда на свет родился крупный розовый сероглазый мальчик с крепкими ручками и ножками, его отец почувствовал себя вознагражденным. Наконец-то у него появился наследник, о котором он всегда мечтал, достойный носить гордое имя Карле. Ребенка следовало немедленно оградить от дурного влияния матери. Ничто так легко и бесповоротно не губит хорошую мужскую наследственность, как женское сюсюканье. Не вздумай кутать его в шерстяную одежду, пусть закаляется; оставляй его надолго в темноте, пусть привыкает не бояться; не таскай его на руках, пусть кричит и плачет хоть до посинения – только легкие здоровее будут, – такие приказы отдавал Лукас своей супруге. Та при муже выполняла все его указания, но у него за спиной надевала на ребенка самую теплую одежду, кормила его как можно чаще, баюкала на руках и пела колыбельные. Такая жизнь – то в тепле, то в холоде, то со шлепками и оплеухами, то в безбрежной любви и баловстве, то с ночевками в темном шкафу, то с поцелуями в знак утешения – рано или поздно свела бы с ума кого угодно. И все же Рольфу Карле повезло. Его психика оказалась крепче, чем у сестры, и он сумел выдержать то, что могло бы погубить любого другого. Кроме того, и это оказалось еще важнее, через несколько лет после его рождения началась Вторая мировая война и отец записался в армию, избавив тем самым жену и детей от своего присутствия. Война оказалась самым счастливым временем в детстве Рольфа.

Пока в Южной Америке, в доме профессора Джонса, накапливались забальзамированные мумии, а укушенный ядовитой змеей мужчина отдавал свое семя женщине, которая родила девочку и назвала Евой, чтобы это имя помогло ей обрести волю к жизни, в Европе далеко не все шло привычным чередом. Из-за войны весь окружающий мир наполнился страхом и пришел в смятение. Когда девочка училась ходить, держась за подол маминой юбки, по другую сторону Атлантики, на лежащем в руинах континенте, подписывались мирные договоры. На этом берегу океана мало кто терял сон и покой из-за насилия, творившегося в такой дальней дали. Большинству хватало и того насилия, которое окружало их каждый день.

Подросший Рольф Карле был мальчиком наблюдательным, гордым и настойчивым, но при этом в нем стала проявляться и некоторая склонность к романтике, что приводило его самого в смущение, а в глазах других мальчишек было признаком слабости. В те времена, насквозь пронизанные войной, он вместе с другими ребятами играл в заброшенных окопах и сбитых самолетах, но в глубине души его гораздо больше трогали распустившиеся весной почки, летние цветы, золото осени и печальное белое покрывало, которое раскидывает над землей наступающая зима. В любое время года он при первой возможности уходил в лес, где подолгу гулял, собирая листья и насекомых, которых потом внимательно разглядывал под увеличительным стеклом. Страницу за страницей он вырывал из школьных тетрадей, чтобы писать на них стихи. Затем прятал листочки в дуплах деревьев или под придорожными камнями, втайне даже от самого себя надеясь, что кто-нибудь их рано или поздно найдет. Об этом он никогда никому не рассказывал.

Мальчику было десять лет, когда однажды его повели копать могилы. В тот день у него было отличное настроение: его старший брат Йохен сумел поймать в силки зайца, и теперь по всему дому распространялся бесподобный аромат тушеного мяса, вымоченного в уксусе и приправленного розмарином. Рольф уже почти забыл этот запах – так давно в их доме не готовили ничего мясного. Предвкушая удовольствие от ужина, он беспокойно ходил по дому, и лишь вколоченное с младенчества послушание не позволяло ему тайком приоткрыть крышку кастрюли и опустить ложку в соус. А еще в тот день мать пекла хлеб. Ему нравилось смотреть, как она стоит, наклонившись над столом и запустив руки по локоть в тесто. Казалось, все ее тело, когда она месила густую вязкую массу, двигается вслед за руками. Хорошенько вымесив тесто и дав ему подняться, мать раскатывала его и сворачивала в длинные колбаски, которые затем резала на равные куски: из них и выпекались маленькие круглые хлебцы. Раньше, в мирные времена, она оставляла немного теста в отдельной миске, добавляла в него молоко, яйца, корицу и пекла сладкие шарики. Это лакомство она складывала в большую жестяную банку и выдавала каждому из детей по одному шарику в день – до следующей недели, когда все повторялось заново. Но сейчас ей приходилось добавлять в муку отруби, и хлеб получался темный и кислый, вроде того, что пекут с древесной мукой.

То утро началось с шума и суматохи на улице – через деревню отряд за отрядом проходили оккупационные войска. Раздавались громкие голоса командиров, но никто из местных жителей особо не обеспокоился: свою меру страха, потерпев поражение в войне, они уже почти исчерпали, и теперь этого чувства у них едва ли хватило бы, чтобы всерьез озаботиться из-за какого-либо дурного предзнаменования. После заключения мира в деревне обосновались русские солдаты. Слухи об их жестокости бежали впереди наступающей Красной армии и предвещали настоящую кровавую баню. Они ведь хуже зверей, говорили люди, они вспарывают животы беременным женщинам и швыряют нерожденных младенцев голодным собакам. Всех стариков без разбору они закалывают штыками, а мужчинам вставляют в зад динамит и смотрят, как человека разрывает на куски. Эти исчадия ада разрушают и жгут дома, убивают, насилуют. Вопреки ожиданиям все пошло не так – гораздо более мирно и спокойно. Деревенский староста подыскал этому подходящее объяснение. С его слов выходило, что их деревне сказочно повезло: русские солдаты, пришедшие сюда, были с самых дальних окраин своей страны, наименее затронутых войной, и поэтому у них накопилось меньше злобы и ненависти, а желание отомстить побежденному противнику не было столь всепожирающим. В деревню вошел отряд с грузовиками и какой-то тяжелой техникой, которую везли огромные тягачи. Командовал солдатами молодой офицер с азиатскими чертами лица. Русские реквизировали продовольствие и прошлись по домам, собирая в свои вещмешки все ценные вещи, которые жители не успели хорошенько припрятать. Выбранные фактически наугад шестеро мужчин были обвинены в пособничестве немцам и расстреляны на месте. После этого русские разбили лагерь по соседству с деревней и на этом успокоились. В тот день в громкоговорители объявили, чтобы жители деревни собрались на центральной площади. Вслед за тем по домам прошлись солдаты, угрозы которых вполне убедительно подействовали на тех, кто сомневался: стоит ли выполнять это распоряжение. Мать поспешно надела на Катарину теплую жилетку и вышла из дому, боясь, что солдаты вполне могут забрать у них и тушеную зайчатину, и выпеченный на всю неделю хлеб. Вместе с тремя детьми – Йохеном, Катариной и Рольфом – она направилась на площадь. Их деревня за время войны пострадала меньше, чем многие другие. Полностью разрушено было только здание школы. В один воскресный вечер в него попала бомба, и обломки парт и грифельных досок разметало чуть не по всей деревне. Часть средневековой каменной мостовой на площади была разобрана: отряды сопротивления использовали булыжники для баррикад. Во власти победившего противника оказались часы со здания ратуши, церковный орган и вино последнего урожая – все то, что, собственно говоря, и представляло хоть какую-то ценность в деревне. Фасады домов никто давно не красил, и кое-где на них виднелись следы от пуль. Впрочем, все это не могло разрушить очарования, которое старинные здания обрели за долгие века своего существования.

Подгоняемые солдатами, жители деревни собрались на площади; советский комендант, в изношенной, потрепанной форме, рваных сапогах и с недельной бородой, прошелся вдоль подобия строя, образованного насмерть перепуганными людьми, внимательно рассматривая каждого в упор. Никто не смог выдержать этого взгляда: люди опускали глаза, вжимали голову в плечи и готовились к худшему; лишь Катарина бесстрашно встретила взгляд чужеземного офицера и, думая о чем-то своем, стала преспокойно ковырять в носу.

– Она что, слабоумная? – спросил офицер, показывая пальцем на девочку.

– Да, от рождения, – тихо ответила госпожа Карле.

– Тогда нет смысла тащить ее с собой. Оставьте ее здесь.

– Ее нельзя оставлять одну. Прошу вас, позвольте ей пойти с нами.

– Как хотите.

Так они простояли на площади под еще нежарким, к счастью, весенним солнцем два часа; отойти куда-нибудь в сторону было невозможно – со всех сторон было выставлено оцепление. Старики опирались на молодых и наиболее сильных, дети ложились спать прямо на землю, самых маленьких отцы держали на руках; наконец прозвучала команда строиться в колонну и отправляться в путь. Процессию возглавлял джип коменданта, а с флангов и тыла жителей конвоировали и подгоняли солдаты; в первой шеренге шли деревенский староста и директор школы – последние представители власти, чей авторитет еще хоть как-то признавался в хаосе обрушившегося на деревню кошмара. Люди шли молча и лишь иногда беспокойно оглядывались на крыши родных домов, возвышающиеся над холмами; каждый про себя задавался одним и тем же вопросом: куда ведут? Наконец всем стало ясно, что колонну конвоируют к лагерю для военнопленных. Сердца жителей деревни сжались.

Рольф отлично знал эту дорогу: не раз и не два уходил он вместе с Йохеном в эту сторону, чтобы ловить змей, ставить капканы на лис или же собирать хворост. Иногда братья доходили почти до самого лагеря; они прятались в тех местах, где можно было ближе всего подобраться к ограде из колючей проволоки. Что делалось в самом лагере, на расстоянии видно было плохо, и мальчишки лишь слышали вой сирен да время от времени ощущали какой-то неприятный запах. Когда ветер дул со стороны лагеря военнопленных, такой же запах ощущался даже в деревне; никто ни о чем не спрашивал, никто не заговаривал на эту тему: все делали вид, будто ничего не чувствуют. И вот теперь Рольф Карле, как и другие жители деревни, впервые оказался за тяжелыми металлическими воротами; мальчик тотчас же обратил внимание, насколько земля под ногами на территории концлагеря отличается от земли тех полей, которые его окружали: здесь, за оградой, не видно было ни единой травинки и почва казалась пересохшей и бесплодной, как в пустыне. Он очень удивился такой перемене в ландшафте, потому что все окрестные холмы давно уже были покрыты зеленым ковром свежей травы. Колонна прошла по длинной дорожке, пересекла несколько разделительных линий, отмеченных мотками колючей проволоки, миновала ряд наблюдательных вышек и пулеметных гнезд и наконец оказалась в большом квадратном дворе. С одной стороны его ограничивали мрачные бараки без окон, а с другой – возвышалось какое-то сооружение с несколькими дымовыми трубами. Чуть поодаль виднелись уборные и несколько виселиц. Весна, по всей видимости, не смогла проникнуть за ворота лагеря: здесь все было серо, словно подернуто густым туманом – туманом зимы, оставшейся тут навеки. Жители деревни подошли к баракам и инстинктивно сбились в плотную толпу; касаясь соседей локтями и плечами, они словно пытались поддержать друг друга в минуту этого зловещего напряжения; особенно сильно давила на психику стоявшая в лагере гробовая тишина. Даже небо и то казалось отсюда грязно-серым, словно покрытым слоем пепла. Послышалась команда офицера, и солдаты погнали деревенских жителей к главному зданию; их гнали, как стадо скота, поторапливая замешкавшихся уколами штыков и ударами прикладов. Вот тогда они их и увидели. Тех, которые были там. Они лежали грудами на полу один на другом. Их было много десятков: истерзанные, многие частично расчлененные – целые горы того, что отдаленно напоминало какие-то чудовищные бревна и жерди. Поначалу никто не поверил, что это действительно человеческие тела; увиденное показалось невольным зрителям грудой марионеток, выброшенных из какого-то зловещего кукольного театра; подталкиваемые со всех сторон прикладами, люди приблизились к распахнутым воротам барака и не только увидели в деталях эту кошмарную картину, но и почувствовали ударивший им в ноздри в полную силу уже знакомый запах. Это зрелище, тишина и чудовищный смрад навеки впечатались в память всех тех, кто оказался в тот день во дворе концлагеря. В оглушительной тишине каждый услышал, как бьется его собственное сердце. Никто не произнес ни слова, да и о чем в тот миг можно было говорить. Долго стояли они так – молча и неподвижно; наконец комендант взял лопату и протянул ее старосте. Солдаты раздали лопаты другим жителям деревни.

– Начинайте копать, – тихо, почти шепотом приказал русский офицер.

Катарину вместе с маленькими детьми отослали подальше: им велели сидеть у основания одной из виселиц, никуда не уходить и ждать, пока взрослые закончат работу. Рольф оказался рядом с Йохеном. Земля была твердая, и копать было тяжело, мелкие камешки и песок впивались в пальцы и попадали под ногти, но Рольф ни на миг не прервал работу; согнувшись и вжав голову в плечи, глядя себе под ноги из-под спадавших на лицо волос, он копал и копал, сгорая от стыда, который так никогда и не смог забыть, который преследовал его всю жизнь, как бесконечно повторяющийся кошмарный сон. Он ни разу не поднял голову и не посмотрел по сторонам. Он даже не слышал раздававшихся вокруг звуков – ни ударов лопат о камни, ни сбивчивого и хриплого дыхания усталых людей, ни плача и всхлипываний женщин.

К тому времени, когда могилы были выкопаны, наступила ночь. Рольф заметил, что на наблюдательных вышках зажглись прожекторы, и ночь мгновенно наполнилась ярким неживым светом. Русский офицер приказал работавшим выстроиться в колонну по двое и перенести трупы в могилы. Мальчик вытер натруженные руки о штаны, стер пот со лба и вместе с Йохеном шагнул вслед за взрослыми. Увидев это, их мать хрипло закричала, желая остановить сыновей, но оба уже вошли в барак вместе с остальными; когда настала их очередь, они наклонились над кучей трупов и подняли одно из мертвых тел, взяв его за запястья и лодыжки. Их ноша мало напоминала человеческое тело в привычном понимании: фактически это был скелет, обтянутый кожей, без одежды, наголо бритый, сухой и холодный, словно фарфоровая кукла. Будто связанные своей ношей, братья пошли в сторону вырытой на лагерном плацу могилы. Голова трупа была запрокинута, а сам он едва заметно раскачивался в их руках. Рольф обернулся, чтобы посмотреть на мать, и увидел ее согнувшейся пополам от приступа тошноты; он был бы рад как-нибудь успокоить и утешить ее, пусть хотя бы жестом, но его руки были заняты.

Работа по захоронению узников концлагеря закончилась далеко за полночь. Вырытые могилы были заполнены почти до самых краев, сверху их засыпали землей, но час возвращения домой еще не настал. Сначала солдаты заставили жителей деревни пройти по баракам, побывать в камере смертников, осмотреть печи крематория и прошагать под виселицами. Никто из тех, кому выпало хоронить пленников, не осмелился прочитать над могилами хотя бы краткую молитву. В глубине души каждый понимал, что с этого дня все они вместе и каждый в отдельности будут пытаться забыть увиденное, стараться подавить в душе пережитый ужас, вырвать его из своего сердца; все заранее согласились никогда не говорить о том, что им довелось пережить в этот день и что они видели в этом жутком месте. Каждый лелеял надежду, что время поможет стереть чудовищные воспоминания из памяти, и каждый ясно понимал, сколь тщетна эта надежда. Наконец они отправились в обратный путь; измученные духовно и физически, они шли медленно, едва передвигая ноги. Последним шел Рольф Карле, которому казалось, что он идет по дороге в строю скелетов, абсолютно одинаковых перед лицом отчаяния и смертной тоски.

Неделю спустя домой вернулся Лукас Карле, которого Рольф даже не узнал; впрочем, в этом не было ничего удивительного: когда отец уходил на фронт, его младший сын был еще слишком мал и не умел пользоваться разумом и памятью по своей воле. Кроме того, человек, который в тот вечер неожиданно ввалился в их кухню, совершенно не походил на того мужчину, чья фотография висела над камином. За годы отсутствия отца Рольф создал для себя его героический образ: в представлении мальчика отец носил красивую форму летчика, а на груди у него в несколько рядов сверкали полученные за воинскую доблесть награды; он был гордым и непременно носил сапоги, начищенные до такого блеска, что ребенок мог смотреться в них, как в зеркало. Так вот: этот образ не имел никакого отношения к человеку, внезапно ворвавшемуся в его жизнь; Рольф даже не поздоровался с незнакомцем, посчитав, что это какой-то нищий пришел просить подаяние. У человека на фотографии были роскошные ухоженные усы, а глаза – серые, как зимние тучи, – горели холодным, властным огнем. Тот же, кто вдруг вломился к ним на кухню, был одет в непомерно большие, подвязанные веревкой солдатские штаны и потертый, кое-где порванный френч; на шее у него был повязан грязный платок, а ноги обуты вовсе не в начищенные до зеркального блеска сапоги, а в какие-то самодельные опорки. Роста он был невысокого, плохо побрит, а его волосы, выстриженные клочьями, торчали на голове непослушным ежиком. Нет, этого человека Рольф отказывался узнавать. Но остальные члены семьи отреагировали на его появление именно так, как и полагается встретить вернувшегося с войны отца и мужа. Мать зажала рот обеими руками, Йохен вскочил из-за стола и, сделав непроизвольно шаг назад, опрокинул свой стул, а Катарина мгновенно сползла со стула и спряталась под стол, чего не делала уже долгое время: по всей видимости, страх пробудил в ней давние, уже почти забытые рефлексы.

Лукас Карле вернулся к родному очагу совсем не потому, что соскучился по жене и детям: по правде говоря, он никогда не был особенно привязан ни к родным, ни к этой деревне, как, впрочем, и ни к какому другому месту; в глубине души он считал себя вечным волком-одиночкой без роду без племени. Причина возвращения крылась в другом: его загнали домой усталость и голод, он решил, что лучше уж рискнуть попасться в лапы ненавистному победившему противнику, чем медленно умирать от голода, пробираясь неизвестно куда по полям и лесам. Ни о каком сопротивлении он уже и не думал. Дезертировав из своей части, он был вынужден днем прятаться где-нибудь в укромных местах, а передвигаться только по ночам. Он раздобыл себе документы какого-то погибшего солдата и намеревался выдавать себя за другого человека, сменив фамилию и имя и зачеркнув таким образом свое весьма неприглядное прошлое. Впрочем, спустя несколько дней и ночей, проведенных под открытым небом, он пришел к выводу, что на всем этом огромном, перепаханном войной континенте ему ровным счетом некуда податься. Воспоминания о деревне – о миленьких и опрятных домиках с огородами и виноградниками, о школе, где он проработал столько лет, – не очень-то его и радовали, возвращение домой не было пределом его мечтаний, но у него не оставалось выбора. За время войны он успел заработать несколько нашивок и даже кое-какие награды; все эти знаки отличия он получил вовсе не за героизм, а за охотно проявляемую им при любом удобном случае садистскую жестокость. Да, война сделала из него другого человека: у бывшего школьного учителя наконец появилась возможность понять себя по-настоящему, опустившись в самую глубину своей черной, похожей на коварное топкое болото души. Теперь он знал, на что действительно способен. И вот, после того как он познал грань между допустимым и запретным, после того как много раз переходил эту грань, переставшую быть для него преградой, ему предстояла жалкая участь – возвращаться в мир прошлого и, смирившись с личным поражением, вновь учить уму-разуму каких-то плохо воспитанных деревенских молокососов. Для себя он давно решил, что человек, а тем более настоящий мужчина создан для войны; вся история человечества свидетельствовала о том, что невозможно добиться прогресса без насилия. Терпите, стисните зубы и терпите; если страшно, то можно закрыть глаза, но идти нужно только вперед, в атаку, ведь мы же солдаты. Увиденные за время войны и даже выпавшие на его собственную долю страдания не смогли пробудить в нем ни малейшей тяги к мирной жизни, но, наоборот, еще больше укрепили его уверенность в том, что лишь кровь и порох могут выявить среди серой массы тех немногих, кто поведет уже тонущий корабль человечества в безопасную гавань; да, конечно, на этом пути придется избавить судно от лишнего балласта; в первую очередь надо расправиться со слабыми и с теми, от кого нет непосредственной пользы, и сделать это нужно без сожаления, в полном соответствии с непреложными законами природы.

– Ну что, в чем дело? Не рады меня видеть? – спросил он, закрывая за собой дверь.

За время отсутствия он не разучился наводить ужас на свою семью. Йохен попытался было что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и ему удалось лишь издать какой-то нечленораздельный гортанный звук. При этом он подсознательно встал между отцом и младшим братом, словно желая защитить того от какой-то неведомой опасности. Госпожа Карле, действуя так же машинально, шагнула к сундуку, вынула из него большую белую скатерть и накрыла ею стол. Лишь позже она поняла, что сделала это, чтобы отец не увидел Катарину и хотя бы какое-то время не вспоминал о ее существовании. Одного взгляда хватило Лукасу Карле, чтобы вновь обрести власть над домом и подчинить себе всю семью. Жену он нашел столь же тупой, как и раньше, но, к своему удовлетворению, обнаружил, что в ее глазах застыл прежний неизбывный страх, а нижняя часть ее тела по-прежнему сохраняет соблазнительную форму и упругость. За то время, что его не было дома, Йохен успел превратиться в высокого парня, причем отца удивило не столько то, как сильно он вырос, сколько то, что сыну каким-то образом удалось избежать мобилизации или зачисления в отряды гитлерюгенда. Рольфа он практически не знал, но ему хватило буквально секунды, чтобы понять, что этого мальчишку воспитывали, пряча от жизни в складках мамашиной юбки. Им нужно было срочно заняться – для начала хотя бы добиться, чтобы он не выглядел изнеженным котенком, а походил на подрастающего мужчину. Ну что ж, этим он, пожалуй, и займется – из хлюпика вырастит мужчину.

– Йохен, быстро нагрей воды, мне надо помыться. Есть в доме что-нибудь пожрать? А ты, значит, Рольф… Подойди ко мне и пожми отцу руку. Эй, оглох, что ли? А ну, быстро сюда!

С того вечера жизнь Рольфа круто изменилась. Несмотря на все лишения военного времени, выпавшие на его долю, он вплоть до того дня практически не знал, что такое страх. Лукасу Карле мгновенно удалось научить сына бояться. Долгое время мальчик не мог спать спокойно, вплоть до того дня, пока его отца не нашли в лесу повешенным.

Стоявшие рядом с деревней русские солдаты были простыми, даже неотесанными парнями – бедными и сентиментальными. По вечерам они садились вокруг костра, чистили оружие и подолгу пели; песни звучали одна за другой, и порой, когда кто-нибудь из солдат пел на своем языке, на глаза его земляков наворачивались ностальгические слезы. Иногда солдаты напивались и ссорились между собой, а порой устраивали пляски до упаду. Местные жители старались как можно реже попадаться им на глаза, но некоторые девушки по вечерам тайком пробирались к лагерю русских и предлагали себя в обмен на еду. Они отдавались солдатам молча, стараясь не глядеть им в лицо. Голодными они домой не уходили, несмотря на то что победители питались ничуть не лучше, чем побежденные. Вертелись около лагеря русских и дети, особенно мальчишки: их завораживал чужой язык, как магнит тянули к себе оружие и техника, удивляли странные привычки чужеземных солдат, а еще воображение местных подростков поражал один сержант, все лицо которого было изрезано шрамами; мальчишки с восхищением смотрели, как он, развлекая публику, жонглировал сразу четырьмя ножами. Рольф пробирался в военный лагерь чаще своих друзей и задерживался там дольше, чем они; он делал это, несмотря на строжайший запрет матери приближаться к оккупантам. Вскоре он уже без страха подсаживался к сержанту-жонглеру, пытаясь понять, что тот говорит на своем языке, а через какое-то время стал учиться у него метать ножи. Русские довольно быстро вычислили среди местных жителей как коллаборационистов, так и скрывающихся дезертиров. Начались военно-полевые суды; заседания были краткие, и решения выносились без лишних проволочек: во-первых, из-за нехватки у представителей оккупационных властей времени на соблюдение всех формальностей, а во-вторых, по причине малого интереса местной общественности к подобным мероприятиям. Люди не то чтобы не жалели подсудимых, но неохотно ходили в зал заседаний из-за смертельной усталости и нежелания в очередной раз выслушивать обвинения во всеобщем, пусть и не явном сотрудничестве с фашистским режимом. Тем не менее, когда очередь дошла до Лукаса Карле, в зале заседаний трибунала, к удивлению судей, появились Йохен и Рольф. Братья молча заняли места в глубине зала и стали слушать. Обвиняемый, похоже, не собирался раскаиваться в том, что делал во время войны; в свое оправдание он лишь заявил, что выполнял приказы командиров и что, отправляясь на войну, рассчитывал ее выиграть и не собирался подвергать сомнению распоряжения вышестоящего начальства. Сержант-жонглер, увидев появившегося в зале заседаний Рольфа, пожалел мальчишку и хотел было вывести его на улицу, но тот был твердо намерен досидеть до конца и узнать, какой приговор вынесут его отцу. Ему было бы трудно объяснить человеку со шрамами истинную причину своей бледности: вовсе не сочувствие отцу одолевало мальчика, наоборот, он втайне надеялся, что предъявленные Лукасу Карле обвинения окажутся достаточно серьезными и неопровержимыми, чтобы русские могли со спокойной душой поставить его к стенке. Когда же прозвучал приговор и выяснилось, что отцу Йохена и Рольфа предстоит провести полгода на каторжных работах где-то на шахтах Украины, братья посчитали, что он слишком легко отделался; мысленно оба они стали молиться о том, чтобы отец умер где-нибудь там, на чужбине, и никогда больше не возвращался.

Несмотря на окончание войны, жизнь простых людей легче не стала; долгие годы главной их заботой было хоть как-то прокормиться, раздобыв еду любым доступным способом. Йохен даже читал не слишком бегло – едва ли не по слогам, – но он был сильным и упорным парнем. Отец снова покинул дом, и, поскольку работать на полях, изуродованных войной, не было никакого смысла, старший брат Рольфа взял на себя ответственность за обеспечение семьи – по крайней мере, пропитанием. Чем он только не занимался: рубил лес, собирал и продавал ежевику и грибы, охотился на кроликов, куропаток и лис. Очень скоро к нему присоединился и Рольф: работать вдвоем было легче, веселее и выгоднее, а кроме того, вдвоем они, как сработавшиеся напарники, легко и весьма успешно подворовывали кое-что по мелочи в соседних городках и деревнях. Делали они это втайне от матери, которая даже в самые трудные времена жила так, будто война была чем-то далеким и отстраненным и лично ее никак не касалась; следовательно, никаких послаблений с точки зрения морали она не могла позволить ни себе, ни детям. Эта твердая убежденность в том, что жить нужно честно, помноженная на стремление вбить христианские заповеди в головы собственных детей, приводила к тому, что ложиться спать на голодный желудок им приходилось даже чаще, чем большинству соседей и знакомых; и много лет спустя, когда все рынки были завалены любыми продуктами, когда повсюду, буквально на каждом углу, продавались жареная картошка, сосиски и сласти, Рольфу продолжал сниться черствый кисловатый хлеб, спрятанный в щели между досками под его кроватью.

Госпоже Карле удалось сохранить присутствие духа и веру в Бога вплоть до того дня, когда ее муж вернулся с Украины, полный решимости окончательно обосноваться у семейного очага. Но в тот миг душевные силы покинули ее. Она словно сжалась в комок, ушла в себя и будто погрузилась в мысленный бесконечный диалог с самой собой. Всю жизнь преследовавшее ее чувство страха окончательно парализовало ее волю и не позволило столько лет копившейся ненависти выплеснуться наружу. Женщина с привычной аккуратностью продолжала выполнять все работы по дому. Она вставала на рассвете и ложилась спать глубокой ночью; уход за беспомощной Катариной и обслуживание остальных членов семьи требовали от нее много времени и сил; при этом она практически перестала разговаривать и улыбаться, а кроме того, раз и навсегда забыла дорогу в церковь. Она не могла заставить себя вновь опуститься на колени перед тем жестоким и бесчеловечным Богом, который так и не услышал ее справедливой мольбы о том, чтобы Лукас Карле отправился наконец в ад. Она больше не пыталась защитить Йохена и Рольфа от отцовских выходок. Крики, побои, ссоры, порой переходившие в драки, – все это стало казаться ей естественным и не вызывало в ее душе никаких эмоций. Все свободное время женщина проводила, сидя у окна и рассеянно глядя куда-то вдаль. В такие минуты она переносилась из чудовищного настоящего в то далекое прошлое, когда в ее жизни еще не было Лукаса Карле, а сама она была девушкой-подростком, не ведавшей о том, что ей уготована столь горькая доля.

Карле был сторонником теории, согласно которой все люди делятся на два типа: молоты и наковальни; одни созданы для того, чтобы бить, а другие – чтобы били по ним. Само собой, он всегда мечтал о том, чтобы его сыновья стали настоящими молотами. Его бесило, когда он видел в детях, и особенно в Йохене, хоть какое-то проявление слабости. Старшему сыну бывшего школьного учителя вообще доставались все «сливки» отцовской системы воспитания. Отец терпеть не мог, когда в ответ на какой-нибудь заданный вопрос или на окрик Йохен начинал заикаться и грызть ногти; сын же, просыпаясь по ночам, подолгу лежал без сна и думал о том, как он вырвется из этого ада, как раз и навсегда избавится от роли жертвы отцовских комплексов и садистских наклонностей. Увы, наутро все дерзкие планы улетучивались и Йохен, понурив голову, получал очередную выволочку от отца, не в силах заставить себя возмутиться и дать отпор. Страх парализовал его волю к сопротивлению, несмотря на то что физически он давно уже был сильнее отца: он перерос того почти на целую голову, а силой мог потягаться с любой ломовой лошадью. Это торжество смирения продолжалось до того январского вечера, когда Лукасу Карле в очередной раз приспичило поиграть в красные туфли. Оба мальчика были уже достаточно взрослыми, чтобы догадываться, почему в доме вдруг повисает мрачная тишина, на что намекают напряженные взгляды, которыми обмениваются родители, и по опыту знали, что произойдет в самое ближайшее время. Так все и случилось: Карле, как всегда, приказал сыновьям увести Катарину, уложить ее спать, а затем запереться в своей комнате и не выходить оттуда ни под каким предлогом. Прежде чем уйти к себе, Йохен и Рольф успели заглянуть в глаза матери и вновь почувствовать страх в ее взгляде, ощутить дрожь, бившую все ее тело. Через некоторое время, когда они уже лежали в кроватях, по дому разнеслась музыка включенного на полную громкость патефона.

– Пойду посмотрю, что он там делает с мамой, – решительно сказал Рольф, когда вдруг осознал, что не может дольше пребывать одновременно в неведении и в твердой уверенности, что там, по другую сторону коридора, происходит что-то ужасное, всегда присутствовавшее в их доме.

– Лежи и не высовывайся. Я сам все выясню, я же старший, – ответил Йохен.

И действительно, вместо того чтобы спрятаться с головой под одеяло, как делал всю жизнь, он встал и спокойно, без суеты и спешки начал одеваться: он надел брюки, теплую куртку, шапку и зимние сапоги. Проверив, не забыл ли чего, он вышел из комнаты, пересек коридор и попытался открыть дверь гостиной. Как и следовало ожидать, она оказалась заперта изнутри. Годы работы лесорубом не только дали Йохену немалую силу, но и приучили его действовать размеренно и осторожно, продумывая каждое движение. Вот и сейчас он не торопясь сделал шаг назад, примерился и вроде бы неторопливо поднял ногу. В ту же секунду подошва его ботинка обрушилась на дверь, сорвав ее с петель. Рольф, босиком и в одной пижаме, вышел из комнаты вслед за братом и теперь, заглянув в гостиную, с ужасом увидел совершенно голую мать в одних лишь безумного красного цвета туфлях на высоченных каблуках. Казалось, что это не обувь, а какие-то дурацкие ходули, на которые она зачем-то взобралась. Лукас Карле в ярости заорал на сыновей, чтобы они немедленно убирались, но Йохен, не слушая его, пересек комнату, обошел стол, отодвинул мать, попытавшуюся остановить его, и подошел к отцу вплотную с такой решимостью, что тот от удивления замолчал и, почуяв неладное, попятился. Сжатый кулак обрушился на лицо отца, как молот; сила удара была такова, что того подбросило в воздух и он со всего размаху рухнул спиной на сервант, сломав при этом дверцы и полки и перебив бо́льшую часть посуды. Рольф посмотрел на сползшего на пол, неподвижно лежащего отца, судорожно сглотнул, вернулся в свою спальню и принес одеяло, чтобы мать могла прикрыться.

– Прощай, мама, – сказал Йохен, стоя у двери, выходящей на улицу; посмотреть в глаза матери он так и не решился.

– Прощай, сынок, – негромко произнесла она, чувствуя, как на душе у нее становится легче: по крайней мере, хоть кто-то из близких будет теперь в безопасности.

На следующий день Рольф надел оставшиеся от старшего брата брюки, подвернул слишком длинные штанины и повел отца в больницу, где тому не без труда вернули челюсть на положенное место. Несколько недель тот не мог говорить и ел только жидкую пищу с помощью большой пипетки. После ухода из дома старшего сына госпожа Карле вообще перестала злиться или ругаться на кого бы то ни было; таким образом, Рольфу пришлось противостоять самому ненавистному и презираемому им человеку в одиночку.

Катарина глядела на мир, как белка, – легко и свободно. Ее душа не удерживала воспоминаний о пережитом. Она могла самостоятельно есть, могла предупредить о том, что ей нужно в туалет, и могла мгновенно спрятаться под стол при появлении отца, но больше она так ничему и не научилась. Рольф каждый день делал ей маленькие подарки, которые она принимала как брошенные к ее ногам несметные сокровища: драгоценностью был то майский жук, то отполированный водой камешек с берега реки, то орех, который Рольф аккуратно раскалывал на глазах у сестры и, вынув ядро, угощал ее. Она дожидалась брата, сидя под кухонным столом и догадываясь о его приближении по звуку шагов. Выглянув из своей норки между ножками стульев, она издавала какое-то восторженное бормотание, похожее на голос радующейся чайки. Она могла часами сидеть неподвижно под кухонным столом, под надежной крышей из плохо обструганных досок. Там Катарина дожидалась, когда отец уйдет наконец спать и кто-нибудь вытащит ее из норы. Она привыкла жить в этом убежище, где единственным свидетельством существования внешнего мира были то приближающиеся, то удаляющиеся шаги отца, матери и брата. Порой она не хотела выходить оттуда, даже когда опасность была уже позади. В таких случаях мать ставила ей миску с едой прямо под стол, а Рольф после ужина приносил свое одеяло и забирался к сестре под стол, где и спал всю ночь, согнувшись в три погибели. Частенько, когда Лукас Карле садился обедать или ужинать, его ноги задевали спрятавшихся под столом детей; они сидели там молча, неподвижно, взявшись за руки. В этом убежище они ощущали себя в безопасности: никто их там не видел, никто не знал об их существовании, даже звуки и запахи проникали в их нору ослабленными и приглушенными, словно через толщу воды. Брат с сестрой прожили под кухонным столом целую жизнь. Рольф Карле навсегда запомнил матовый, словно молочный, свет, пробивавшийся сквозь плотную ткань скатерти. Однажды, много лет спустя, на другом конце света, вспомнив об этом во сне, он проснется рядом с любимой женщиной весь в слезах – проснется на кровати, отгороженной от мира белой противомоскитной сеткой.

Глава третья

В ночь на Рождество, когда мне было уже лет шесть, маме в горло попала куриная косточка. Профессор, вечно одолеваемый жаждой обладать все новыми знаниями, казалось, вообще забыл про какие-либо праздники, включая Рождество. Наверное, он и понятия не имел, что в сочельник все мы, работавшие и служившие у него в доме, собирались на заднем дворе особняка, чтобы устроить праздничную трапезу и повеселиться. На кухне мы строили рождественский вертеп с фигурками, вылепленными из глины, садились за большой стол, распевали рождественские псалмы, и мне все что-нибудь дарили. Подготовка к праздничному ужину начиналась заранее, как минимум за несколько дней: этого требовала технология приготовления главного блюда – так называемого креольского жаркого, придуманного привезенными в страну рабами еще в стародавние времена. Тогда, в колониальную эпоху, в богатых и просто состоятельных семьях 24 декабря всегда устраивали праздник со щедрым угощением. На следующий день остатки со стола хозяев переходили в миски слуг и рабов; у тех ничего не пропадало – все оставшиеся объедки мелко резались, а затем полученный фарш выкладывался на кукурузное тесто, и все это оборачивалось банановыми листьями. Свернутые рулеты потом просто варили в больших котлах. В результате этих нехитрых действий получалось настолько восхитительное блюдо, что рецепт его приготовления, пусть и претерпевший некоторые усложнения и изменения, сохранился до наших дней. Ежегодно это блюдо готовится именно к Рождеству. Ни о каких остатках с барского стола речь уже не идет: никто никому не отдает недоеденную пищу. Каждую составляющую сложного блюда приходится готовить отдельно и заранее; работа эта долгая и утомительная. На хозяйственном дворе особняка профессора Джонса слуги держали кур, индюшек и даже поросенка; весь год их откармливали ради одного-единственного праздника чревоугодия и безудержного веселья. Примерно за неделю до Рождества всю живность переводили на усиленное питание: индюшек и кур раза два в день отлавливали, впихивали им в глотку очищенные орехи и вливали по глоточку рома; поросенку же заменяли воду в поилке на молоко с разведенным в нем темным тростниковым сахаром и специями. Таким образом, к нужному дню все мясо должно было приобрести необходимую нежность, сладость и аромат. К этому же дню женщины чистили жаровни, сковородки и делали запас прокопченных банановых листьев. Забить свинью, равно как и свернуть голову курам и индюшкам, доверяли мужчинам: дело это было хлопотное, шумное, но, судя по всему, веселое и увлекательное. Пьянящая кровавая оргия плавно переходила в торжество обжорства. Поросячий визг и кудахтанье кур сменялись веселыми криками, аппетитным бульканьем котлов, шипением сковородок и восхитительными ароматами готовящихся блюд. Все пьянели прямо на глазах – не то от выпитого рома, не то от вида крови и смерти, не то от крепкого ароматного бульона, не то от бесконечных кусков мяса, поначалу еще сырого и почти теплого, а затем вареного или жареного. В сочельник все собравшиеся на кухне начинали петь рождественские псалмы, вознося хвалы Младенцу Иисусу в радостном, праздничном, все ускоряющемся ритме; тем временем в другом крыле особняка жизнь шла своим чередом – для профессора этот день был самым обыкновенным, ничем не отличавшимся от всех остальных. Он, похоже, даже понятия не имел, что наступило Рождество. Злосчастная куриная косточка каким-то образом попала в тесто, и мама проглотила ее, не заметив. Кость встала у нее поперек пищевода; спустя несколько часов у мамы пошла горлом кровь, а еще через три дня она тихо скончалась, никому и ни на что не жалуясь. Умерла она так же, как и прожила всю жизнь, – незаметно, стараясь никого не беспокоить и не привлекать к себе лишнего внимания. Я была с ней все это время – до последней минуты; я до конца жизни запомнила все, что со мной и с нею происходило, уже тогда понимая, что мне придется тренировать память и учиться обострять чувства и восприятие мира, чтобы мама, голос которой будет звучать теперь неизмеримо тише, не потеряла меня среди мечущихся теней того, другого мира, куда переносятся души ушедших от нас людей.

Она умирала не только тихо, но и бесстрашно – ради того, чтобы не напугать меня. Что именно в ее организме повредила куриная кость, я с уверенностью сказать не могу, но, похоже, она проткнула одну из артерий, и мама просто истекла кровью – по своему обыкновению так, что поначалу никто ничего не заметил. Почувствовав, что жизнь вот-вот покинет ее, она позвала меня, и мы заперлись в нашей комнатушке, чтобы быть вместе до конца. Двигаясь медленно и осторожно, не торопя приближающуюся смерть, она умылась водой с мылом, чтобы избавиться от не нравившегося ей мускусного запаха, причесала свои длинные и густые волосы, надела белую юбку, сшитую собственноручно в часы сиесты, и легла на тот же самый тюфяк, на котором когда-то зачала меня. Я по малолетству, естественно, не понимала всего значения проходившей у меня на глазах церемонии, но внимательно следила за каждым жестом, каждым движением матери и запомнила все вплоть до малейших деталей. Я и сейчас помню эти последние проведенные с мамой часы и минуты так же отчетливо, как будто это было вчера.

– Смерти на самом деле нет, доченька. Люди умирают по-настоящему, лишь когда их забывают, – говорила мне мама, перед тем как уйти в другой мир. – Если будешь помнить меня, то я всегда буду с тобой.

– Я всегда буду тебя помнить, – пообещала я.

– Ну хорошо, а сейчас пойди позови свою крестную.

Я пошла на кухню и позвала кухарку, ту самую крупную мулатку, которая помогла мне появиться на свет, а в положенное время поднесла меня к крестильной чаше.

– Позаботься о моей девочке. Мне больше некого просить, у нее в этом мире, кроме тебя, никого нет, – сказала ей мама, аккуратно вытирая струйку крови, стекавшую у нее по подбородку.

Затем она взяла меня за руку и беззвучно, одними глазами сказала мне, как она меня любит. Вскоре ее взгляд как бы затуманился, и жизнь, все так же беззвучно, покинула ее тело. Что-то светлое, лучистое и теплое, казалось, на несколько мгновений наполнило комнату ласковым, едва заметным переливающимся сиянием. Затем свет, проникавший в комнату через окно и дверь, вновь стал привычно желтым, чуть заметный уксусно-мускусный аромат улетучился, и помещение снова наполнилось привычными, обыденными запахами. Я взяла мамину голову в руки, приподняла ее и, потрясенная обрушившимся на меня безмолвием одиночества, стала звать ее. Мама, мама, кричала я, отказываясь верить, что нас с ней теперь навеки разделила непреодолимая пропасть.

– Не реви, все люди когда-нибудь умирают, ничего особенного в этом нет, – сказала мне крестная, несколькими движениями ножниц обрезав мамины волосы, которые она решила сдать в лавку, где изготовляли и продавали парики. – Давай лучше унесем ее отсюда, пока хозяин не узнал, что она умерла, а то он того и гляди прикажет отнести твою маму к себе в лабораторию.

Я подобрала мамины волосы, собрала их в пучок и намотала на шею. Затем я забралась в дальний угол комнаты, села там на пол, спрятав голову между коленями; я даже не плакала, не понимая еще по-настоящему всю тяжесть понесенной утраты. Так я и просидела несколько часов, до самого вечера – до тех пор, пока в комнату не вошли двое незнакомых людей. Они завернули тело моей матери в единственное покрывало с нашей кровати и, не сказав ни слова, вынесли маму на улицу. С этого мгновения к чувству одиночества прибавилось ощущение бездонной, непрозрачной и непроницаемой пустоты, обступившей меня со всех сторон и заслонившей привычный мир.

Когда потрепанная телега-катафалк уехала со двора, крестная заглянула ко мне в комнату. Чтобы увидеть, куда я подевалась, ей пришлось зажечь спичку. Помещение было погружено в темноту: единственная лампочка в нашей с мамой комнате перегорела, а рассвет, казалось, в нерешительности остановился на пороге. Разглядев наконец меня – съежившийся комочек в дальнем углу у самой стены, – крестная несколько раз позвала меня, обращаясь по имени и фамилии: Ева Луна, Ева Луна. Далеко не сразу, медленно и постепенно возвращалось ко мне чувство реальности. Первое, что я увидела, были большие ноги крестной в растоптанных шлепанцах; затем мой взгляд скользнул по ее хлопчатобумажному платью и уткнулся в глаза. В этих глазах стояли слезы. В неверном свете уже догоравшей спички она успела мне улыбнуться. Затем комната вновь погрузилась в темноту, и я лишь почувствовала, что крестная наклоняется ко мне, берет меня на руки, кладет к себе на колени и начинает баюкать под какую-то негромкую, воркующую африканскую колыбельную.

– Родилась бы ты мальчиком, тогда пошла бы в школу, а потом выучилась на юриста. Сама бы в достатке жила и со мной на старости лет куском хлеба поделилась. Эти адвокаты-крючкотворы больше всех зарабатывают, знают, как любое дело запутать и на чужих бедах нажиться. Чем вода мутнее, тем крупнее у них рыба ловится, – такие слова не раз слышала я от крестной.

Она была твердо уверена, что лучше быть мужчиной, чем женщиной. У мужчины, говорила она, даже у самого жалкого и ничтожного, по крайней мере есть жена, над которой он главный и потому может приказывать ей и требовать от нее подчинения. Сейчас, спустя много лет, я начинаю понимать, что в некотором роде крестная была права, хотя и по сей день мне не удается представить себя в мужском теле; да ну его, чего стоят только усы и борода; кроме того, свойственное всем мужчинам желание командовать и быть первыми, наверное, заложено не в их психике, а уже в самом их теле. Я не знала бы, куда девать это желание, как, впрочем – если говорить начистоту, – и ту странную, плохо управляемую и своенравную штуку, которая находится у них внизу живота. По-своему крестная меня любила, только эта любовь проявлялась не слишком убедительно. В какой-то мере суровость с ее стороны была оправданной: она считала, что меня следует воспитывать в строгости и без лишних нежностей. Ну а потом случилось так, что крестная слишком рано для своего возраста выжила из ума; требовать от нее какой-то осмысленной любви было бы неразумно уже с моей стороны. В те времена она вовсе не была той старой развалиной, в какую превратилась сейчас; она была дерзкой, уверенной в себе женщиной средних лет, с весьма впечатляющими формами – пышная грудь, никакой талии и роскошные широченные бедра. Когда она шла по улице, казалось, что у нее под юбками спрятаны не то что увеличивающие объем подушки, а целый обеденный стол. Мужчины оборачивались ей вслед и выдавали рискованные, если не сказать – сальные комплименты. Многие пытались ущипнуть ее за зад, а она даже не уворачивалась: ее ягодицы и бедра, казалось, были просто непробиваемы. Зато самых настойчивых ухажеров она легко отшивала резкими и убийственно остроумными замечаниями по поводу их мужских достоинств; порой, не утруждая себя подыскиванием особо заковыристого ответа, она просто напускалась на очередного обидчика с руганью: мол, что ты себе позволяешь, черномазый? Да за кого ты меня принимаешь? При этом она начинала громко смеяться, демонстрируя окружающим ослепительную в буквальном смысле слова улыбку – все зубы у нее были золотые. Каждый вечер она тщательно мылась, стоя в большой лохани, поливая себя водой из кувшина и натирая все тело намыленной тряпкой. Дважды в день она меняла блузку, обильно опрыскивалась розовой водой, мыла голову яичным желтком и чистила зубы солью, чтобы те горели огнем. Несмотря на все ее ухищрения, несмотря на мыло и розовую воду, от нее всегда исходил сильный приторно-сладкий запах. Мне он даже нравился, потому что напоминал аромат кипяченого, быть может слегка пригоревшего, молока. Порой крестная просила меня полить ей воду на спину; меня приводило в восторг это огромное темное тело, эта грудь с почти черными сосками, лобок, покрытый густыми курчавыми волосами, ягодицы, плотные и блестящие точь-в-точь как кожаное кресло, в котором доживал последние годы профессор Джонс. Крестная ласково терла себя мыльной тряпкой и довольно улыбалась. Дородство и обильность тела были для нее предметом гордости, а не переживаний. Ее походка была исполнена какой-то неуловимой грации: всегда с выпрямленной спиной, с расправленными плечами, она двигалась, словно танцуя в такт звучавшей где-то внутри ее и слышимой только ей музыке. Во всем остальном она была груба и неотесанна; даже смеялась и плакала она резко и отрывисто. Гнев и ярость нападали на нее неожиданно, порой без всякого внешнего повода. Рассердившись, она начинала лупить кулаками воздух, а если причиной был кто-то находившийся рядом, то и его могла настичь увесистая оплеуха. На меня эти удары, даже задевавшие меня вскользь, не в полную силу, действовали словно прямое попадание артиллерийского снаряда. Однажды крестная, сама того не желая, разбила мне ухо в кровь и повредила барабанную перепонку. В доме доктора она от случая к случаю помогала ему в лаборатории, хотя не испытывала к мумиям ни симпатии, ни малейшего сочувствия. В основном же она в течение многих лет работала кухаркой, получая больше похожее на милостыню жалованье, которое тратила главным образом на ром и табак. За мое воспитание она взялась прежде всего потому, что считала это своим священным долгом; ответственность крестной перед крестницей была для нее даже большей, чем та, что накладывают родственные узы: нет прощения тому, кто бросит своего крестника. Бросить собственного ребенка и то меньший грех. Я должна воспитать тебя доброй, чистой душою и телом и трудолюбивой. За это с меня строго спросят в день Страшного суда. Что ж, несмотря на то что моя мать не верила во врожденные грехи и не считала необходимым крестить меня, мулатка-кухарка даже не настаивала, а просто требовала от Консуэло совершить этот обряд. Ну хорошо, если уж вам так хочется, поступайте так, как считаете нужным, сдалась наконец моя мама. Только умоляю, не меняйте имя, которое я ей выбрала. Кухарка три месяца не курила и не покупала спиртного и таким образом сумела скопить немного денег, на которые купила мне платье из органзы клубничного цвета. Нарядив меня в эту обновку, она еще и ухитрилась вплести тоненькую ленточку в жалкие три-четыре волоска, которые росли тогда на моей головке, опрыскала меня своей любимой розовой водой и, взяв на руки, понесла в церковь. У меня сохранилась сделанная в тот день фотография: на ней я больше всего похожа на наряженную и хорошо упакованную куклу – отличный подарок на день рождения какой-нибудь девочке постарше. Ни на что, кроме платьица, денег у крестной не хватило. Проведенный по всей форме обряд крещения она отработала уборкой в храме; дело не ограничилось банальным подметанием и даже мытьем полов: она отдраила с мелом все металлические украшения и натерла воском деревянные скамьи для прихожан. С ее точки зрения, дело того стоило: я приняла крещение как девочка из богатой семьи, со всей подобающей пышностью.

– Да если бы не я, ты так бы нехристью и осталась. А знаешь, что бывает даже с душами безгрешных людей, умерших без крещения? Они попадают в чистилище и вечно маются там, а попасть в рай даже и не надеются, – при каждом удобном случае повторяла крестная. – Другая на моем месте тебя бы просто продала. Конечно, пристроить девочку со светлыми глазами проще простого, говорят, что гринго покупают их за хорошие деньги и увозят на край света – в свою страну. Но я на такое пойти не могу – как-никак я за тебя отвечаю перед твоей бедной мамой, покинувшей нас, и, если я не исполню свой долг, поджарят меня черти в аду на своих сковородках.

Для крестной мир делился на черное и белое, границы между добром и злом были четко прочерчены, и она всегда знала, что есть грех и как меня нужно от него уберечь. В качестве профилактической меры, равно как и для наказания, она использовала тумаки и подзатыльники. Другие педагогические приемы ей были попросту неведомы. Ее и саму воспитывали точно так же. Применение в воспитательном процессе игры, а уж тем более ласки – это вообще недавняя, можно сказать, современная теория. Ей такая глупость и в голову не приходила. Она всячески пыталась приучить меня не просто сноровисто работать, а еще и находить в этом удовольствие и радость. Мечты и детские грезы не выдерживали такого напора, и мой придуманный мир разрушался на глазах. Крестную просто бесило, когда она видела, как я с отсутствующим, рассеянным выражением лица и к тому же не в полную силу берусь за работу. Она-то считала, что, получив ее распоряжение, я должна бросаться выполнять его бегом и не останавливаться ни на миг, пока работа не будет сделана. У тебя даже не ветер, а туман в голове, ну а к ногам будто гири привязаны, говорила она, натирая мне ступни эмульсией Скотта – самым дешевым, но страшно модным в те годы тонизирующим кожу средством; эту мазь делали на основе тресковой печени, которая, если верить рекламе, была в реабилитационной медицине чем-то вроде философского камня.

Разум крестной под воздействием выпитого рома пребывал, деликатно выражаясь, в несколько затуманенном состоянии. В том, что касалось веры и религии, у нее в голове творилась полная неразбериха. Она поклонялась как католическим святым, так и целому сонму других – африканского происхождения и, как я полагаю, ее собственного изобретения. У себя в комнате она соорудила небольшой алтарь, где мирно уживались баночки со святой водой и какие-то фетиши культа вуду. Фотография ее покойного отца соседствовала с неким гипсовым бюстом. Сама она полагала, что это статуэтка святого Христофора, я же впоследствии выяснила, что это не кто иной, как Бетховен, но сообщать крестной, что она столько лет пребывала в заблуждении насчет своего любимого и благосклонного к ее просьбам святого, мне почему-то не захотелось. Она постоянно болтала с почитаемыми ею божествами, обращаясь к ним запросто, порой даже панибратски, если не сказать – требовательно и дерзко; впрочем, просьбы ее обычно были не слишком значительны и серьезны, и при желании любой святой мог бы их исполнить. Когда такое чудо техники, как телефон, стало настолько доступным, что оказалось даже в распоряжении крестной, та незамедлительно воспользовалась современным средством связи для общения со своими небесными покровителями. Она брала трубку и вслушивалась в гудки и треск помех на линии, одной ей ведомым способом вычленяя из этой какофонии особо значимые слова своих небесных собеседников. Именно таким образом – по телефону – она получала указания от своих богов, касающиеся порой самых малозначительных дел, даже сущих пустяков. Отдельного внимания был удостоен святой Бенито – красавчик-блондин, известный своей склонностью к веселой и разгульной жизни. Судя по его жизнеописанию, женщины ему просто проходу не давали, и, чтобы сосредоточиться наконец на служении глубоко почитаемому им Богу, красавец Бенито даже встал в струю дыма, поднимавшегося над жаровней, и простоял там, задыхаясь и кашляя, пока не прокоптился до костей и не стал похож на головешку. Лишь избавившись от красоты и истрепав роскошно украшенную тунику, он смог посвятить себя благочестивым деяниям и молитвам. Вот к этому-то бывшему гуляке крестная и обращалась с просьбами помочь ей ограничить себя в потреблении рома, становящемся все более бесконтрольным. А еще она была редким специалистом по части пыток, телесных наказаний и невероятно жестоких казней – словом, всех тех мучений, которые выпадали на долю столь тяжко пострадавших за веру святых. Она помнила наперечет, как именно закончили свои земные дни практически все святые, великомученики и невинно убиенные девы, имена которых хотя бы раз упоминались в житиях или святцах. Я слушала ее рассказы не только со страхом, но и с каким-то нездоровым удовольствием: всякий раз мне хотелось услышать новые леденящие кровь подробности. Среди самых любимых моих историй было житие святой Луции[7] – этот рассказ я готова была слушать чуть ли не ежедневно, причем обязательно со всеми чудовищными деталями: почему Луция отказала влюбленному в нее императору, как ей вырвали глаза и как эти глазные яблоки, поднесенные императору на серебряном подносе, бросили на своего обидчика такой исполненный света и боли взгляд, что тот, встретившись с ним, незамедлительно ослеп. Нельзя не добавить, что у этой истории, мне на радость, был счастливый конец: у несчастной девушки чудесным образом появились новые глаза – тоже голубые, только еще красивее, чем прежде.

Вера моей бедной крестной была крепка и непоколебима, никакие горести и напасти не могли заставить ее усомниться в промысле Божьем. Не так давно, когда в нашу страну приезжал с визитом папа римский, я обратилась в администрацию дома престарелых и под расписку забрала крестную на один день, чтобы та, не дай бог, не упустила возможности лицезреть понтифика, в белоснежном одеянии и с золотым крестом, излагающего проповеди на безупречном испанском, а частично – если того требовал состав паствы – и на диалектах местных индейцев. Увидев, как по улице мимо домов с только что покрашенными фасадами движется сверкающая колесница с водруженным на нее аквариумом из бронированного стекла, крестная решила, что к нам в столицу заехал, совершая туристский круиз, не кто иной, как сам пророк Илия. Это впечатление усиливали толпы людей, оказавшихся в тот момент на улице, яркие флаги, транспаранты, охапки цветов, устилающих мостовую перед автомобилем папы, и сопровождавший понтифика эскорт телохранителей. Я опасалась, как бы уже немолодую крестную не затоптали в толпе, она же и слышать не хотела, чтобы уйти с главной улицы, и успокоилась, лишь когда я купила ей как реликвию волос с головы самого папы. В те дни многие люди вдруг захотели стать хорошими и добрыми; кое-кто даже пообещал простить своих должников и не затрагивать в своих речах ни классовую борьбу, ни контрацепцию, чтобы ни в коем случае не дать святому отцу поводов для огорчения. Что касается меня, то должна признаться: всеобщего энтузиазма по поводу этого визита я не разделяла, потому что слишком уж неприятные воспоминания остались у меня от соприкосновения с религией и Церковью. Как-то раз, когда я была еще ребенком, крестная сводила меня на воскресную мессу, а по окончании проповеди показала мне какую-то кабинку с занавеской и зарешеченным окошком и потребовала, чтобы я встала там на колени. Как именно следовало сложить при этом руки, я так и не поняла. Даже на подсознательном уровне мое тело отказывалось выполнять требования, налагаемые религиозными канонами: мои пальцы не хотели гнуться так, как нужно. Плотная занавеска перед моим лицом приоткрылась, и через мелкую решетку в кабинку ворвалось чье-то тяжелое дыхание, а суровый голос потребовал рассказать о грехах, в которых я готова была покаяться; не зная, что сказать, я стала лихорадочно соображать, что же такого плохого я сотворила, но, как назло, память словно отшибло – я никак не могла вспомнить за собой хоть какого-нибудь мало-мальски значительного греха.

– Касаешься ли ты своего тела руками?

– Да…

– Часто ли, дочь моя?

– Каждый день.

– Каждый день! Сколько раз?

– Ну, я не считала… много раз…

– Но это же страшный грех пред лицом Господа нашего!

– Я не знала, отец. А если я перчатки надену, это все равно будет грех?

– Какие еще перчатки! Безумная, что ты несешь! Ты что, смеешься надо мной?

– Нет, нет… – в ужасе пробормотала я, прикидывая при этом, насколько неудобно будет мыться, чистить зубы и причесываться в перчатках.

– Пообещай, что больше никогда не будешь этого делать. Чистота и невинность – высшие добродетели, доступные девочке. Чтобы Бог простил тебя, покайся, а в наказание пятьсот раз прочти Ave Maria.

– Я не смогу, отец, – сказала я, имея в виду, что считать меня научили пока только до двадцати.

– Как это ты не сможешь?! – завопил из-за решетки священник, оросив меня брызгами сорвавшейся с губ слюны.

Я пулей выскочила из исповедальни, но крестная перехватила меня прямо на лету. Удерживая меня за ухо, чтобы я куда-нибудь не подевалась, она мило побеседовала со священником по поводу того, что меня пора пристроить к работе, пока мой характер окончательно не испортился и я вконец не погубила свою, уже изрядно заблудшую душу.

Вскоре после смерти моей мамы настал и час профессора Джонса. Умер он от старости, несомненно разочарованный в этом мире и в собственной мудрости, но при этом, могу поклясться, скончался он с миром в душе и в согласии с самим собой. Уяснив под конец жизни, что забальзамировать самого себя не удастся, а следовательно, не получится и вечно восседать за столом в кабинете среди любимых книг, он составил завещание, в котором распорядился переслать свои останки в тот город, где он когда-то родился. Перспектива обрести вечный покой здесь, на местном кладбище, его никак не прельщала. Сомнительная радость, говаривал он, лежать в чужой земле под палящим солнцем и в негигиеничной близости с неизвестно какими жалкими и убогими людишками. Умирал он в своей постели под непрерывно работавшим вентилятором; от предсмертных судорог его все время бросало в пот, но рядом с некогда известным и уважаемым человеком в его последние минуты не было никого, кроме священника с Библией и меня. Остатки страха, которые он когда-то внушал, я потеряла, когда поняла, что без посторонней помощи он не может даже рукой пошевелить, и когда вместо громоподобного голоса услышала лишь хриплую одышку старика, стоящего на пороге смерти.

Теперь в этом доме, всегда закрытом для мира, в доме, где смерть организовала свой постоялый двор на этой земле, где ее присутствие ощущалось с тех самых пор, как профессор начал свои эксперименты, я могла чувствовать себя практически свободной. За мной больше никто не присматривал, дисциплина, которую профессор с таким трудом установил в доме, ослабла, как только он перестал следить за прислугой, прекратил кататься по особняку в кресле-коляске, устраивая неожиданные проверки и изматывая всех бесконечными распоряжениями, часто противоречившими друг другу. Я видела, как, уходя домой, слуги уносили из особняка серебряные столовые приборы, ковры, картины и даже стеклянные флаконы и колбы, в которых ученый хранил свои препараты. Как-то само собой получилось, что никто уже не накрывал стол профессора белоснежной крахмальной скатертью, никто не драил до блеска приборы, никто не отмывал до белизны фарфор, в подсвечниках перестали зажигать свечи, никто не торопился подать хозяину после еды его любимую трубку. Крестная перестала утруждать себя разнообразием меню и на завтрак, обед и ужин неизменно подавала профессору печеные бананы, рис и жареную рыбу. За домом перестали следить, и вскоре во всех углах появилась сырость, а вслед за ней по стенам и полам поползла плесень. За садом толком не ухаживали уже несколько лет – с тех самых пор, как моего отца укусила ядовитая змея сурукуку; буйная дикая растительность не замедлила воспользоваться таким небрежным отношением к упорядочению ландшафта и довольно быстро превратила сад в часть сельвы. Более того, джунгли были готовы поглотить и дом, а затем, преодолев забор, захватить тротуар и саму улицу. Слуги тем временем все удлиняли себе часы сиесты, то и дело выходили прогуляться по улице и в гости к соседям, постоянно пили ром и целыми днями слушали радио; естественно, в репертуаре преобладали болеро, кумбии, ранчеры[8] и произведения других популярных жанров. Несчастный профессор, который, будучи здоровым, не признавал ничего, кроме пластинок с классической музыкой, теперь страшно мучился, вынужденный слушать эти низкопробные мелодии; напрасно он из последних сил тянулся к колокольчику: на его зов уже давно никто не откликался. Крестная поднималась к нему в спальню лишь в те часы, когда старик засыпал; она окропляла его святой водой, принесенной из церкви, и неизменно повторяла, что было бы грешно позволить старому человеку умереть как какому-нибудь бродяге или нищему, не исполнив над ним таинство соборования.

В один прекрасный день я стала свидетельницей того, как пришедшему в обычное время пастору-протестанту открыла дверь одна из служанок, на которой было лишь нижнее белье: день, видите ли, выдался слишком жаркий. Я поняла увиденное так: отсутствие порядка в доме и всеобщая безалаберность достигли своего апогея, и мне тоже нет смысла ни бояться хозяина, ни держаться от него подальше. С того дня я стала навещать его, поначалу робко останавливаясь на пороге его комнаты, но постепенно, шаг за шагом, делая это таинственное помещение своим. Через некоторое время я уже приходила к старому профессору, когда мне хотелось, и делала в его комнате все, что угодно, даже играла прямо у него на кровати. Долгие часы я проводила рядом с полупарализованным стариком, пытаясь как-то наладить с ним контакт. Со временем я стала сносно понимать его странную речь: смесь моего и его родных языков, превращенную параличом в практически нечленораздельный поток звуков. Когда я оказывалась рядом с профессором, тот, похоже, на время забывал об унизительности своего положения и мучительной беспомощности. Я часто снимала со священных стеллажей любимые книги профессора и держала их у него перед глазами. Старик получал возможность читать – это наполняло смыслом его жизнь. Некоторые книги были написаны на латыни, но профессор с удовольствием переводил их мне, и, похоже, как ученица, я его не только устраивала, но даже приводила в восторг. Время от времени он начинал по-старчески ныть и хныкать, жалуясь в полный голос: почему раньше он не замечал моего присутствия. Своих детей у него не было, да и с чужими он, судя по всему, никогда не сталкивался. Дедушкой он оказался просто превосходным, но, к сожалению, открыл в себе это призвание слишком поздно…

– Откуда взялось это существо? – время от времени задавался вопросом старик, выплевывая в воздух плохо пережеванные беззубыми челюстями слова. – Она что, моя дочь, внучка или просто плод моего больного воображения? У нее смуглая кожа, но глаза похожи на мои… Иди сюда, девочка, подойди ближе, я хочу тебя рассмотреть.

Его разум никак не мог связать меня с Консуэло, хотя, несмотря на частичную потерю памяти, он прекрасно помнил ту женщину, которая двадцать лет верно служила ему и удивила его лишь однажды – надувшись, будто дирижабль, не иначе как по причине острого несварения желудка. Он частенько рассказывал мне о ней, и по его словам получалось, что будь она рядом с ним в эти тяжелые минуты, то и последние дни жизни были бы для него не столь мучительны. Нет, она бы точно никогда не предала меня, повторял он.

Я чем могла помогала ему: затыкала уши ватой, когда слуги слишком громко включали радио и дом оглашала низкопробная музыка или очередной радиоспектакль; мыла старика, подкладывала под него сложенные полотенца, чтобы матрас не пропитался мочой; проветривала его комнату и кормила с ложечки кашей – как младенца. Старый профессор с седой бородой был моей куклой. Однажды я услышала, как он сказал пастору, что успел понять в жизни главное: я оказалась для него гораздо важнее, чем все его научные достижения. Порой я обманывала его: говорила, будто на родине его ждет большая и дружная семья, что у него несколько внуков и они любят своего дедушку, а еще – что у него там, в родной стране, есть большой сад, где растет много красивых цветов. В примыкавшей к кабинету библиотеке стояло забальзамированное чучело пумы – один из первых удачных опытов профессора с чудодейственным снадобьем. Я притащила эту зверюгу в его комнату, уложила в изножье кровати и объявила, что это его любимая собака. Разве вы ее не помните? Бедненькая, посмотрите, как она соскучилась. Ей грустно без вас.

– Пастор, я прошу вас указать в моем завещании следующее. Я хочу, чтобы эта девочка стала моей единственной наследницей. Когда я умру, все мое имущество и накопления достанутся ей, – не без труда сумел он донести свою мысль до священника, когда тот в очередной раз явился к нему в заранее оговоренное время, по всей видимости, для того, чтобы разговорами о грядущем бессмертии изводить старика, если не ждавшего смерти, то по крайней мере находившего в ней некоторое изящество и избавление от страданий.

Крестная пристроила мой тюфяк рядом с кроватью умирающего. Как-то раз, проснувшись поутру, я заметила, что он выглядит более бледным, больным и усталым, чем накануне; он отказался от кофе с молоком, но с благодарностью во взгляде позволил умыть себя, расчесать бороду, поменять ночную рубашку и даже опрыскать его одеколоном. До полудня он пролежал неподвижно, глядя в окно и не пытаясь произнести ни слова. В обеденное время отказался от своей обычной еды – жиденькой каши, и я переложила его поудобнее, чтобы он мог вздремнуть. Он попросил меня прилечь рядом. Так мы и лежали молча, бок о бок, часа два, а затем жизнь тихо и незаметно покинула старческое тело.

Ближе к вечеру в доме объявился пастор, который взял на себя организацию похорон и исполнение прочих формальностей. Отправлять останки профессора на родину, с точки зрения святого отца, было бесполезной тратой сил, времени и денег: во-первых, это мероприятие было бы сопряжено с целым рядом проблем, а во-вторых, никто толком не знал, куда именно следует отправить скорбный груз и кто, собственно говоря, будет принимать его в пункте назначения. В общем, в нарушение всех данных профессором устных и письменных распоряжений похоронили его на местном кладбище и без лишних церемоний. На похоронах присутствовали только мы – его слуги и работники; за долгое время добровольного затворничества профессора Джонса публика успела подзабыть его, и никто не соизволил появиться на кладбище, хотя информация о месте и времени похорон была опубликована в прессе. За то время, что профессор, терзаемый болезнью, отошел от своих экспериментов, наука ушла далеко вперед, и теперь если о нем и вспоминали в компании студентов медицинского факультета, то лишь для того, чтобы посмеяться над его методами повышения интеллектуального уровня пациентов путем ударов по голове и попытками лечить рак укусами насекомых-кровососов; в разряд лженаучных достижений заодно попала и технология бальзамирования трупов при помощи консервирующей жидкости.

Стоило скончаться хозяину, как весь привычный мне мир стал рушиться прямо на глазах. Пастор провел инвентаризацию имущества покойного и распорядился им по своему усмотрению: он сумел вполне убедительно доказать, что в последние годы старик окончательно выжил из ума и потерял способность принимать здравые решения. Завещание было признано недействительным, и его имущество перешло в собственность церковной общины. Исключение в итоге было сделано только для той самой пумы; во избежание скандала пастор, несмотря на всю свою жадность, решил не разлучать меня с моей любимой игрушкой. Все знали, как я любила играть с этим чучелом, как изображала наездницу, залезая на пуму верхом, и как убедила профессора, что этот законсервированный труп дикой кошки – его любимая и вполне живая собака. Когда носильщики попытались перетащить пуму в грузовик, увозивший вещи из особняка в церковь, я устроила шумную, разыгранную по всем правилам детскую истерику. Обмануть пастора было не так-то легко, но, когда дело дошло до пены, вылетевшей у меня изо рта, и до безумных криков, благочестивый пресвитер счел за лучшее уступить. Впрочем, предполагаю, что я добилась своего с такой легкостью лишь потому, что потертое чучело пумы вряд ли представляло какую-либо ценность для кого бы то ни было. Дом, кстати, тоже не удалось продать – покупателей на особняк, над которым витало проклятие зловещих экспериментов профессора Джонса, не нашлось. Постепенно разрушаясь, дом пребывает в запустении и по сей день. Иногда в него забираются на ночь окрестные мальчишки, для которых это становится своего рода доказательством взросления и возмужания. Полагаю, что с непривычки человек может почувствовать себя в этом здании неуютно: в коридорах гуляет ветер, скрипят незакрывающиеся двери, повсюду шныряют крысы и слышатся стоны душ тех людей, которые стараниями родственников и мастерством профессора так и не были погребены по-человечески. Сами же мумии были вывезены из лаборатории в один из подвалов медицинского факультета, где и провалялись, никому не нужные, в полном беспорядке много лет, до тех пор пока совершенно неожиданно не возобновилась мода на бальзамирование покойников и студенты не решили попробовать восстановить секретную формулу консерванта, разработанную профессором. Каждый пытливый и предприимчивый студент считал своим долгом отщипнуть от какой-нибудь бесхозной мумии несколько кусочков, чтобы распихать их по разным колбам, пробиркам и приборам. В конце концов то, что осталось от несчастных покойников, стало напоминать некий чудовищный полуфабрикат из человеческого мяса с костями.

Пастор попрощался со слугами и закрыл двери особняка. В тот день я покинула место, где родилась и откуда практически не выходила; вместе с крестной мы уходили из дома профессора, унося с собой лишь забальзамированную пуму: я тащила чучело за задние лапы, а крестная держала за передние.

– Ну все, ты уже взрослая, и я больше не могу кормить и содержать тебя. Пора пристраивать тебя на работу. Будешь сама зарабатывать себе на жизнь и наберешься сил, как и подобает детям, – сказала мне крестная.

Незадолго до этого мне исполнилось семь лет.

Крестная дожидается решения моей участи на кухне; она сидит на плетеном стуле – прямая спина, на коленях пластиковый пакет с каким-то рисунком, половина бюста дерзко торчит из выреза блузы, увесистые бедра свисают аж по обе стороны сиденья. Я стою рядом с ней и украдкой осматриваю незнакомое помещение: кастрюли, сковородки, ржавый холодильник, спрятавшихся под столом кошек, буфет с застекленными дверцами, засиженными мухами. Мы покинули дом профессора Джонса не далее как два дня назад, и я еще не пришла в себя от пережитого потрясения. Как только за нами захлопнулись ворота, я впала в какое-то мрачное, подавленное состояние. Я все время молчала – мне не хотелось ни с кем говорить. Я забиралась в какой-нибудь тихий угол, садилась на пол и закрывала лицо руками. В эти минуты ко мне являлась мама, верная своему обещанию оставаться живой до тех пор, пока я ее помню. Здесь, в этой незнакомой кухне, всем заправляла строгая, худая, словно высохшая, негритянка, посматривавшая на нас несколько недоверчиво.

– Эта девочка – ваша дочь? – спросила она.

– Да вы что, какая же она мне дочь, вы на цвет ее кожи посмотрите, – возразила крестная.

– А чья же она и кем вам приходится?

– Она моя крестница. Я привела ее, чтобы нашли ей работу.

Открылась дверь, ведущая внутрь дома, и в кухню вошла хозяйка – женщина невысокого роста, с сухими, завитыми в мелкие кудряшки волосами; одета она была в траурное платье, на котором выделялся крупный позолоченный медальон, размерами напоминавший почетный знак, полагающийся послу какой-нибудь иностранной державы.

– Иди сюда, дай я на тебя посмотрю, – приказала мне хозяйка; я осталась на месте, ноги словно приросли к полу. Крестной пришлось хорошенько подтолкнуть меня, чтобы я преодолела несколько шагов до хозяйки. Та внимательно меня оглядела, осмотрела волосы на предмет отсутствия вшей, ногти – явно выискивая на них поперечные полоски, свойственные, как считается, людям, склонным к эпилепсии, зубы, уши, кожу на лице и шее и проверила, насколько крепкие у меня руки и ноги. – Глисты есть?

– Нет, сеньора, она чиста – чиста внутри и снаружи.

– Что-то худенькая.

– Да вот, понимаете ли, в последнее время у нее почему-то аппетит пропал, но вы не волнуйтесь, работает она усердно. А вообще она девочка сообразительная, все просто на лету схватывает и не по годам рассудительна.

– Плачет часто?

– Она не заплакала, даже когда хоронили ее мать, мир ее праху.

– Пусть остается на месяц – испытательный срок, – огласила хозяйка свое решение и вышла из кухни, даже не попрощавшись.

Крестная на прощание дала мне последние указания: не дерзи, не будь упрямой, будь осторожна с хрупкими вещами, не пей воду вечером, чтобы не писаться в постель, веди себя хорошо и слушайся старших, то есть делай все, что тебе прикажут.

Она потянулась было ко мне, чтобы поцеловать, но почему-то передумала и ограничилась лишь тем, что неловко, словно смущаясь, потрепала меня по голове. Вслед за этим она развернулась и твердым шагом вышла из кухни через дверь для прислуги. Несмотря на то что ее лица я не видела, мне почему-то показалось, что крестной грустно. Мы ведь всегда, всю мою жизнь, были вместе и в тот день расставались впервые. Я осталась стоять, где стояла, неподвижно глядя в стену перед собой. Кухарка нарезала несколько бананов, обжарила их, затем положила руки мне на плечи, подвела к столу, усадила на стул и села рядом. Только сейчас я обратила внимание: все это время она улыбалась.

– Ну, значит, ты у нас новая служанка… Ладно, птенчик, поешь пока. – С этими словами она поставила передо мной тарелку. – Меня зовут Эльвира, родилась я на побережье двадцать девятого числа мая месяца, в воскресенье дело было, вот только в каком году – запамятовала. Всю жизнь, сколько себя помню, я только и делала, что работала, работала и работала. Чует мое сердце, что и тебя ждет такая же судьба. Ничего другого для нас с тобой еще не придумали. Я, конечно, не подарок, есть у меня свои привычки и странности, но мне почему-то кажется, что мы с тобой поладим. Вообще-то, я всегда о внучке мечтала, да куда там, видно, Богу было угодно, чтобы у меня не то что детей и внуков, но и мужа-то никогда не было.

С того дня моя жизнь полностью изменилась. Дом, в который меня пристроили на работу, был битком набит мебелью, картинами, какими-то статуэтками и вазами на мраморных консолях с декоративным папоротником; впрочем, все эти украшения не могли скрыть вонь из старых водопроводных труб, пятна сырости на стенах, многолетние слои пыли под кроватями и за шкафами. Здесь мне все казалось запущенным, неопрятным и грязным – ничего общего с особняком профессора Джонса, который сверкал чистотой вплоть до того дня, когда у старика случился удар, частично парализовавший его и помутивший рассудок. До этого времени он зачастую, проверяя работу прислуги, опускался на колени, заглядывал в самые темные углы и проводил пальцем по полу, чтобы удостовериться, достаточно ли хорошо проведена очередная уборка. Здесь же все время пахло гнилыми дынями, а кроме того, несмотря на то что все окна были прикрыты жалюзи, всегда было невыносимо жарко. Хозяевами этого дома были уже немолодые брат с сестрой, не удосужившиеся обзавестись собственными семьями. Хозяйку я увидела в первый же день – это и была та женщина в черном, с большим медальоном, а с хозяином познакомилась чуть позже. Ему было лет шестьдесят, он страдал избыточным весом, а самой приметной деталью его внешности был огромный рыхлый нос, весь в крупных порах, следах от прыщей и покрытый, словно татуировкой, узором синих сосудов. Эльвира рассказала мне, что хозяйка бо́льшую часть жизни проработала секретарем у нотариуса; целыми днями она молча переписывала какие-то бумаги и копила нереализованное желание кричать и отдавать распоряжения, вместо того чтобы выполнять их. Теперь, когда она вышла на пенсию, у нее появилась возможность наконец сорвать накопившуюся злость на мир и на самое себя. Целыми днями она отдавала приказы прислуге, хрипло ругалась на всех и всюду тыкала длинным, словно протыкающим человека насквозь, указательным пальцем. Ее стремление карать всех и вся за любые реальные или мнимые проступки было ненасытным. Ее брат в управление хозяйством не вмешивался. В течение дня его занятия сводились к чтению газеты и бюллетеня с информацией о скачках. Кроме того, он, естественно, что-то пил, дремал в кресле-качалке и время от времени прогуливался, шаркая шлепанцами по галерее, выходившей во внутренний дворик, – одетый в пижаму, останавливаясь, чтобы почесать в паху. Ближе к вечеру он сбрасывал с себя оковы дневной дремоты, одевался и шел в какое-нибудь кафе поблизости, чтобы сыграть в домино. Один день ничем не отличался от другого, за исключением воскресений, когда хозяин уходил на ипподром, где благополучно проигрывал все, что ему худо-бедно удавалось выиграть за неделю. Кроме хозяев и нас с Эльвирой, в доме жила еще одна служанка – женщина крупная, с широкой костью и куриными мозгами; она работала не покладая рук, от зари до зари, а на время сиесты удалялась в спальню холостяка-хозяина; эту компанию дополняли кошки и мрачный, изрядно облезлый попугай, не умевший говорить.

Хозяйка приказала Эльвире хорошенько вымыть меня дезинфицирующим мылом и сжечь всю одежду, в которой меня привели в дом. В те времена всю прислугу при приеме на работу было принято стричь наголо, чтобы в доме не завелись вши; от этой печальной участи меня, как ни странно, спас брат хозяйки. Этот человек с носом-сливой частенько улыбался мне, никогда на меня не кричал и, по правде говоря, был мне симпатичен даже в те моменты, когда бывал сильно пьян. Увидев страх и тоску в моих глазах, когда у меня над головой сверкнули ножницы, он сжалился и разрешил оставить шевелюру в том виде, в какой привела ее еще моя мать, так любившая подолгу меня причесывать. Странное дело, имя этого человека почему-то начисто стерлось из моей памяти… В том доме я носила в качестве служебной униформы передник, собственноручно сшитый хозяйкой на швейной машинке. Обувь мне не полагалась, и я ходила по дому босиком. По окончании испытательного срока мне объявили, что теперь я буду работать еще больше, потому что мне будут платить зарплату. Этих денег я, разумеется, и не видела – каждые две недели их забирала у хозяйки крестная. Поначалу я с нетерпением ждала ее и буквально вцеплялась в ее юбку, умоляя забрать меня с собой, но со временем я пообвыклась в новом доме, привыкла к установленному здесь порядку, привязалась к Эльвире и подружилась с кошками и попугаем. Хозяйке категорически не понравилось, что я время от времени говорю с покойной мамой и делаю это вслух. Чтобы отучить меня от этой вредной, с ее точки зрения, привычки, она вымыла мне рот с содой, ободрав губы в кровь. Урок я усвоила и с тех пор говорила с мамой либо про себя, либо когда рядом никого не было. В том доме, похожем на оставленную на вечной стоянке каравеллу, всегда находилась какая-нибудь работа. Сколько я ни драила ее палубы и трапы шваброй, веником и щетками, победить всепроникающую сырость и ползущую по стенам и полу плесень мне так и не удалось. Кормили меня не слишком разнообразно и не сказать чтобы досыта. Впрочем, назвать мое существование жизнью впроголодь тоже было бы не совсем справедливо: Эльвира как могла старалась подбодрить и подкормить меня; все, что не доедали хозяева, она уносила на кухню, прятала в буфет и в буквальном смысле слова скармливала мне эти объедки-деликатесы по утрам. Как-то раз она услышала по радио, что начинать день сытым, на полный желудок очень полезно для здоровья. Она смотрела, как я уплетаю свой «усиленный» завтрак, и говорила негромко: ешь, ешь, пусть это тебе пойдет на пользу. Самое главное, чтобы голова в сытости была, – глядишь, девочка, станешь умной и со временем даже в школе учиться сможешь. От старой хозяйки и ее бесконечных распоряжений деваться было некуда: она всюду совала свой нос. Сегодня, говорила она, вымоешь патио с креолином и не забудь погладить скатерти и салфетки. Смотри у меня, осторожнее, не сожги их. Да, и еще помоешь окна водой с уксусом и протрешь их старыми газетами. Когда все закончишь, придешь ко мне, и я покажу тебе, как правильно чистить ботинки хозяина. Я кивала и приступала к работе; впрочем, очень скоро я поумерила свой пыл и поняла, что если не часто попадаться на глаза хозяйке и отлынивать от работы, проявляя определенную бдительность, то можно чуть ли не весь день ничего не делать, практически не рискуя нарваться на неприятности. Обычно хозяйка просыпалась на рассвете, и буквально через несколько минут после этого по дому разносился ее трескучий голос, отдававший приказания. Вскоре появлялась и она сама – в неизменном черном платье, все с тем же медальоном и всегда с одной и той же прической, довольно трудной для поддержания в должном виде. Несмотря на всю ее внешнюю строгость, я вскоре поняла, что пожилая женщина путается в собственных распоряжениях и обмануть ее не составляет особого труда. Хозяин и вовсе мало интересовался домашними делами: его жизнь целиком и полностью была посвящена бегам и скачкам. Он изучал родословные лошадей, участвовавших в забегах, пытался овладеть основами теории вероятности и много пил, чтобы обрести утешение после очередной неудачной ставки. Иногда его нос приобретал цвет и форму баклажана; в таких случаях он звал меня, чтобы я помогла ему раздеться и лечь в кровать, а заодно и спрятала бы пустые бутылки. В остальном я его не слишком интересовала. Вторая служанка вообще мало общалась с людьми, а меня, похоже, и вовсе не замечала. Интерес к моей персоне и, более того, искреннюю заботу проявляла только Эльвира. Она кормила меня, учила делать ту или иную работу и выполняла вместо меня самые трудные поручения. Когда я помогала ей на кухне, мы подолгу болтали и рассказывали друг другу истории. Примерно в это время у Эльвиры стала проявляться некоторая, скажем так, эксцентричность в суждениях и отдельные навязчивые идеи. Так, например, она воспылала иррациональной, ничем не вызванной ненавистью к иностранцам-блондинам и одновременно… к тараканам. С последними она боролась, используя весь арсенал, имеющийся в ее распоряжении, начиная с извести и заканчивая всегда находившимся под рукой веником. В то же время, узнав, что я прикармливаю живших под домом мышек и стерегу гнездо с мышатами, чтобы их не сожрали кошки, она не только не стала ругать и наказывать меня, но и, похоже, была готова всячески поддерживать мою затею. Кроме всего прочего, она страшно боялась умереть в нищете, всеми забытой. Больше всего ее пугала перспектива оказаться похороненной в общей могиле. Чтобы избежать этого посмертного унижения, она заранее заказала себе гроб, расплачиваться за который ей пришлось в рассрочку. Пока не настало время использовать гроб по назначению, она поставила этот ящик из простых струганых досок, пропахший столярным клеем, обитый изнутри белым сатином с голубенькими ленточками, у себя в комнате и приспособилась пользоваться им как комодом, в котором хранила свое тряпье и прочие пожитки. Время от времени мы с Эльвирой играли в странную игру: мне оказывалась высокая честь залезть в специально расчищенный по такому случаю гроб и, воспользовавшись прилагавшейся к нему маленькой подушечкой, полежать в этом ящике в полной темноте – под закрытой крышкой. Эльвира тем временем вполне убедительно изображала безутешные рыдания и причитания. Между всхлипываниями она перечисляла мои гипотетические добродетели и то и дело обращалась к Небесам сначала с вопросом, зачем, мол, у меня забрали такую хорошенькую, такую послушную, чистенькую и умненькую девочку, которую я любила, словно родную внучку, а затем с настойчивой просьбой сотворить чудо: мол, верни мне ее, Господи Боже мой, и все тут. Эта игра продолжалась до тех пор, пока служанка в соседней комнате не выходила из себя и не начинала по-собачьи подвывать в тон Эльвире.

Жизнь в этом доме не отличалась разнообразием: дни шли за днями, похожие один на другой; единственным исключением были четверги. Приближение этого дня я высчитывала по настенному календарю, висевшему в кухне: его я дожидалась чуть ли не всю неделю. По четвергам открывалась решетка садовой калитки и мы шли на рынок. Эльвира обувала меня в резиновые ботинки, повязывала свежий передник, убирала волосы в хвост на затылке и давала одно сентаво, на которое я покупала себе леденец на палочке. Это лакомство было практически неуязвимо для человеческих зубов, и его можно было лизать несколько часов без сколько-нибудь заметного ущерба для общего объема полупрозрачной сахарной массы, раскрашенной в яркие цвета. Мне этого счастья хватало на всю неделю – я с удовольствием сосала леденец перед сном каждый вечер и по нескольку раз в день на минуту-другую прикладывалась к нему, чтобы перевести дух между уже сделанной работой и очередной, за которую предстояло взяться. По дороге на рынок хозяйка шла впереди, крепко прижимая к себе сумку с кошельком. Будьте осторожны, не отвлекайтесь и не отходите от меня, наставляла она нас. Учтите, здесь полным-полно карманников. Эти предупреждения мы выслушивали всякий раз, выходя за ворота дома. Хозяйка решительным шагом рассекала рыночную толпу, приглядывалась к выложенным на прилавки товарам, все щупала, пробовала и отчаянно торговалась. Да что это за цены, вопила она на весь рынок, кто позволил драть с покупателя по три шкуры! Да этих спекулянтов сажать надо, чтобы другим неповадно было. В нашей небольшой процессии я занимала место вслед за служанкой. Мне, как и ей, выдавали по две большие сумки, но их тяжесть не могла перевесить радость от обладания покоившимся в кармане передника леденцом. Я внимательно глядела вокруг, но не для того, чтобы предотвратить покушение на хозяйский кошелек, а просто пытаясь угадать, кто все эти люди, как они живут, что скрывают от посторонних, какими приключениями и историями наполнена их жизнь. Домой я возвращалась счастливая, с горящими глазами, полная новых впечатлений. Я забегала в кухню и, помогая Эльвире распаковать и разложить покупки, плела ей одну за другой истории про заколдованную морковь и перец: мол, эти овощи, если их бросишь в суп, в один миг превращаются в принцев и принцесс, те – раз-два – выпрыгивают из кастрюль, стряхивая бульон с королевских мантий и вытаскивая веточки петрушки из корон.

– Тсс… хозяйка идет! А ну-ка, быстренько возьми в руки веник, птичка.

В часы сиесты, когда в доме царили тишина и покой, я на время бросала работу и пробиралась в столовую, где на стене висела большая картина в позолоченной раме – окно, распахнутое навстречу морскому горизонту, волнам, скалам, пасмурному небу и чайкам. Я вставала перед картиной, заложив руки за спину, и не отрываясь смотрела на морской пейзаж. Мысленно я уносилась прочь из дому, путешествовала по морям и океанам, где встречала сирен и дельфинов, представление о которых почерпнула не то из маминых сказок, не то из книг профессора Джонса. Мама вообще постоянно мне о чем-то рассказывала и придумывала разные истории; больше всего мне нравились те, в которых говорилось о море: я живо представляла себе далекие острова, огромные города, погрузившиеся в морскую пучину, течения – дороги, по которым держат свой путь невиданные рыбы. Я уверена, что в роду у нас были моряки, заверяла меня мама всякий раз, когда я просила ее рассказать очередную сказку про далекие моря. Именно поэтому у нас в конце концов и появилось семейное предание о дедушке-голландце. Стоя перед этой картиной, я чувствовала себя так же, как тогда, когда слушала мамины рассказы или же помогала ей в мрачной лаборатории профессора. Я всегда старалась держаться как можно ближе к маме и постоянно чувствовала исходивший от нее слабый запах влажной тряпки, щелока и крахмала.

– Что это ты тут делаешь?! – напускалась на меня хозяйка, застав в столовой. – Тебе что, заняться нечем? Эта картина не для таких, как ты!

Не знаю, хотела ли хозяйка унизить меня этими словами, но я сделала из них совершенно определенный вывод: по-видимому, картина каким-то образом расходуется или тратится, когда на нее смотрят. Чем больше людей будут на нее смотреть, тем быстрее краски поблекнут и вообще сотрутся.

– Да что ты, детка, ничего с картинами не будет оттого, что на них смотрят. И как только тебе в голову пришла такая глупость. Иди-ка сюда, поцелуй меня в нос, и я разрешу тебе смотреть на это море сколько хочешь, а поцелуешь еще раз – и я дам тебе монетку. Только не говори моей сестре, а то она нас с тобой не поймет. Ну что, не противно целовать такой нос? – С этими словами хозяин прятался вместе со мной за вазу с папоротником, чтобы втайне от сестры получить от меня невинную ласку.

На ночь мне подвешивали в кухне гамак, но почти каждый вечер, как только все ложились спать, я пробиралась в комнату для прислуги и влезала на старую полуразвалившуюся кровать, которую делили спавшие валетом служанка и кухарка. Я ложилась под бок к Эльвире и говорила, что если она разрешит мне остаться, то я расскажу ей сказку.

– Ну хорошо, расскажи мне ту сказку, где человек потерял голову от любви.

– Ой, я ее совсем забыла, но ничего, я уже другую придумала – про зверей.

– Ну и ну, похоже, у твоей матери, когда она ждала тебя, было слишком много жидкости в животе, вот и получилось, что сказки из тебя просто рекой льются, птенчик.

Я хорошо запомнила тот день: шел дождь и в доме сильнее, чем обычно, пахло гнилыми дынями и кошками; влага, проникавшая с улицы, усиливала вонь. Ощущение было такое, будто запах можно потрогать руками. Я стояла посреди столовой, и мысли мои были далеко – где-то в неизвестном море. Я не услышала, как в комнату вошла хозяйка, и поняла, что происходит, лишь когда та мертвой хваткой вцепилась мне сзади в шею. Возвращение из далекого путешествия оказалось мгновенным и отнюдь не самым приятным. На миг я чуть было не потеряла сознание, не понимая толком, где нахожусь и что должна говорить и делать.

– Опять ты здесь? А ну, быстро за работу! Думаешь, я тебе просто так деньги платить буду?

– Я уже все сделала, сеньора…

Хозяйка в ответ на мои слова молча взяла стоявший на комоде кувшин и перевернула его, вылив на пол грязную воду вместе с увядшими цветами.

– Убери, – приказала она.

Исчезли море, подернутые дымкой скалы, а вместе с ними цепочка моих воспоминаний и даже мебель, стоявшая в столовой. Перед моими глазами остались только те самые цветы на дощатом полу, которые словно набухали, шевелились, наполнялись новой жизнью, а еще женщина с вечным медальоном на шее и целой башней кудряшек и завитков на голове. У меня внутри все сжалось, и, задыхаясь, я вдруг почувствовала, что накопившаяся обида и злость вырываются из меня в виде отчаянного крика, обрушивающегося на бледное, словно покрытое слоем пыли, лицо хозяйки. Ее пощечина не причинила мне ни малейшей боли, потому что гнев еще раньше оглушил меня и притупил все чувства. Не отдавая отчета в своих действиях, я бросилась вперед, намереваясь, по всей видимости, вцепиться старухе в лицо, повалить ее на пол и таскать, таскать за волосы, пока хватит сил. Совершенно неожиданно этот столб завитушек подался под моими руками, сполз куда-то на сторону, а в следующую секунду вся масса сухих, шершавых и пропахших чем-то кислым волос осталась у меня в руках, словно тушка дохлого скунса. Я с ужасом поняла, что сняла с хозяйки скальп. По крайней мере в тот момент ничего другого я подумать не могла. Я пулей выскочила из столовой, пронеслась через весь дом, выбежала в сад и, не зная, куда теперь деваться, помчалась на улицу. Уже через несколько мгновений я насквозь промокла под летним дождем. Почувствовав, как вода стекает по телу, я остановилась и посмотрела на столь неожиданно доставшийся мне лохматый трофей. Что с ним делать дальше, я понятия не имела. Я лишь разжала кулак, и парик упал на край тротуара, откуда вода понесла его в сточную канаву вместе с другим мусором. Несколько минут я шла вслед за этим терпящим бедствие волосатым кораблем, плывущим по воле течения без руля и ветрил. В голову мне лезли только самые невеселые мысли: я поняла, что жизнь моя кончена и что после такого преступления деваться мне некуда – меня все равно везде найдут. Я прошлась по ближайшим кварталам, дошла до той площади, где по четвергам устраивали рынок, и оказалась в другом районе. Дома здесь в час сиесты были тоже закрыты, как и там, где я жила прежде. Я шла куда глаза глядят. Вскоре дождь прекратился, и послеполуденное солнце мгновенно высушило асфальт, на время утопив дома и сады в негустом, но липком тумане. Люди, машины, шум – сильный шум, масса незнакомых мне звуков – стройки, где рычали какие-то огромные, выкрашенные желтой краской механизмы, удары инструментов, скрип тормозов, гудки клаксонов, выкрики уличных торговцев – все это обрушилось на меня. Из уличных кафе доносился запах фританги[9], дополняемый ароматом какого-то соуса, чуть напоминающего запах стоячего пруда. Я не то поняла, не то почувствовала, что прошло много времени с тех пор, как я убежала из дому, и, наверное, уже наступило время обеда. Мне очень хотелось есть, но денег не было, а спасительный леденец остался дома – во время бегства мне было не до него. Судя по всему, я кружила по городу уже несколько часов. Все, что я видела, удивляло, поражало и подавляло меня. В те годы столица, конечно, не была еще тем кошмаром, в который превратилась сегодня, но уже тогда город застраивался бездарно и беспорядочно; он разрастался, словно злокачественная опухоль, порожденная безумной архитектурой; здесь перемешались всевозможные стили и направления, пародии на итальянские мраморные дворцы соседствовали с техасскими ранчо, тюдоровские особняки с высотными зданиями из стекла и стали, жилые дома строились в форме военных кораблей, мавзолеев, японских чайных домиков, альпийских шале и свадебных тортов с гипсовыми парадными лестницами вместо крема. Я была просто ошеломлена.

Ближе к вечеру я вышла на площадь, обсаженную по периметру сейбами – солидными, мрачного вида деревьями, которые, похоже, несли здесь свой бессменный караул еще со времен Войны за независимость[10]; в центре площади возвышалась конная статуя Отца Нации, отлитая в бронзе: всадник сжимал в одной руке поводья, а другой поднимал высоко над головой знамя борьбы. Помпезность памятника сводилась на нет унизительно толстым слоем голубиного помета и всеобщим пренебрежительным отношением к разочаровавшему свой народ правителю. На углу площади я обратила внимание на небольшую группу людей, собравшуюся вокруг одетого во все белое крестьянина; помимо рубахи и штанов, на нем были простые деревенские сандалии и соломенное сомбреро. Меня заинтересовало, чем этот человек привлек внимание прохожих. Подобравшись поближе, я поняла, что он, оказывается, прямо на ходу сочиняет стихи на предложенную слушателями тему. За несколько мелких монет он мгновенно менял тему и продолжал импровизировать, не прерываясь ни на миг. Я немного послушала его и решила попробовать заняться тем же самым. Побормотав некоторое время себе под нос, я убедилась в том, что, рифмуя слова, легче запомнить любую историю. Она словно начинает танцевать под свою собственную музыку. Я дослушала выступление поэта-импровизатора до конца. Дождавшись, пока он соберет монеты, я отошла в сторонку и еще некоторое время постояла, мысленно подбирая похожие по звучанию пары слов. А что, подумала я, так ведь действительно ничего не забудешь, и если Эльвира захочет, я всегда смогу рассказать ей одну и ту же сказку столько раз, сколько понадобится. Вместе со зрительным образом Эльвиры у меня в памяти всплыли ароматы кухни, и в первую очередь жарящегося на сковороде лука; только в этот момент я и осознала всю безнадежность своего положения и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я вновь увидела уплывающие по сточной канаве волосы хозяйки и отчетливо вспомнила пророчество крестной; ее слова ударами молота отдавались у меня в ушах: плохая, плохая девочка, будешь так себя вести – рано или поздно попадешь в тюрьму. С этого все и начинается: ты не уважаешь старших, не слушаешься их, не успеешь оглянуться – и ты уже за решеткой, это я тебе говорю, смотри у меня, не будешь слушаться – окончишь свои дни в тюремной камере. Я присела на бортик фонтана и стала рассеянно смотреть, как среди чахнущих в неподходящем для них климате водяных лилий снуют красивые разноцветные рыбки.

– Эй, что с тобой? – Возле меня стоял темноглазый мальчишка, одетый в брюки из грубой хлопчатобумажной ткани и в рубашку явно с чужого плеча – слишком уж она ему была велика.

– Меня посадят в тюрьму.

– А сколько тебе лет?

– Девять, что-то около того.

– Тогда никто не имеет права тебя посадить. Ты – несовершеннолетняя.

– Я хозяйке все волосы выдрала.

– Как это у тебя получилось?

– Дернула – вот и все.

Он сел со мной рядом и стал выковыривать грязь из-под ногтей перочинным ножиком, искоса поглядывая на меня.

– Меня зовут Уберто Наранхо, а тебя?

– Ева Луна. Давай дружить?

– Вот еще, дружить с девчонками. – Но он почему-то не ушел.

До самого вечера мы болтали, демонстрируя друг другу шрамы на теле, делясь самыми важными секретами, пытаясь понять и узнать друг друга. Так началось это знакомство, которое через некоторое время, далеко не сразу, переросло в дружбу, а потом и в любовь.

Уберто Наранхо, сколько он себя помнил, всегда жил на улице – по всей видимости, с тех пор, как научился ходить; начинал он с того, что чистил прохожим ботинки и продавал газеты; довольно быстро он начал проворачивать всякие мелкие и не всегда законные делишки, а иногда и откровенно подворовывал. У него был природный дар соблазнять беспечных и простодушных: я смогла оценить этот талант прямо там, у фонтана на площади. Уберто собрал вокруг нас небольшую толпу прохожих, среди которых были государственные служащие, пенсионеры, поэты и даже несколько полицейских, находившихся на площади для того, чтобы никто из граждан по небрежности, недомыслию или же, наоборот, злому умыслу не проявил неуважения к руководителю государства, решив, например, пересечь площадь перед памятником без пиджака и галстука. Уберто предложил собравшимся пари: он вызвался голыми руками, не залезая в воду, поймать в фонтане одну из рыбок, нашарив ее у скользкого дна между стеблями кувшинок. Внешне все выглядело вполне убедительно, но на самом деле Уберто заранее выловил сеткой одну рыбку и подрезал ей хвост. Несчастная рыбешка теперь могла либо вертеться волчком, либо, затаившись, стоять неподвижно где-нибудь под кувшинкой. Нечего и удивляться, что этого инвалида Уберто выловил на глазах у изумленной публики буквально в два счета. Показав зрителям добычу, он преспокойно собрал с проигравших дань. Другим способом заработать несколько монет была для него игра в наперстки. От играющего требовалось угадать, под каким из наперстков шарик, – их Уберто быстро-быстро передвигал обеими руками по расстеленному на земле гладкому куску кожи. Еще он мог буквально в две секунды снять с прохожего часы и за столь же короткое время «слить» их, то есть сделать так, чтобы добычу при нем ни в коем случае не нашли. Спустя несколько лет он, одетый не то ковбоем, не то мексиканским пастухом, занимался продажей всего, что ему только удавалось раздобыть: от краденых отверток и гаечных ключей до рубашек, которые продавались с огромной скидкой со складов закрывающихся фабрик. К шестнадцати годам он стал главарем целой банды, человеком, которого окружающие уважали и не без основания побаивались; он управлял пусть небольшой, но самой настоящей экономической империей: в его подчинении находилось несколько тележек, с которых торговали жареным арахисом, сосисками и тростниковым соком. Он стал подлинным героем квартала красных фонарей и настоящим кошмаром городской полиции. Так продолжалось до тех пор, пока другая страсть не увела его в горы. Но это было потом, гораздо, гораздо позже. Когда мы с ним встретились, он был еще ребенком, но если бы я присмотрелась к нему повнимательнее, то наверняка уже в те времена увидела бы в нем мужчину – того мужчину, которым он так хотел стать и которым позже стал в полной мере. Уже тогда, в детстве, у него были горячее сердце и сильная воля, подкрепленная не менее сильными кулаками. Мужиком надо быть, говорил Наранхо, настоящим мужиком. Мачо есть мачо. Это была его любимая присказка: все, что так или иначе было связано с его мужскими качествами, представляло для него величайшую ценность; в этом он не слишком отличался от большинства мальчишек, вот только подход к собственной мужественности был у него куда более серьезным и основательным. Так, например, он время от времени измерял длину своего пениса при помощи портновского сантиметра или же методом сравнительного эксперимента подтверждал превосходство своего организма в умении создать самое большое давление в мочеиспускательном канале. Я об этом узнала гораздо позднее, когда сам Наранхо с высоты прожитых лет уже мог позволить себе посмеяться над собственными детскими представлениями о мужественности и наивными, но упорными и, как оказалось, весьма эффективными попытками стать настоящим мачо. Об измерениях сантиметром он рассказал мне тогда, когда сам с чьих-то слов узнал, что размер мужского достоинства не имеет прямой связи с мерой достоинства подлинного – человеческого, будь то мужского или женского. Впрочем, как бы то ни было, культ мужской силы с детства был краеугольным камнем в системе представлений Уберто о мире, и все, что произошло с ним в последующие годы жизни, все пережитые драки и страсти, все встречи, ссоры и расставания, все мятежи и поражения не смогли заставить его изменить свою точку зрения.

На закате мы отправились на поиски еды; к моему удивлению, Уберто повел меня к одному из ближайших ресторанчиков. Он скрылся за дверью для прислуги, и через пару минут мы уже сидели на тротуаре в глубине узкого переулка и уплетали свежую, еще дымящуюся пиццу, выменянную моим спутником не то у официанта, не то у швейцара на открытку, с которой призывно улыбалась блондинка с пышным, просто вываливающимся из выреза платья бюстом. Утолив голод, мы двинулись в путь по лабиринту дворов и улиц. Время от времени мы перелезали через какие-то заборы и, явно вторгаясь в чужие частные владения, шли дальше – туда, куда меня вел Уберто. Наконец мы оказались у большого гаража. Чтобы не попадаться на глаза толстяку, охранявшему вход, мы залезли в вентиляционную шахту и пробрались в подвал. Здесь, в самом дальнем и темном углу, Уберто соорудил себе что-то вроде гнезда из старых газет и журналов. Как я понимаю, сюда, когда ему не удавалось подыскать более комфортабельное и гостеприимное место, он приходил ночевать. Там мы и устроились на ночлег в первый день нашего знакомства. Всю ночь над нами урчали моторы, наполняя воздух запахом машинного масла и ничем не пахнущей окисью углерода, отчего у меня возникло ощущение, что мы находимся рядом с трубой идущего на всех парах трансокеанского лайнера. Я свернулась калачиком на ложе из газет и, не зная, как расплатиться за внимание и заботу Уберто, предложила рассказать ему сказку.

– Ну валяй, рассказывай, – согласился он, явно сомневаясь в правильности принятого решения; полагаю, до того дня он ни разу в жизни не слышал ничего, что хотя бы отдаленно напоминало сказку.

– Какую тебе рассказать, про кого?

– Про разбойников, – ответил он наугад.

Я покопалась в памяти и, выудив из нее какие-то эпизоды радиоспектаклей и отдельные строчки народных песен, перемешала все это с ингредиентами собственного приготовления; много времени у меня это не заняло, и вскоре я уже начала свое повествование, посвященное благочестивой девушке, влюбленной в бандита, настоящего разбойника с большой дороги, сущего шакала, который предпочитал решать любые, даже самые незначительные споры с помощью ножа и пистолета. Немало вдов и сирот появилось в тех местах, где он разбойничал. Любившая его девушка не теряла надежды утихомирить буйный нрав разбойника своей страстью, преданностью и добрым характером; пока он творил свои черные дела, она собирала в своем доме тех самых детей, которые остались сиротами из-за его пистолетов, ненасытно жаждавших смерти. Время от времени разбойник возвращался домой, и его появление было сродни стихийному бедствию: распахнув дверь ударом ноги, он вваливался в комнаты, стреляя в потолок из обоих пистолетов. Девушка бросалась к нему, вставала на колени и умоляла раскаяться в содеянных грехах, но он лишь смеялся над ней, изрыгая при этом такие ругательства, что от них вздрагивали стены и стыла кровь в жилах. Как дела, красавица? – спрашивал он у своей подруги. Как детишки поживают? Дети при его появлении прятались по всему дому. Разбойник подходил к шкафу и вытаскивал за уши тех, кто, притаившись за одеждой, пытался спрятаться от него. Смерив дрожащих детей взглядом, он смеялся и говорил: ну-ну, я смотрю, они уже здорово подросли, но ты не беспокойся; если тебе нравятся совсем маленькие, я тебе их раздобуду в мгновение ока. Сейчас только схожу в деревню, и будет у тебя в коллекции еще парочка осиротевших ребятишек. Так шел год за годом, и девушке приходилось работать не покладая рук, потому что сирот в доме становилось все больше и их нужно было чем-то кормить. В конце концов, устав от такой жизни и поняв, что ждать раскаяния от закоренелого злодея бесполезно, она решила, что настало время изменить свою судьбу. Для этого ей пришлось сбросить с себя внешнее благочестие: она сделала завивку, купила красное платье и превратила дом в такое место, где всегда праздник и веселье. Там подавали самое вкусное мороженое и сладкое молоко, там можно было играть в разные игры, танцевать и петь в свое удовольствие. Ее приемные дети помогали ей обслуживать клиентов: это им было не в тягость, а в радость. Нужде, мучившей несчастную девушку с самой юности, пришел конец, она была так счастлива, что почти позабыла оставшиеся в прошлом страдания и мучения. В общем, все шло хорошо, но в конце концов слухи о новой жизни девушки докатились и до разбойничавшего где-то далеко от дому шакала. Он разозлился и решил, что пора навести порядок в собственном доме; как-то раз под вечер он появился на пороге, как всегда чуть было не выломав дверь и несколько раз выстрелив в потолок. Ну, как поживают детишки? – поинтересовался он по привычке, но в следующую секунду понял, что в доме все изменилось. Никто не задрожал при его появлении, никто не стал прятаться по шкафам, да и любимая девушка не бросилась ему в ноги, моля о сострадании и великодушии. Не обращая на него внимания, все продолжали заниматься своими делами: кто подавал посетителям мороженое, кто бил в барабан, а сама девушка танцевала мамбо прямо на столе; на голове у нее было роскошное сомбреро, украшенное тропическими фруктами. Униженный и обиженный, разбойник развернулся и ушел со своими пистолетами искать себе другую невесту – такую, которая всегда боялась бы его и дрожала бы при его появлении. Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

Уберто Наранхо дослушал сказку до конца.

– Какая-то дурацкая история… Ну ладно, согласен, давай дружить, – сказал он.

Пару дней мы вместе бродили по городу. Уберто продемонстрировал мне все преимущества уличной жизни и научил кое-каким приемам и способам выживания: держись подальше от полиции и любых представителей власти – если схватят, пиши пропало, так поимеют, что мало не покажется; когда воруешь в автобусе, забирайся на заднюю площадку и залезай в карман только в тот момент, когда на остановке откроется дверь; чуть что не так – выскакивай и беги куда глаза глядят; поутру лучшую еду можно найти в отбросах, которые выносят с Центрального рынка, а после обеда – на помойках у гостиниц и ресторанов. Я как зачарованная следовала за ним, опьяненная впервые в жизни познанным чувством свободы: это ощущение полета, сопровождаемое постоянной угрозой если не для жизни, то уж по меньшей мере для комфорта и покоя, привело меня в восторг. Я и сейчас отчетливо помню, как чувствовала себя в те первые дни свободной жизни: я тогда словно пробудилась от долгого и глубокого сна. И все же – кажется, на третий день, – укладываясь спать под открытым небом, уставшая и грязная, я вдруг почувствовала, что скучаю по утраченному. Сначала я вспомнила об Эльвире и чуть не разревелась, поняв, что не могу вернуться на место, где совершила ужасное преступление. Потом у меня в воображении всплыл образ мамы, и мне страшно захотелось снова поиграть ее тугой косой и посидеть верхом на чучеле пумы. Немного подумав и попереживав, я все же попросила Уберто Наранхо помочь мне разыскать крестную.

– Это еще зачем? Тебе что, плохо здесь живется? Дура ты все-таки.

Я сочла за лучшее не пускаться в подробные объяснения на предмет того, зачем мне все это нужно; тем не менее мне удалось настоять на своем, и в конце концов Уберто согласился помочь, предупредив, однако, что я буду жалеть об этом поступке до конца своих дней. Город он знал как свои пять пальцев и мгновенно перемещался из одного района в другой, прилепляясь к подножке или заднему бамперу автобусов. Мои невнятные, весьма приблизительные подсказки, помноженные на его умение ориентироваться, привели нас на один из холмов, склоны которого были почти сплошь покрыты мозаикой крыш. Здесь, в этих жалких лачугах, жила городская беднота. Жилища возводились из того, что оказывалось под рукой, – отходов стройматериалов, картонных коробок, листов оцинкованной жести, старых кирпичей и выброшенных на свалку покрышек. В общем-то, этот район ничем не отличался от многих других, но я узнала это место по открывающейся с вершины холма панораме свалки, протянувшейся вдоль обрывистого склона и давно заполнившей все овраги и ложбины его подножия. К свалке один за другим подъезжали самосвалы с мусором; они блестели на солнце и переливались сине-зеленым светом, напоминая ползающих по земле жуков или мух.

– Вон, вон дом крестной! – закричала я, заметив издалека выкрашенные в густо-синий цвет доски.

На самом деле бывала я в доме крестной от силы пару раз, но запомнила его очень хорошо: ведь ничего другого, хоть как-то напоминающего собственный кров и очаг, у меня не было.

Нужный нам дом оказался закрыт, но соседка с противоположной стороны улицы сказала, чтобы мы подождали крестную, которая вроде бы пошла в магазин и должна скоро вернуться. Настал момент прощаться: Уберто Наранхо, покраснев до корней волос, протянул мне руку. Воспользовавшись этим, я бросилась ему на шею. В последний момент он раскусил мой коварный план и резко оттолкнул меня, так что я едва удержалась на ногах. Из последних сил цепляясь за него, я все-таки сумела запечатлеть поцелуй на его физиономии. Целилась я, конечно, ему в губы, но в итоге угодила в переносицу. Такого унижения Уберто вынести не смог: развернувшись, он трусцой побежал по склону холма и ни разу не оглянулся. Проводив его взглядом, я села на пороге и стала петь.

Крестную действительно не пришлось долго ждать. Я увидела, как она поднимается по петляющей по склону холма улице с пакетом в руках. Идти по ведущей вверх дороге, и к тому же с грузом, было для нее делом нелегким. Пот лился с нее ручьем, тем не менее она, как всегда, вышагивала гордо и уверенно, держа безукоризненную осанку и умудряясь при этом не без грации покачивать бедрами. Одета она была в платье лимонного цвета. Я завизжала от радости и бросилась ей на шею; объяснять крестной, что произошло, мне не пришлось: как я очень быстро поняла, ее уже успели известить о моем побеге и о предшествовавшем ему чудовищном оскорблении, нанесенном хозяйке. Одним движением руки крестная подняла меня в воздух и даже не втолкнула, а попросту швырнула внутрь дома. Контраст между ярким солнечным днем и почти полной темнотой в помещении оказался столь сильным, что я на какое-то время практически ослепла. Прийти в себя я толком не успела: увесистая оплеуха крестной заставила меня перелететь через всю комнату и рухнуть у противоположной стены. Крестная лупила меня до тех пор, пока на мой крик не сбежались соседи. Когда она успокоилась, к моим синякам приложили компрессы с солью.

Через четыре дня меня вновь отвели на старое рабочее место. Мужчина с носом-сливой ласково потрепал меня по щеке и, воспользовавшись мгновением, когда женщины были заняты разговором, вполголоса сообщил, что рад меня видеть и что скучал без меня. Хозяйка, все с тем же медальоном на шее, встретила меня в гостиной, сидя на стуле; выглядела она при этом ни дать ни взять как судья, готовый вынести смертный приговор. Впрочем, мне показалось, что, несмотря на всю ее мрачность и серьезность, она за время моего отсутствия успела заметно съежиться и превратиться в подобие старой тряпичной куклы, наряженной в траурное платье. К моему удивлению, ее голова не была замотана в окровавленные бинты, как я того ожидала. На месте вырванных волос красовалась новая груда завитушек и кудряшек – немного другая по форме, совершенно другого цвета, но тем не менее целая и невредимая. Я как зачарованная смотрела на прическу хозяйки, пытаясь подыскать хоть какое-нибудь разумное объяснение такому чуду. При этом я совершенно не обращала внимания ни на гневную воспитательную речь хозяйки, ни на щипки, которыми то и дело меня донимала крестная. В памяти у меня отложилось лишь то, что касалось моей судьбы непосредственно: с этого дня я должна была работать вдвое больше, чтобы у меня не оставалось времени, которое можно было бы бесцельно тратить на созерцание произведений искусства; кроме того, решетка садовой калитки будет постоянно закрыта на ключ, чтобы я вдруг снова не сбежала.

– Ничего, я ее научу хорошим манерам, – заверила хозяйка.

– Подзатыльник и розга кого хочешь уму-разуму научат, – поддакнула крестная.

– Когда я к тебе обращаюсь, смотри в пол перед собой, – потребовала хозяйка. – Ты меня слышишь, соплячка? Глаза у тебя просто бесовские, мне в них и смотреть-то противно. Но я тебя дерзить отучу, ясно?

Я посмотрела ей в глаза не мигая, затем так же, не опуская головы, развернулась и пошла на кухню, где меня уже поджидала Эльвира, подслушивавшая разговор в гостиной из-за двери.

– Ах ты, птенчик мой… Бедная девочка, иди сюда, сейчас мы тебе примочки на синяки сделаем. Да у тебя кости-то хоть целы?

Хозяйка больше не кричала на меня и не стала обращаться хуже, чем раньше; более того, она ни разу не напомнила мне о вырванных волосах. В конце концов я поняла, что тот случай по молчаливому согласию было решено считать чем-то вроде кошмара, просочившегося через какую-то щель в полу. И вдобавок мне больше не запрещали смотреть на картину. Скорее всего, хозяйка пошла на это, понимая, что, даже если меня разрезать на куски, я не отступлюсь от своего. Этот морской пейзаж с прибоем и неподвижно застывшими в сером небе чайками стал для меня не просто картиной – он был моей наградой за тяжелый рабочий день, моей дверью в мир свободы. В час сиесты, когда все в доме ложились отдохнуть, я без всякого на то позволения и никому ничего не объясняя, совершала некий священный обряд: мыла лицо и руки, причесывалась, расправляла передник, обувалась в свои выходные сандалии и шла в столовую. За это завоеванное право, за эту привилегию я готова была сражаться с кем угодно до победного конца. Я ставила стул на середину комнаты и садилась лицом к окну в мой сказочный мир. Я сидела с прямой спиной, ноги вместе, руки на коленях – ни дать ни взять примерная девочка на мессе. Начиналось мое ежедневное путешествие по бескрайним морям и далеким странам. Иногда я замечала, что хозяйка наблюдает за мной с порога столовой; при этом она ни разу не сказала мне ни слова. Похоже, она действительно стала побаиваться меня.

– Вот так-то, молодец, ты все правильно делаешь, птичка моя, – подбадривала меня Эльвира. – Нужно уметь постоять за себя. Сама знаешь – смелую собаку никто не тронет, а трусливую каждый, кому не лень, гоняет. Надо уметь бороться, добиваться своего.

Это был лучший совет, который мне дали за всю мою жизнь. Эльвира тем временем слегка обжаривала лимоны на углях, резала их на четвертинки, какое-то время варила, а затем давала мне эту микстуру, которая, по ее твердому убеждению, была лучшим средством, чтобы пробудить в человеке храбрость.

Я проработала в доме брата и сестры несколько лет. За это время в стране многое изменилось. Об этом я узнавала от Эльвиры. После короткого периода каких-никаких республиканских свобод к власти вновь пришел диктатор. Им оказался один из военных, настолько бесцветный и заурядный на вид, что никому и в голову бы не пришло заподозрить в нем столь неуемную жажду власти. Впрочем, самым могущественным человеком того режима был даже не сам Генерал, а начальник политической полиции, которого в народе прозвали Человеком с Гарденией; у него были безупречные манеры, он всегда был идеально причесан и набриолинен, носил только отлично сшитые белые льняные костюмы с неизменным бутоном в петлице, пользовался французским одеколоном, делал маникюр и покрывал ногти лаком. Никто и никогда не замечал в нем ни малейшей вульгарности. Несмотря на слухи, распускавшиеся его врагами, завистниками и просто недоброжелателями, глава политического сыска вовсе не был пассивным педерастом. Даже лично присутствуя при пытках заключенных, он никогда не терял своей элегантности. Кроме того, он всегда был крайне вежлив со всеми, включая подозреваемых и заключенных. При нем была перестроена в соответствии с современными требованиями тюрьма Святой Марии – мрачный форт на острове посреди реки, кишащей кайманами и пираньями, в дебрях сельвы. И к политзаключенным, и к обычным преступникам в этой тюрьме относились с одинаковой жестокостью. Мало кто из узников, оказавшихся там, возвращался обратно; бо́льшая часть их задолго до окончания срока заключения погибала от голода, тропических болезней или же издевательств и избиений со стороны тюремной охраны. Эльвира часто упоминала об этом в разговорах, а узнавала «неофициальные» новости на рынке и от знакомых в выходные дни; естественно, по радио ни о чем таком не говорили и в газетах не писали. Я очень привязалась к пожилой кухарке. Бабушка, бабушка, звала я ее. Да, внученька моя, да, моя девочка, мы всегда будем вместе, мы никогда не расстанемся, птенчик, обещала она мне, но я не была в этом уверена. Уже к тому времени во мне окрепло предчувствие, что моя жизнь будет представлять собой долгую череду даже не встреч и расставаний, но одних только расставаний. Эльвира, так же как и я, начала работать с самого раннего детства; накопившаяся усталость пропитала насквозь все ее тело и тяжкой ношей давила на сердце. Бесконечная работа и столь же бесконечная, беспросветная нищета словно придушили ее; она уже не хотела к чему-либо стремиться, чего-то добиваться и, пожалуй, не слишком цеплялась за жизнь. Чтобы подготовиться к смерти и не испугаться ее прихода, Эльвира стала с ней разговаривать, как с каким-то невидимым собеседником, и приступила к планомерным тренировкам: сначала изредка, а затем и вовсе каждую ночь она ложилась спать в стоявший в ее комнате гроб. Полагаю, дело было не только в том, чтобы заранее пообвыкнуться там, где придется провести очень долгое время, но и в том, чтобы позлить хозяйку, которая, естественно, была не в восторге от постоянного присутствия в доме столь заметного и массивного предмета ритуального обихода. Зрелище возлежащей в гробу кухарки настолько выводило из себя вторую служанку, что та в один прекрасный день покинула наш дом, не попрощавшись ни с кем, включая и хозяина, который безрезультатно прождал ее в час сиесты. Перед тем как уйти, служанка пометила все двери в доме белым мелом: нарисовала на каждой крест. Что должны были символизировать эти знаки, так и осталось для всех нас тайной. Видимо, поэтому хозяйка не осмелилась распорядиться стереть их, а мы с Эльвирой предпочли сделать вид, что ничего не заметили. Эльвира относилась ко мне как настоящая бабушка к своей внучке. Это она научила меня обменивать слова на что-то другое, иногда на вполне вещественное и осязаемое; я считаю, что мне просто повезло: всю жизнь мне встречались люди, готовые пойти на подобную сделку.

За эти годы я не слишком изменилась внешне; я по-прежнему выглядела худенькой маленькой девочкой; выделяли меня только широко открытые глаза и дерзко устремленный вперед – чтобы позлить хозяйку – взгляд. Мое тело не торопилось развиваться, но внутри меня уже бежала невидимая река, какой-то бурлящий, обжигающий поток. Внутренне я уже ощущала себя как женщина, но зеркало отрезвляло меня, показывая смутное отражение не то ребенка, не то в лучшем случае девочки-подростка. Впрочем, пусть внешне я и не слишком повзрослела, но происшедших со мной изменений оказалось вполне достаточно, чтобы пожилой хозяин стал интересоваться мною больше. Нужно будет обязательно научить тебя читать, время от времени повторял он, но дело до этого как-то все не доходило. Он уже не только просил меня поцеловать его в нос, но и платил по нескольку сентаво, чтобы я шла с ним в ванную и терла мочалкой все его тело. После ванны он ложился на кровать, и я вытирала его, присыпала тальком и надевала на него белье – в общем, возилась, как с новорожденным младенцем. Иногда он подолгу, порой по нескольку часов, отмокал в ванне, играя со мной в кораблики и устраивая самые настоящие морские сражения, а иногда несколько дней кряду не замечал меня, погруженный в вычисления по ставкам или в мрачные переживания по поводу очередного проигрыша. В такие дни нос его отчетливо приобретал цвет и форму баклажана. Эльвира, со свойственной ей прямотой, популярно объяснила мне, что у мужчин между ног есть одна такая штука, которая очень опасна, и особенно для маленьких девочек; из этой штуки, страшной, как кукурузный початок, вылезают крохотные дети, которых мужчины суют в живот женщине, и те уже вынашивают, а затем рожают настоящих младенцев. Эльвира строго-настрого приказала мне никогда, ни при каких условиях не трогать ни эту штуку, ни близлежащие части мужского тела, потому что рискни я совершить такую глупость – и спящее чудовище тотчас же поднимет голову, набросится на меня, и тогда все, можно сказать, мне придет конец. Я как-то не слишком верила этим страшилкам пожилой кухарки, списывая все на то, что она действительно с возрастом начала заговариваться и не всегда связно выражала свои мысли. Кроме того, у хозяина не было между ног никакого чудовища или дракона; то, что мне доводилось видеть, напоминало жалкого, поникшего и страдающего избыточным весом дождевого червя. Ничего похожего на маленького ребенка из него никогда не вылезало, по крайней мере в моем присутствии. Эта штука была очень похожа на его нечистый пупырчатый нос; уже тогда я обратила внимание – а дальнейшая жизнь лишь подтвердила правильность моего предположения, – что нос и пенис мужчины тесно связаны между собой. Теперь мне достаточно посмотреть мужчине в лицо, чтобы сразу понять, как он будет выглядеть полностью раздетым. Носы бывают самые разные – длинные и короткие, утонченные и грубые, гордые и жалкие, жадно принюхивающиеся, дерзкие или же безразличные ко всему вокруг и годные лишь для того, чтобы сморкаться и сопеть. Короче говоря, разнообразию носов нет предела. Общим для них является то, что с возрастом практически все носы полнеют, сникают, становятся набухшими и теряют горделивую осанку, свойственную крепким и здоровым пенисам.

Выглядывая с балкона на улицу, я частенько задумывалась о том, что лучше, наверное, было бы оказаться по другую сторону забора. Там, снаружи, все было так интересно, особенно по сравнению с сонной, ленивой жизнью, текущей в этом доме практически без всяких событий и происшествий. Дни здесь были похожи один на другой как две капли воды. Так скучно, безмолвно и бесцветно время течет только в больницах. По ночам я смотрела в небо и думала, что было бы хорошо превратиться в струйку дыма и проползти сквозь прутья решетки, чтобы исчезнуть отсюда навсегда. Я ждала, что луч лунного света вот-вот упадет мне на спину и у меня вырастут крылья – красивые и сильные, как у большой птицы. Взмахнув ими, я улечу, куда мне захочется. Иногда мне удавалось так сосредоточиться на этой мысли, что я действительно улетала, пусть и недалеко, и кружила над крышами домов нашего города. Вот глупенькая, надо же было такое придумать, да кто тебе сказал, что девочки летать умеют; нет, внучка, по ночам летают только ведьмы и самолеты. Об Уберто Наранхо я много лет ничего не слышала, но всегда помнила его и часто думала о нем; у всех заколдованных принцев из моих сказок были его черты лица, все они смотрели на мир его глазами. Я интуитивно почувствовала любовь в очень раннем возрасте, она органично вплелась в мои сказки, это чувство присутствовало в моих снах, подстерегало, преследовало меня. Я внимательно рассматривала фотографии на страницах полицейской хроники и пыталась догадаться, какие страсти и трагедии скрываются за безликими для меня колонками букв. Не умея читать, я была заложницей разговоров старших; стоя под дверью, я подслушивала, о чем говорит по телефону хозяйка, а потом изводила Эльвиру расспросами о том, что не смогла понять самостоятельно. Ой, птичка, оставь ты меня наконец в покое. Радио было для меня источником вдохновения. На кухне его не выключали с утра до позднего вечера, и это был мой единственный контакт с внешним миром; в основном я слышала программы, восхваляющие нашу хранимую Богом страну, обладательницу всевозможных благ, достоинств и сокровищ. Оказывается, нам просто страшно повезло, начиная с того, что наша земля расположилась чуть ли не в самом центре карты мира, и заканчивая тем, что под нами разлилось бескрайнее нефтяное море – источник благосостояния для всего народа. Ну а о том, что нашей страной руководят мудрейшие из мудрейших правителей, я слышала по сотне раз в день. Благодаря радио я научилась петь болеро и другие народные песни, мне нравилось, театрально декламируя, повторять тексты рекламных роликов; а еще я освоила this pencil is red, is this pencil blue? no that pencil is not blue, that pencil is red из курса английского для начинающих, которому ежедневно выделялось полчаса эфирного времени. Я назубок знала всю программу передач и умела имитировать голос любого диктора. Я следила за событиями, разворачивающимися буквально во всех радиосериалах, страшно переживала за вечно страдающих от превратностей жестокой судьбы героев и не переставала удивляться, что в конце концов у главной героини все само собой устраивалось и налаживалось самым благоприятным образом, притом что на протяжении пятидесяти серий она все делала себе во вред и вообще вела себя как полная идиотка.

– А я тебе говорю, что Монтедонико признает ее своей дочерью. Тогда, если он разрешит ей взять его фамилию, она сможет выйти замуж за Рохелио де Сальватьерру, – вздыхала Эльвира, почти прижав ухо к репродуктору.

– У нее ведь есть медальон, оставшийся от матери. Это же вещественное доказательство. Почему она просто не расскажет всем, что она дочь Монтедонико, да и дело с концом?

– Нет, птенчик, не может она так жестоко поступить с тем, кто даровал ей жизнь.

– То есть как это не может? Ничего себе подарочек – да она до восемнадцати лет прожила в сиротском приюте!

– Понимаешь, тут дело такое, отец и есть отец, а то, что он извращенец и садист…

– Послушай, бабушка, если она сама не начнет действовать, то на ней так и будут ездить всю жизнь все кому не лень.

– Ты, главное, не волнуйся, все закончится хорошо. Разве ей не написано на роду быть счастливой, раз она такая хорошая девушка?

Эльвира оказалась права. В этих сериалах честные и терпеливые всегда побеждали, а злодеи получали по заслугам. Вот и на этот раз Монтедонико сразила тяжелая неизлечимая болезнь, на смертном одре он смиренно умолял дочь простить его, а она, естественно, ухаживала за ним до самой смерти; унаследовав все его состояние, добрая и благородная красавица связала себя узами брака с Рохелио де Сальватьеррой, попутно, кстати, обеспечив меня огромным количеством строительного материала для создания моих собственных историй; сочиненные мною сказки коренным образом отличались от тех, что я слышала по радио, лишь в одном: далеко не всегда я выполняла непременное правило, согласно которому у каждой сказки должен быть счастливый конец. Ой, птичка, а что это в твоих сказках никто никогда не женится? Порой мне хватало буквально нескольких слогов, чтобы у меня в голове распустился целый цветник ярких образов. Как-то раз я услышала незнакомое, показавшееся мне сладким на слух слово и тотчас же побежала к Эльвире: бабушка, а что такое снег? Из ее объяснений я сделала вывод, что эта загадочная субстанция больше всего напоминает раскрошенные и замороженные меренги. С того дня я стала представлять себя в образе героини полярных сказок – этакой огромной, могучей, наводящей ужас жительницей вечных снегов, страшно косматой и страшно свирепой; я сражалась против целой банды ученых, которые охотились за мной, чтобы отправить в какую-то лабораторию и проводить надо мной свои опыты. Узнать, как выглядит почти настоящий снег, мне удалось в тот день, когда одна из племянниц Генерала отмечала свое пятнадцатилетие: об этом событии столько говорили по радио, что Эльвире не оставалось ничего другого, как отвести меня туда, где разворачивался сей грандиозный спектакль, чтобы посмотреть на эту сказку наяву хотя бы издали, хотя бы одним глазком. В тот вечер в лучшем отеле города собралось более тысячи приглашенных. Саму гостиницу по такому случаю не просто украсили, а превратили в летнюю пародию на дворец Золушки в Рождественскую ночь. У парадного входа были подстрижены филодендроны и полностью убраны тропические папоротники, у пальм срезали верхушки и вместо них воткнули сосновые ветки, которые вместе с несколькими рождественскими елями специально привезли с Аляски; все это было укрыто покрывалом из белого стекловолокна и насыпанными поверх него кристаллами искусственного льда. Приглашенным предложили покататься на коньках, пусть хотя бы и роликовых. Для этого была отведена специально огороженная площадка, покрытая белым пластиком. В общем, устроители праздника как могли старались превратить гостиницу в тропиках в подобие страны близ Северного полюса. Иней на окнах имитировала специальная краска с блестками, а над самой площадью было разбросано столько искусственного снега, что даже неделю спустя отдельные хлопья его все еще залетали в хирургическое отделение военного госпиталя, находившегося в полукилометре от места проведения торжества. Заморозить воду в бассейне не удалось: привезенные из Америки морозилки оказались бессильны перед такой жарой; вместо льда поверхность воды покрывала мерзкая желеобразная субстанция, чем-то напоминающая рвотную массу. В последний момент устроители праздника нашли спасительное решение: в бассейн запустили двух выкрашенных розовой краской лебедей, которые, мучаясь в ледяной воде, несли на шеях ленту с вышитыми золотом инициалами именинницы. Чтобы придать празднику еще больше светского блеска, из Европы специальным самолетом были доставлены представители одной из королевских фамилий, а вместе с ними для пущего эффекта и одна кинозвезда. Ровно в полночь с крыши отеля к гостям спустили саму именинницу. Она сидела на качелях, сделанных в форме санок, и была вся с ног до головы в соболях, горностаях и других мехах; метрах в четырех от земли спуск приостановили и некоторое время раскачивали девушку из стороны в сторону. В общем, очутившись среди гостей, она чуть не упала в обморок от тошноты, вызванной качкой, и от полученного в шубе и меховой шапке теплового удара. Разумеется, мы, простые зеваки, которых никто и не собирался близко подпускать к месту празднования, ничего этого не видели; впрочем, об этом событии еще долго писали газеты, сопровождавшие репортажи и статьи множеством фотографий. То, что главный отель столицы на одну ночь переместился в Арктику, никого особо не удивило: в нашей стране случались вещи и поудивительнее. Из всего, что мне удалось увидеть наяву или разглядеть потом на фотографиях, ничто так не привлекло моего внимания, как огромные чаны, полные самого настоящего снега, установленные перед входом в отель, чтобы почтенная публика могла развлечься игрой в снежки и лепкой снеговиков, что являлось, судя по рассказам бывалых путешественников, любимым занятием жителей холодных северных стран. Я сумела ускользнуть от Эльвиры, просочиться между охраной и прислугой, и в конце концов мне удалось пробраться к чаше с невиданным сокровищем. Сунув руку в снег, я даже вскрикнула от неожиданности: мне показалось, что это белое сверкающее вещество вовсе не холодное, а, наоборот, горячее, как огонь. Хотя мне и было страшно, я все же не выпустила комок снега из не то обожженной, не то сведенной от холода руки. В этот момент один из охранников попытался схватить меня, но я стремительно опустилась на четвереньки и прошмыгнула у него между ног, унося с собой комочек снега, прижатый к груди. Когда он растаял и вытек между пальцами тоненькой струйкой воды, я почувствовала себя так, будто надо мной неудачно и жестоко подшутили. Через несколько дней Эльвира подарила мне прозрачную полусферу, в которой была игрушечная избушка под высокой сосной; стоило встряхнуть этот крохотный мирок, и в нем тотчас же поднималась снежная буря – в полусферу была засыпана пригоршня мелких кусочков фольги. Держи, птенчик, это тебе, сказала она, пусть и у тебя будет своя зима.

В те годы я еще не достигла того возраста, когда подростки начинают интересоваться политикой; тем не менее Эльвира постаралась вбить мне в голову мятежные, почти крамольные мысли и небезуспешно настроила меня против хозяев.

– Эх, птенчик мой, птенчик, если б ты только знала, как в этой стране все прогнило. Ты посмотри, сколько здесь ошивается одних только гринго со светлыми волосами; не успеем оглянуться – они и нашу землю куда-нибудь увезут, а мы здесь останемся, прямо среди моря. Нет, я тебе это серьезно говорю.

Хозяйка, естественно, придерживалась противоположной точки зрения:

– Как же нам не повезло! Почему нас открыл Христофор Колумб, а не какой-нибудь англичанин; здесь так не хватает энергичных людей, принадлежащих к той высшей расе, которая знает, как прокладывать дороги в сельве, как обрабатывать каждый ровный клочок земли, как создавать промышленность. Разве не так возникли Соединенные Штаты? И что теперь? Видите, какого уровня они теперь достигли!

Она была согласна с Генералом, открывшим границы для всех, кто бежал за лучшей долей из опустошенной послевоенной Европы. Иммигранты приезжали сотнями и сотнями, целыми семьями – с женами, детьми, родителями и дальними родственниками, со своими разнообразными языками и традиционными кухнями, своими легендами и праздниками, со своим багажом воспоминаний и ностальгии. Впрочем, наша пышная природа и девственные ландшафты поглотили пришельцев без остатка. Они растворились в стране практически без следа. Кроме того, власти дали разрешение на переселение в нашу страну очень ограниченного количества жителей нескольких азиатских стран; эти люди, едва приехав, начали приумножать свою численность с невиданной, почти сверхъестественной быстротой. Спустя всего лишь двадцать лет кто-то обратил внимание сограждан на то, что в столице буквально на каждом углу стоит ресторан с разноцветными драконами на витринах, цветными фонариками над входом и крышей в форме пагоды. В те времена в одной из газет появился репортаж-страшилка о том, как один молодой китаец, официант в ресторане, вдруг ни с того ни с сего оставил посетителей, поднялся на второй этаж в кабинет хозяина и с помощью двух больших кухонных ножей отрубил тому голову, а заодно и руки. На допросе он объяснил свой поступок тем, что хозяин проявил непростительное неуважение к каким-то, одним китайцам ведомым, религиозным канонам и, оформляя интерьер зала, разместил изображение дракона в непосредственной близости от тигра. По ходу следствия выяснилось, что оба главных действующих лица этой трагической истории были нелегальными иммигрантами. Журналисты начали собственное расследование, и оказалось, что каждый официально выданный властями паспорт использовался приезжими десятки, если не сотни раз. Удивляться этому не приходилось: что взять с таможенника или пограничника, если он с трудом отличает китайца от китаянки. Разобраться, кто именно изображен на фотографии, вклеенной в паспорт, он не сумеет никогда в жизни. Иностранцы приезжали в нашу страну, рассчитывая сколотить здесь состояние и вернуться на родину. Тем не менее бо́льшая часть их так и осела в наших краях; их потомки позабыли родной язык, их пленили аромат кофе, атмосфера всеобщего веселья и очарование нашего народа, которому в те времена практически не было известно такое черное чувство, как зависть. Лишь немногие из приезжих отправились вглубь страны возделывать землю, бесплатно предоставленную им правительством: там, в глубинке, не было ни дорог, ни школ, ни больниц, зато болезней, москитов и всяких ядовитых тварей хватало в изобилии. Таким образом, внутренние, удаленные от побережья районы страны продолжали жить своей жизнью: там было царство бандитов, контрабандистов и солдат. Бо́льшая часть иммигрантов осела в городах; работали они не покладая рук и экономили каждое сентаво, откладывая все на черный день и рассчитывая рано или поздно скопить хорошее состояние. Исконные местные жители беззлобно посмеивались над ними, потому что щедрость и даже расточительность издавна почитались в нашем народе едва ли не главными добродетелями любого человека, уважающего себя и уважаемого другими.

– Ну не верю я этим машинам, не верю – и все тут. Ничего хорошего нет в том, что мы пытаемся жить, как гринго: плохо это, душу потерять можем! – причитала Эльвира, пораженная мотовством, которое демонстрировали те сограждане, кому удалось быстро и неожиданно разбогатеть; не зная, куда потратить деньги, они пытались устроить свою жизнь так, как видели это в кино.

Мои хозяева деньгами швыряться не могли: жили они лишь на пенсию по старости; никаких новшеств и признаков роскоши в доме не имелось. Тем не менее они прекрасно знали, что происходит вокруг, и придирчиво оценивали перемены в жизни соседей. Каждый уважающий себя гражданин страны желал стать обладателем огромного автомобиля; дело дошло до того, что по улицам, забитым машинами, стало просто невозможно проехать. Нефть меняли на все: на телефоны в форме старинных пушек, морских раковин или восточных танцовщиц-одалисок; импортного пластика в страну завезли столько, что обочины всех дорог оказались сплошь завалены этим неразлагающимся мусором; каждый день в аэропорту столицы приземлялось несколько самолетов с грузом свежих яиц – на радость просыпающемуся и завтракающему народу; немалая часть этого продукта превращалась в омлеты и яичницы прямо там, в аэропорту: стоило перевернуть коробку, как разбившиеся на взлетно-посадочной полосе яйца мгновенно поджаривались на раскаленном асфальте.

– А ведь Генерал прав: вся проблема в том, что у нас здесь никто не умирает с голоду: протянул руку и сорвал себе манго, потому мы и плетемся позади прогресса. Вот в холодных странах цивилизация и развивалась быстрее, потому что сам климат заставляет людей много работать, – говорил хозяин, прячась в тень, обмахиваясь газетой, как веером, и почесывая живот.

Он долго думал над тем, как улучшить ситуацию в стране, и наконец изложил результат своих размышлений в письме, направленном в Министерство общего развития: в своем послании пожилой холостяк предлагал рассмотреть возможность буксировки айсбергов из полярных регионов океана прямо к нашему побережью; здесь эти ледяные горы предлагалось измельчать и разбрасывать ледяную крошку с самолетов; таким образом вполне возможно локальное изменение климата, а оно уже позволит изменить национальный характер и избавить население страны от присущей ему лени.

Несмотря на то что власти предержащие разворовывали страну без всякого стеснения, воры по профессии, призванию или по необходимости весьма редко рисковали упражняться в мастерстве на согражданах. Полиция зорко следила за порядком в стране; с тех времен и укоренилась мысль, что только при диктатуре может торжествовать порядок и граждане могут жить спокойно. В то же время бо́льшая часть населения страны, самые обыкновенные люди, до которых так и не докатились такие достижения цивилизации, как фигурные телефоны, одноразовые синтетические трусы и импортные яйца, продолжала жить точно так же, как и раньше. Все сколько-нибудь заметные оппозиционеры находились в изгнании, но Эльвира утверждала, что, несмотря на всеобщее затишье и безмолвие, в народе копится гнев и обида на власть – главное условие для того, чтобы возникло сопротивление правящему режиму. Хозяева, в свою очередь, целиком и полностью поддерживали любое решение Генерала; когда офицеры гвардии стали ходить по домам, настойчиво предлагая гражданам покупать портреты правителя, наши брат с сестрой гордо продемонстрировали посетителям уже висевшую в их гостиной на почетном месте парадную фотографию Генерала. Эльвира же копила и подогревала в себе лютую ненависть к этому пузатому вояке, которого сама даже никогда в жизни не видела и который лично ей вроде бы ничего плохого не сделал; всякий раз, протирая портрет тряпкой, она негромко, себе под нос, проклинала Генерала и смотрела на фотографию только искоса, выражая ему свое презрение, а также рассчитывая, что рано или поздно ей удастся его сглазить.

Глава четвертая

В тот день, когда почтальон обнаружил труп Лукаса Карле, лес был как будто вымыт и сверкал мельчайшими капельками росы; от земли поднимались сильный запах палой листвы и легкий, полупрозрачный, какой-то неземной туман. Почтальон проезжал на велосипеде по этой тропинке каждый день в течение вот уже почти сорока лет. Незаметная, но нужная работа и умение крутить педали, не высовываясь и не обращая на себя внимания, помогли ему пережить целым и невредимым две мировые войны, оккупацию, избежать голода и многих других несчастий. Проработав столько лет на одном и том же месте, он знал практически всех обитателей округи; точно так же хорошо ему были знакомы и окрестные леса, где он, наверное, мог бы при необходимости определить вид и породу каждого дерева, а заодно и назвать его возраст. То утро на первый взгляд ничем не отличалось от всех остальных: вроде бы и дубы, и буки, и каштаны с березами были такими же, как обычно; точно так же у основания стволов и между корней расстилался ковер из мягкого мха, над которым кое-где торчали шляпки грибов. Точно так же дул свежий прохладный ветерок, из-за которого на земле постоянно перекраивался и перестраивался узор из теней и пятен солнечного света, пробивающегося сквозь кроны деревьев. В общем, день был самый обыкновенный, и любой чуть менее знающий и понимающий природу человек не заметил бы в окружающем лесу ничего неожиданного и уж тем более не расслышал бы предупреждения о чем-то мрачном и неприятном. И все же почтальону в то утро почему-то было не по себе, он поеживался и вздрагивал так, словно все его тело чесалось изнутри. Он даже не видел, а скорее чувствовал знаки беды, оставленные в лесу, на которые любой другой человек вряд ли вообще обратил внимание. Для пожилого почтальона лес был чем-то вроде единого организма, огромной живой твари, по жилам которой неторопливо текла спокойная и кроткая зеленая кровь. В тот день этот мирный, безобидный зверь был явно встревожен. Не доехав до деревни, почтальон остановился, слез с велосипеда и глубоко вдохнул, словно пытаясь почуять причину повисшей в воздухе тревоги. Настораживала его и тишина, царившая в лесу. Старый почтальон даже забеспокоился, не подводит ли его слабеющий с возрастом слух. Прислонив велосипед к дереву, он сошел с тропинки, чтобы посмотреть, что делается в лесу. Место для остановки он интуитивно выбрал правильно. Долго бродить по лесу ему не пришлось: он сделал всего несколько шагов и тут же наткнулся на повешенного. Тот висел на грубой веревке, привязанной не слишком высоко к толстой ветке дерева. Почтальон увидел покойника со спины, но, чтобы узнать этого человека, ему и не потребовалось заглядывать в лицо. Лукаса Карле он знал с тех пор, как тот появился здесь много лет назад. Молодой учитель пришел в эти края неизвестно откуда, кажется из какого-то приграничного французского городка; при нем были баулы с книгами, большая карта мира и диплом учителя; едва обосновавшись на новом месте, он женился на милой и симпатичной девушке, от красоты которой буквально через несколько месяцев после свадьбы не осталось и следа. Почтальон узнал мертвеца по сапогам и учительскому плащу. Неожиданно у него возникло ощущение, будто он не то когда-то уже видел эту картину, не то просто подсознательно предчувствовал и, быть может, даже желал такой смерти этому человеку. Поначалу почтальон не испугался: в его душе возникло что-то вроде иронии. Не до конца сформулированная в словах, в голове у него промелькнула насмешливо-торжествующая мысль: а ведь предупреждал я тебя, мерзавец. Несколько секунд почтальон простоял неподвижно, еще не вполне осознав серьезность случившегося. Неожиданно дерево тяжело вздохнуло, сук вздрогнул, и, повинуясь легкому движению ветерка, тело повешенного развернулось так, что мертвый учитель встретился глазами с живым почтальоном. В первое мгновение тот не смог даже пошевелиться. Так они и замерли один против другого, глядя в глаза друг другу. Когда оба – и отец Рольфа Карле, и деревенский почтальон – поняли, что им больше не о чем говорить, старик вздрогнул, повернулся и бросился обратно на тропинку. Потянувшись к велосипеду, он внезапно почувствовал, что его словно изо всех сил ударили ногой в грудь. Боль была острой, жгучей и засела в сердце надолго, словно очередная незаживающая рана от несчастной любви. С трудом сдерживая готовый вырваться из горла хриплый стон, он все же сел в седло, взялся за руль и стал крутить педали изо всех сил.

Так быстро он не ездил на своем велосипеде уже давно; к тому моменту, как велосипед вкатился в деревню, сердце немолодого почтового служащего готово было разорваться. Он рухнул на землю прямо перед пекарней, успев издать не то предупреждающий, не то призывающий на помощь крик. Пекарь и его работники выскочили на улицу и увидели лежащего старика, в широко раскрытых глазах которого застыл страх. Почтальона подняли на руки и внесли в дом, где положили на стол, на котором только что месили тесто для сладких булочек. Перепачканный мукой, старик показывал пальцем в сторону леса и сбивчиво повторял, что Лукас Карле наконец нашел свою смерть, что по нему давно веревка плакала и странно, что этого не случилось раньше. Редкостный он был мерзавец, форменная скотина. Так в деревне и узнали о случившемся. Новость мгновенно облетела все дома один за другим; пожалуй, столь значительного события в этих краях не происходило с самого окончания войны. Жители повыходили из домов, и вскоре на площади собралась практически вся деревня, за исключением пяти учеников старшего класса местной школы, которые засунули голову под подушки и усиленно изображали сладкий безмятежный сон.

Вскоре полицейские уже стучались в дома врача и судьи – те еще спали, но, услышав о случившемся, не потребовали много времени на сборы. Процессия, состоявшая из официальных лиц, представителей закона и сопровождаемая кое-кем из жителей деревни, вскоре уже направлялась в сторону леса – туда, куда указал дрожащим пальцем перепуганный почтальон. Тело Лукаса Карле, висевшее наподобие огородного пугала буквально в двух шагах от лесной тропинки, было обнаружено очень быстро. Стали вспоминать, кто и когда в последний раз видел учителя живым, и выяснилось, что еще с пятницы о нем не было ни слуху ни духу. Покойного снимали с импровизированной виселицы вчетвером. Ночь была свежая, и труп окоченел, превратившись в негнущийся монолит. Врачу хватило одного взгляда, чтобы определить, что тот хоть и умер от удушья, но перед этим успел получить сильнейший удар чем-то тяжелым и твердым по затылку. Полицейским же, в свою очередь, хватило нескольких секунд, чтобы сообразить, что если кто и может дать какие-то внятные пояснения по поводу случившегося, то это ученики повешенного, с которыми он как раз и ушел в предусмотренный учебным планом поход по окрестностям.

– Приведите сюда этих парней, – приказал комендант.

– Зачем еще? По-моему, это зрелище не для детей, – возразил судья, чей внук также числился среди учеников жертвы.

Впрочем, замять такое дело не представлялось возможным, а раз так, то и всех возможных свидетелей и подозреваемых следовало допросить. Следствие было проведено силами местных правоохранительных органов скорее по обязанности и, быть может, из чувства служебного долга, но никак не по причине искреннего желания установить истину. Ученикам-старшеклассникам пришлось давать показания; они, естественно, всё отрицали: по их словам выходило, что они, как всегда в это время года, пошли в лес, где играли в мяч, устроили соревнования по вольной борьбе, перекусили тем, что принесли с собой из дому, а затем, взяв освободившиеся корзинки, разбрелись в разные стороны собирать грибы. В соответствии с полученными от учителя инструкциями, когда начало смеркаться, они собрались в условленном месте на идущей через лес тропе, немало удивленные тем, что не услышали знакомого каждому свистка учителя, которым тот обычно подзывал учеников к себе. Самого учителя тоже нигде не было видно. Его долго и безрезультатно искали, затем ждали на дороге, а когда совсем стемнело, решили возвратиться домой. Сообщать о пропаже учителя полиции никому из учеников, само собой, и в голову не пришло. По их словам, все подумали, что Лукас Карле просто-напросто один вернулся домой или же зашел по каким-то делам в школу. Больше от ребят ничего добиться не удалось. Само собой, они уверяли, будто понятия не имеют, что жизнь их уважаемого учителя столь неожиданно оборвалась и как именно это произошло.

Рольф Карле, в школьной форме, в свеженачищенных ботинках и в форменной школьной фуражке, натянутой на самые уши, шел вместе с матерью по гулкому коридору префектуры. Он выглядел так, как и положено выглядеть подростку в его возрасте: был худощав и несколько нескладен; кроме того, лицо его покрывали веснушки, зато взгляд свидетельствовал о пытливом уме, а тонкие руки – о мягком характере. Мать и сына завели в просторное, почти пустое помещение, стены которого были выложены кафелем, а в центре на больничной каталке, освещенный лампами, лежал накрытый простыней труп. Мать вынула из рукава носовой платок и тщательно протерла очки. Когда врач-патологоанатом отдернул простыню с лица покойника, она наклонилась над каталкой и долго, в течение чуть ли не минуты, внимательно вглядывалась в деформированное последними судорогами лицо мертвеца. Затем жестом подозвала сына, чтобы тот тоже посмотрел в лицо покойника; потом женщина опустила глаза и, всплеснув руками, закрыла ладонями лицо – ей не хотелось, чтобы кто-нибудь из окружающих заметил ее радость.

– Это мой муж, – наконец сказала она.

– Это мой отец, – подтвердил Рольф Карле, изо всех сил стараясь говорить спокойно и по возможности печально.

– Примите мои соболезнования. Ваша семья понесла невосполнимую утрату… – пробубнил доктор, почему-то покраснев при этом. Он вновь накрыл труп простыней, и все трое несколько минут постояли рядом с покойником, рассеянно глядя на контуры тела, вырисовывавшиеся под тканью. – Я еще не проводил вскрытия, но, по-моему, речь идет о самоубийстве; очень, очень вам сочувствую.

– Ну что ж, полагаю, на этом формальности закончены, – сказала мать.

Рольф взял ее под руку, и вдвоем они не торопясь вышли из зала. Звук шагов, гулко разносившийся по пустому помещению с голым цементным полом, на всю жизнь остался в памяти Рольфа и всегда ассоциировался у него в душе с чувством радости и покоя.

– Никакое это не самоубийство. Твоего отца убили твои товарищи по школе, – заявила сеньора Карле, когда они с сыном вернулись домой.

– Откуда ты знаешь, мама?

– Я просто уверена в этом, и я готова поблагодарить их за то, что они сделали, потому что, если б они не решились на этот поступок, нам с тобой рано или поздно пришлось бы это сделать самим.

– Пожалуйста, не говори так, – испуганно пробормотал Рольф, которому и в голову не могло прийти, что в душе его матери остались хоть какие-то чувства, кроме покорности и страха; теперь же, после смерти отца, выяснилось, что мать не только боялась, но и всем сердцем ненавидела этого страшного человека. До того Рольф считал, что такое чувство испытывает только он сам. – Ну, все, что случилось, то и случилось. Давай забудем об этом.

– Нет уж, ни в коем случае, мы не должны забывать о том, что с нами было; наоборот, мы должны всегда об этом помнить, – сказала мать, как-то по-новому улыбаясь сыну.

Жители деревни так настойчиво пытались стереть следы об учителе Карле и его странной смерти из общей памяти, что вполне преуспели бы в этом, если бы не вмешались сами мальчишки-убийцы. Долгие годы они копили обиду, злость и смелость, чтобы решиться на такой действительно дерзкий, чудовищный поступок. Подсознательно каждый из них понимал, что, наверное, никогда в его жизни не произойдет ничего более значительного. Им вовсе не хотелось, чтобы память об этом поступке – не важно, называть ли его злодеянием или благодеянием, – бесследно растаяла, как стираются воспоминания о чем-то обыденном. Нет, конечно; на похоронах учителя они стояли вместе с другими учениками в парадных костюмах и подпевали заупокойным молитвам. Они же, как самые старшие, возложили к гробу венок от имени учеников школы и при этом все время смотрели куда-то в землю, чтобы никто не заметил, как они обмениваются заговорщическими взглядами. После похорон они с полмесяца хранили полное молчание, все ожидая, что в одно прекрасное утро им предъявят обвинение, подтвержденное неопровержимыми уликами, арестуют и отправят в тюрьму. Страх пропитал их насквозь, и некоторое время мальчишки просто не знали, как жить дальше с этим страхом. Так продолжалось до тех пор, пока им не подвернулась возможность выразить свои страхи в словах, придав им таким образом форму. Дело было после урока физкультуры, на котором старшеклассники играли в футбол: после матча в раздевалке собрались игроки обеих команд; довольные жизнью и насквозь пропотевшие, они переодевались и принимали душ со смехом, шутками и, как подобает мальчишкам, то и дело устраивая возню. Пятеро подростков, участвовавших в убийстве, не сговариваясь, задержались в душе дольше остальных и, когда в раздевалке не осталось лишних свидетелей, не одеваясь, подошли к зеркалу и внимательно осмотрели друг друга, чтобы окончательно убедиться, что ни на одном из них не осталось видимых следов случившегося. Один из парней улыбнулся, рассеяв этой улыбкой нависшую было над ними тень опасности. Мальчишки вдруг почувствовали себя такими же, какими были до убийства. Они хлопали друг друга по плечам, обнимались и кривлялись совсем как маленькие дети. В конце концов, Карле получил по заслугам: он был редкостной скотиной, садистом и психопатом, – вынесли они себе оправдательный приговор. Затем, вспомнив в подробностях, как все происходило в день убийства, они обнаружили огромное количество оставленных ими неопровержимых улик и ведущих к ним следов. То, что их до сих пор не арестовали, можно было списать либо на чудо, либо же на нежелание тех, кто должен был расследовать это дело, докопаться до истины. С этого момента все пятеро уверовали в свою безнаказанность. В конечном счете, если хорошенько подумать, кому придет в голову выдвинуть против них обвинения? Если будет назначено расследование, то вести его станет не кто иной, как начальник местной полиции – отец одного из участников преступления. Дойди дело до суда – и председательствующим на нем был бы деревенский судья, приходившийся дедушкой одному из убийц. Что же касается присяжных, то практически все они были бы родственниками, друзьями или соседями тех семей, в которых росли и воспитывались все пятеро. В этом маленьком городке все знали друг друга, многие семьи породнились между собой, и никому, похоже, не хотелось ворошить случившееся и копаться в истинных причинах смерти Лукаса Карле. Судя по всему, даже его ближайшие родственники не слишком переживали по поводу его безвременной кончины, а скорее наоборот – вздохнули с облегчением. Поговорив друг с другом, парни выяснили то, что каждый из них давно подозревал: и жена, и сын учителя-садиста втайне мечтали о том, чтобы он исчез из их жизни, причем исчез все равно, каким образом; и когда это наконец произошло, ветер благодатных перемен в первую очередь коснулся именно их дома и, пройдясь по нему от крыши до пола, наполнил его уже забытым в семье Карле свежим воздухом и ощущением чистоты и легкости.

Ребята поклялись друг другу не забывать о своем поступке, теперь казавшемся им героическим подвигом; этого они добились в полной мере; более того, история убийства стала передаваться из уст в уста, начала обрастать дополнительными невероятными деталями и спустя весьма короткое время превратилась в самую настоящую легенду. Мальчишки организовали своего рода клуб, в который приняли друг друга на условиях, сформулированных в тайной присяге. Иногда по вечерам они собирались на опушке леса, чтобы отдать дань памяти самой знаменательной пятнице в их жизни. Главной целью этих сборищ было поддержание воспоминаний о случившемся в должной боевой форме. Вспоминали ребята каждый свой шаг, каждое движение; всякий раз они подробно пересказывали друг другу, как один из них швырнул в голову учителя здоровенный камень, отчего тот упал на землю как подкошенный; вспоминали, естественно, и приготовленную заранее веревку со скользящим узлом, вспоминали, как залезали на дерево, как набрасывали петлю на шею все еще лежавшего без чувств учителя; хорошо запомнился им и тот миг, когда он, уже вздернутый, вдруг открыл глаза и забился в предсмертных конвульсиях. Члены этого тайного общества решили обозначить свою принадлежность к братству маленьким кружочком белой ткани, нашитым на левый рукав форменной школьной куртки. Вскоре весь поселок оказался в курсе сакрального смысла, приписываемого этому знаку. Знал об этом и Рольф Карле, душа которого разрывалась между благодарностью к убийцам, освободившим его от мучителя, и унизительной необходимостью носить фамилию повешенного, а также в равной степени стыдом за то, что у него самого не хватило решимости и сил ни сделать это самому, ни отомстить убийцам своего отца.

Рольф Карле стал худеть на глазах. Его организм отказывался принимать пищу: стоило ему поднести ко рту ложку, как та превращалась в отцовский язык; со дна тарелки на него смотрели мутные глаза покойника; даже хлеб, казалось, был того же цвета, что и кожа на руках отца. Ночами Рольфа била дрожь, а днем он придумывал разные предлоги, чтобы не выходить из дому; впрочем, чувствовал он себя действительно плохо и страдал от головной боли. Правда, мать заставляла его съедать все, что положено, а потом почти насильно выпроваживала в школу. Он терпел эти мучения двадцать шесть дней. Утром двадцать седьмого дня, увидев на перемене пятерых своих товарищей по школе с одинаковыми метками на рукавах, он согнулся пополам от приступа рвоты. Даже когда у него в желудке уже ничего не осталось, позывы не прекратились, и директор, не на шутку встревожившись, вызвал «скорую помощь» из соседнего городка. Рольфа отвезли в больницу, где продержали несколько дней. Все это время его то и дело выворачивало наизнанку. Увидев сына в таком состоянии, госпожа Карле интуитивно поняла, что, несмотря на внешнюю схожесть симптомов, заболевание не имеет ничего общего с обычным отравлением или несварением желудка. Врач, живший в их деревне, – тот самый, который принимал у нее роды и который выдал ей, как вдове, свидетельство о смерти мужа, – предложил матери перевезти мальчика домой. Здесь он внимательно осмотрел Рольфа и прописал ему целый набор каких-то таблеток, а самой госпоже Карле в разговоре по душам посоветовал не слишком переживать по поводу недомогания сына: с его точки зрения, Рольф на самом деле был парнем здоровым и крепким, а этот кризис, несомненно, связан с пережитым потрясением и через какое-то время должен пройти сам собой. Вскоре, заверил доктор госпожу Карле, парнишка снова сможет в полную силу заниматься спортом, а там того и гляди начнет всерьез ухлестывать за девчонками. Госпожа Карле выдавала Рольфу таблетки в строгом соответствии с полученными врачебными указаниями; через несколько дней, заметив, что препараты не дают ожидаемого эффекта, она по собственной инициативе удвоила дозу каждого из лекарств. Все было безрезультатно. Рольф по-прежнему ничего не ел, а главное, от недоедания и общей слабости у него началось помутнение рассудка, выражавшееся в видениях и галлюцинациях. Ему то мерещился повешенный отец, то вдруг вспоминался страшный день, когда вместе со старшим братом ему пришлось хоронить погибших узников концлагеря. Взгляд безмятежных глаз Катарины неотступно следовал за ним. Сестра ходила за Рольфом по всему дому, а под вечер брала его за руку и пыталась спрятаться вместе с ним под кухонный стол. Удавалось это им лишь отчасти, потому что оба за последнее время заметно выросли. В конце концов они свернулись калачиком рядом друг с другом, и Катарина на свой манер забормотала какую-то длинную, почти бесконечную колыбельную, которую она запомнила с детства.

В следующий четверг рано утром мать вошла в комнату сына, чтобы накормить его завтраком и отправить в школу. Едва она переступила порог, как Рольф, бледный и истощенный, метнулся к противоположной стене и словно распластался по ней. Судя по всему, он был готов умереть, но не выходить из комнаты, где, впрочем, чувствовал себя ничуть не лучше, чем в любом другом месте: неотступно следовавшие за ним призраки прошлого вконец измотали и истерзали его душу. Госпожа Карле поняла, что так просто преодолеть болезнь, обрушившуюся на сына, не удастся; он явно сгорал от чувства вины за то, что сам мечтал совершить то преступление, которое по милости его товарищей по школе избавило их от ненавистного отца. Не говоря ни слова, госпожа Карле подошла к двери кладовки-чулана и, открыв ее, стала рыться в старых вещах. Многое из того, что попадалось ей под руку, она уже давным-давно считала потерянным. Здесь была одежда, которую уже никто не носил, игрушки, которые дети переросли, рентгеновские снимки мозга Катарины, ружье, подаренное когда-то Йохену. Наткнулась она и на красные кожаные туфли с каблуками-шпильками; она сама себе удивилась, поняв, что не испытывает ни особой боли, ни каких-то ярко выраженных неприятных эмоций при взгляде на эти туфли. Ей почему-то даже не захотелось выбросить их в мусорную яму; вместо этого она отнесла их в гостиную и повесила над каминной полкой по обе стороны от портрета своего покойного мужа, соорудив таким образом некое подобие алтаря в его честь. Наконец она нашла то, что искала: потертый армейский брезентовый ранец с крепкими кожаными ремнями – тот самый, который Лукас Карле носил во время войны; со свойственной ей тщательностью, с какой делала всю работу дома и в огороде, она уложила в ранец вещи младшего сына. Поверх одежды пристроила собственную фотографию, сделанную в день свадьбы, и картонную коробочку, выложенную изнутри шелком, в которой хранился локон волос Катарины, а сверху – сверток с овсяными галетами, испеченными ею накануне.

– Давай-ка, сынок, одевайся, ты уезжаешь в Южную Америку, – объявила она не терпящим возражений тоном.

Вот так Рольф Карле и оказался на борту норвежского судна, которое перевезло его на другой конец света, подальше от мучивших кошмаров. Мать проводила его на поезде до ближайшего порта, купила сыну билет третьего класса, завернула оставшиеся деньги в носовой платок и пришила этот сверточек вместе с адресом дяди Руперта к подкладке брюк мальчика, строго-настрого приказав ни под каким видом не снимать их. Все это она проделала с абсолютно бесстрастным лицом и на прощание быстро, словно походя, чмокнула сына в лоб – так, как она это делала каждый день, когда он уходил в школу.

– Я надолго еду, мама?

– Не знаю, Рольф.

– Нельзя мне уезжать, я же остался единственным мужчиной в семье, я должен заботиться о тебе.

– За меня не волнуйся, все будет хорошо. Я тебе напишу.

– Катарина ведь больна, не могу я ее бросить…

– Твоей сестре жить все равно осталось недолго, мы же всегда знали об этом, так что нет смысла беспокоиться за нее. Что случилось? Ты что, плачешь? Нет, Рольф, ты не похож на моего сына, пойми, ты уже не в том возрасте, чтобы плакать как маленький. Давай вытри нос и марш на борт, а то люди на нас оглядываться начнут.

– Мама, мне плохо, меня тошнит.

– Еще чего не хватало! Я запрещаю тебе блевать. Не вздумай опозорить меня перед посторонними; давай живо на трап, а как окажешься на борту, быстро иди на нос и стой там. Даже не вздумай оглядываться назад. Прощай, Рольф.

Не вняв прощальному материнскому напутствию, мальчик пробрался на корму и оттуда увидел, что мать смотрит вслед удаляющемуся судну. Так она и простояла на самом краю причала, пока оно не скрылось за горизонтом. В памяти Рольфа навсегда запечатлелся этот образ матери: одетая в черное платье, в фетровой шляпе, с сумочкой из искусственной крокодиловой кожи, она стоит на причале и молча смотрит вдаль, на раскинувшееся перед ней море.

Почти месяц продолжалось путешествие Рольфа Карле на самой нижней палубе судна; в его общей каюте вместе с ним плыли в Новый Свет беженцы, эмигранты и другие не отягощенные материальным достатком люди. За все время плавания он не перекинулся с попутчиками и парой слов. Непонятно, чего больше было в его отчужденности – гордости или робости; кроме того, говорить ему, в общем-то, и не хотелось, настолько его внимание было поглощено океаном: он готов был смотреть на него бесконечно, с утра до ночи. Через некоторое время молодой человек стал замечать, что его тоска и печаль понемногу рассеиваются. Прежде всего исчезла мучившая его в первые дни плавания навязчивая идея шагнуть за борт и решить таким образом раз и навсегда все проблемы. Примерно на двенадцатый день плавания соленый морской воздух вернул ему аппетит и избавил от ночных кошмаров; тошнота, несмотря на качку, перестала терзать его, и он подолгу стоял на палубе, любуясь выпрыгивающими из воды и словно улыбающимися дельфинами, которые сопровождали судно практически на всем пути через океан. К тому моменту, когда на горизонте показались берега Южной Америки, с лица Рольфа сошла болезненная бледность, уступив место легкому загару и румянцу. Взглянув в крохотное зеркальце в общей умывальной для пассажиров третьего класса, он увидел уже не измученного тяжелой болезнью подростка, а взрослого, вполне здорового и крепкого молодого мужчину. Тот парень в зеркале пришелся ему по душе; Рольф глубоко вздохнул и улыбнулся своему отражению – это была первая улыбка, появившаяся на его лице за долгое время.

Наконец судно пришло в порт, и пассажиры стали спускаться по трапу на причал. Ощущая себя флибустьером из какого-нибудь приключенческого романа, чувствуя, как легкий теплый ветерок треплет ему волосы, Рольф Карле покинул борт судна одним из первых. Его глазам в лучах утреннего солнца предстала вся панорама порта. По склонам холмов, окружавших бухту, карабкались разноцветные домики и петляли узкие улочки. Повсюду на перекинутых от дома к дому веревках колыхалось на ветру вывешенное на просушку белье, а фоном для всего этого была буйная растительность всевозможных оттенков зеленого цвета. Воздух словно дрожал от призывных криков уличных торговцев, от голосов певших о чем-то женщин, от детского смеха, криков попугаев, от запахов, от ощущения какой-то светлой и радостной чувственности и от влажного ароматного жара, поднимавшегося над тысячами и тысячами плит на кухнях. Портовый лабиринт из ящиков, тюков и чемоданов ни секунды не оставался безлюдным: носильщики, моряки, приезжающие и отъезжающие, продавцы и покупатели – все куда-то шли, куда-то спешили. В этом калейдоскопе и сумел выловить Рольфа его дядя Руперт. Он приехал встречать парня вместе со своей женой Бургель и обеими дочерьми – девушками крупными, плотного телосложения и розовощекими; разумеется, Рольф мгновенно влюбился в них обеих до беспамятства. Сам Руперт приходился не то двоюродным, не то даже троюродным братом его матери; по профессии он был плотником, а по призванию – большим любителем пива и собак. В свое время он перебрался сюда, на край света, спасаясь от войны; никаких задатков военного он в себе никогда не чувствовал. Ему казалось, что глупо умирать, например, за боевое знамя, – в конце концов, это ведь всего лишь кусок ткани, закрепленный на палке. Патриотических убеждений он также не разделял и, как только стало ясно, что войны не миновать, вспомнил о далеких предках, уехавших в свое время в Америку, чтобы основать там колонию, и решил последовать их примеру. И вот теперь он отвез Рольфа Карле с судна прямо в сказочный городок, находившийся в каком-то странном месте, где время, похоже, действительно остановилось, да и с пространством в его географическом понимании происходили необычайные вещи. Жизнь в этом поселении текла точно так же, как в альпийских деревнях в девятнадцатом веке. Увидеть страну, куда он приехал, Рольфу толком не удалось, и несколько месяцев он всерьез полагал, что никакой особой разницы между Карибами и берегами Дуная не существует.

Начиналась же история этого поселения так: в пятидесятые годы девятнадцатого века один просвещенный южноамериканский землевладелец, в распоряжении которого оказалась плодородная долина, зажатая горами не слишком далеко от моря и на сравнительно небольшом расстоянии от цивилизованных районов, решил заселить этот райский уголок колонистами высокой пробы. Зафрахтовав пароход, он поехал в Европу, и вскоре среди крестьян, разоренных войнами и эпидемиями, пронесся слух, что по другую сторону Атлантики их ждет райский уголок, настоящая утопия. Им предстояло создать тут идеальное общество – город мира, покоя и всеобщего благосостояния. Теоретической основой, объединяющей этих людей, должны были стать общехристианские ценности. Все пороки, соблазны и суетные устремления – бич человечества, терзающий его с тех самых времен, когда только начала зарождаться цивилизация, – предполагалось оставить по другую сторону обступивших долину гор. Для участия в этом социальном эксперименте были тщательно отобраны восемьдесят семей; весомыми факторами при отборе являлись как личные трудовые заслуги кандидатов, так и их добрая воля и осознанное намерение продолжать созидательную работу на благо себе и близким. Среди кандидатов были выбраны представители самых разных профессий и ремесел, включая одного учителя, одного врача и священника. Все переселенцы везли на новое место жительства солидный багаж из своих рабочих инструментов и инвентаря; не менее весомым – в переносном смысле – багажом были знания, традиции и опыт, накопленные этими семьями за долгие века, за все то время, что семейное дело передавалось из поколения в поколение. Впервые оказавшись в тропиках, многие из колонистов не на шутку перепугались, что никогда не смогут освоиться в этих новых условиях, столь непохожих на привычные для них. Тем не менее даже в самых пугливых и осторожных сердцах вновь затеплилась надежда на благополучный исход, как только караван переселенцев поднялся по горной тропе и оказался на перевале, откуда открывался прекрасный вид на землю, которую действительно можно было называть вновь обретенным раем. В этой благословенной долине замечательно росли все традиционно возделываемые в Америке сельскохозяйственные культуры. Прижились здесь и те фрукты с овощами, которые переселенцы привезли с собой из Европы. Колонисты построили в долине несколько деревушек – точные копии тех, где они жили раньше; возвели дома с островерхими крышами и деревянными стропилами и перекрытиями; все вывески на этих домах были исполнены готическим шрифтом; на окнах стояли цветы в горшках, а в самой большой деревне даже была возведена церковь, колокольню которой венчал бронзовый колокол, привезенный колонистами из родных мест. Въезд и выезд из колонии был практически полностью перекрыт: поселенцы сами перекопали часть дороги, по которой можно было попасть в долину. Почти сто лет эта колония прожила в изоляции от внешнего мира, выполняя все данные Богом заповеди и заветы того человека, который перевез сюда крестьян из Европы. Впрочем, бесконечно это продолжаться не могло. В конце концов журналисты пронюхали об уединенном поселении, и в нескольких газетах почти одновременно появились материалы о колонистах-отшельниках. Разразился громкий скандал: правительство, естественно, не считало возможным, чтобы в стране существовало фактически государство в государстве – закрытая для официальных властей территория, населенная сплошь иностранцами и живущая по своим законам и порядкам. Колонистов обязали обеспечить свободный доступ в долину и деревни и не чинить препятствия властям в выполнении управленческих функций, допустить национальный капитал и бизнес на территорию колонии, а также не препятствовать приезду туристов. Когда государственные чиновники впервые оказались в деревнях колонистов, они с изумлением обнаружили, что тут практически никто не говорит по-испански, бо́льшая часть жителей – блондины со светлыми глазами, а на лицах многих детей заметны признаки вырождения вследствие немалого числа близкородственных браков. Правительство выделило деньги, чтобы заасфальтировать единственную дорогу, ведущую в уединенную колонию, и с тех пор люди стали с удовольствием приезжать сюда целыми семьями – разумеется, в первую очередь на собственных автомобилях. Эти гости из столицы не скупясь покупали у местных жителей фрукты и овощи, мед, копченую колбасу, домашний хлеб и очаровательные вышитые скатерти, отороченные бахромой. Мало-помалу колонисты начали устраивать в своих домах нечто вроде небольших отелей с ресторанами, где можно было принять и накормить гостей; в некоторых из этих самодеятельных гостиниц принимали даже приезжавшие из столицы пары, не интересуясь, оформлены ли официально их отношения. Несомненно, такая вольность шла вразрез с первоначальным замыслом основателя колонии и жизненными принципами большинства поселенцев, но времена менялись, и, чтобы выжить, нужно было приспосабливаться к окружающей жизни. Руперт сумел попасть в колонию, когда та еще была закрытой; он получил разрешение поселиться в одной из деревушек, доказав свое европейское происхождение, а также добрые намерения и верность исповедуемым здесь ценностям. Когда же связь с внешним миром стала реальностью, он оказался одним из первых, кто понял преимущества новой ситуации. Делать мебель, как раньше, стало невыгодно – любой колонист мог съездить в столицу и купить там какой угодно предмет домашнего обихода, изготовленный более качественно и притом более дешевый. Почувствовав такое изменение текущей конъюнктуры, Руперт переключился на изготовление часов с кукушкой и подделок под старинные, раскрашенные вручную игрушки, которые хорошо раскупали туристы. Кроме того, он занялся разведением породистых собак и организовал школу дрессировки; до него никому в этих краях не приходило в голову как-то упорядочить процесс разведения и содержания собак – они размножались и существовали рядом с людьми сами по себе: без кличек, клубов, выставок, стрижек и без всякого специального воспитания. Когда страна стала более открытой, люди потянулись ко всему иностранному и стало известно, что где-то там, за границей, считается модным держать дома немецких овчарок. Богатые граждане решили, что им без таких собак просто не обойтись, и благоразумно посчитали, что следует не просто покупать щенков с отличной родословной, но еще и прививать молодым собакам хорошие манеры. Те, кто мог позволить себе такую роскошь, покупали щенков либо за границей, либо в питомнике Руперта; в любом случае собак оставляли у него на некоторое время для дрессировки. Из этого университета собаки возвращались к хозяевам строевым шагом на задних лапах, отдавали владельцу честь, приносили ему тапочки, ходили за газетами и прикидывались мертвыми, если слышали команду на иностранном языке.

В собственности дяди Руперта были довольно большой участок земли и внушительных размеров дом, бо́льшая часть которого была отдана под пансион с небольшими комнатами, отделанными темными деревянными панелями и обставленными собственноручно сделанной Рупертом мебелью; он говорил, что оформил пансион в гейдельбергском стиле. Сам он в Гейдельберге никогда не бывал, а интерьеры и мебель скопировал с иллюстраций в каком-то журнале. Его супруга выращивала клубнику и цветы; она же занималась и большим курятником, где кур было столько, что яиц хватало на всю деревню. В общем, семья зарабатывала на жизнь разведением собак, продажей часов и предоставлением пансиона туристам.

Жизнь Рольфа Карле круто изменилась. Здесь, в колонии, учиться ему было негде, и пришлось ограничиться тем образованием, которое он успел получить дома; в свою очередь, его дядя был твердо намерен научить парня всему, что умел сам, – чтобы тот помогал ему вести семейное дело, а в будущем, возможно, и унаследовал бы его. Дядя не терял надежды рано или поздно женить Рольфа на одной из своих дочерей. Он всегда хотел иметь сына, а племянник оказался просто находкой – о таком наследнике по мужской линии можно было только мечтать: сообразительный, сильный, с хорошими манерами и твердыми нравственными убеждениями, ловкий в работе и с рыжеватыми волосами, как у большинства мужчин в их роду на протяжении многих поколений. Рольф быстро овладел плотницкими инструментами, научился собирать часовые механизмы, ухаживать за клубникой и обслуживать постояльцев в пансионе. Дядя и тетя вскоре сообразили, что парень горы свернет, если его навести на нужную мысль так, будто это его собственная инициатива. Для этого следовало воззвать к его лучшим чувствам.

– Как ты думаешь, Рольф, что бы такое сделать, чтобы крыша курятника не протекала? – спрашивала Бургель, беспомощно вздыхая.

– Надо промазать все щели гудроном.

– Бедные курочки, как только начнутся дожди, они все промокнут, простудятся и помрут.

– Не волнуйтесь, тетя, я об этом позабочусь, дело-то минутное.

После этого молодой человек три дня торчал на крыше курятника, промазывая стыки между досками, и спускался лишь для того, чтобы размешать подогреваемую в котле смолу и по ходу дела объяснить любому прохожему суть разработанной им теории непромокаемости крыш и потолков; наградой ему были восхищенные взгляды обеих кузин, а тете Бургель оставалось только радоваться и прятать чуть снисходительную довольную улыбку.

Рольф решил непременно выучить язык страны, куда забросила его судьба, и не успокоился до тех пор, пока не нашел человека, который помог бы ему изучать язык систематически и методично. У него был хороший музыкальный слух, что позволило ему занять место церковного органиста, а также радовать приезжающих туристов игрой на аккордеоне; общаясь при этом с экскурсантами, он пополнял свой словарный запас огромным количеством разговорных выражений, включая и разнообразные ругательства. Использовал он нецензурные слова лишь в редких случаях, но ценил крепкие выражения как часть своего нового культурного багажа. Все свободное время он посвящал чтению; не прошло и года, как Рольф перечитал все книги, какие только были у жителей деревни. Книги он брал у соседей на время и неизменно возвращал в оговоренный срок. Хорошая память позволяла ему накапливать в уме информацию – по большей части бесполезную и в силу своей отвлеченности не поддающуюся проверке – и время от времени поражать родственников и соседей широтой эрудиции. Зачастую, пользуясь тем, что проверить его слова никто не сможет, он шел на хитрости, позволяющие произвести впечатление на окружающих: например, он мог мгновенно назвать численность населения Мавритании или ширину Ла-Манша в морских милях. Иногда эти цифры соответствовали действительности, а порой он брал их просто с потолка, но делал это с такой уверенностью в голосе, что никому не приходило в голову подвергнуть его слова сомнению и заглянуть в какой-нибудь справочник для проверки. Чтобы придать своим речам больше солидности, он вызубрил некоторое количество латинских выражений; употреблял он их не всегда к месту, но цели своей добился: его авторитет поднялся на недосягаемую высоту. Мать успела привить ему хорошие манеры, пусть даже немного устаревшие и церемонные, но это помогло ему завоевать симпатии большей части колонии, особенно ее женской половины, не избалованной галантностью. С особым почтением он относился к тете Бургель, причем вовсе не по обязанности, а потому, что на самом деле искренне привязался к ней. У дядиной жены был дар развеивать внезапно налетавшую на Рольфа ностальгию и грусть по поводу несовершенства рода человеческого, а также помогать ему в решении разных жизненных проблем, деля на первый взгляд сложную задачу на малозначительные мелочи. Он сам порой удивлялся, что не смог прийти к такому простому и очевидному выходу. Кроме того, она умела избавлять от плохого настроения при помощи бесподобных домашних десертов, а также остроумных шуток. После Катарины она оказалась первым человеком, кто мог подойти и обнять его – без всякой причины и не спрашивая позволения. Каждое утро она звонко чмокала его в обе щеки, а перед сном застилала ему постель и перетряхивала перину; такой заботы он в родном доме не видел – мать не решалась лишний раз заходить к нему в комнату, а уж тем более прикасаться к его постели. На первый взгляд Рольф мог показаться робким и застенчивым юношей; он действительно легко краснел и говорил довольно тихим голосом. Но на самом деле ему отнюдь не был чужд грех тщеславия, а кроме того, он находился как раз в том возрасте, когда молодым людям свойственно надеяться в ближайшем будущем перевернуть весь мир. Он был умнее и начитаннее окружающих и прекрасно знал об этом, однако природный ум и уже накопленный жизненный опыт подсказывали, что лучше держаться скромно и не выставлять напоказ свое превосходство.

Каждое воскресенье к ним с утра приезжали гости и потенциальные покупатели из столицы, и дядя Руперт со своими собаками устраивал для них настоящее шоу. Рольф отводил гостей в большой двор, где были установлены искусственные препятствия и проложены тренировочные маршруты; собаки демонстрировали чудеса ловкости, послушания и сообразительности под аплодисменты восторженной публики. Естественно, после такого спектакля всегда удавалось продать нескольких щенков. Рольф прощался с ними, как с родными детьми: он действительно заботился о щенятах с самого их рождения, и ничто на свете не могло так растрогать его, как эти беспомощные звериные детеныши. Он заходил в вольер и играл со щенками, позволяя им обнюхивать себя, облизывать уши и даже засыпать у себя на руках. Рольф помнил кличку каждого щенка и, дрессируя их, общался с ними словно на равных. Он буквально изголодался по заботе и ласке, но, воспитанный в строгости и без лишней нежности, осмеливался утолить этот голод лишь в работе с животными. Далеко не сразу он привык к новой для себя манере общения, принятой в дядиной семье, и лишь постепенно пошел на эмоциональный контакт сначала с Бургель, а потом и с остальными родственниками. Воспоминания об оставшейся с матерью Катарине были для него неиссякаемым источником нежности; порой, закрывшись на ночь в своей комнате, он прятал голову под подушку и плакал, вспоминая о сестре.

О своей прошлой жизни он предпочитал не распространяться: во-первых, ему не хотелось вызывать жалость, а во-вторых, он еще и сам не разобрался в своем отношении к пережитому. Мрачные годы, проведенные рядом с отцом, остались в его памяти не цельным образом, а отдельными фрагментами, словно осколки разбитого зеркала. Он всячески выставлял напоказ якобы свойственные ему прагматизм, трезвый расчет и даже определенный цинизм в отношении к жизни, полагая, что эти качества совершенно необходимы настоящему мужчине. На самом же деле в глубине души он был неисправимым мечтателем, которого можно было легко обезоружить проявлением сочувствия и симпатии. Любая несправедливость окружающего мира приводила его в отчаяние; столь искренний, даже простодушный идеализм присущ молодым людям лишь в ранней юности. Такое отношение к жизни, как правило, не выдерживает первого же жесткого столкновения с грубой реальностью. Пережитые в детстве лишения и страхи обострили в Рольфе свойственное ему от рождения чутье на дурные стороны людей и нечистоплотность совершаемых ими поступков; мрачные видения обрушивались на него зачастую совершенно неожиданно, бомбой взрываясь в мозгу. Однако стремление больше опираться на доводы разума, а не интуиции не позволяло ему уделять слишком много внимания этим таинственным видениям и предзнаменованиям, а уж тем более действовать в соответствии с такими необъяснимыми душевными порывами. Он всячески подавлял свои эмоции, за что те старались ему отомстить, обрушиваясь в виде тяжелых душевных переживаний. Кроме того, он стремился подчинить воле ту часть собственной души, которая имела склонность к мягкости и комфортности существования. С самого начала он решил для себя, что колония – это не более чем прекрасный сон, и не уставал повторять, что жизнь полна печалей, несправедливости и горя. Из этого он делал вывод, что нужно закаливать душу, делать ее более грубой и менее восприимчивой к тяготам жизни. Лишь в таком случае у него появлялся шанс чего-то добиться и выжить в неблагоприятных обстоятельствах. Однако все, кто его хорошо знал, прекрасно видели, что выстроенная им защита абсолютно эфемерна и любое душевное потрясение не оставит от нее камня на камне. Он жил с обнаженными нервами и шел по жизни, то и дело спотыкаясь о собственную гордость, падая и снова поднимаясь.

Дядя Руперт и члены его семьи были люди простые, душевные и при этом склонные к греху чревоугодия. Еда составляла важнейшую часть их жизни, которая во многом вращалась вокруг того, что происходило на кухне, и рассаживание за обильно накрытым столом превращалось в настоящий ритуал. Все они были довольно полными, но ничуть не стеснялись своего избыточного веса рядом с худощавым племянником, скорее наоборот, им хотелось кормить его как можно чаще и лучше. Тетя Бургель сама придумала особое блюдо – афродизиак; она подавала его туристам и постоянно кормила им мужа, что действительно поддерживало его в боевой форме: вы на него только посмотрите, это же настоящий трактор, читалось в глазах удовлетворенной жизнью и мужем матроны. Рецепт был простой: в большом котле она тушила лук с салом и помидорами, все это солила, заправляла черным перцем, чесноком и кориандром. В процессе приготовления на эту массу выкладывались слоями другие ингредиенты: свинина, говядина, филе цыпленка, фасоль, кукуруза, капуста, сладкий перец, рыба, мидии и креветки. Все это слегка присыпалось сахарной пудрой, а оставшийся объем котла заполнялся пивом: обычно туда входило четыре кувшина пенного напитка. Прежде чем закрыть котел и оставить блюдо тушиться на медленном огне, хозяйка добавляла туда несколько листиков, стебельков и травинок растений, которые росли у нее в горшках прямо на кухонном подоконнике. В наборе целебных трав как раз и состоял секрет столь благотворного воздействия этого варева на мужской организм; какие именно растения и в какой пропорции она добавляла, держалось в тайне, которую она намеревалась унести с собой в могилу. В результате всех манипуляций в котле образовывалась одноцветная темная масса; сервировали блюдо в обратной последовательности: то, что тушилось меньше всего и находилось наверху, съедали в первую очередь. В конце концов на дне котла оставался густой бульон, который разливался по чашкам. В результате поедания этого роскошного и вкусного блюда по всему телу пробегала волна жара, а в душе возгоралось пламя страсти. Несколько раз в году дядя забивал кабанчика и вместе с женой готовил лучшие во всей колонии копчености: ветчину, длинные сосиски, колбасу «Мортаделла» и замечательное ароматное сало; молоко в этой семье было принято покупать целыми бочками: из него делали сливки, сбивали масло и изготавливали сыры. Из кухни день и ночь по всему дому расползались аппетитные ароматы, от которых слюнки текли. Во внутреннем дворе были устроены специальные жаровни, в которых разводили настоящие костры; в больших медных кастрюлях, установленных над жаровнями, варились восхитительные джемы из слив, абрикосов и клубники – это лакомство, подаваемое к завтраку, пользовалось особым успехом у гостей пансиона. Жизнь обеих дочерей протекала среди источающих ароматы кастрюль и сковородок; они и сами насквозь пропахли гвоздикой, корицей, ванилью и лимоном. По ночам Рольф бесшумно, как тень, пробирался в ту комнату, где в шкафу висела одежда сестер, и буквально утыкался в платья носом; вдыхая эти сладостные ароматы, он чувствовал, как его душа наполняется порочными, греховными желаниями.

По выходным жизнь в доме резко менялась. Еще в четверг все гостевые комнаты проветривали, а затем украшали свежими цветами; в каждой комнате перед камином укладывали дрова: по ночам в долине гулял свежий ветерок, и гостям нравилось сидеть у камина и смотреть в огонь, воображая, будто они в Альпах. С пятницы по воскресенье в доме всегда было полно народу, и вся семья с утра до вечера обслуживала приезжих, стараясь угодить всем и каждому; тетя Бургель почти не выходила из кухни; девушки накрывали столы и убирали комнаты, одетые, как героини какой-нибудь старинной немецкой сказки: обязательно в фетровых шапочках, белых чулках и с разноцветными лентами в косах.

Письма от госпожи Карле доходили сюда месяца за четыре. Все они были короткими и почти одинаковыми: дорогой сынок, у меня все хорошо, Катарина в больнице, береги себя и помни о том, чему я тебя учила, будь хорошим человеком, обнимаю тебя, твоя мама. Рольф, напротив, писал домой часто и подробно: его письма представляли собой несколько листов, густо исписанных с обеих сторон мелким ровным почерком. В основном он рассказывал маме о том, что прочел в книгах; единожды описав деревню и семью дяди с теткой, он не знал, что еще сказать о своей жизни, и не находил в ней никаких важных событий, достойных упоминания в письме к матери. Куда больше ему нравилось удивлять ее длинными философскими рассуждениями, основные пункты которых были почерпнуты из книг. Кроме того, он посылал ей фотографии, которые делал старым дядиным фотоаппаратом: на его снимках можно было видеть, как изменяется окружающая природа в разное время года, как выглядят живущие по соседству люди, какие события происходят в колонии, – в общем, все те детали, на которые люди по большей части не обращают внимания. Для него самого эти письма значили очень многое: они не только помогали ему ощущать рядом с собой постоянное присутствие матери, но и смогли открыть в нем склонность к наблюдению за окружающим миром и желание увековечить эти впечатления в словах и образах.

Любви кузин Рольфа Карле добивались два претендента, чей род восходил напрямую к первым переселенцам, основавшим колонию; их родители владели фабрикой по изготовлению свечей ручной работы: продукция этого предприятия в те времена уже продавалась не только по всей стране, но и была известна за границей. Фабрика существует и по сей день, сохраняя былой престиж; во время визита папы римского правительство решило установить в главном кафедральном соборе огромную свечу, семь метров в высоту и два – в диаметре у основания; она должна была гореть непрерывно в течение всего пребывания понтифика в стране; так вот, там, на фабрике, сумели не только отлить свечу требовавшихся размеров, но и украсили ее сценами Страстей Христовых и ароматизировали экстрактом из сосновой хвои. Более того, мастера с фабрики сумели доставить это произведение искусства из долины в столицу в целости и сохранности: несмотря на убийственно палящее солнце, свеча прибыла в собор в виде обелиска идеальной формы, распространяя вокруг рождественское благоухание и сохраняя в неприкосновенности приданную ей фактуру старого мрамора. Оба жениха, казалось, могли говорить только о своих красителях, ароматизаторах и формах для отливки свечей. Иногда общаться с ними было несколько утомительно, но справедливости ради надо отметить, что оба были хороши собой, достаточно состоятельны и за годы, проведенные на фабрике, пропитались приятным запахом пчелиного воска и ароматических эссенций. В общем, о лучшей партии в пределах колонии нечего было и мечтать. Все девушки окрестных деревень под любым предлогом наведывались в свечной магазин при фабрике, стараясь при этом показаться на глаза ее хозяевам в своих лучших платьях. При всем этом дядя Руперт посеял в душах своих дочерей сомнение относительно возможности стать женами молодых людей, выросших в пределах колонии, чья кровь, скорее всего, уже подпорчена за счет нескольких поколений близкородственных браков. Он считал слишком большим риск, что дети, родившиеся от любого из соседей, могут иметь наследственные болезни и даже уродства. Он открыто встал в оппозицию теории чистоты рас и считал, что только в смешанных браках появляется самое красивое и здоровое потомство. Чтобы доказать правоту своих рассуждений, он скрещивал лучших собак со своей псарни с подобранными неизвестно где бездомными дворнягами. В результате он получал щенков непредсказуемого размера и невиданного окраса, порой на редкость странных и непривлекательных на вид. Естественно, покупать таких собак никто не хотел, зато они показывали просто чудеса сообразительности и поддавались дрессировке гораздо лучше, чем их сородичи с отличной родословной. Некоторые такие метисы научились ходить по канату и танцевать вальс на задних лапах. Будет лучше, если наши девочки поищут себе женихов за пределами колонии, говорил дядя Руперт супруге, но та и слышать не хотела о такой судьбе для дочерей. Сама мысль, что они станут невестами, а затем и женами каких-то темнокожих парней и вскоре по их требованию начнут крутить бедрами в ритме румбы, казалась ей унизительной. Не будь дурой, Бургель. Уж если кто дурак, так это ты, – хочешь иметь внуков-мулатов? Ничего ты, женщина, не понимаешь, жители этой страны, конечно, не блондины, но уж во всяком случае не негры. В конце концов, чтобы прервать дискуссию, грозившую перерасти в ссору, оба с умиленным вздохом произносили имя Рольфа Карле; единственное, что по-настоящему их огорчало, был тот факт, что такой племянник у них имеется в единственном экземпляре. Как было бы славно, будь их двое – по одному для каждой дочери. Даже дальнее родство и неприятный прецедент рождения умственно отсталой девочки Катарины не могли поколебать уверенности дяди и тети, что Рольф был бы для них идеальным зятем. Носителем дефектных генов этот милейший, трудолюбивый, образованный юноша с отличными манерами оказаться просто не мог. На данном этапе его единственным недостатком был только слишком юный возраст, но, как известно, молодость – это единственная болезнь, от которой существует эффективное лекарство, действующее в равной мере на всех.

Девушкам понадобилось немало времени, чтобы понять, на что же намекают им родители: выросли они в деревне и, как полагается деревенским барышням, придерживались весьма строгих правил. Однако, поняв, к чему клонит старшее поколение, они довольно быстро отбросили излишние условности и несколько показную скромность. Они посмотрели на Рольфа Карле совершенно другими глазами, увидели огонь в его взгляде и заметили, как он украдкой зарывается лицом в их платья. Такое поведение молодого человека они, как им казалось, безошибочно сочли проявлением любви. Между собой они много говорили на эту тему, рассмотрев для начала возможность сохранения платонической любви «на троих». Тем не менее, посмотрев в очередной раз, но уже другими глазами на его обнаженный торс, медного цвета волосы, развевающиеся под порывами ветра, капельки пота, проступавшие на коже, когда он работал в саду или в плотницкой мастерской, девушки пришли к выводу, очень обрадовавшему их самих: судя по всему, Бог не зря и не по ошибке создал людей разнополыми. Сестры отличались легким характером и прекрасно ладили друг с другом с самого детства. Они привыкли делить в жизни буквально все: комнату, ванную, одежду, и теперь возможность делить внимание одного и того же возлюбленного не казалась им чем-то извращенным или нездоровым. В пользу этого решения говорила и отличная физическая форма молодого человека. Ему вполне хватало сил и желания выполнять самую сложную и трудную работу, которую предлагал дядя Руперт. Девушки были абсолютно уверены, что этих сил вполне хватило бы Рольфу и на них обеих. Но все было далеко не так просто. Жителям колонии явно не хватило бы широты взглядов, чтобы признать право на существование такого треугольника. Даже отец сестер, несмотря на весь свой современный либерализм, ни за что не потерпел бы такого бесстыдства в своем доме. О маме нечего было и говорить: чтобы пресечь возможность чего-либо подобного, она вполне могла бы схватить кухонный нож и всадить его в самую уязвимую и беззащитную часть тела собственного племянника.

Вскоре и сам Рольф Карле заметил изменения в поведении девушек. Они подкладывали ему на тарелку самые большие и аппетитные куски жареного мяса, водружали на его десерт целую гору взбитых сливок, шушукались и хихикали у него за спиной и смущались, краснели и убегали, если он заставал их, когда они за ним подглядывали. Проходя мимо Рольфа, каждая из сестер старалась прикоснуться к нему – как бы невзначай, но эти прикосновения были столь эротичны, что даже умерщвляющий собственные страсти и плоть отшельник не остался бы равнодушным. До этого времени Рольф всегда общался с кузинами деликатно и тактично, чтобы ни в коем случае не показаться невежливым по отношению к приютившей его семье, а кроме того, опасаясь получить отказ, что больно ранило бы его самолюбие. Постепенно он стал посматривать на девушек более дерзко и откровенно. Его взгляд подолгу останавливался на каждой из них. Будучи осторожным и благоразумным, он опасался принять поспешное, а потому ошибочное решение. Какую же из них выбрать? Обе они казались ему очаровательными и в равной мере привлекательными: у обеих были полные бедра, высокая грудь, ярко-синие глаза и по-детски нежная кожа. Старшая была более веселой, но и кокетство младшей привлекало юношу не меньше. Сомнения одолевали бедного Рольфа вплоть до того дня, когда девушки устали дожидаться от него проявления инициативы и сами перешли в наступление. Они подкараулили его в огороде между грядок с клубникой. Сестры подставили ему подножку, повалили на землю и начали щекотать в четыре руки, начисто разрушив привычку Рольфа всегда держаться серьезно и с достоинством и в то же время доставив ему редкое удовольствие. По ходу дела они оборвали ему пуговицы на брюках, стянули с него башмаки и порвали рубашку; при этом шаловливые ручки этих озорных нимф прошлись по тем местам его тела, куда сам он еще и не предполагал кого-нибудь допускать. С этого дня Рольфу Карле стало не до чтения, не до щенков, не до часов с кукушкой и даже не до писем матери. Он едва не забыл собственное имя. Ходил по дому, будто лунатик, – разбуженные и воспылавшие в полную силу инстинкты затмили его разум. С понедельника по четверг, когда в доме не было гостей, ритм домашней работы не был таким напряженным, как по выходным, и у сестер появлялось несколько часов свободного времени, когда они были предоставлены самим себе. В это время они удалялись в гостевые комнаты под самыми благовидными предлогами: проветрить и взбить перины, помыть окна, потравить тараканов, начистить воском мебель, перестелить постели. Девушки унаследовали от родителей стремление к справедливости во всем, а также тягу к порядку; рискованное дело было продумано ими со всей тщательностью: одна из сестер оставалась в коридоре и была готова дать сигнал тревоги, если в опасной близости появлялся кто-то из родителей, а другая в это время запиралась в одной из комнат с Рольфом. Очередность сестры соблюдали прямо-таки с сакральной пунктуальностью. К счастью, сам он не обращал внимания на эту несколько унизительную деталь. Чем молодые занимались, оставшись наедине? Да ничем особенным: они мило играли в те самые игры двоюродных и троюродных сестер и братьев, которые известны человечеству вот уже добрых шесть тысяч лет. Самое интересное началось, когда они решили встречаться по ночам втроем в одной постели; сигналом к началу столь опасного предприятия служил громкий храп Руперта и Бургель, спавших в соседней комнате. Родители не закрывали дверь своей спальни, чтобы быть в курсе всего, что происходит в комнате девочек; те, в свою очередь, были в курсе всего, что происходит у старших, – главным образом, крепко ли те заснули. Рольф Карле был так же неопытен в любовных делах, как и обе его подружки; тем не менее у него хватило сообразительности с первой же интимной встречи принять все меры, чтобы те не забеременели. В альковных играх он сумел недостаток уверенности и опыта заменить энтузиазмом и изобретательностью. Его энергия постоянно подпитывалась обеими сестрами, всегда готовыми исполнить любое его желание. Самым трудным для них в этой ситуации было хранить молчание, особенно девушкам, которые задыхались от невозможности смеяться в полный голос. Впрочем, необходимость соблюдать тишину во время столь приятного занятия в общей для всех троих жаре и общем поту не столько утомляла молодого человека и его приятельниц, сколько, наоборот, подливала масла в костер их страсти. Все трое находились в самом подходящем возрасте, чтобы заниматься любовью чуть ли не беспрерывно, но эффект от полученных удовольствий по-разному проявлялся в облике и поведении девушек и молодого человека. Обе сестры просто расцвели с тех пор, как познали запретные радости: их глаза становились все более яркими и пронзительно-синими, кожа сияла, а улыбки были все лучезарнее. Рольф же позабыл все свои латинские афоризмы и ходил сонный, как осенняя муха, то и дело спотыкаясь о мебель. Туристов он обслуживал словно в полусне: ноги дрожали в коленях, а рассеянный взгляд был устремлен куда-то вдаль. Мальчик совсем заработался. Видишь, Бургель, какой он бледный, нужно подкормить его витаминами, говорил Руперт, понятия не имея о том, что у него за спиной племянник даже не съедает, а прямо-таки сжирает огромные порции знаменитого блюда, укрепляющего любовные силы, – чтобы в нужный момент те самые мышцы, которые так важны при некоторых упражнениях, его ни в коем случае не подвели. Втроем они придумали немало приемов, чтобы получать как можно больше удовольствия. Некоторые встречи оказывались особенно приятными. Парень не желал смириться с тем, что его подружки от природы способны более долгое время участвовать в приятных упражнениях и испытывать наслаждение несколько раз кряду. Чтобы не ударить в грязь лицом и не обмануть их ожиданий, он научился дозировать свои силы, самостоятельно разработав особую технику. Годы спустя он узнал, что точно такие же приемы использовались в Китае еще со времен Конфуция, и сделал вывод: все новое – это хорошо забытое старое, как говаривал дядя Руперт, читая очередной номер газеты. Порой все трое участников любовных игр так уставали под утро, что у них не оставалось сил распрощаться, и они, счастливые, засыпали в одной постели, а их руки и ноги переплетались самым причудливым образом. Молодой человек порой просто полностью исчезал под наваливавшейся на него с обеих сторон мягкой ароматной девичьей плотью. Сны подружек убаюкивали и его. Просыпались они под первые крики петухов – как раз вовремя, чтобы успеть перебраться каждой в свою постель, пока старшие не застукали их в столь приятном, но недвусмысленно порочном положении. Поначалу сестры планировали, что рано или поздно определят судьбу неутомимого Рольфа Карле, бросив жребий, но по ходу восхитительных постельных сражений пришли к выводу, что с этим молодым человеком их связывает особое, игриво-праздничное чувство, абсолютно непригодное в качестве основы для создания добропорядочной семьи. Будучи особами практичными, они решили, что лучшим выходом будет выйти замуж за приятно пахнущих хозяев свечной фабрики, сохранив кузена в качестве любовника и по возможности родив детей не от законных супругов, а от него, что наверняка позволит избежать скуки в семейной жизни, а кроме того, снизит риск врожденных болезней и пороков у детей. Такой расклад не только не устраивал Рольфа Карле, но даже не приходил ему в голову: вскормленный романтической литературой, рыцарскими романами, он с детства впитал весьма строгие представления о достоинстве и благородстве. Девушки в свое удовольствие планировали хитроумные матримониальные комбинации, а он лишь с огромным трудом подавлял в себе чувство вины за то, что любит обеих кузин, убеждая самого себя, что речь идет только о временной связи; в ходе этих отношений ему, как он считал, предстояло узнать девушек получше и, сделав наконец выбор, жениться на одной из них. Долговременные отношения, не соответствующие общепринятым нормам морали, ни в коей мере не входили в его планы. Более того, все это и так уже начинало попахивать чем-то извращенным. Его разрывал неразрешимый внутренний конфликт между желанием, постоянно подогреваемым волной жара и похоти, исходившей от этих двух пышных женских тел, и собственной внутренней строгостью, требовавшей от него создания моногамной семьи – единственной формы существования для уважающего себя мужчины. Не дури, Рольф, разве ты не видишь, что нам дела нет, женишься ты на одной из нас или нет? Лично я не настаиваю, чтобы ты принадлежал только мне, и моя сестра тоже не имеет ничего против, чтобы делить тебя со мной. Так будет продолжаться, пока мы не выйдем замуж, а потом… потом тоже ничего не изменится. Мы будем встречаться и дальше. Эти откровенные слова стали для Рольфа даже не пощечиной, а сокрушительным ударом по его самолюбию. Он на полтора дня заперся в своей комнате и, пылая гневом, не желал ни прикасаться к своим подругам, ни даже смотреть в их сторону. По истечении этого времени молодость и чувственность взяли свое, причем с еще большей силой, чем прежде. Ему пришлось подобрать осколки чувства собственного достоинства с пола, сложить их куда-то в дальний угол души и продолжать спать с обеими сестрами. Сами же они, эти столь восхитительные в постели подружки, вновь обняли его – каждая со своей стороны – и погрузили в пьянящее облако ароматов гвоздики, корицы, ванили и лимона; чувства Рольфа разгорелись с новой силой и вконец сожгли остатки христианских ценностей в его душе. Так прошло три года – срок, оказавшийся достаточным, чтобы Рольф Карле забыл о мучивших его кошмарах и те уступили место лишь приятным, сладким сновидениям. Как знать, быть может, девушкам удалось бы выиграть сражение за своего любовника против его же собственных убеждений и он навсегда остался бы с ними в унизительной роли самца, удовлетворяющего двух ненасытных самочек, и быка-производителя для двух пар, вступивших в близкородственные браки. Все могло бы сложиться именно так, если бы Рольфу Карле не была уготована другая судьба. На роль гонца, которому суждено было сообщить ему эту весть, высшие силы выбрали сеньора Аравену, журналиста по профессии и кинематографиста по призванию.

Аравена писал статьи в самую влиятельную в стране газету. Он был лучшим клиентом пансиона Руперта и Бургель, приезжая к ним каждые выходные и останавливаясь в постоянно зарезервированной для него комнате. Его журналистское перо обладало таким весом в политической жизни страны, что даже во время самой жесткой диктатуры власти не рискнули окончательно заткнуть ему рот. За долгие годы служения журналистике он заработал себе ореол если не мученика, то по крайней мере честного борца за правду. Это порой позволяло ему публиковать такие материалы, какие его коллеги не осмелились бы даже показать редактору. Сам Генерал и Человек с Гарденией относились к нему демонстративно корректно и якобы даже принимали к сведению излагавшуюся в его статьях критику; таким образом, руководство страны заключило с самым известным журналистом негласный договор, в рамках которого поддерживалось условное равновесие между некой свободой – безусловно, в определенных рамках, – которой обладал этот труженик пера, и возможностью создать демократический образ правящего режима, который правительство обретало, ссылаясь на публикацию его наиболее острых критических статей. Питая слабость к сладкой жизни, он всегда курил толстые сигары, ел как лошадь и был большим любителем и мастером выпить пива или чего-нибудь покрепче; пожалуй, только он сумел победить дядю Руперта в честном поединке, кто кого перепьет, причем тому даже не пришлось играть в поддавки. Кроме почета, полагающегося такому стойкому поглотителю пива, у журналиста была в пансионе еще одна привилегия: только он имел право ущипнуть дочек хозяина за внушительные филейные части. Надо сказать, что делал он это без намерения оскорбить их, а скорее с уважением, отдавая дань восхищения столь роскошным формам. Идите же сюда, мои обожаемые валькирии, позвольте старому писаке возложить ручонки на ваши очаровательные попки, провозглашал журналист, и все, включая даже тетю Бургель, заливисто смеялись, когда девушки со всех ног мчались к его столику и, церемонно приподняв подолы, позволяли журналисту восторженно созерцать восхитительные полушария, прикрытые трусиками соответствующего размера, но совершенно детского фасона. Сеньор Аравена привозил с собой кинокамеру и портативную пишущую машинку; клавиши этого на редкость шумного механизма были истерты от долгого употребления до такой степени, что печатать на ней можно было только вслепую – буквы на клавиатуре уже не читались. Журналист работал за своим столиком на террасе всю субботу и обычно захватывал половину воскресенья. Все это время он неторопливо, двумя пальцами печатал очередную статью, сопровождая творческую работу поеданием колбасы и сосисок и запивая все это дело немыслимым количеством пива. Хорошо здесь, говорил он, утопая в клубах сигарного дыма, в этом чистом горном воздухе даже работается не так, как в городе. Иногда он появлялся в пансионе с молодыми девушками – всякий раз с разными. Спутниц он представлял как своих племянниц, и тетя Бургель делала вид, что верит в родственные отношения между ними. А что, говорила она, у нас ведь здесь не какая-то позорная гостиница для свиданок, которых в последнее время понастроили видимо-невидимо, ну а этот сеньор – только ему можно приезжать не с супругой, потому что он человек известный и уважаемый. Вы что, его статьи в газете не читали? Энтузиазма Аравены по поводу очередной дамы хватало, как правило, на одну ночь; наутро, уже устав от нее, он пользовался возможностью отправить «племянницу» в город на первом же грузовике с овощами, уезжавшем на городской рынок. А вот с Рольфом Карле он, наоборот, мог проболтать целый день напролет. Они частенько отправлялись вместе прогуляться по живописным окрестностям деревни. Журналист рассказывал о последних международных событиях, посвящал молодого человека в тайны внутренней политики страны, предлагал ему разные книги и вообще систематизировал процесс поглощения Рольфом печатных изданий; он научил его пользоваться камерой и дал ему несколько уроков пусть не стенографии, но хотя бы основ машинописи. Нельзя тебе оставаться в этой колонии, повторял он, это же дыра, одно дело – старый невротик вроде меня, я действительно с удовольствием сюда приезжаю, чтобы прочистить мозги и вообще прийти в форму, сам понимаешь, в городе я веду далеко не здоровый образ жизни. Но ты молодой парень, как ты можешь жить в этих декорациях? Рольф Карле, конечно, был хорошо знаком с произведениями Шекспира, Мольера и Кальдерона, но вот побывать в настоящем театре ему еще ни разу не доводилось; поэтому уподобление деревни, ставшей ему второй родиной, театральной сцене, казалось ему не совсем правомерным. Но он не считал себя вправе вступать в спор с почтенным маэстро, к которому испытывал безмерное уважение.

– Что ж, племянник, доволен я тобой. Глядишь, через пару лет уступлю тебе часовую мастерскую, нет, серьезно – будешь сам не только собирать часы, но и весь бизнес возьмешь на себя; дело это выгодное, без куска хлеба не останешься, – сказал дядя Руперт в тот день, когда парню исполнилось двадцать лет.

– Если честно, дядя, я бы не хотел становиться часовщиком. Мне кажется, что более подходящим для меня делом будет кино.

– Кино? Это еще зачем?

– Чтобы снимать фильмы. Мне было бы очень интересно снимать документальное кино. Чтобы запечатлеть все, что происходит в мире.

– Ну что ж, лично я, вообще-то, всегда руководствовался в жизни мудрым правилом: меньше знаешь – лучше спишь, но, если тебе так хочется, дело твое.

Тетя Бургель чуть не заболела, узнав, что племянник собирается переехать в столицу: в этот вертеп, бардак и бордель, в это полное опасностей логово пороков, наркотиков, политики и нехороших болезней, где все женщины – хитрые лисы, чтобы не сказать – суки, прости меня, Господи, за такие слова, но как их еще называть, посмотрите только на этих туристок, которые приезжают в колонию и трясут тут кормой, как корабль во время шторма, а носовую часть выпячивают и несут перед собой, чуть не вывалив наружу. Кузины Рольфа поначалу решили переубедить его, воспользовавшись, как им казалось, самым действенным приемом: на некоторое время они отказали ему в своей нежности и ласках. Впрочем, вскоре выяснилось, что это наказание явилось для них не менее суровым, чем для провинившегося. Тогда девушки решили сменить тактику и стали ублажать Рольфа с такой страстью, что он начал худеть с пугающей быстротой. Впрочем, больше всего переживали по поводу близившегося отъезда Рольфа не родственники, а столь горячо любимые им собаки. Нутром почуяв неладное, они потеряли аппетит и слонялись по вольеру с поджатыми хвостами и повисшими ушами, а в их печальные, умоляющие глаза он просто не мог смотреть.

Через два месяца, выдержав эмоциональный натиск искренне любивших его людей и зверей, Рольф Карле все же уехал в столицу поступать в университет; при этом он пообещал дяде Руперту приезжать на выходные, тете Бургель – непременно съесть все галеты, ветчину и мармелад, которыми она нагрузила его в дорогу, а кузинам – соблюдать там, в городе, полное целомудрие, с тем чтобы вернуться к ним истосковавшимся, полным сил и вволю позабавиться с ними на знакомой кровати и под таким знакомым одеялом.

Глава пятая

В то время как в жизни Рольфа Карле происходили столь значительные события, где-то совсем рядом я уже вырастала из детства. Примерно тогда же случилось самое большое несчастье в жизни моей крестной. Сначала я услышала об этом по радио, а затем увидела ее фотографии в бульварных газетах, которые Эльвира покупала втайне от хозяйки. Так я узнала, что крестная произвела на свет какое-то чудовище. Собравшиеся по этому поводу ученые мужи обнародовали свои выводы: эта ошибка природы представляет собой сиамских близнецов третьего типа, которых отличает от других уродцев развитие двух тел и двух голов на общем позвоночнике; подкласс, к которому относилось то, что родила крестная, назывался монопупочным: помимо одного общего позвоночника, несчастные создания располагали лишь одним на двоих пупком. Самым же любопытным и даже уникальным было то, что одна голова этого существа относилась к белой расе, а другая – к негроидной.

– Бедняжки, у них наверняка два отца, – с гримасой отвращения на лице произнесла Эльвира. – Как я понимаю, такие несчастья происходят оттого, что мать в один день переспала с двумя мужчинами. Мне вот уже за пятьдесят, но я никогда в жизни такого себе не позволяла. Не скажу, что жила праведницей, но по крайней мере не допускала, чтобы семя одного мужчины смешивалось у меня в утробе с семенем другого. Я всегда подозревала, что всякие цирковые уродцы и рождаются только от невоздержанности.

На жизнь крестная зарабатывала уборкой офисов по вечерам и ночам. Она как раз оттирала пятна с ковра на десятом этаже какого-то административного здания, когда неожиданно для нее самой у нее начались схватки; она решила, что до самих родов еще далеко, и продолжала работать, мысленно проклиная себя за то, что некоторое время назад не смогла устоять перед искушением и теперь расплачивалась за свои грехи этой позорной беременностью. Вскоре после полуночи она почувствовала, как у нее по бедрам стекают какие-то теплые струйки, и решила, что пора собираться в больницу; к сожалению, было уже поздно: силы оставили ее, и она не смогла спуститься на первый этаж и выйти на улицу. Она кричала во все горло, но в пустом здании не было ни души. Решительно настроенная ни в коем случае не испачкать только что собственноручно отчищенное, она перебралась в какой-то угол, села на пол и отчаянно тужилась до тех пор, пока ребенок не появился на свет. Увидев этого двухголового уродца, она не на шутку растерялась и на некоторое время лишилась не только дара речи, но и способности вообще что-то соображать. Когда она чуть пришла в себя, первой мыслью было: избавиться от чудовищного младенца, причем сделать это как можно скорее. С трудом поднявшись на ноги, крестная подняла новорожденного с пола и бросила его в большой ящик, куда обычно сваливала мусор из всех урн на этаже. Затем, все еще покачиваясь, с трудом переставляя дрожащие ноги, она вернулась в недомытый кабинет и заново отчистила ковер. На следующий день в подвал здания зашел консьерж и, по привычке покопавшись в конторском мусоре, с ужасом обнаружил в контейнере мертвого младенца. Трупик оказался практически невредим, потому что упал в основном на мятую бумагу. На крики консьержа сбежались буфетчицы из кафетерия, и буквально через несколько минут страшная новость была уже известна всей улице, а вскоре и всему городу. К полудню этот скандал разнесся по всей стране, а к злосчастному мусорному контейнеру собрались не только местные, но и иностранные журналисты, желавшие сфотографировать редчайшего уродца. Как выяснилось, такое сочетание генов двух рас у сиамских близнецов еще не было отмечено в анналах медицины. В течение целой недели все только об этом и говорили, остальное пропускалось мимо ушей и мгновенно забывалось, включая и смерть двух студентов, застреленных жандармерией у главного входа в университет за то, что они размахивали красными флагами и пели «Интернационал». Вслед за журналистами публика называла мать ребенка-уродца выродком, чудовищем, убийцей и врагом науки: последним титулом крестную наградили после того, как она отказалась передать тело младенца в Институт анатомии и настояла на захоронении на кладбище с соблюдением всех положенных католических обрядов.

– Ну ничего себе: сначала убивает ребенка, выбрасывает его в мусор, как протухшую рыбину, а после этого, видите ли, хочет похоронить его по-христиански. Нет, птичка моя, Бог никогда не простит эту преступницу.

– Бабушка, но ведь еще не доказано, что именно крестная его убила…

– А кто же, как не она?

Полиция продержала подозреваемую в убийстве мать за решеткой несколько недель, до тех пор, пока на страницы газет не пробился судебно-медицинский эксперт, с самого начала отстаивавший точку зрения, отличную от той, что больше всего устраивала публику. Он, как специалист, вполне убедительно доказал: ребенок скончался вовсе не оттого, что его бросили в ящик с мусором, – младенец был мертв еще до рождения. Наконец органы правосудия освободили бедную женщину, чья жизнь все равно была уже искалечена: никто не хотел верить в официальную версию, и чудовищные газетные заголовки преследовали мою крестную еще много месяцев. Жестокое и непредсказуемое общественное мнение твердо встало на сторону несчастного младенца, и его мать называли не иначе как «убийцей маленького монстра». Вся эта, прямо скажем, неприглядная история вконец расшатала нервы крестной; она не могла отделаться от чувства вины за то, что произвела на свет такое страшилище, и к тому моменту, когда ее выпустили из тюрьмы, была уже не тем человеком, что раньше. Она убедила себя, что и беременность, и роды были посланы ей свыше как Божья кара за какой-то страшный грех, которого она не только не помнила за собой, но и не могла себе представить. Она перестала появляться на людях и все больше времени проводила в одиночестве в своей лачуге. Последней попыткой крестной как-то побороть обрушившееся на нее несчастье стало обращение к местным колдунам. Они нарядили ее в саван, уложили в вырытую яму и даже присыпали землей. Затем вокруг этой импровизированной могилы поставили горящие свечи и долго окуривали несчастную женщину дымом, тальком и камфорой. Так продолжалось до тех пор, пока из горла пациентки не вырвался душераздирающий вопль. Это было расценено как исход злого духа из ее тела, и крестной разрешили подняться из могилы, после чего повесили на шею священное ожерелье, которое не должно было позволить духам зла вновь поселиться в ней. Когда мы с Эльвирой решили проведать мою крестную, то без труда нашли ее в том же самом домике, выкрашенном ярко-синей краской. Она не то чтобы похудела, но потеряла былую упругость и крепость тела. Кожа ее обвисла, а походка лишилась прежней кокетливой привлекательности. Все стены в комнате от пола до потолка были увешаны какими-то католическими гравюрами вперемежку с изображениями индейских божеств, а единственным существом, составлявшим ей компанию, была все та же забальзамированная пума.

Поняв, что, сколько ни молись перед святыми образами, сколько ни обращайся к колдунам и ведьмам, сколько ни пей прописанных знахарями травяных отваров, неприятности и несчастья тебя не минуют, крестная поклялась перед алтарем Девы Марии никогда больше не вступать в плотскую связь ни с одним мужчиной. Чтобы в минуту помутнения рассудка невзначай не нарушить данную клятву, она договорилась со знакомой повивальной бабкой, чтобы та зашила ей влагалище. Через несколько дней она чуть не умерла от занесенной во время этой процедуры инфекции. Чтобы излечиться, она испробовала все, и притом одновременно. Что именно спасло ее, крестная так и не узнала: возможно, антибиотики, прописанные ей врачами в больнице, возможно, свечи, зажженные у образа святой Риты[11], а может быть, и травяные отвары, которые она пила в огромных количествах. Выздоровление не принесло ей облегчения: с того времени она стала окончательно спиваться и совсем помешалась на своем религиозном бреде. Вконец сбившись с нормального жизненного пути, она явно тронулась рассудком и зачастую уже не узнавала старых знакомых или же ходила по улицам, негромко бормоча под нос какие-то бессвязные обрывки фраз, в которых то и дело поминала дьявольское отродье, появившееся на этот свет из ее лона. Работать в таком состоянии она, естественно, не могла; впрочем, после того, как благодаря стараниям журналистов она стала известна на всю страну, никто и не взял бы ее ни на какую работу. Время от времени она исчезала куда-то, и от нее не было ни слуху ни духу. Я уже начинала опасаться, что она умерла, но всякий раз она совершенно неожиданно вновь объявлялась у нас в доме, все более мрачная и истощенная, с вечно воспаленными глазами. С собой она неизменно приносила какую-то специально подобранную веревку с семью мерными узелками; с помощью этого приспособления она измеряла окружность моего черепа, пребывая в уверенности, что это самый верный способ проверить, сохранила ли я еще свою драгоценную девственность. Кто и когда научил ее этой ереси, я так и не узнала. Что же касается девственности, то крестная ее просто обожествляла. Это твое единственное сокровище, сбивчиво, срывающимся голосом говорила она, пока ты непорочна, ты еще хоть чего-то стоишь, но, как только потеряешь свою чистоту, превратишься в ничто. Я слушала ее, но никак не могла взять в толк, почему именно та, самая постыдная и, судя по всему, тесно связанная с понятием греха, часть моего тела одновременно является столь ценной и важной.

Крестная подчас по нескольку месяцев не получала за меня причитающуюся мне зарплату, а потом являлась к хозяйке в неурочный день и требовала денег, то умоляя ее о милости, то даже переходя на угрозы. Вы тут над моей девочкой просто издеваетесь, говорила она, голодом ее морите, посмотрите, она же совсем не выросла, худенькая, в чем только душа держится, а еще злые языки говорят, будто хозяин любит полапать ее, и это мне совсем не по душе, знаете, как это называется? Растление малолетних, ни больше ни меньше. Когда крестная появлялась на пороге нашего дома, я тотчас же пряталась от нее в гробу Эльвиры; хозяйка же, проявляя чудеса упорства, упрямо отказывалась повысить мне зарплату и в один прекрасный день сообщила крестной, что если та в следующий раз опять начнет приставать к ней с дурацкими просьбами или тем более поднимет скандал, то она, хозяйка, вызовет полицию. Ничего-ничего, они тебя уже хорошо знают, долго церемониться с тобой не будут, скажи спасибо, что я вообще взяла на содержание твою девчонку; если бы не я, ее бы уже на этом свете не было, умерла бы, как твой уродец двухголовый. Все это становилось просто невыносимым, и в конце концов хозяйка, потеряв терпение, уволила меня и выставила из дому.

Прощаться с Эльвирой мне было очень тяжело. Больше трех лет мы были вместе, она дарила мне свою нежность, а я рассказывала ей свои невероятные истории и сказки. Мы помогали друг другу, прикрывали одна другую в трудную минуту и вместе радовались всему хорошему, что было в нашей жизни. Мы спали в одной кровати, играли в бдения у гроба, и, как оказалось, за эти годы между нами установилась крепкая, практически неразрывная связь. Мы с Эльвирой знали, что не одиноки в этом мире и всегда готовы прийти на помощь друг другу, чтобы хоть немного облегчить тяжкую долю служанки, выпавшую нам обеим. Эльвира не смирилась с неизбежностью расстаться навсегда и старалась встречаться со мной как можно чаще. В первое время она находила меня везде, где бы я ни оказалась. Как ей это удавалось, осталось для меня загадкой. Она появлялась на пороге очередного дома, где я работала, как добрая заботливая бабушка; у нее с собой всегда была баночка мякоти гуайявы с сахаром или несколько купленных на рынке леденцов. Мы садились за стол лицом к лицу и подолгу смотрели друг на друга, пытаясь вложить не в слова, а во взгляд переполнявшую наши сердца нежность. Перед тем как уйти, Эльвира всегда просила меня рассказать ей какую-нибудь сказку, причем такую, чтобы та продолжалась сама собой и чтобы ей хватило этой сказки до нашей следующей встречи. Некоторое время мы продолжали видеться достаточно регулярно, но затем по прихоти слепой и безжалостной судьбы потеряли друг друга из виду.

В моей жизни начался период скитаний из одного дома в другой. Крестная то и дело меняла место моей работы, требуя каждый раз все более высокой оплаты за мои труды. Большого наплыва желающих высоко оценить мои услуги не наблюдалось: это было вполне объяснимо, учитывая, что в те годы многие девочки моего возраста работали вообще без зарплаты, только за еду. В какой-то момент я сбилась со счету и сейчас вряд ли могу вспомнить все дома, где мне довелось жить и работать; в памяти сохранилось только то, что забыть оказалось совсем уж невозможно, – например, дом, хозяйка которого увлекалась так называемым фарфором холодного изготовления: это не то ремесло, не то искусство сыграло в моей жизни свою роль, когда много лет спустя послужило поводом, чтобы пуститься в одно невероятное приключение.

Этой хозяйкой была женщина родом из Югославии, не слишком хорошо говорившая по-испански и готовившая какие-то странные, непривычные для меня блюда. В свое время она открыла формулу Универсального Материала – так скромно она называла смесь намоченной в воде газетной бумаги, обыкновенной муки и цемента, используемого для зубных пломб; хорошенько перемешав все ингредиенты, она получала неприглядную серую массу, главным свойством которой была податливость во влажном состоянии и каменная твердость после высыхания. С помощью этого материала хозяйка действительно могла имитировать практически любую фактуру, за исключением прозрачного стекла и стекловидной поверхности глаза. Эту смесь она подолгу месила, затем заворачивала в мокрую тряпку и убирала в холодильник, доставая оттуда любимый материал по мере необходимости. Мокрое тесто можно было мять, как глину, придавая ему нужную форму, а можно было раскатать скалкой до толщины шелковой ткани; материал-полуфабрикат можно было резать, придавать его поверхности разную текстуру и растягивать во все стороны. После высыхания и затвердения полученный предмет покрывался лаком, а затем его можно было раскрашивать подо что угодно: дерево, металл, ткань, фруктовую мякоть, мрамор, человеческую кожу – в общем, имитировать все. Дом этой югославской иммигрантки представлял собой настоящую выставку возможностей применения такого замечательного материала: в прихожей стояла ширма из якобы самого настоящего индийского черного дерева; по углам гостиной располагались четыре мушкетера в бархатных камзолах, кружевных воротниках и с обнаженными шпагами; украшенный индийским орнаментом слон служил столиком для телефона, а фрагмент римского фриза возвышался в изголовье хозяйской кровати. Одна из комнат была превращена в гробницу фараона: на дверях рельефы на погребальные сюжеты, светильники представляли собой фигуры черных пантер с лампочками в глазах, стол имитировал отполированный до блеска саркофаг, инкрустированный фальшивым лазуритом, ну а пепельницы, разумеется, были сделаны в форме невозмутимых сфинксов с углублением в одном боку, куда, собственно, и полагалось стряхивать пепел и складывать окурки. Я бродила по этому музею и больше всего боялась, что какая-нибудь из штуковин развалится прямо под метелкой для смахивания пыли. Мне почему-то казалось, что остальные предметы, вылепленные из Универсального Материала, непременно отомстят мне за разрушение кого-либо из им подобных: я всерьез боялась, что мне в спину в один прекрасный день вонзится либо шпага мушкетера, либо бивень слона, либо клыки и когти пантеры. Этот дом стал местом, где проснулось мое восхищение и преклонение перед культурой Древнего Египта и одновременно возник страх перед самым обыкновенным тестом. Югославка сумела заронить мне в душу недоверие ко всем неодушевленным предметам: с того времени мне мало видеть какую-нибудь вещь, я обязательно должна подойти и прикоснуться к ней, чтобы понять, настоящий ли это предмет или же подделка из Универсального Материала. За месяцы, что я проработала в том доме, я вполне освоила искусство работы с так называемым холодным фарфором, но у меня хватило благоразумия не поддаться соблазну и не увлечься этим делом всерьез. Искусство может стать всепоглощающей страстью для неосторожно увлекшегося человека; освоив секреты работы с подобным материалом, художник может начать беспрерывно копировать все, что только можно себе представить, и рано или поздно создаст свой собственный мир, состоящий из одних подделок, в котором он заблудится и не найдет дороги обратно.

Война в Европе здорово расшатала нервы моей хозяйки. Она была уверена, что за ней повсюду следят какие-то шпионы и недоброжелатели, жаждущие ее крови; чтобы не дать им осуществить свои коварные замыслы, она окружила дом высоким каменным забором, утыканным по верхней кромке битым стеклом; кроме того, в спальне, в ящике ночного столика, держала два пистолета. В этом городе сплошные бандиты, говорила она, одинокая вдова должна иметь возможность защитить свой дом и свою жизнь, пусть только кто-нибудь сунется ко мне, сразу же получит пулю в лоб; и пули уготованы не только бандитам: в тот день, когда власть в стране захватят коммунисты, я сама пристрелю тебя, Эвита, чтобы ты умерла быстро и не мучилась под их гнетом, а последним выстрелом размозжу голову самой себе. Несмотря на рисуемые передо мной мрачные перспективы, эта женщина относилась ко мне неплохо, с уважением и, я бы даже сказала, с некоторой нежностью; она следила за тем, чтобы я ела досыта, купила мне хорошую кровать и почти каждый день приглашала меня в гостиную послушать вместе с нею очередные радиосериалы. И вот открываются ожившие страницы книги эфира, чтобы погрузить вас в мир чувств и романтических переживаний новой главы… Мы садились на диван бок о бок, между мушкетерами и слоником, и, уплетая печенье, затаив дыхание слушали новые главы сериалов – порой по три штуки кряду: две истории, например, про любовь, а одну – детективную. С этой хозяйкой мне было легко общаться, да и вообще чувствовала я себя в ее доме свободно и раскованно. Более того, у меня впервые в жизни появилась не просто крыша над головой, а что-то похожее на собственный очаг. Пожалуй, единственным неудобством этого периода моей жизни был тот факт, что дом находился на самом краю города и Эльвире было нелегко добираться в такую даль; тем не менее, несмотря ни на что, всякий раз, когда у нее выдавался свободный вечер, она, как и подобает самой настоящей бабушке, шла проведать внучку. Ай, птичка моя, как же я устала, пока до тебя добиралась, но еще больше я устаю, когда тебя не вижу, каждый день я молюсь Богу, чтобы Он дал тебе благоразумие, как подобает взрослой девушке, а мне здоровье, чтобы я могла заботиться о тебе, говорила мне она.

Я наверняка задержалась бы в том доме надолго, ведь крестной не на что было жаловаться: хозяйка платила ей за меня вполне приличные деньги и делала это с завидной пунктуальностью. Тем не менее одно странное, надолго оставшееся для меня необъяснимым событие мгновенно положило конец моему сравнительно комфортному существованию в доме югославки. Дело было в ветреный вечер, примерно часов в десять: мы обе, и я, и хозяйка, услышали какой-то непонятный звук, нечто похожее на отдаленную барабанную дробь. Воинственная, до зубов вооруженная вдова позабыла про свои пистолеты, закрыла жалюзи и шторы и просидела весь вечер, дрожа от страха, не рискуя высунуться и выяснить причину этого акустического феномена. На следующий день мы вышли в сад и обнаружили на лужайке четырех мертвых кошек, обезглавленных, растерзанных и со вспоротыми животами. На заборе были выведены кровью несколько ругательств. Я вспомнила, что уже слышала по радио о таких происшествиях: эти выходки приписывались властями подростковым бандам, члены которых самоутверждались через подобную жестокость. Я попыталась убедить в этом свою хозяйку и объясняла, что волноваться, собственно говоря, нечего; увы, все было бесполезно. Обезумевшая от страха югославка решила немедленно покинуть страну, пока на глазах наглеющие и набирающие силу большевики не сделали с ней то же самое, что с теми несчастными кошками.

– Повезло тебе, – сообщила мне крестная, – я договорилась пристроить тебя на работу в дом министра.

Новый хозяин оказался человеком не то серым, не то вообще каким-то бесцветным, какими, впрочем, были практически все общественные деятели того периода нашей истории, когда политическая жизнь была полностью заморожена и любое проявление индивидуальности, а уж тем более оригинальности могло привести любителя выделиться в некий подвал, где всеми делами заправлял благоухающий французским одеколоном человек с неизменным бутоном в петлице. Министр принадлежал к высшей аристократии страны как по рождению, так и по размерам своего состояния. Богатство и принадлежность к знатному роду являлись для него своего рода индульгенцией и словно бы давали ему право вести себя по-хамски, не считаясь ни с какими общепринятыми нормами. Впрочем, в какой-то момент он все же окончательно перешел границы дозволенного, и от него отвернулись даже члены того семейства, родством с которым он так кичился. Из Министерства иностранных дел он был уволен, когда его застали за тем, что он мочился в главном геральдическом зале за тяжелой портьерой из темно-зеленой парчи. Несколько раньше его по точно такой же причине уже выставляли со скандалом из посольства одной зарубежной державы. Тем не менее столь дурная привычка, абсолютно несовместимая с правилами дипломатического протокола, как выяснилось, не являлась в нашей стране препятствием для того, чтобы человек мог занять кресло руководителя одного из министерств. Главными же достоинствами и добродетелями господина министра были способность угождать Генералу и редкий талант оставаться незамеченным в любой сколько-нибудь сложной или невыгодной для него ситуации. По-настоящему известным его имя стало лишь много лет спустя, когда министр бежал из страны на собственном самолете. В суматохе и спешке, не без оснований опасаясь за свою жизнь, он где-то не то потерял, не то забыл целый чемодан, под завязку набитый золотом. Впрочем, насколько стало известно журналистам, даже в изгнании он не испытывал недостатка в этом металле. У нас, в столице, он жил в шикарном, похожем на дворец особняке, стоявшем посреди большого тенистого парка, где росли огромные, как мифические спруты, папоротники, а с деревьев свисали самые настоящие дикие орхидеи. По ночам в зарослях этого парка вспыхивали красные огоньки: так светились глаза не то гномов, не то какой-то другой нечисти, жившей под покровом пышной растительности, не то самых обыкновенных летучих мышей, вылетавших из-под крыши, где они спали целый день напролет, и отправлявшихся на ночную охоту. Разведенный, не имевший ни детей, ни друзей, министр так и жил в этом заколдованном доме один. Места здесь было с избытком как для него самого, так и для прислуги; многие комнаты были заперты на замок, и их двери годами не открывались. Меня просто завораживали эти коридоры с шеренгами запертых дверей по обе стороны; мне казалось, что из закрытых комнат доносятся чьи-то голоса, стоны и смех. Поначалу я останавливалась, прижималась ухом к какой-нибудь двери или пыталась заглянуть в замочную скважину, но вскоре мне уже не приходилось прибегать к столь примитивным методам познания тайных миров, скрывавшихся за каждой из дверей. Эти миры жили по своим собственным законам, время в них тоже текло по-особому, не так, как у нас, а их обитатели были просто припрятаны кем-то на будущее, чтобы не расходовать их попусту при каждодневном использовании. Я дала каждой из комнат собственное звучное название, одно из тех, что когда-то слышала в маминых сказках: Катманду, Медвежий дворец, пещера Мерлина, – мне было достаточно лишь чуть-чуть напрячь воображение, чтобы пройти сквозь доски и штукатурку и оказаться в самой гуще сказочных событий, разворачивавшихся по ту сторону стен, за потайными дверями.

Не считая шоферов и телохранителей, постоянно пачкавших паркет и воровавших хозяйское спиртное, в особняке жили и работали кухарка, старый садовник и дворецкий. К ним присоединилась и я, так никогда и не узнав, зачем меня сюда взяли и каковы были условия соглашения между хозяином дома и моей крестной; по правде говоря, я там не слишком перерабатывала. Не получая никаких особых указаний и распоряжений, я целыми днями гуляла по саду, слушала радио, придумывала истории для запертых комнат или же рассказывала уже придуманные сказки другим слугам, которые взамен закармливали меня сластями. Непосредственно на меня были официально возложены всего две обязанности: чистить до блеска обувь хозяина и выносить за ним ночной горшок.

В первый день моей работы на новом месте в доме министра устраивали прием для всяких послов и политиков. Раньше мне еще не доводилось видеть столь масштабных приготовлений. Сначала к дому подъехал грузовик, доверху набитый круглыми столами и стульями с позолоченными спинками; из кладовой были извлечены вышитые скатерти, а из бездонных буфетов в столовой – банкетная посуда и приборы с выгравированной и позолоченной монограммой уважаемого рода, к которому принадлежал мой хозяин. Дворецкий вручил мне специальную тряпку, которой я должна была наводить блеск на хрусталь. Эта работа пришлась мне по душе: я ощутила неописуемый восторг от музыкального перезвона соприкасающихся рюмок и бокалов и вспыхивающей на хрустальных гранях и округлых поверхностях радуги, что происходило всякий раз, как только я извлекала очередной бокал из темного ящика на свет. Ближе к вечеру привезли огромную корзину роз: цветы расставили в фарфоровых вазах по всем гостиным. На столы водрузили извлеченные из буфета на кухне полированные серебряные графины и блюда для фруктов. Из кухни в комнаты для приема перекочевывали бесчисленные тарелки с разнообразно приготовленной рыбой, мясом, привезенными из самой Швейцарии сырами, глазированными фруктами и грудами сладких булочек и печенья, выпекать которые дворецкий подрядил монахинь из ближайшего монастыря. Гостей обслуживали десять официантов, все в белоснежных перчатках. Я же подсматривала за происходящим из-за портьер, отгораживавших дверь гостиной от служебных помещений. Все, что я разглядела, изрядно пополнило мои знания и стало великолепным новым материалом для украшения самых изысканных сказок. Теперь я вполне авторитетно могла отправлять своих героев на королевские пиры и балы, радуясь, что узнала огромное количество всяких полезных подробностей и деталей светской жизни, о которых сама бы, понятное дело, никогда не догадалась: откуда мне, например, было знать, что на такие приемы специально приглашают музыкантов во фраках, которые целый вечер играют на террасе какую-нибудь легкую танцевальную музыку; что гостям подают запеченных фазанов, фаршированных каштанами, головы которых украшают изящные хохолки из длинных перьев; а чего только стоил вид зажаренного на углях мяса, которое подавали, предварительно облив крепким ликером, и затем уже при гостях поджигали, отчего над блюдом взметались языки голубоватого, почти прозрачного пламени. Я не ушла спать до тех пор, пока дом не покинул последний из гостей. На следующий день я участвовала в общей уборке, пересчитывала и раскладывала по коробкам приборы, убирала поломанные или увядшие цветы, расставляла по местам все, что доставали специально для банкета. Дом возвращался к привычному ритму жизни.

На втором этаже огромного особняка располагалась спальня самого министра – весьма просторный зал с большой кроватью, углы которой украшали вырезанные из дерева на редкость пухлощекие ангелочки. Особую ценность представлял собой плафон, которому, как мне сказали, было уже не менее ста лет. Ковры и подушки были привезены откуда-то с Востока, а вдоль стен рядами стояли изготовленные еще в колониальные времена статуэтки святых из Эквадора и Перу; по самим же стенам была развешена внушительная подборка фотографий, на которых почтенный хозяин дома был запечатлен с самыми известными, уважаемыми и, по всей видимости, достойнейшими людьми страны. В одном из углов располагался резной письменный стол красного дерева, перед которым возвышалось старинное, обитое епископским плюшем кресло. Ножки и подлокотники этого тронообразного сооружения были позолочены, а в центре сиденья было аккуратно проделано отверстие, достаточное для того, чтобы справлять в него все естественные надобности. Хозяин усаживался в кресло, и продукты его жизнедеятельности через некоторое время оказывались в специально установленной под сиденьем фаянсовой вазе. Порой господин министр часами просиживал в этом кресле с секретом и успевал написать несколько писем, набросать текст очередной речи, прочитать газету и хорошенько приложиться к бутылке виски. Закончив важный физиологический процесс, он дергал за шнур колокольчика, звонок которого разносился по всему дому, как сигнал тревоги или призыв о помощи. Я, сгорая от злости, поднималась в спальню хозяина и забирала горшок. В голове у меня никак не укладывалось, почему этот идиот не пользуется, как все нормальные люди, обычным туалетом. У хозяина всегда была такая странность, и лучше не задавай лишних вопросов, однажды сообщил мне дворецкий, и никаких иных объяснений я добиться так и не смогла. Через несколько дней я поняла, что такая работа выше моих сил. Мне становилось плохо, я задыхалась, у меня начали чесаться руки и ноги, а время от времени меня всю прошибал холодный пот. Ничто – ни ожидание очередного банкета, в подготовке которого предполагалось и мое участие, ни потрясающие приключения, происходившие в запертых комнатах, – ничто не могло заставить меня хотя бы на миг забыть это плюшевое кресло и выражение лица хозяина, когда тот сначала жестом давал мне понять, что настало время в очередной раз исполнить мой священный долг, а затем величественным взмахом руки указывал направление, в котором я должна была проследовать, чтобы опорожнить драгоценный сосуд. На пятый день, услышав призывный звон колокольчика, я притворилась глухой и некоторое время продолжала заниматься своими делами на кухне. Впрочем, через минуту-другую вновь зазвучавшая трель колокольчика дала мне понять, что так просто от меня не отвяжутся. Этот звон, казалось, раздается прямо у меня в голове и раскалывает череп изнутри. Наконец я заставила себя подняться по лестнице, что далось мне с огромным трудом. Каждую следующую ступеньку я преодолевала все с большим усилием, и одновременно с каждым шагом во мне все больше закипала злость. Наконец я вошла в роскошную, но при этом воняющую, как неубранная конюшня, комнату и, не глядя на хозяина, наклонилась к креслу, из-под которого и извлекла на редкость обильно заполненный горшок. Совершенно спокойно, так, словно у нас это было заведено с незапамятных времен и повторялось ежедневно, я подняла фаянсовую вазу перед собой и милейшим образом перевернула ее прямо над почтенным государственным деятелем; одного движения руки мне хватило, чтобы полностью избавиться от чувства униженности, преследовавшего меня все эти дни. Некоторое время хозяин продолжал сидеть неподвижно, и о том, что все происходящее его несколько удивляет, можно было судить лишь по выражению его выпученных глаз, готовых, казалось, выпрыгнуть из глазниц.

– Всего хорошего, сеньор. – Я по-военному развернулась на пятках, стремительно вышла в коридор, по-быстрому попрощалась с друзьями, спавшими за запертыми дверями, спустилась по лестнице, проследовала мимо шоферов и телохранителей, вышла на террасу и успела даже пройти через весь парк до того, как оскорбленный министр пришел в себя.

Отправиться на поиски моей крестной я не решилась: слишком уж напугала она меня как-то раз, когда в припадке безумия пригрозила зашить кое-что и мне. В одном из кафе мне разрешили позвонить по телефону, и я набрала номер дома, где работала Эльвира. Там меня огорошили, сообщив, что она, оказывается, ушла, водрузив на вызванного извозчика свой гроб. Больше ее в доме пожилого холостяка и старой девы не видели. Куда она подевалась, никто не знал, дать какие бы то ни было объяснения своего ухода она не удосужилась; более того, она никого не присылала за оставшимися вещами. Выслушав все это, я во второй раз в жизни почувствовала себя безмерно одинокой и призвала на помощь маму, чтобы та дала мне сил и помогла преодолеть свалившиеся на меня несчастья. С тем чувством, с которым обычно девушки спешат на свидание, я, повинуясь не то инстинкту, не то интуиции, направилась в центр города. На площади имени Отца Нации я с трудом узнала конную статую нашего благодетеля: за последнее время памятник успели отчистить от голубиного помета и патины и, более того, отполировали до блеска, так что теперь он сиял в лучах солнца во всей своей роскоши и величии. Лишь там, на площади, я поняла, что подсознательно пытаюсь отыскать Уберто Наранхо – единственного человека из всех, с кем меня сводила жизнь, кого я пусть и не по полному праву, но по крайней мере не без оснований могла считать своим другом. О том, что разыскать его может оказаться трудной, даже непосильной задачей или же что он, например, вообще уже забыл меня, я как-то не думала: слишком мало лет прожила я на свете, чтобы быть пессимисткой и переживать из-за еще не случившихся неприятностей. Я присела на бортик фонтана, где он когда-то устроил заведомо выигрышное для себя пари с бесхвостой рыбкой, и стала смотреть на попугаев и толстых ленивых белок, неспешно и с достоинством сновавших по ветвям деревьев. Ближе к вечеру я поняла, что ждать на одном месте, наверное, не имеет смысла и пора переходить к более активным действиям. Я прогулялась по центру, по его узким улицам, сохранявшим очарование колониальной эпохи. В те времена по этому району еще не прошлись, снося все на своем пути, шеренги экскаваторов, исполняющих задание приглашенных в страну итальянских строителей. Во всех лавках, киосках и кафе я спрашивала о Наранхо; знали его в этом районе хорошо, что, впрочем, не было удивительно, поскольку именно здесь он ошивался с самого детства и здесь проворачивал свои первые мелкие делишки. Куда бы я ни сунулась, ко мне везде относились очень любезно; тем не менее никто не дал мне прямого ответа на вопрос, где я могу найти своего знакомого. Судя по всему, диктатура приучила людей держать рот на замке; кто его знает; в конце концов, даже девчонка в переднике служанки и с тряпкой за поясом может оказаться не той, за кого себя выдает. Лучше уж не рисковать и не болтать лишнего. Наконец кто-то сжалился надо мной и дал наводку: иди, девочка, на улицу Республики, там его можно частенько встретить по ночам. В те времена квартал красных фонарей в нашей столице представлял собой едва ли не один-единственный плохо освещенный квартал; все было весьма скромно по масштабам и ни в какое сравнение не шло с тем городом порока, в который этот район превратился через несколько лет; однако уже в те годы в газетах мелькали частные объявления от девушек, фотографии которых цензура с ложным пуританством перекрывала в самых интересных местах черными треугольниками; были в городе и гостиницы, где можно было снять номер на час, были и подпольные публичные дома, и игорные притоны. Ближе к ночи я вспомнила, что весь день ничего не ела, но просить помощи не стала; слишком хорошо у меня в памяти отложился завет Эльвиры: запомни, птичка моя, лучше умереть от голода, чем просить подаяния. Наконец я забрела в какой-то темный проулок, заканчивающийся тупиком, подобрала несколько картонных коробок, устроилась как могла поудобнее и на удивление быстро и крепко уснула. Проснулась я спустя несколько часов оттого, что мое плечо сжала чья-то сильная и довольно бесцеремонная рука.

– Говорят, ты меня ищешь. Какого хрена тебе надо?

В первую минуту я его не узнала, как, впрочем, и он меня. Уберто Наранхо здорово вырос, повзрослел и совершенно избавился от детских черт в своем облике. В тот момент он показался мне очень элегантным – темные бакенбарды, взбитый набриолиненный чуб, длинные брюки точно по фигуре, сапоги на каблуке и кожаный ремень с металлическими заклепками. На его лице словно застыло наглое выражение уверенного в себе человека, но в глазах по-прежнему мелькали озорные искры, от которых его не смогли избавить никакие невзгоды, сваливавшиеся на него в течение жизни. В то время ему было чуть больше пятнадцати лет, но выглядел он гораздо старше – в первую очередь благодаря походке: он чуть сгибал ноги в коленях и словно балансировал всем телом, ежесекундно пытаясь найти единственно возможную точку равновесия. Добавляла ему взрослости и гордо поднятая, даже чуть запрокинутая голова и, конечно же, вечная сигарета, приклеившаяся к нижней губе. Пожалуй, по осанке и этой бандитской походке я его и узнала, хотя с тех пор, как видела в последний раз еще в коротких штанишках, прошло действительно много времени.

– Я Ева.

– Кто?

– Ева Луна.

Уберто Наранхо провел ладонью по волосам, засунул большие пальцы обеих рук за ремень, выплюнул сигарету и посмотрел на меня сверху вниз. В переулке было темно, и толком разглядеть меня ему не удалось, но голос он, несомненно, узнал, как узнал и сверкнувшие в темноте мои глаза.

– Это та, которая сказки рассказывала?

– Да.

Тут-то он и сбросил с себя маску наглого циника и вновь стал тем самым мальчишкой, который когда-то убежал от меня, толком не попрощавшись, смущенный и покрасневший до корней волос от девчоночьего поцелуя, пришедшегося прямо в нос. Он опустился на одно колено, наклонился и улыбнулся той улыбкой, какая появляется на лице человека, когда он находит потерявшуюся любимую собаку. Я машинально улыбнулась в ответ, все еще не до конца проснувшись и не чувствуя грани между сном и явью. Мы протянули друг другу руки, и наши вспотевшие ладони соприкоснулись; мы вспоминали друг друга, узнавали на ощупь и, покраснев, заново знакомились: привет, привет; и вот я, не в силах больше сдерживаться, подалась вперед, обняла его за шею и прижалась к его груди; мое лицо уткнулось в яркую, словно из театрального гардероба, рубашку и в воротник, испачканный ароматизированным бриолином; Уберто обнадеживающе похлопал меня по спине и сглотнул скопившуюся у него во рту слюну.

– Вообще-то, я немножко проголодалась, – зачем-то выпалила я; видимо, эти слова были тем единственным, что пришло мне в голову, чтобы в тот момент не разрыдаться.

– Вытри сопли и пошли есть, – ответил он и привычным уверенным движением, буквально одним взмахом карманной расчески привел в порядок чуть растрепавшийся чуб.

Он повел меня по пустым, безмолвным улицам, и вскоре мы оказались возле единственной открытой в этот поздний час забегаловки. Он вошел в помещение, распахнув дверь едва ли не ногой, прямо как ковбой из какого-нибудь фильма; мы оказались в темной прокуренной комнате, углы которой тонули во мраке и в клубах сигаретного дыма. Музыкальный автомат выдавал одну за другой всякие сентиментальные мелодии, а клиенты, судя по всему, умирали от тоски и медленно перемещались от бильярдных столов к барной стойке и обратно. Уберто провел меня через зал, и, миновав коридор, мы оказались в кухне. Там нас встретил очень смуглый усатый парень, который лихо резал мясо, эффектно, словно боевой саблей, орудуя кухонным ножом.

– Так, Негро, быстро сделай этой девочке хороший бифштекс и смотри не жалей – положи ей кусок мяса побольше, понял? Ну и добавь что полагается – пару яиц, риса, картошки жареной. Я плачу.

– Как скажешь, Наранхо. Это та самая девчонка, что про тебя расспрашивала? Точно, она же заходила к нам вечером. Подружка твоя, а может, невеста? – спросил, подмигнув, усатый парень.

– Придурок ты, Негро. Это моя сестра.

Мне подали столько еды, сколько мне было не съесть и за два дня. Пока я жевала, Уберто Наранхо внимательно рассматривал меня, явно оценив наметанным взглядом некоторые изменения в моей фигуре, не слишком, впрочем, значительные, потому что физически я повзрослела позднее. Тем не менее моя грудь уже дерзко выпирала из-под лямок передника, не уступая по размерам как минимум паре хороших лимонов, а Наранхо даже в те годы был не менее тонким ценителем женщин, чем сейчас. Ему не составило большого труда представить себе, как именно округлятся в ближайшем будущем мои бедра и некоторые другие части тела, и сделать соответствующие выводы.

– Ты как-то сказал, что я могу остаться с тобой, – напомнила я.

– Ну, это же когда было.

– Я пришла, чтобы остаться.

– Об этом поговорим потом, – сказал он, широко улыбаясь, – а пока давай ешь десерт, наш Негро большой спец по этой части.

– Нельзя тебе со мной оставаться. Не должна женщина жить на улице, – вынес мне приговор Уберто Наранхо; дело было часов в шесть утра, когда в кафе не оставалось уже ни души и даже музыкальный автомат устал играть любовные песни.

За окнами светало, начинался новый день, ничем не отличающийся от других: слышался шум проезжающих машин, мимо кафе торопливо шагали пешеходы.

– Ты же сам мне предлагал!

– Ну, тогда ты была еще девчонкой.

Логика его рассуждений была мне попросту недоступна. Я-то считала себя готовой к независимой, полной опасностей жизни на улице: я стала старше и худо-бедно набралась определенного жизненного опыта, а Уберто объяснял мне, что, с его точки зрения, все как раз наоборот: именно в том, что я выросла, и заключалась невозможность для меня бездомной жизни. Теперь я нуждалась в мужской защите гораздо больше, чем раньше, по крайней мере, до тех пор, пока не постарею и не перестану казаться интересной и аппетитной кому бы то ни было. Не нужно меня ни от кого защищать, не нужна мне твоя забота, никто на меня нападать не собирается, я просто хочу быть рядом с тобой, приводила я довод за доводом, но убедить его мне так и не удалось. Чтобы не терять времени на пустые разговоры, он стукнул кулаком по столу. Все, девочка, хватит, плевать мне на твои сопли и на все твои рассуждения, лучше молчи. Уберто Наранхо взял меня за руку и чуть не волоком потащил в квартиру какой-то Сеньоры, находившуюся на седьмом этаже дома на улице Республики; со стороны здание выглядело чуть лучше и опрятнее других в этом квартале. Дверь нам открыла немолодая женщина в домашнем халате и тапочках с помпонами; она явно еще толком не проснулась и страдала от похмелья после ночной гулянки.

– Чего тебе, Наранхо?

– Да вот, привел тебе одну подругу.

– Да ты что, с ума сошел – поднимать меня с постели в такую рань!

Тем не менее женщина пригласила нас войти, предложила присесть и попросила подождать, пока она приведет себя в порядок. Ждали мы довольно долго; наконец дверь открылась, и в комнату, включая по пути один светильник за другим, вошла дама в развевающемся нейлоновом пеньюаре, распространяя перед собой запах каких-то чудовищных духов. Мне понадобилось, наверное, целых две минуты, чтобы понять, что это та же самая женщина, которая встретила нас в прихожей; у нее вдвое выросли ресницы, кожа приобрела цвет фаянсовой тарелки, светлые крашеные кудри вздыбились, глаза засверкали двумя пронзительно-голубыми лепестками, а рот стал напоминать перезрелую вишню. Странное дело: все эти немыслимые превращения ничуть не исказили приветливого выражения ее лица и нисколько не уменьшили очарования ее улыбки. Сеньора, как все ее называли, была готова улыбнуться и даже рассмеяться по любому поводу; при этом на ее лице появлялись легкие морщинки, а глаза очаровательно прищуривались; своей неотразимой мимикой она мгновенно покорила меня раз и навсегда.

– Значит, так: ее зовут Ева Луна и она поживет у тебя, – объявил Наранхо.

– Да ты с ума сошел, сынок.

– Я тебе заплачу.

– Повернись-ка, девочка, дай я на тебя посмотрю. Я этим делом не промышляю, но…

– Я тебе ее не работать привел! – перебил Уберто.

– А я ее пока и не собираюсь пристраивать, ты сам-то посмотри на нее: кому она сейчас даже даром нужна? Ничего, начнем потихоньку учить, а там видно будет.

– И не вздумай. Она моя сестра, ясно тебе?

– А на кой черт мне тут сдалась твоя сестра?

– Чтобы тебе не скучно было; она здорово сказки рассказывает.

– Чего?

– Сказки рассказывает.

– Какие еще сказки?

– Ну, про любовь, про войну или страшные – в общем, любые, какие захочешь.

– Ну и дела! – воскликнула Сеньора, окидывая меня благосклонным взглядом. – Но в любом случае, Уберто, ее надо немного привести в порядок, я думаю, ты это сам понимаешь. Посмотри-ка на ее локти и колени: это же не кожа, а панцирь броненосца. А тебе, девочка, придется научиться хорошим манерам; взять хотя бы осанку и умение держаться: вот чего ты, спрашивается, на стуле сидишь, как будто на велосипеде?

– Не вздумай вбивать ей в голову эту чушь, лучше читать ее научи.

– Читать? Это еще зачем? Она что, ученой быть собирается?

Уберто умел принимать решения быстро и уже в те юные годы знал, что его слово должно быть законом для окружающих. Посчитав дело решенным, он встал и, сунув в руки женщине несколько купюр, направился к двери; он обещал заходить почаще и еще выдал Сеньоре целый список рекомендаций и требований, касающихся моего содержания. Вместе со стуком его каблуков до меня доносилось: не вздумай перекрасить девчонке волосы, иначе будешь иметь дело со мной, по вечерам пусть из дому не выходит, сама знаешь, какая хрень на улицах творится; как тех студентов убили, считай, каждый день поутру трупы находят, купи ей одежду нормальную, ну чтобы на приличную девушку была похожа, я за все заплачу, молоко ей давай, говорят, от него полнеют, если я понадоблюсь, дай знать через любого парня в том кафе, где Негро работает, я мигом появлюсь, ну и… спасибо тебе, в общем, я твой должник, помощь нужна будет – сразу зови. Едва он вышел за дверь, Сеньора тотчас вернулась в комнату и улыбнулась мне своей обворожительной улыбкой; затем она обошла меня со всех сторон, явно оценивая – строго и беспристрастно; я же встала со стула, глядя в пол перед собой и покраснев до ушей; вплоть до этого дня никто одним только взглядом так четко и убедительно не доказал, что по всем пунктам меня следовало отнести к классу полных ничтожеств.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать, что-то вроде того.

– Ты, главное, не переживай, красивыми не рождаются, красота терпения и сил требует; в любом случае постараться стоит, потому что, если женщина добивается своего и становится красивой, считай, она свою жизнь уже устроила. Для начала подними-ка голову и улыбнись.

– Я бы лучше читать поучилась…

– Нечего повторять всякую чушь, которую Наранхо мелет. Не слушай ты его. Мужчины, они упрямые и тщеславные, слова им поперек не скажи. Лучше во всем с ними соглашаться, а делать все равно по-своему.

Судя по всему, Сеньора была ночной птицей: все окна в ее квартире были надежно прикрыты от дневного света плотными шторами. Искусственное освещение в ее жилище представляло собой немыслимую россыпь электрических лампочек самого разного цвета; когда она включала их все разом, казалось, будто находишься в цирке. Она показала мне пышные папоротники, украшавшие углы комнат, – искусственные, из самого лучшего пластика, – бар с бутылками и разнообразными бокалами и рюмками, девственно-чистую кухню, где я не приметила ни единой сковородки, и провела в свою спальню: там на большой круглой кровати восседала испанская кукла, одетая в платье в горошек. В ванной все было уставлено баночками и флаконами с самой разной косметикой; огромные розовые полотенца тоже произвели на меня сильное впечатление.

– Раздевайся.

– А?

– Одежду снимай. Да не бойся, я просто хочу тебя отмыть хорошенько, – засмеялась Сеньора.

Она наполнила ванну водой, всыпала в нее пригоршню какой-то соли, отчего в ванне поднялась обильная пена. Я поначалу не без опаски погрузилась в эту невесомую благоухающую роскошь и лишь через пару минут издала восторженный вздох: такого удовольствия я не испытывала никогда. Наверное, я даже задремала, вдыхая аромат жасмина и кремового, цвета меренги, мыла, но тут в ванной снова появилась Сеньора с жесткой мочалкой-перчаткой. Она сильно растерла меня, ополоснула чистой водой, помогла вытереться, припудрила подмышки тальком и капнула духами сзади на шею.

– Одевайся. Сейчас сходим что-нибудь поедим, а потом прямым ходом в парикмахерскую, – объявила она.

Прохожие на улицах сворачивали шею, глядя на мою покровительницу, которая шла по городу с видом тореадора-победителя; ее одежда, пожалуй, была излишне дерзкой и вызывающей даже для наших краев, с присущими им яркими красками и всемирно известными женщинами-воительницами. Платье облегало ее фигуру, демонстрируя окружающим каждую выпуклость и впадину роскошного тела, на запястьях и шее сверкала бижутерия, кожа была белой как мел – в этих районах города такой цвет все еще высоко ценился, хотя среди богатых людей уже распространилась мода на бронзовый, пляжный загар. Позавтракав, мы отправились в салон красоты, где с появлением Сеньоры настроение как сотрудниц, так и клиенток изменилось к лучшему. Сверкая безупречной улыбкой, она тепло поздоровалась со всеми, но в то же время держалась уверенно и царственно, как, наверное, и подобает истинной гетере. Парикмахерши обслужили нас по высшему разряду, и салон мы покинули в отличном настроении, а я вообще почувствовала себя совсем другим человеком. Довольные жизнью, мы прогулялись по центру города: я – с гривой, уложенной в стиле эпохи трубадуров, а моя спутница – с вырезанной из панциря черепахи бабочкой, словно запутавшейся в паутине ее вьющихся волос. За нами оставалась почти физически ощутимая кильватерная струя ароматов духов, шампуня и лака для волос. Когда дело дошло до магазинов, Сеньора заставила меня перемерить все, что попадало ей под руку, за исключением, пожалуй, брюк. Как я поняла со слов моей покровительницы и новой наставницы, по ее глубокому убеждению, женщина в мужской одежде смотрится так же нелепо и потешно, как мужчина в женской. Под конец она сама выбрала мне восхитительные туфельки-«балетки» и несколько широких платьев с эластичным поясом точь-в-точь как те, что я видела на героинях многих фильмов. Самым драгоценным, с моей точки зрения, приобретением был изящный лифчик, в котором, несмотря на его достаточно скромный размер, мои еще более скромные груди перекатывались, как две потерявшиеся на дне чашек сливы. Когда со мною наконец было покончено, я ощутила себя совсем другим человеком. Долго смотрела я в зеркало, пытаясь отыскать знакомые черты в том растерянном крысенке, что глядел на меня с противоположной стороны покрытого амальгамой стекла.

Под вечер к нам заглянул Мелесио, лучший друг Сеньоры.

– А это еще что? – изумленно спросил он, увидев меня.

– Если не углубляться в детали, скажем, что это сестра Уберто Наранхо.

– Так, может, он?..

– Ни в коем случае, он мне ее оставил для компании…

– Только этого тебе и не хватало!

Тем не менее через несколько минут он уже не только смирился с моим присутствием, но и вполне добродушно признал мое право на существование; мы все вместе играли с испанской куклой и заводили пластинки с рок-н-роллом: эта музыка стала настоящим откровением для меня, привыкшей к сальсе, болеро и ранчере, звучавшим по радио. В тот вечер я впервые попробовала водку с ананасовым соком и пирожные с кремом – блюда, составлявшие основу диеты в этом доме. Потом Сеньора и Мелесио ушли каждый на свою работу, предоставив в мое распоряжение огромную кровать, на которой я лежала в обнимку с испанской куклой, вздрагивая в безумном ритме продолжавшего звучать рок-н-ролла и пребывая в полной уверенности, что это один из самых счастливых вечеров за всю мою жизнь.

Мелесио вырывал пинцетом появлявшиеся волоски, а затем протирал все тело ватой, смоченной в эфире; в результате этих манипуляций его кожа стала нежной и гладкой как шелк; он тщательно ухаживал за руками, за длинными и тонкими пальцами и причесывался по сто раз на дню. Он был высокий, статный и широкий в кости, но при этом умудрялся двигаться так изящно, что производил впечатление хрупкого существа. О своей семье он никогда не рассказывал, и лишь много лет спустя, во времена тюрьмы Санта-Мария, Сеньора рискнула открыть мне тайну его происхождения. Его отцом был иммигрант с Сицилии, настоящий медведь – злой, волосатый и неотесанный; когда он видел сына с игрушками, которые тот брал у своей сестры, в нем вспыхивал гнев и он бросался на мальчишку с криками: гомик! пидор! слюнтяй! Мать Мелесио самоотверженно готовила ежедневные, почти ритуальные спагетти и с яростью дикой кошки вставала на пути мужа, когда тот пытался криками и кулаками заставить сына пинать мяч, боксировать, а позднее – пить и ходить к проституткам. Оставаясь наедине с сыном, она пыталась выяснить, что тот чувствует и почему ведет себя так странно; все, что она слышала в ответ от Мелесио, сводилось к одному: в душе он ощущал себя женщиной и никак не мог свыкнуться и примириться со своей мужской внешностью и своим телом, в котором чувствовал себя узником или пациентом сумасшедшего дома. Больше он никогда ничего не говорил, и даже когда гораздо позднее психиатры тщательно исследовали его состояние и изводили парня тысячами вопросов, твердил всегда одно: я не голубой, я женщина, а мое тело – это ошибка природы. Вот так, не больше и не меньше. Из дома он ушел, убедив маму, что лучше уж поступить так, чем остаться и ждать, когда его убьет собственный отец. Он перепробовал несколько профессий и в конце концов стал преподавать итальянский язык; платили в школе иностранных языков не слишком щедро, но зато расписание полностью его устраивало. Раз в месяц он встречался с матерью в городском парке и отдавал ей конверт с деньгами – четверть от своего дохода вне зависимости от того, сколько он зарабатывал; при этом он старался успокоить ее сладкой ложью о предполагаемом скором поступлении на архитектурный факультет. Об отце они, не сговариваясь, при встречах не упоминали. Примерно через год мать Мелесио стала все чаще надевать черную вдовью одежду: нет, сам дикий медведь находился в полном здравии, жена лишь мысленно убила его, расправившись с какими бы то ни было чувствами к этому человеку в своем сердце. На некоторое время жизнь Мелесио почти наладилась; другое дело, что работа у него была не постоянная и порой он по нескольку дней кряду не имел никакой еды, кроме чашки кофе. Примерно в то время он и познакомился с Сеньорой, и вскоре в его жизни начался новый, куда более приятный и счастливый этап. Он вырос в атмосфере, схожей по духу с трагической любовью, а веселый, полный жизни голос его новой подруги пролился бальзамом на раны, полученные им еще в родном доме, и на те душевные ссадины, какие он ежедневно терпел на улице из-за своих изящных манер. Любовниками они не стали. Для нее секс представлял собой прочный фундамент, можно сказать, краеугольный камень ее предприятия, но, будучи уже немолодой, сама она не хотела растрачивать жизненные силы на подобные глупости; для Мелесио же физическая близость с женщиной была болезненным и шокирующим опытом. С завидным здравым смыслом они сумели выстроить милейшие отношения, из которых с самого начала были вычеркнуты приступы ревности, собственнические чувства, грубость и прочие неприятные аспекты, сопутствующие связям, основанным на плотском влечении. Сеньора была на двадцать лет старше его, но, несмотря на разницу в возрасте, а может быть, именно благодаря ей, они смогли стать по-настоящему близкими друзьями.

– Мне тут предложили неплохую работу для тебя. Не хочешь петь в баре? – предложила однажды Сеньора.

– Не знаю… никогда не пробовал.

– Ты, главное, не бойся, тебя никто не узнает. Будешь выступать переодетым в женщину. Это кабаре трансвеститов, но ты не волнуйся, они приличные ребята и платят хорошо, а работа непыльная, сам увидишь…

– Значит, ты тоже думаешь, что я один из таких?!

– Да ты не обижайся. Я же тебе только петь предлагаю. Работа как работа, не хуже любой другой, – спокойно рассудила Сеньора, чей здравый смысл всегда был готов низвести даже проблему вселенского масштаба до скромного внутрисемейного уровня.

Приложив некоторые усилия, она все же сумела заставить Мелесио преодолеть свои предубеждения и рискнуть попробовать себя в новом деле. Оказавшись за кулисами кабаре, он сначала пришел в ужас, но заставил себя потерпеть хотя бы до премьеры; ну а в тот вечер случилось чудо: впервые оказавшись на сцене, он осознал, что в его мужском теле жила не просто женщина, а актриса. Вплоть до того дня он и представить себе не мог, что когда-нибудь сможет добиться успеха на сцене; тем не менее его номер, который поначалу был включен в программу лишь для того, чтобы заполнить паузу между другими выступлениями, вскоре стал гвоздем всего представления. Теперь Мелесио зажил двойной жизнью: днем он по-прежнему оставался скромным преподавателем в школе иностранных языков, а вечерами превращался в фантастическое создание в платье, украшенном перьями и стразами. Его финансовое положение значительно улучшилось, он смог сделать кое-какие подарки матери и даже перебрался жить в более приличный район, не говоря уже о том, что у него появилась возможность гораздо лучше питаться и одеваться. Он чувствовал бы себя вполне счастливым, если бы не одно обстоятельство: всякий раз, когда природа тем или иным способом напоминала ему о его гениталиях, он испытывал чувство величайшего дискомфорта и впадал в уныние. Ему было страшно и неприятно смотреть на себя в зеркало в ванной и признаваться, что в некоторых физиологических аспектах его тело функционирует как полноценный мужской организм. Его преследовала навязчивая идея – взять садовые ножницы и кастрировать себя собственноручно: одно движение руки, и этот проклятый отросток – бац! – упадет на пол, как какая-нибудь рассеченная, истекающая кровью рептилия.

Он обосновался в квартире, находившейся в еврейском квартале; этот район был довольно далеко от того, где жила Сеньора; тем не менее Мелесио каждый день, перед тем как идти на работу в кабаре, находил время заглянуть к нам. Появлялся он, когда начинали сгущаться вечерние сумерки; в этот час зажигались первые – красные, синие и зеленые – огни в окрестных кварталах, а уличные женщины в буквальном смысле слова выходили на панель. Они прогуливались по тротуарам в полной боевой раскраске, готовые к самым активным военным действиям. Приближение Мелесио я чувствовала интуитивно и бежала к дверям еще до того, как он прикасался к кнопке звонка. Он легко поднимал меня и говорил: я смотрю, ты со вчерашнего дня ни на грамм не поправилась, тебя тут что, не кормят? Это было что-то вроде нашего ритуального приветствия, после чего он, как фокусник, извлекал словно бы ниоткуда какое-нибудь лакомство для меня. Сам он любил современную музыку, но публика требовала романтических песен о любви непременно на английском или французском языках. Он подолгу репетировал, чтобы вовремя обновлять репертуар; я по ходу дела осваивала эти песни вместе с ним. Тексты я запоминала, не понимая ни единого слова, потому что в песнях не было ни this pencil is red, is this pencil blue? – ни какой-нибудь другой фразы из курса английского для начинающих, который я прослушала еще в детстве. Кроме того, мы с удовольствием играли в дочки-матери – в ту игру, которой оба были лишены в детские годы, а также строили домики для испанской куклы, бегали друг за другом по квартире, пели итальянские народные песни и танцевали. Я любила смотреть, как Мелесио красится, и помогала ему нашивать стеклянные бусинки на его потрясающие сценические платья.

Еще в молодости Сеньора прикинула, на что может рассчитывать в жизни, и сделала вывод, что у нее не хватит терпения обеспечить себе сносное существование каким-нибудь приличным образом. Избавившись от излишних моральных ограничений, она решила начать путь к благосостоянию в качестве продвинутой специалистки по массажу; поначалу ей даже удалось добиться некоторого успеха: такие штучки в наших краях были в те годы еще в диковинку. К сожалению, рост численности населения, в первую очередь за счет бесконтрольной нелегальной иммиграции, сыграл с ее бизнесом злую шутку. Она не смогла выдержать конкуренции с азиатками, опиравшимися в таком же ремесле на тысячелетние традиции, а также с португалками, опустившими цены на подобные услуги ниже всякого разумного уровня. Сеньора, не желавшая терять чувство самоуважения, была вынуждена бросить это церемониальное искусство; она бы не стала выделывать всякие акробатические трюки даже для того, чтобы ублажить собственного мужа – в том невероятном случае, если б обзавелась таковым. Другая на ее месте смирилась бы с необходимостью работать, принимая во внимание традиции, но она была женщина инициативная, с нестандартным мышлением. Это помогло ей не только придумать, но и детально разработать проекты кое-каких пикантных игрушек, с которыми она собиралась занять тогда еще пустовавший сектор рынка. Увы, ей так и не удалось убедить кого-либо инвестировать деньги в придуманную затею: не было в нашей стране тогда – как, впрочем, и сейчас – людей с чутьем на перспективные бизнес-проекты. В итоге эта идея, как и многие другие, была бесцеремонно присвоена американцами, которые быстро оформили патенты, наладили производство и стали продавать сии забавные штуковины по всему миру. Раскладной телескопический пенис с вращающейся рукояткой, вибрирующий пальчик на батарейках и надувная грудь с карамельными сосцами были изобретениями Сеньоры; если бы ей платили даже минимальный процент, полагающийся изобретателю, она давно стала бы миллионершей. К сожалению, как это часто бывает, прогрессивная идея обогнала свое время; в те годы никому и в голову не могло прийти, что подобные забавы могут стать предметом массового спроса, а производить их малыми сериями и собирать вручную для узкого круга специалистов и продвинутых пользователей не казалось рентабельным. Выбить кредит в каком-нибудь банке на организацию собственного производства она также не смогла. Как правительство, так и банкиров в то время пьянили легкие нефтяные деньги, и никому не было дела до внедрения в жизнь новых технологий и производства нетрадиционной продукции. Впрочем, и эта неудача ее не обескуражила. Сеньора заказала высококачественный, в лиловом бархатном переплете каталог своих девочек и скромно разослала это эксклюзивное издание по адресам самых высокопоставленных государственных служащих. Буквально через пару дней она получила первый заказ: ее сотрудниц приглашали обслужить вечеринку на Ла-Сирене, небольшом частном острове, который не значится ни на одной навигационной карте; этот островок со всех сторон окружают коварные рифы, а воды вокруг кишат стаями вечно голодных акул. Попасть туда без серьезного риска для жизни можно только на маленьком самолете, который сможет сесть на короткой взлетно-посадочной полосе, построенной на острове. Радость оттого, что на закинутую удочку кто-то клюнул, быстро сменилась беспокойством: Сеньора прекрасно понимала, что такой заказ не только высокая честь, но и большая ответственность, ведь угодить нужно было не каким-то клиентам с улицы, а самой почтенной и, судя по всему, искушенной публике. Как ни странно, в поисках решения проблемы ей помогли мы с Мелесио; он рассказал мне об этом гораздо позднее, спустя несколько лет. С его слов выходило, что Сеньора, размышляя о предстоящем мероприятии, рассеянно смотрела, как мы посадили куклу в одном углу гостиной, а сами забрались на диван в другом углу комнаты и стали бросать монетки, стараясь попасть на провисшую между кукольными коленями юбку. Творческое мышление Сеньоры не могло пройти мимо столь живописной картинки: она присмотрелась к нам повнимательнее, и вдруг ее осенило. Вместо куклы нужно будет посадить одну из девочек. Ну а дальше все пошло само собой: она стала вспоминать разные детские игры и постаралась добавить к правилам каждой из них какой-нибудь непристойный мазок. Вскоре для гостей частной вечеринки была скомпонована целая программа далеко не скучных, озорных и оригинальных развлечений. После первого же выступления у труппы Сеньоры всегда был полный портфель заказов на обслуживание банкиров, нефтяных магнатов и правительственных чиновников высшего уровня, которые оплачивали эти развлечения из бюджетных средств. Лучшее, что есть в нашей стране, – это коррупция, вздыхая, словно зачарованная повторяла Сеньора. Главное, что она проникла всюду и ворованных денег хватит на всех. Со своими сотрудницами она была весьма сурова: нанимая их на работу, она никого не обманывала, не сулила золотых гор, подобно уличным сутенерам, но и не запугивала. С первой же встречи девушкам объясняли, чего от них хотят и какие особые требования будут предъявляться к ним на этой работе. Такой подход позволял сразу же отсеять тех, кто не был готов к подобному уровню, и избежать всякого рода недопонимания и конфликтов в будущем. Подвести хозяйку девушки не имели права; в расчет не брались ни болезни, ни смерть близких, ни любые форс-мажоры, включая стихийные бедствия. Провинившуюся тотчас же увольняли. Больше энтузиазма, девочки, мы работаем не для какой-нибудь швали, наши клиенты – это избранные, настоящие рыцари тайного ордена, говорила она. Вот почему в нашем деле нужна скрытность и таинственность. Услуги ее заведения были гораздо дороже, чем у конкурентов; однако от отсутствия заказов ее девочки не страдали. Сама она очень быстро поняла, что порочные удовольствия не должны стоить клиенту дешево; не отдав за услугу ощутимой суммы, он и не прочувствует удовольствия в полной мере, и, скорее всего, быстро забудет, где именно ему удалось столь легко и приятно облегчить свой кошелек. Бывали в ее практике и неприятные истории. Так, например, один полковник полиции провел ночь с кем-то из ее девочек, а когда настало время оплатить счет, вытащил из кобуры пистолет и стал кричать, что платить не будет, а, напротив, отдаст приказ немедленно арестовать хозяйку заведения. Несмотря на реальность подобной угрозы, Сеньора не потеряла самообладания. Не прошло и месяца, как тот же самый полковник позвонил ей по телефону и сделал заказ на трех очаровательных дам, которые были бы не против послужить эскортом для одной иностранной делегации в поездке по стране. Она любезнейшим тоном сообщила, что если полковник и дальше собирается трахаться бесплатно, то ему следует обратиться к супруге, а если ее одной будет мало – тогда к матери и бабушке. Буквально два часа спустя в дверь позвонил ординарец с чеком на требуемую сумму и хрустальной шкатулкой с тремя фиолетовыми орхидеями: на языке цветов такая композиция символизировала тройственные женские чары высочайшей силы и власти; это мне объяснил Мелесио, но я полагаю, что клиент мог ни о чем таком и не догадываться и выбрал подарок, просто ориентируясь на сверкающую упаковку.

Подслушивая разговоры женщин, бывавших в доме, я за несколько недель получила больше информации по некоторым темам, чем многие люди усваивают за всю жизнь. Сама Сеньора очень беспокоилась за качество обслуживания клиентов своими сотрудницами и внимательно следила за передовыми технологиями и за всем новым, что появлялось в этой области; пользуясь услугами слепого киоскера, она покупала запрещенные книги, в основном французские; думаю, что вряд ли эти издания, приобретенные за баснословные деньги, оказывались ценным учебным пособием для ее работниц: я много раз слышала, как девушки жаловались, что в урочный час кавалеры того самого ордена хорошенько подогревались спиртным и пользовались оплаченными услугами без особых затей, самым простым и банальным образом. В общем, учись не учись – разницы никакой. Оставшись в квартире одна, я вставала на стул и извлекала из тайника запрещенные книги. Не могу не признать: они производили на меня сильное впечатление. Читать я по-прежнему не умела, но даже иллюстраций вполне хватило, чтобы я запомнила кое-что превосходящее, по моему глубокому убеждению, возможности любого, даже самого тренированного, человеческого тела.

А вообще, описываемое время было для меня, пожалуй, самым веселым и беззаботным за всю жизнь; огорчало меня лишь одно: похоже, я находилась среди этих людей в каком-то защитном коконе. При мне явно чего-то недоговаривали, о чем-то умалчивали, а о чем-то откровенно лгали. Время от времени я пыталась вырваться из этого круга молчания, но реальность вновь и вновь ускользала от меня в пелене двусмысленностей, намеков и вранья. В доме даже время шло не так, как у всех нормальных людей: жизнь здесь начиналась вечером и кипела всю ночь, на сон же отводились утро и день. Женщины тут превращались в каких-то неземных существ – так умело и эффектно пользовались они косметикой и макияжем. Чего стоила одна хозяйка – клубок тайн и секретов; под стать ей был Мелесио, человек без пола и возраста. Даже еда в доме напоминала скорее то, что подают в день рождения, чем то, что нормальные люди едят ежедневно. Деньги и те здесь были чем-то нереальным, не имеющим той ценности, какую обычно придают им люди. Сеньора хранила увесистые пачки банкнот в обувных коробках, откуда доставала, сколько требовалось, на повседневные расходы, не делая никаких записей и ничего особо не подсчитывая. Я то и дело натыкалась на лежавшие в самых неожиданных местах купюры и поначалу думала, что таким образом меня проверяют, смогу ли я устоять перед искушением. Впрочем, вскоре я поняла, что никто и не собирался за мной следить, а уж тем более устраивать провокации. Причина такого небрежного отношения к деньгам крылась в их изобилии, отсутствии необходимости экономить и вести строгий учет и во врожденной склонности хозяйки к беспорядку.

Я много раз слышала, как Сеньора говорила, что больше всего на свете боится привязаться к кому-то всей душой; по правде говоря, я думаю, что на самом деле она таким образом пыталась скрыть свою сентиментальность и тягу к нормальным человеческим отношениям; в свое время она очень привязалась к Мелесио, а следующим по-настоящему близким ей человеком стала я. Давайте откроем окна, пусть в квартире будет дневной свет, ну и что, если шумно, мне шум с улицы даже нравится, настойчиво просила я, и она мне уступала. Давайте купим канарейку, пусть поет нам, а еще давайте поменяем искусственные папоротники на живые; посадим их в маленькие горшки и будем смотреть, как они растут. И в этом тоже она уступила мне. Я хочу научиться читать, настаивала я, и она даже начала со мной заниматься, но, к сожалению, неотложные дела вечно заставляли ее откладывать очередной урок. Сейчас, спустя много лет, когда я могу рассуждать о прошлом, уже основываясь на собственном немалом жизненном опыте, мне становится понятно, что жизнь Сеньоры была не такой легкой, как могло показаться девочке-подростку. Ей приходилось существовать в грубой и жестокой среде, а на жизнь зарабатывать незаконным и, мягко говоря, не самым пристойным образом. Судя по всему, ей казалось, что где-то в этом мире есть горстка избранных судьбой людей, которые могут позволить себе роскошь быть приличными, честными и великодушными; она вбила себе в голову, что должна попытаться защитить меня от неприглядных сторон жизни на улице Республики и, быть может, даже посмеяться над судьбой-злодейкой, обеспечив мне с юности возможность жить не так, как жила она сама. Поначалу она всячески старалась скрыть от меня суть своего незаконного бизнеса, но когда поняла, что я готова принять мир со всеми его недостатками и спокойно перевариваю любую негативную информацию, то решила сменить тактику. Уже много позже я узнала от Мелесио, что Сеньора договорилась с работавшими у нее женщинами, чтобы они старались не подавать мне дурной пример и не мешали мне оставаться неиспорченной девочкой. Они так усердно способствовали этому, что я действительно взяла лишь лучшее от каждой из них. Они тщательно оберегали меня от грубости, пошлости и вульгарности и, сами того не замечая, придавали собственной жизни некое заново обретенное достоинство. Время от времени меня просили пересказать пропущенную часть радиосериала, и я импровизировала в свое удовольствие; драматический финал, придуманный мною, никогда не совпадал с тем, что передавали по радио, но это ничуть не огорчало благодарных слушательниц. Они брали меня с собой на мексиканские фильмы; выйдя из кино после сеанса, мы устраивались за столиком в «Золотом колосе» и обсуждали фильм. По просьбе девушек я могла круто изменить сюжет, превратив слащавую и, в общем-то, довольно банальную любовную историю скромного мексиканского парнишки в полную страстей трагедию с кровавым финалом. Ах, ты так здорово рассказываешь, даже лучше, чем в кино, мы так переживаем, так сочувствуем твоим героям, сюсюкали девушки, не забывая уплетать шоколадный торт.

Единственным человеком, который никогда не просил меня рассказывать истории, был Уберто Наранхо; по его мнению, ничего глупее, чем тратить время на этакую чушь, и придумать было нельзя. В гости к нам он всегда приходил с кучей денег – скомканные банкноты были рассованы у него по всем карманам. Тратил он их не задумываясь и никогда не пояснял, откуда эти купюры берутся у него в таком количестве; мне он дарил платья с воланами и кружевными воротничками; к ним отлично подходили детского фасона туфельки и сумочки. Все восторженно обсуждали его подарки, уверенные, что именно такие вещи помогут мне дольше оставаться в якобы созданном для меня мире детской невинности, но я отвергала все его подношения с негодованием:

– Ну и куда я это дену? Это ведь даже на испанскую куклу не наденешь. Ты разве не видишь, что я уже не ребенок?

– Не хочу, чтобы ты одевалась как шлюха. Тебя читать учат? – спрашивал он и дико злился, когда в очередной раз выяснялось, что моя грамотность не улучшилась ни на букву.

Мне приходилось защищаться, убеждая его, что с любой другой точки зрения мое просвещение продвигается быстро и интенсивно. Я любила Наранхо всем сердцем и так самоотверженно, как можно любить даже не в юности, а именно в подростковом возрасте; это светлое чувство оставляет в душе человека след на всю жизнь. Тем не менее, несмотря на всю глубину моей любви, он так и не поддался на мои чары: когда я подходила к нему вплотную, он краснел и даже чуть отшатывался, явно стремясь избежать любого физического контакта.

– Оставь ты меня в покое. Что за дурацкие нежности. Лучше учись – станешь, например, медсестрой или учительницей, чем не работа для приличной женщины.

– Ты что, не любишь меня?

– Я о тебе забочусь, и этого достаточно.

Ночью, оставшись одна и обнимая подушку, я молила Бога, чтобы у меня побыстрее выросла грудь и округлились бедра; однако я никогда мысленно не связывала Уберто Наранхо с иллюстрациями из учебных пособий Сеньоры. Я и думать не думала, что вся эта акробатика имеет хоть какое-либо отношение к настоящей любви; мне она казалась чем-то вроде профессии – типа портновского дела или машинописи, то есть ремеслом, овладев которым женщина может заработать на жизнь. Любовь же я представляла себе так, как знала из песен и радиосериалов: вздохи, поцелуи и красивые слова. Я хотела оказаться вместе с Уберто под одним одеялом и заснуть в обнимку с ним, положив голову ему на плечо; дальше этого мои целомудренные фантазии пока что не простирались.

Мелесио был, пожалуй, единственным достойным артистом в том кабаре, куда его взяли на работу; все остальные участники стихийно сложившейся труппы представляли собой весьма жалкое зрелище; чуть ли не звездами на общем фоне считались участники ансамбля гомосексуалов, называвшего себя «Голубой балет». Они горланили свои дурацкие песни, выстроившись в затылок друг другу и сравнительно синхронно вскидывая ноги в некоем подобии танца. Сольный номер отводился карлику, все выступление которого сводилось к проделыванию весьма непристойных манипуляций с молочной бутылкой; другим солистом был уже немолодой господин, исполнявший поистине уникальный номер: он выходил на сцену, поворачивался к публике спиной, спускал с задницы штаны и посредством сокращения мышц заднего прохода выдавливал наружу три предварительно засунутых туда бильярдных шара. Публика хохотала и выражала свой восторг аплодисментами и криками. Тишина в зале устанавливалась, лишь когда Мелесио поднимался на эстраду и начинал петь; пока звучал его голос, публика хранила молчание. Его никогда не освистывали, не выкрикивали обидных шуточек, которыми обычно награждали выступление кордебалета, и относились к нему с уважением, редким для посетителей такого рода заведений. Пожалуй, даже самый бесчувственный и примитивно воспринимающий искусство и развлечения слушатель не мог не понять, что присутствует при выступлении настоящего артиста, работающего с душой. На то время, что он находился на сцене варьете, Мелесио превращался в звезду – сверкающую, желанную и недостижимую. Освещенный театральными прожекторами, ощущая кожей восторженные взгляды публики, он блаженствовал, чувствуя, как сбывается его заветная мечта – быть женщиной. По окончании выступления он возвращался в маленькую неопрятную комнатушку, которую ему выделили в качестве гримерной, и приступал к безрадостному процессу обратного превращения в мужчину. Боа из перьев, повешенное на крючок, напоминало скончавшегося страуса; брошенный на стол парик походил на скальп обезглавленной жертвы, а разноцветные стекляшки, изображавшие драгоценности – добыча с потерпевшего крушение пиратского корабля, – со звоном высыпа́лись на латунный подносик. Лосьоном Мелесио снимал слой театрального грима, из-под которого тотчас проступали грубая кожа и мужские черты лица. Он переодевался в мужскую одежду, закрывал за собой дверь и, едва оказавшись на улице, впадал в глубокую тоску. Все лучшее, что в нем было, оставалось там, в тесной гримерке и на сцене. Он шел в кафе Негро, садился за самый дальний столик в углу и ужинал в одиночестве, вновь и вновь вспоминая только что пережитые минуты счастья; затем не торопясь возвращался домой. Он специально шел пешком, причем не по самому короткому маршруту. Нужно немного развеяться после спектакля и подышать свежим воздухом, говорил он; дойдя до дому, поднимался к себе, умывался и ложился в кровать, где подолгу ворочался и смотрел в темноту, пока сон все же не смаривал его.

Когда гомосексуальная тема перестала быть запретной и буквально вырвалась из подполья, у светской публики стало модным посещать голубых, как тогда говорили, в природной среде их обитания. Богатые посетители приезжали в клубы трансвеститов и геев на своих шикарных лимузинах с шоферами и, шумные, как стая попугаев, буквально прокладывали себе дорогу сквозь толпу постоянных клиентов подобных заведений. Эти залетные гости заказывали себе лучшие столики и принимались пить поддельное шампанское, иногда занюхивая его щепоткой кокаина и без устали хлопая всем выступавшим на сцене артистам. Больше всего энтузиазма проявляли женщины – почтенные матроны, происходившие из семей разбогатевших иммигрантов: разодетые в парижские наряды, сверкая копиями украшений, оригиналы которых хранились в их личных банковских сейфах, они с удовольствием приглашали актеров за столики, чтобы чокнуться с ними бокалом шампанского. На следующий день эти дамы приводили себя в порядок, посещая турецкую баню и салон красоты; они не могли позволить себе, чтобы на их внешности сказались последствия употребления некачественных напитков и долгое, далеко за полночь, сидение в прокуренном помещении. И все же овчинка стоила выделки: визитами в подобные заведения можно было похвастаться перед подругами на воскресных встречах в загородных клубах. В то время из уст в уста передавали рассказы о неподражаемой Мими – то был артистический псевдоним Мелесио; впрочем, эта странная слава так и не вышла за пределы модных салонов, и в еврейском квартале, где он жил, равно как и на улице Республики, никто не знал, да никому и не было дела до того, что скромный преподаватель итальянского языка и есть та самая Мими.

Обитатели кварталов красных фонарей стихийно объединялись, чтобы противостоять давлению властей. Со временем им это почти удалось: даже вездесущая полиция соблюдала негласное перемирие и не лезла в частную жизнь, протекавшую в скандальном квартале; полицейские ограничивались лишь разгоном уличных драк, формальным патрулированием и, естественно, сбором «комиссионных» за понимание и не слишком рьяное исполнение своих прямых обязанностей. Саму полицию в те годы гораздо больше интересовала политическая ситуация в стране и возможные протесты оппозиции, о чем она, кстати, получала порой самую достоверную информацию от своих осведомителей из все тех же веселых кварталов. В квартире Сеньоры каждую пятницу появлялся сержант полиции – всегда один и тот же; свою машину он ставил на тротуаре прямо под нашими окнами; делал он это демонстративно, чтобы все вокруг видели, что власть не оставляет без внимания сомнительную деятельность почтенной дамы и получает свою долю прибыли за невмешательство и даже определенное покровительство. Визит обычно продолжался недолго, десять-пятнадцать минут; этого времени сержанту хватало, чтобы выкурить сигаретку, рассказать Сеньоре пару анекдотов и уйти с довольной ухмылкой на физиономии, с бутылкой виски под мышкой и с полагающимся процентом от прибыли в бумажнике. Такое сосуществование было распространено по всему кварталу красных фонарей. Правила игры были общими для всех и воспринимались большинством участников как справедливые: государственные чиновники могли поправить свое благосостояние, а женщины получали право свободно работать без лишних расспросов и внимания властей. Я прожила в доме Сеньоры, наверное, с полгода, когда случилось непредвиденное: сержанта, к которому все, включая меня, успели привыкнуть, заменили на нового сотрудника полиции. Былые мирные отношения с органами правопорядка подверглись основательному пересмотру со стороны последних. Само существование неофициального агентства Сеньоры было поставлено под угрозу: ее бизнес мог не выдержать неуемных аппетитов нового нахлебника-соглядатая. О том, чтобы довольствоваться процентом, который вполне устраивал его предшественника, этот полицейский и слышать не хотел. Его неожиданные визиты, постоянные угрозы и шантаж сделали атмосферу в доме просто невыносимой. Ни о каком душевном покое больше не могло быть и речи. Естественно, с новым полицейским пытались договориться, но он оказался человеком чересчур жадным, ужасно упрямым и на редкость тупым. Его появление разрушило хрупкое равновесие, установившееся на улице Республики, и повсюду пошли разговоры, что так, мол, дальше жить невозможно и нужно что-то делать, пока он, упаси бог, всех нас не разорил. Вняв общему жалобному хору, Мелесио, которого данная ситуация впрямую не касалась, решил, что кто-то должен сделать первый шаг, и начал активные действия. Он предложил составить петицию, в которой обиженные изложили бы суть своих претензий; этот документ, подписанный всеми жаждущими справедливости, следовало доставить начальнику Департамента полиции, а копию – самому министру внутренних дел. Все прекрасно знали, что оба высших полицейских чина годами получали свою долю с доходов местных обитателей. Благодарность, моральные обязательства и, в конце концов, желание и дальше получать вознаграждение за соблюдение неписаных правил должны были, по мнению Мелесио, заставить их прислушаться к гласу народа. Убедиться в том, насколько безрассудным считают его план и насколько трудно будет воплотить его в жизнь, Мелесио смог практически сразу: почти каждого, кто все же подписал петицию, пришлось подолгу уговаривать и лично объяснять целесообразность столь рискованного поступка. Большей части обиженных полицейскими поборами объяснить это ему так и не удалось. Тем не менее через несколько дней под текстом письма было собрано внушительное количество подписей, и Сеньоре поручили передать послание тем, кому оно, собственно, и было адресовано. Не прошло и суток, как на рассвете, когда все в этом районе либо еще, либо уже спали, к нам в дверь постучал запыхавшийся Негро и сообщил, что полиция врывается в один дом за другим и проводит повальные обыски. Проклятый сержант явился с сотрудниками Отдела по борьбе с общественными пороками; эти ребята пользовались в наших кварталах дурной славой: действовали они порой самыми грязными методами, не стесняясь, например, подкинуть в карман ни в чем не виновному человеку наркотики и потом арестовать его за их хранение и распространение. Негро удалось где-то отсидеться, и как только он сумел выбраться из своего убежища, то сразу же прибежал к Сеньоре; задыхаясь, он рассказал, что полиция, действуя, как орда варваров, осадившая город, окружила кабаре и, ворвавшись в зал, арестовала всех артистов и часть зрителей; при этом элегантной и богато одетой части публики полицейские благоразумно не заметили, а даже помогли спокойно, без лишней суеты покинуть помещение. Среди задержанных оказался и Мелесио; его арестовали прямо в сценическом костюме, то есть сплошь в перьях и разноцветных стекляшках, и обвинили в педерастии и наркотрафике (оба этих слова были для меня абсолютно незнакомы и непонятны). Негро побежал дальше – предупреждать остальных об опасности, а Сеньора стала судорожно соображать, что теперь делать и как быть.

– Одевайся, Ева! Быстрее! Собирай чемодан! Нет! Времени все равно не хватит! Нужно сматываться, и чем скорее, тем лучше… Бедный Мелесио!

Полуодетая, она забегала по квартире, то и дело налетая на стулья и трюмо; наскоро одевшись, она схватила обувную коробку с деньгами и бросилась бежать вниз по черной лестнице; я спешила за ней, стараясь не отставать ни на шаг, хотя на самом деле еще толком не проснулась и не понимала, что происходит. Впрочем, предчувствие чего-то если не ужасного, то во всяком случае очень неприятного передалось от Сеньоры и мне. Мы оказались на первом этаже как раз в тот момент, когда в лифт парадного подъезда вошли полицейские. На нижней площадке служебной лестницы мы столкнулись с консьержкой, вышедшей к нам в одной ночной рубашке и тоже не вполне понимавшей, что случилось. В старые добрые времена она, галисийка по происхождению, подрабатывала в добавление к своей скромной зарплате тем, что меняла великолепные, собственноручно приготовленные омлеты и картофельные запеканки с ветчиной на флакончики с одеколоном, которые тут же кому-то перепродавала. Увидев, в каком состоянии мы находимся, и услышав шум, поднятый полицейскими в доме, а также вой сирен на улице, добрая женщина сразу сообразила, что сейчас не время задавать вопросы. Она махнула нам рукой и провела в подвал, аварийный выход из которого, оказывается, соединялся с близлежащей подземной парковкой. Таким образом нам удалось выйти из дому, минуя улицу Республики, полностью перекрытую силами правопорядка. Наше отступление больше походило на позорное паническое бегство; оказавшись в относительной безопасности, задыхающаяся от волнения, Сеньора остановилась и оперлась рукой на стену, чтобы перевести дух. Казалось, еще немного – и она потеряет сознание. В какой-то момент она посмотрела на меня, и я поняла, что она заметила меня только сейчас.

– Ты что здесь делаешь?

– Убегаю вместе с вами…

– Иди отсюда! Если нас застукают вместе, то меня точно обвинят в вовлечении малолеток в проституцию!

– А куда же я пойду? Некуда мне идти.

– Ничего не знаю, девочка. Попробуй разыскать Уберто Наранхо. Мне нужно спрятаться, переждать облаву и постараться помочь Мелесио. Пойми, мне сейчас не до тебя.

Она скрылась за ближайшим углом; последнее, что я увидела, был ее зад в цветастой юбке, который перекатывался уже не с той характерной игривостью и дерзостью, к которой я так привыкла, а неуверенно и словно бы даже стеснительно. Я дошла до перекрестка и остановилась на углу. По проезжей части мимо меня с воем проносились полицейские машины, а по тротуарам бежали в разные стороны проститутки, гомосексуалы и сутенеры. Кто-то узнал меня и сказал, чтобы я тоже поскорее уносила ноги; из сбивчивых объяснений я поняла, что петиция, составленная Мелесио, а затем подписанная многими нашими соседями, попала в лапы журналистов, которые и опубликовали сей любопытный документ; поднявшийся скандал стоил портфелей нескольким министрам и должностей многим чинам полиции; естественно, месть за это должна была обрушиться на нас как карающий меч. В нашем квартале полицейские обыскали каждый дом, каждую квартиру, каждые гостиницу и кафе, арестовали уйму народа, включая даже слепого продавца в газетном киоске; для острастки полицейские забросали все дворы в округе гранатами со слезоточивым газом, в результате чего несколько человек обратились за медицинской помощью; был и один погибший – в едком дыму задохнулся младенец, которого мать, обслуживавшая в ту ночь клиента и задержанная полицией, просто не успела вынести в безопасное место. Три дня и три ночи вся страна только и говорила что о «войне с отбросами общества», как окрестила это пресса. В народе же происшедшее назвали Восстанием Падших: под таким названием это событие вошло в фольклор и даже в стихи многих поэтов.

Итак, я снова оказалась на улице, без единого сентаво в кармане; такое уже бывало в моей жизни, и, как впоследствии выяснилось, мне еще не раз предстояло оказаться в подобной ситуации в будущем; разыскать Уберто Наранхо мне тогда не удалось: в ту кошмарную ночь он был на другом конце города и ничего не знал о случившемся вплоть до следующего дня. Не представляя, что делать дальше, я села в простенке между двумя колоннами какого-то здания и настроилась на борьбу с чувством одиночества и сиротского уныния. Испытывать эти не слишком приятные эмоции мне уже приходилось, и теперь я четко ощущала приближение очередного приступа отчаяния. Впадать в такое состояние мне не хотелось; я привычно спрятала лицо между поджатыми коленями и призвала на помощь маму. Вскоре я ощутила едва уловимый, но такой знакомый и безошибочно узнаваемый запах чистого полотна и крахмала, а через минуту мама и сама появилась передо мной как живая: тугая коса уложена на затылке, большие глаза с легкой поволокой, лицо в веснушках. Она строго сказала, что вся эта суета, все аресты и неприятности не имеют ко мне никакого отношения. Не твоего ума это дело, дочка, и нечего тебе бояться, давай собирайся, пойдем отсюда вместе. Так мы и поступили: я встала, взяла маму за руку, и мы пошли куда глаза глядят.

Никого из знакомых мне в тот день разыскать не удалось; возвращаться на улицу Республики или в ближайшие кварталы я не рискнула: все подходы к району, где проходила полицейская операция, были перекрыты выставленными на перекрестках патрулями. Мне казалось, что солдаты и полицейские ждут и хотят арестовать именно меня. Об Эльвире я к тому времени давно ничего не слышала, а разыскивать крестную у меня не было никакого желания: она уже полностью выжила из ума и теперь интересовалась только одним – бесконечно проходящими в стране лотереями; она была твердо уверена, что рано или поздно святые подскажут ей по телефону номер, на который выпадет самый большой выигрыш; к сожалению, небесная бухгалтерия ошибалась в подобных предсказаниях столь же часто, как и любой смертный счетовод.

События, получившие известность как Восстание Падших, перевернули страну. Поначалу общественное мнение поддержало энергичную реакцию правительства, а епископ даже поспешил сделать официальное заявление, в котором высказался в поддержку жесткой руки, борющейся против порока; коренным образом ситуация изменилась после того, как в одной юмористической газете, издаваемой группой творческой интеллигенции, под заголовком «Содом и Гоморра» были помещены карикатуры на представителей высших органов власти, погрязших в коррупции. Два шаржа на редкость смело пародировали внешность Генерала и Человека с Гарденией, участие которого во всякого рода нелегальном трафике и противозаконном бизнесе уже давно не было ни для кого секретом, но вплоть до того дня никто не осмеливался касаться в печатных изданиях столь рискованной темы. Сотрудники Службы безопасности ворвались в редакцию газеты и в типографию, где она печаталась; при этом были практически уничтожены типографские машины, сожжен весь склад с запасами бумаги и арестованы все находившиеся в тот момент на рабочих местах сотрудники; главного редактора газеты объявили в розыск, потому что, согласно официальной версии, он скрылся от органов правопорядка. Тем не менее на следующий же день его труп со следами побоев, пыток и с перерезанным горлом был обнаружен в машине, припаркованной прямо в центре города. Ни у кого не было сомнений в том, куда ведут следы убийц, совершивших это преступление, равно как и в том, кто убил устроивших демонстрацию протеста студентов и многих других людей, порой имевших лишь косвенное отношение к оппозиции. Тела многих из них так и не были найдены; лишь впоследствии стало известно, что трупы казненных политических узников сбрасывали в глубокие, практически бездонные колодцы и пещеры; делалось это с расчетом, что если когда-нибудь останки и будут обнаружены, то, скорее всего, археологи примут их за доисторические окаменелости. Последнее преступление переполнило чашу терпения наиболее активной части населения, долгое время безропотно сносившего все злоупотребления диктаторского режима. Буквально через несколько часов в столице началась массовая демонстрация протеста, которая при всей стихийности оказалась хорошо управляемой и не походила не беспорядочные и безрезультатные митинги, где оппозиция пыталась высказать о правящем режиме то, что народ и без нее прекрасно знал. На этот раз тысячи людей, в основном рабочие и студенты, заполнили улицы, прилегающие к площади Отца Нации; люди несли знамена, расклеивали листовки и жгли автомобильные покрышки. Казалось, что страх в сердцах людей наконец уступил место жажде справедливости и стремлению к свободе. По одной из боковых улиц к площади подошла присоединившаяся к восставшим небольшая колонна весьма странно одетых людей: это были обитатели улицы Республики, которые не осознали, насколько серьезны политические причины, поднявшие народ на восстание, и решили, что вся эта заваруха случилась лишь ради того, чтобы защитить их права. Потрясенные и растроганные до слез увиденным, некоторые жрицы любви взобрались на импровизированную трибуну, чтобы высказать слова благодарности за проявленную народом солидарность с забытыми членами общества – так они отрекомендовались перед стоявшей вокруг трибуны толпой. И самое главное, дорогие соотечественники, что вы поступили совершенно правильно, ведь если бы не мы, скромные труженицы любовного фронта, разве могли бы спокойно спать ваши матери, подруги и жены? Где бы выпускали пар их сыновья, женихи и мужья, если бы мы не выполняли свой священный долг? Обрадовавшаяся такой комедии толпа приветствовала выступающих настолько душевно, что казалось, восстание вот-вот перерастет в карнавал. Такое развитие событий было сорвано появившимися на улицах столицы войсками, выведенными из казарм по приказу самого Генерала. С жутким грохотом к центральной площади стали подтягиваться танки; впрочем, далеко пройти им не удалось – старинная, еще колониальной эпохи, мостовая не выдержала и просела под гусеницами тяжелых машин. Народ же воспользовался вывороченными булыжниками как убедительным аргументом в споре с властями. В ходе столкновений было ранено и контужено столько людей, что правительство уже не без оснований объявило в стране чрезвычайное положение и установило в городах комендантский час. Однако эти меры привели лишь к еще более жестоким и кровавым столкновениям, и волна насилия прокатилась по всей стране, как летние лесные пожары. Студенты подкладывали самодельные бомбы повсюду, даже в церковных приделах; толпы мародеров взломали металлические ставни на витринах португальских магазинчиков и вынесли оттуда все подчистую; дело дошло до того, что компания старшеклассников поймала полицейского и, раздев догола, провела его в таком виде по проспекту Независимости. В общем, произошло много всякого, о чем, пожалуй, стоило бы сожалеть; кроме того, было немало жертв, которых следовало оплакивать, но в то же время все происходившее напоминало задорную кухонную перебранку, в которой можно поучаствовать и покричать от всей души, пока не охрипнешь. Ощущение безнаказанной возможности делать все, что угодно, включая и преступления, наполняло души людей пьянящим ароматом обретенной свободы. На улицы вышли бесчисленные музыкальные группы, чьим инструментом в качестве барабанов были пустые бочки из-под бензина; девушки толпами исступленно танцевали от зари до зари под зажигательные кубинские и ямайские ритмы. Этот праздник непослушания продолжался четыре дня и четыре ночи; наконец страсти чуть поулеглись, силы даже самых отчаянных бунтовщиков оказались на исходе, и никто уже толком не мог вспомнить, с чего, собственно говоря, все началось и ради чего затевалось. Министр, из-за которого разгорелся весь скандал, подал в отставку, и на его место был назначен – кто бы вы думали? – один мой знакомый. Проходя мимо газетного киоска, я увидела его фотографию на первых полосах и не без труда узнала в этом суровом мужчине с мрачно сдвинутыми бровями и властно поднятой рукой того старого пердуна, которого я в последний раз лицезрела сидевшим в лиловом плюшевом кресле с собственным дерьмом на голове.

К концу недели правительство сумело взять ситуацию в столице под контроль, и Генерал с чистой совестью отправился на свой личный остров, чтобы немного полежать пузом кверху под ласковым карибским солнцем. Он был уверен, что теперь даже сны и самые сокровенные мысли его подданных будут известны ему заранее и прочитаны, как открытая книга. Он собирался безмятежно править до конца своих дней, предоставив почетное право охранять существующий порядок вещей и себя лично наделенному особыми полномочиями Человеку с Гарденией; в обязанности главного ответственного за безопасность страны входило вести слежку и обеспечивать подавление любого намека на заговор, будь то в армейских казармах или на улицах. Кроме того, Генерал был уверен, что сверкнувшая над страной молния демократии была лишь краткой вспышкой, не способной оставить заметный след в памяти народа. Результатом силового противостояния народа и власти стали несколько десятков погибших и казненных, а также бессчетное количество арестованных или высланных из страны. Все это не могло не повлиять на установление стабильного порядка в столице. Кроме того, на улице Республики вновь открылись все существовавшие до восстания бордели, притоны и вертепы. Их сотрудницы и обслуживающий персонал вернулись к исполнению своих обязанностей как ни в чем не бывало. Власти продолжали получать свой процент с этого формально незаконного бизнеса, а сам новый министр крепко обосновался на своем посту, отдав начальнику полиции вполне разумный в такой ситуации приказ: оставить в покое всякий сброд и сосредоточиться, как в былые годы, на преследовании политической оппозиции, а также на отлове на столичных улицах всякого рода сумасшедших и попрошаек, коих следовало брить наголо, подвергать дезинфекции и вывозить из города на глухие проселочные дороги, где они, скорее всего, и сгинут вполне естественным образом. Узнав о том, что в народе его называют тираном и палачом, Генерал даже не изменился в лице; в глубине души он был уверен, что все обвинения в жестокости, коррупции и злоупотреблении властью лишь способствуют укреплению его престижа среди подданных. Такова была точка зрения самого Отца-Благодетеля, и ее же придерживался любой следующий правитель страны. Согласно этой теории, народ обожествлял и почитал лишь отважных, суровых и волевых правителей, а такие качества, как честность и благородство, толпа расценивала как слабости, простительные монахам или женщинам, но никак не украшающие настоящего мужчину, тем более того, кто стоит во главе государства. Нет, безусловно, всякого рода умники и книжные черви тоже нужны стране, для того чтобы связно выражать на бумаге, в песнях и изобразительном искусстве искреннее почтение, которое испытывает народ к своему правителю; пару-тройку самых прикормленных властью интеллигентов следовало назначить ответственными за включение героической биографии правителя в школьные учебники, но при всем том в час отчаянной борьбы за власть на успех может рассчитывать только решительный и безжалостный вождь, внушающий ужас как своим политическим оппонентам, так и подданным.

Много дней бродила я по улицам из одного района города в другой. В Восстании Падших я не участвовала и всячески старалась избегать митингов, драк и других беспорядков. Несмотря на то что мама постоянно сопровождала меня, поначалу мне было не по себе: в груди что-то жгло, а во рту все время было сухо и почему-то горько, словно мне набили его песком. Впрочем, через некоторое время я вполне освоилась и примирилась с бездомной жизнью. О привитой с детства как крестной, так и Эльвирой привычке к чистоте пришлось забыть: я старалась пореже подходить к фонтанам и общественным водопроводным колонкам на улице, да и то чтобы попить, а не ради мытья. Я превратилась в странное, покрытое слоем грязи существо, которое днем бесцельно бродило по городу, питаясь тем, что удалось раздобыть, а по ночам пряталось в каком-нибудь темном углу, чтобы не попасться на глаза патрулю во время комендантского часа, когда город полностью переходил под власть Службы безопасности.

В один из таких дней, часов в шесть вечера, я познакомилась с Риадом Халаби. Я стояла на перекрестке двух незнакомых улиц, а он шел по тротуару и остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть меня. Я подняла взгляд и увидела перед собой мужчину средних лет, довольно полного, с печальными глазами под тяжелыми, словно набухшими, веками. Кажется, тогда он был в светлом костюме и рубашке с галстуком, но позже я надолго запомнила его безупречно подобранные батистовые гавайские рубахи, которые через некоторое время мне пришлось в огромном количестве гладить со всей возможной тщательностью и старанием.

– Эй, девочка… – донесся до меня его гнусавый голос.

В тот момент я и заметила ужасный дефект, уродовавший его лицо: между носом и верхней губой пролегала глубокая расщелина, передние зубы расходились в стороны и между ними высовывался язык. Незнакомец вытащил из кармана носовой платок и поднес его к лицу, чтобы скрыть свое уродство; улыбался он мне одними глазами. Я было попятилась, но вдруг меня охватило чувство смертельной усталости и непреодолимое желание довериться кому угодно; волной нахлынула сонливость, колени задрожали, как будто на меня взвалили непосильную ношу, и я не то села, не то сползла на асфальт, глядя на незнакомца через густую пелену, повисшую у меня перед глазами. Он наклонился, взял меня за руки, приподнял, заставив встать на ноги и сделать шаг, затем второй, третий, и вот я вдруг поняла, что уже сижу в каком-то кафе, а передо мной стоит стакан молока и на тарелке лежит невероятных размеров бутерброд. Вдохнув восхитительный аромат горячего хлеба, я схватила бутерброд и с жадностью впилась в него. Жуя и глотая, я внезапно почувствовала что-то похожее одновременно на глухую боль, острое удовольствие и пронзительную тревогу; такое чувство я за всю дальнейшую жизнь испытала лишь несколько раз: обычно оно приходило, когда на моем теле смыкались объятия любимого человека. В тот день я была страшно голодна и не смогла заставить себя пережевывать неожиданно доставшуюся пищу так, как положено; желудок, пустой уже несколько дней, взбунтовался, и я почувствовала сначала боль в животе, а затем сильное головокружение, и в конце концов меня вырвало прямо за столом. Сидевшие поблизости люди повскакивали со своих мест с гримасой омерзения на лицах; официант нагрубил моему благодетелю, но тот быстро заставил парня замолчать, сунув ему в руку какую-то купюру. Он встал, приподнял меня со стула и, придерживая за талию, чтобы я не упала, вывел на улицу.

– Где ты живешь, дочка? У тебя семья-то есть?

Почему-то устыдившись своего сиротства, я смущенно покачала головой. Тогда мужчина с заячьей губой повел меня на соседнюю улицу, где стоял его полуразвалившийся фургончик, доверху набитый какими-то коробками и мешками. Он помог мне забраться в кабину, укрыл своим пиджаком, завел мотор, и мы поехали прочь из города куда-то на восток.

Эта поездка продолжалась всю ночь; мы миновали какие-то темные городки и деревни, в которых свет горел только в полицейских участках и на армейских блокпостах. Иногда нам в глаза светили фары грузовиков, ехавших в нефтяной район, а затем вспыхнул огнями Дворец бедняков, материализовавшийся из темноты чуть в стороне от дороги, неожиданно и необъяснимо, как галлюцинация. В былые времена этот дворец был летней резиденцией Отца-Благодетеля, где по вечерам танцевали самые красивые мулатки со всех островов Карибского моря; совершенно неожиданно для властей буквально в день смерти тирана к этому дворцу стали приходить бедняки и нищие. Поначалу их было немного, но потом они начали стекаться сюда толпами. Прибывшие первыми робко вошли в сад, окружавший дворец, и, поняв, что никто не собирается преграждать им путь, проникли в здание. Они поднялись по широкой парадной лестнице, украшенной резными колоннами с бронзовым орнаментом, прошли по помпезным гостиным, отделанным серым каррарским мрамором, розовым валенсийским и белым, привезенным из Альмерии; незваные гости обошли все коридоры, стены и пол которых были выложены мрамором самых разных цветов и узоров, по-хозяйски осмотрели ванные комнаты с отделкой из оникса, нефрита и яшмы и решили обосноваться в этом доме со всеми своими детьми, стариками, пожитками, домашними животными и птицей. Каждая семья заняла по уголку в огромных залах, которые новые жильцы мысленно поделили на отдельные участки; от стены к стене протянулись гамаки, а затем пришел черед мебели в стиле рококо – ее просто-напросто пустили на дрова для приготовления пищи; дети растащили на игрушки серебряные итальянские краны и смесители, молодежь назначала свидания и занималась любовью в беседках и под прикрытием деревьев в роскошном саду, а старики решили, что нет лучше места для выращивания табака, чем никому не нужные позолоченные ванны. Кто-то из чиновников вызвал жандармерию, чтобы та выгнала непрошеных жильцов, пусть даже применив силу и оружие, но почему-то колонна грузовиков сбилась с дороги и не доехала до места назначения. Больше попыток выставить захватчиков из дворца никто не предпринимал; все, что происходило за стенами бывшей резиденции правителя, словно перешло в другое измерение, став невидимым для глаз постороннего человека. Этот странный феномен позволил людям, захватившим роскошное здание, долгое время жить в нем без всяких конфликтов с властями.

К месту назначения мы подъехали, когда на небе уже вновь светило солнце. Аква-Санта была типичным провинциальным городком: сонным, вымытым дождями и сверкающим под лучами нестерпимо яркого тропического солнца. Фургончик проехал по главной улице городка, по обеим сторонам которой выстроились небольшие особнячки в колониальном стиле – каждый с огородом и непременным курятником; наконец мы остановились перед выкрашенным известкой зданием, выглядевшим чуть более солидно, чем другие, стоявшие рядом. Большая дверь парадного входа была заперта, и я не сразу сообразила, что мы подъехали к единственному в городке магазину.

– Ну вот мы и дома, – сказал мужчина.

Глава шестая

Риад Халаби был в этом мире одним из немногих людей, пораженных редкой болезнью сочувствия к окружающим. Он до того любил ближних, что никогда не забывал постараться сделать так, чтобы люди, общаясь с ним, не морщились от отвращения или неприязни при виде его изуродованного лица. На всякий случай он всегда носил с собой чистый платок, которым прикрывал рот, старался не есть и не пить на людях, редко улыбался, а при разговоре обычно либо становился против света, либо прятался в тени – все для того, чтобы собеседник испытывал как можно меньше дискомфорта. Он жил так, как считал нужным, и не замечал, что вокруг него расходилось почти физически ощущаемое излучение симпатии к людям. Кроме того, он даже не подозревал, что сумел посеять в моей душе семена истинной любви. В нашу страну он приехал в возрасте пятнадцати лет – один, без денег, без друзей, с туристической визой, проставленной в фальшивом турецком паспорте, который его отец купил у одного приторговывавшего такими документами консула где-то на Ближнем Востоке. Родину он покинул, сформулировав для себя две цели: первая – разбогатеть, вторая – высылать деньги домой для поддержания благосостояния семьи. Выполнить первый пункт этого плана ему так и не удалось, и, чтобы не выглядеть в собственных глазах человеком, не способным добиться намеченной цели, он сосредоточил все свои силы на реализации пункта второго. В этом он, несомненно, преуспел: на присылаемые им деньги все его братья получили образование, а каждая сестра – достойное приданое. Он же купил родителям оливковую рощу – символ престижа в стране беженцев и нищих, в той стране, где он родился и вырос. По-испански он говорил совершенно свободно и лихо использовал в речи самые хлесткие и образные креольские выражения. Тем не менее у него так и не пропал специфический – ни с каким другим не спутаешь – акцент уроженца восточных пустынь. Оттуда же, со своей суровой и пустынной родины, он привез обостренное чувство гостеприимства и трепетное, почти сакральное отношение к воде. Приехав к нам в страну, он несколько лет питался одними лепешками, бананами и кофе. Спал прямо на полу в цеху текстильной фабрики, хозяином которой был один его соотечественник; в качестве платы за крышу над головой от него требовалось наводить чистоту в помещении, перетаскивать тюки с пряжей и хлопком, а также отвечать за расставленные по всем углам мышеловки. На эту работу у него обычно уходила половина дня; оставшееся время владелец фабрики использовал его в качестве помощника непосредственно в бизнесе. Парень быстро понял, где можно больше всего заработать, и решил при первой же возможности лично заняться коммерцией. Начал он с того, что пустился в свободное плавание как торговый агент. Он ходил по всяким конторам и учреждениям, предлагая сотрудникам нижнее белье и недорогие часы; в богатые дома он заходил с черного хода и пытался соблазнить прислугу дешевой косметикой и бижутерией; около школ он предлагал карандаши и карты, а в казармах продавал фотографии обнаженных актрис и репродукции с гравюр, изображающих святого Габриэля, покровителя ополченцев и солдат, отбывающих службу по призыву. К сожалению, конкуренция на этом рынке была жесткой, а шансы подняться по коммерческой лестнице хотя бы на одну ступеньку вверх практически равнялись нулю; дело усугубляло то, что единственным качеством истинного торговца, присущим Риаду Халаби, была склонность долго и со вкусом торговаться с клиентом; отсутствие должной твердости сводило эту добродетель на нет – прибыль юного торговца в каждой сделке, заключенной после бесконечного торга, оказывалась ничтожной. Впрочем, он утешался тем, что, помимо денег, получает знания о людях, потому что успевал не только обсудить с клиентом все текущие житейские и политические проблемы, но и понять его, прочувствовать чужие взгляды на жизнь, как свои. Таким образом, ему удавалось не столько выгодно кому-то что-то продать, сколько подружиться с прежде незнакомым человеком. Он был честным, не слишком напористым и не гнался за прибылью любой ценой; все это делало перспективы разбогатеть на розничной торговле весьма туманными, особенно в столице. В какой-то момент приезжавшие в город крестьяне посоветовали ему попытать счастья в провинции, то есть развозить товар по маленьким городкам и деревням, где люди хоть и живут беднее, но, не избалованные широким выбором товаров, быть может, купят то, что он привез, охотнее, чем жители столицы. За новое дело он взялся с опаской, основательно к нему подготовившись, – так поступали его предки, отправляясь в далекое путешествие по безжизненной выжженной пустыне. Начал он с поездок по стране на рейсовых автобусах, а затем сумел все же купить в кредит мотоцикл и закрепил на его заднем сиденье большой ящик для товаров. Верхом на этом чуде техники он колесил по стране с упорством, достойным истинного сына народа всадников. По ослиным тропам, вившимся вдоль круч и обрывов, он забирался в самые далекие высокогорные деревни. Через некоторое время ему удалось купить машину – старую, но достаточно мощную, а еще спустя несколько лет он наконец смог наскрести денег на фургончик. Получив в свое распоряжение это идеальное для его ремесла транспортное средство, он продолжил осваивать просторы страны. По неровным грунтовым дорогам забирался чуть ли не к самым вершинам Анд и торговал в деревнях и на фермах, где воздух был настолько чист и прозрачен, что в сумерках, если присмотреться, на небе можно было разглядеть ангелов. Объездил он и все побережье, вечно погруженное во влажную полуденную испарину; он потел, простужался, подхватывал лихорадку, но упорно продвигался вперед, останавливаясь между деревнями лишь для того, чтобы спасти очередную игуану, лапы которой прилипли к плавящемуся под палящим солнцем асфальту; на свой страх и риск он даже без компаса пересекал пустынные районы страны, карабкаясь по барханам и рискуя потерять машину, а вполне возможно, лишиться в зыбучих песках и жизни. При этом он никогда не оглядывался назад, чтобы соблазн забыть о намеченной цели и остаться где-нибудь в безопасном месте не превратил его горячую, пышущую энергией кровь в вязкий шоколад. В конце концов он добрался даже до тех мест, которые когда-то были едва ли не самым богатым районом страны: по бесчисленным рекам и протокам здесь в былые годы спускались к океану тысячи и тысячи каноэ с мешками, наполненными ароматными бобами какао, но с тех пор, как в стране нашли нефть, властям и предпринимателям стало не до экспорта продукции сельского хозяйства. Люди, выращивавшие кофе и какао, остались без работы, и теперь сельва, пользуясь унынием и бездействием людей, стремительно поглощала когда-то с трудом отвоеванные у нее и долгие годы упорно возделывавшиеся поля. Он просто влюбился в нашу страну; он ездил по ней как зачарованный и благодарил Бога за то, что ему выпала такая судьба; в памяти его хранились воспоминания о родной земле – сухой и бесплодной; там, где он родился, от человека требовалось упорство муравья, чтобы вырастить на той бедной почве апельсиновое дерево и получить с него плоды. Здесь же, в этом благословенном краю, фрукты и невиданной красоты цветы росли сами по себе, как в садах Эдема. Тут, в провинции, действительно было легче убедить людей срочно купить какую-то вещь, пусть даже низкого качества и совсем им ненужную. Успеха на поприще «втюхивания» и «впаривания» на деревенском базаре того, что ни под каким видом не удалось распродать в столице, мог добиться каждый, даже человек, не привыкший бороться за прибыль любой ценой. Тем не менее Риад Халаби и здесь не сумел развернуть бизнес в полную силу: упорного, готового трудиться день и ночь, его подводили собственная честность и ранимое сердце. Он просто был не способен обогащаться за счет невежества и неопытности окружавших его людей. Куда бы он ни приезжал, его везде встречали как близкого друга; точно так же когда-то его дед принимал случайно зашедших к нему в лавку посетителей, свято веря в то, что гость – это посланник Божий и встречать его нужно со всей душой. На любой ферме Риаду предлагали посидеть в тенечке, выпить лимонада или крепкого ароматного кофе. Люди в провинции жили веселые и щедрые, говорили они не слишком витиевато, зато всегда понятно и открыто. Данное слово в этих краях имело силу едва ли не бо́льшую, чем подписанный договор. Продавец открывал чемоданы и коробки и раскладывал свой товар прямо на потертых досках пола. Хозяева рассматривали все эти предметы сомнительной роскоши и не менее сомнительной полезности с вежливой улыбкой и, чтобы не обидеть торговца, соглашались что-нибудь купить. Проблема заключалась лишь в том, что многим нечем было платить, потому что денег как таковых в этих домах зачастую не водилось. Крестьяне не только были очень бедны, но и не слишком доверяли банкнотам, которые они называли разноцветными бумажками и не без основания полагали, что если сегодня на эти фантики и можно что-то купить, то завтра, с приходом к власти нового правителя, их запросто могут обесценить или вообще изъять из обращения. Кроме того, бумажные деньги очень уязвимы в силу своей непрочности; они легко могут физически исчезнуть, как это случилось с купюрами, собранными в одной из провинций по подписке в помощь прокаженным: эти деньги были просто-напросто сожраны одним пробравшимся в кабинет казначея козлом. В общем, ту скромную наличность, которая появлялась в крестьянских домах, и еще более жалкие суммы, что этим людям удавалось отложить на черный день, они предпочитали хранить в более твердой, по их не менее твердому убеждению, валюте, а именно в монетах. Такие деньги хотя бы придавали приятную тяжесть кошельку, эффектно звенели на прилавке сельской лавочки и, главное, блестели, а если почистить, то и сверкали на солнце, как и подобает настоящим деньгам. Старшее поколение предпочитало хранить сбережения по старинке – в глиняных горшках, зарытых в землю где-нибудь на заднем дворе. Молодые и продвинутые использовали и более прогрессивный способ сохранения накоплений: в землю они закапывали не горшки и кувшины, а металлические банки из-под керосина. В любом случае о том, что деньги можно отдать на хранение посторонним в какой-то банк, они по большей части не слышали, а те, кто слышал, больше и слышать не хотели. Кроме того, далеко не все крестьяне действительно нуждались в каком бы то ни было финансовом эквиваленте стоимости того или иного товара либо рабочей силы. Эти люди предпочитали жить натуральным хозяйством и прямым товарным обменом с соседями и заезжими торговцами. В общем, Риад Халаби не стал пытаться устроить в этих краях экономическую революцию и, смирившись с обстоятельствами, раз и навсегда отказался выполнять завет отца разбогатеть во что бы то ни стало.

Во время одной из поездок он и оказался в городке Аква-Санта. Въехав туда, он было подумал, что все до единого жители покинули селение: на улицах не было ни души. Лишь подъехав к центральной площади, Риад обнаружил, что перед зданием почты собралась толпа народу: как он потом выяснил, его появление в городке произошло как раз в то утро, когда сын местной учительницы Инес был убит выстрелом из ружья прямо в голову. Убийцей был хозяин одного из домов на окраине городка, к которому примыкал косогор, где сами по себе, без участия человека, росли и плодоносили манговые деревья. Местные мальчишки с незапамятных времен подбирали в этом не то лесу, не то саду опавшие фрукты; они не приняли всерьез угрозы хозяина участка – человека нового в этих краях, унаследовавшего усадьбу от родственников и еще не распрощавшегося со свойственной горожанам жадностью, а также с городской привычкой разделять все вокруг на свое и чужое. В том саду манго давали такой урожай, что под их тяжестью ломались ветви деревьев. Другое дело, что пытаться продавать манго в этих краях было бесполезно, – никто не стал бы их покупать. Местные жители справедливо считали, что нет смысла платить деньги за плоды, которые земля сама дарит людям. В тот день сын учительницы Инес отклонился от прямого пути из дому в школу и сделал небольшой крюк, чтобы заглянуть в манговый сад и успеть еще до уроков съесть сочный плод; так поступали и все его соученики. Выстрел из ружья прозвучал для мальчишки раскатом грозы; заряд картечи угодил ему в лицо и вышел через затылок; погибший, по всей видимости, даже не успел удивиться и подумать, что это за молния и гром с абсолютно ясного неба.

Риад Халаби приехал в городок почти сразу после того, как мальчишки принесли на наспех сооруженных носилках труп одноклассника и положили его на ступеньки у дверей почты. Страшная весть тотчас же облетела весь поселок, и на площади стали собираться люди. Мать смотрела на мертвого сына, явно еще до конца не понимая, что произошло; четыре человека в форме едва сдерживали разъяренную толпу, чтобы она не устроила самосуд; впрочем, было видно, что они выполняют свои обязанности без особого энтузиазма: уж они-то лучше других знали законы и отлично понимали, что в суде убийцу, защищавшего свою частную собственность, скорее всего, признают невиновным. Риад Халаби смешался с толпой и вдруг почувствовал, что оказался в этом городке неспроста, что Аква-Санта должна стать конечным пунктом его долгих изнурительных странствий. Едва разобравшись, что произошло, он без колебаний пробрался в самую гущу толпы и при этом вел себя так естественно, что никого не удивило ни появление незнакомца, ни его сопричастность общему делу. Его словно бы ждали тут. Он подошел к мертвому мальчику, взял его на руки и отнес в дом учительницы, где организовал бдение у тела покойного, которое положил на обеденный стол. Затем он позаботился о том, чтобы сварить кофе, и даже подал его тем, кто остался оплакивать погибшего. Такой поступок не мог не поразить деревенских жителей, которые едва ли видели в своей жизни хотя бы одного мужчину, способного что-то приготовить и вообще хоть как-то управляться на кухне. Ночь он провел рядом с безутешно рыдающей матерью, и от присутствия этого сильного и доброго человека той стало если не легче, то хотя бы чуть спокойнее. Многие соседи, увидев, как он уверенно держится в доме учительницы, решили, что он приходится ей родственником. На следующее утро он помог организовать похороны и опустить гроб в могилу; при этом на его лице была написана такая искренняя скорбь, что сеньорита Инес, несмотря на душившие ее слезы, вдруг поймала себя на мысли, что была бы счастлива, окажись этот человек отцом ее ребенка. Могилу засыпали землей и слегка утрамбовали образовавшийся над нею холмик. После этого Риад Халаби обернулся к собравшимся и, прикрывая уродливый рот платком, предложил жителям городка бескровный способ разобраться с убийцей; его идея помогла направить всеобщий гнев в законное русло. Прямо с кладбища похоронная процессия отправилась в тот самый сад, где произошло убийство. Люди стали собирать манго, складывая фрукты в мешки, корзины, сумки и тачки; с этим урожаем они пошли к дому владельца участка; тот, увидев приближающуюся толпу, сначала хотел было распугать людей выстрелами в воздух, но в последний момент счел за лучшее спрятаться в зарослях тростника на топком берегу реки. Люди молча окружили дом, выломали двери, разбили окна и высыпали манго прямо в комнаты. Затем все повторилось вновь. Целый день жители городка собирали манго и относили в дом убийцы. К вечеру ни одного плода на ветках деревьев не осталось, а дом был забит свежими манго по самую крышу. Фруктовый сок пропитал стены и стекал сквозь щели в полу, как сладкая кровь. Под вечер, уже в сумерках, люди разошлись по домам, и лишь тогда промокший до костей убийца осмелился выбраться из своего убежища. Он прокрался к машине, завел ее и поспешно уехал; больше его в городке никогда не видели. В последующие дни солнце просто раскаляло набитый фруктами дом, превращая его в огромный котел, где манго не то варились, не то тушились, не то пеклись на медленном огне; стены и крыша здания потемнели – их словно бы покрасили изнутри охрой, пропитавшей все насквозь; под воздействием высокой температуры и вязкой влажности они размякли и стали на глазах разрушаться. В итоге через короткое время дом просто сгнил и развалился, а над руинами, да и над всем городком ветер еще долго разносил аромат мармелада.

С того самого дня Риада Халаби стали воспринимать здесь как своего; он словно родился в Аква-Санте, словно вырос в этих местах. Почувствовав, что местные жители отнеслись к нему доброжелательно, он решил осесть тут и, пользуясь представившейся возможностью, открыл свою лавочку. Его дом, как и большинство домов в поселке, представлял собой квадратное в плане строение, комнаты которого располагались по периметру довольно просторного внутреннего дворика. Здесь, в патио, росли пальмы, высокие раскидистые папоротники и несколько плодовых деревьев. Пышная растительность давала густую тень и прикрывала дворик от палящего солнца. Это пространство представляло собой сердце дома: именно тут, в патио, протекала бо́льшая часть домашней жизни; даже чтобы попасть из одной комнаты в другую, нужно было выйти в патио и пересечь его. В центре дворика Риад Халаби построил фонтанчик в арабском стиле – чашу, в которой по груде камней, умиротворяюще журча, стекала струйка воды. По всему периметру дворика он проложил что-то вроде узеньких оросительных каналов, составленных из вкопанных в землю половинок керамических труб. По этим желобкам постоянно текла кристально прозрачная вода, и журчание этого ручейка звучало в унисон с плеском воды в фонтане. Кроме того, в каждой комнате хозяин установил большие фаянсовые чаши, куда постоянно подбрасывал щепоть-другую лепестков разных цветов. Их аромат и исходившая от воды свежесть помогали легче переносить жару и создавали в доме особый микроклимат, отличавшийся в лучшую сторону от жаркой и засушливой погоды, стоявшей бо́льшую часть года в этих краях. В доме было много наружных дверей, и постепенно он стал разрастаться вширь – ни дать ни взять вилла богатого хозяина. На самом деле пристройки, стены которых возводились у каждого из входов, использовались как склады и хранилища товаров для магазина. Сам же магазин занимал три большие гостиные, расположенные за фасадной стеной дома, и лишь в заднем флигеле располагались жилые комнаты, кухня и ванная. Со временем магазин Риада Халаби стал самым процветающим во всей провинции; здесь можно было купить практически все: продукты, удобрения, дезинфицирующие средства, ткани, лекарства и многое другое; если же нужного товара не оказывалось в наличии, покупатель оставлял Турку заказ, и тот привозил нужную вещь из столицы. Магазин гордо именовался «Жемчужиной Востока» в честь Зулемы, супруги хозяина.

Аква-Санта была тихим и небогатым городком, где дома по большей части строились из необожженного кирпича, дерева или же вовсе из тростника; городок стоял по обе стороны от шоссе, обороняясь от наступавшей отовсюду сельвы. Время от времени местные жители, вооруженные мачете, устраивали вылазки против превосходящих сил противника, и им не без труда удавалось сдерживать его основные войска на некотором удалении от домов и огородов. До этих глухих мест еще не докатилась волна иммиграции, не затрагивали здешнюю жизнь и политические события, происходившие в стране; о волнениях и беспорядках в столице здесь рассказывали как о чем-то далеком, словно случившемся на другой планете. Жизнь текла спокойно и размеренно, люди были радушные, приветливые и открытые, удовольствия простые и здоровые – в общем, все как во многих других поселках и деревнях, разбросанных по стране. Идиллическую картину нарушало лишь соседство с тюрьмой Санта-Мария: присутствие казармы и военного городка жандармерии, а также наличие в черте города публичного дома придавали этому медвежьему углу некие черты модернизма и даже космополитизма. Всю неделю жизнь текла по заведенному много лет назад распорядку, и лишь по субботам, когда происходила смена тюремного караула на острове, от этого распорядка не оставалось и следа: вернувшиеся с недельной вахты жандармы жаждали активного отдыха и развлечений. Местные жители как могли старались не замечать этого шумного соседства, делая вид, что принимают доносящиеся из казармы пьяные крики, хохот и шум драк за галдеж каких-нибудь обезьяньих ведьм, собравшихся на шабаш в чаще леса неподалеку от поселка. Впрочем, внешнее безразличие в отношении к солдатам и офицерам жандармерии не мешало жителям городка проявлять известную осторожность: по крайней мере по субботам они тщательно запирали двери на засовы и ни под каким предлогом не позволяли своим дочерям появляться на улице. Кроме того, по субботам в городок обычно приходили индейцы – просить традиционную милостыню. Им подавали кто что мог: банан, кусок хлеба, глоток крепкого спиртного. Приходили они по тропинке из глубины сельвы, неизменно одетые в лохмотья, с голыми детьми, с едва передвигающими ноги и словно усохшими стариками, с вечно беременными женщинами, но при этом всегда с задорными, даже чуть насмешливыми искорками в глазах. Эту странную, почти клоунскую процессию обязательно сопровождала целая свора маленьких, почти карликовых собак. Местный священник оставлял для индейцев несколько монет из причитавшейся его приходу церковной десятины, а Риад Халаби угощал каждого подходившего к его дому сигаретой или леденцом.

До появления Турка весь местный бизнес сводился к ничтожным по объему сделкам – продаже овощей и фруктов водителям проезжавших по шоссе машин. С утра пораньше подростки устанавливали на обочинах дороги навесы и парусиновые палатки, чтобы защитить от солнца зелень, фрукты и сыр, выложенные на разнокалиберных ящиках; продукты нужно было постоянно обмахивать ветками, чтобы на них не садились вездесущие мухи. Если день выдавался удачным и кто-то из шоферов останавливался, чтобы купить продуктов для себя или на продажу в городе, то мальчишкам удавалось к вечеру заработать несколько монет для своих родителей. Лишь Риаду Халаби пришло в голову договориться с водителями грузовиков, которые доставляли оборудование и материалы на буровые установки и возвращались с нефтеразработок пустыми, за небольшое вознаграждение отвозить овощи с огородов Аква-Санты в столицу. Он же наладил связь с одним своим соотечественником, торговавшим на Центральном рынке, чтобы тот брал эти овощи и фрукты на продажу. Очень скоро жители городка, рискнувшие принять участие в этой невиданной по местным меркам коммерческой операции, почувствовали значительное улучшение материального положения своих семей; некоторое время спустя тот же Риад Халаби заметил, что в столице существует пусть небольшой, но устойчивый спрос на изделия народных промыслов, будь то деревянная кухонная утварь, сосуды из обожженной глины или же плетеные корзины и мебель. Тогда он уговорил своих соседей попробовать наладить производство этих вещей поточным методом; при поездках в столицу он предлагал продукцию своих земляков в магазинах для туристов и сумел договориться с владельцами некоторых из них; меньше чем через полгода данный бизнес стал основой благосостояния для многих семей в Аква-Санте. Никто из жителей городка ни разу не усомнился в благих намерениях Турка, никому и в голову не приходило оспаривать назначаемые им цены. За довольно долгое время, которое он уже прожил в Аква-Санте, соседи не раз имели возможность убедиться в его абсолютной честности. Как-то само собой получилось, что его магазин стал центром коммерческой жизни всего городка. Через его руки проходили почти все торговые сделки как местных жителей, так и обитателей многих окрестных деревень. Со временем он сделал еще несколько пристроек к дому, расширил склады и погреб, добавил к жилым помещениям еще пару спален, обзавелся красивой и удобной кухонной утварью из стали и меди и в один прекрасный день, с удовлетворением осмотрев свои владения, решил, что располагает всем необходимым, чтобы сделать счастливой какую-либо женщину. Он отправил письмо матери, попросив подыскать ему в родных краях подходящую невесту.

Заочное предложение выйти замуж за человека, которого никогда не видела, приняла Зулема; выбирать ей особо не приходилось: ее жизнь почему-то сложилась так, что, несмотря на свою красоту и привлекательность, она, дожив до двадцати пяти, так и не вышла замуж; появление на пороге свахи от Риада Халаби стало для нее приятной неожиданностью. Ей, конечно, рассказали, что у человека, готового стать ее мужем, заячья губа, но она не слишком хорошо представляла, что это такое, а на фотографии, которую ей показали, между носом и верхней губой была видна лишь какая-то тень, походившая скорее на густые взъерошенные усы, чем на серьезное препятствие для вступления в брак. Мать девушки убедила ее, что внешность – далеко не самое главное, когда речь идет о создании семьи, особенно что касается мужчины. Кроме того, в любом случае лучше выйти замуж за кого угодно, чем остаться старой девой и превратиться в служанку в доме замужних сестер. И потом, рано или поздно мужа все равно полюбишь, говорила мать, главное – хотеть этого и, конечно, набраться терпения; закон Аллаха гласит, что если два человека спят в одной постели и производят на свет потомство, то в конечном итоге они придут как минимум к глубокому взаимному уважению. С другой стороны, Зулема полагала, что претендент на ее руку и сердце – богатый коммерсант, обосновавшийся где-то в Южной Америке; хотя она понятия не имела, где именно находится место, куда ей предстояло ехать, она была твердо уверена, что жизнь в любом далеком уголке, пусть и с самым экзотическим названием, будет приятнее, чем в ее родном квартале, кишевшем мухами и крысами.

Получив от матери письмо с положительным ответом, Риад Халаби попрощался с друзьями в Аква-Санте, запер магазин и дом и сел на пароход, отправлявшийся к берегам его родной страны, где он не был уже пятнадцать лет. В дороге он не раз спрашивал себя, узнают ли его родные, потому что годы, проведенные на чужбине, должны были, по его разумению, сильно изменить его как внешне, так и внутренне. Он действительно ощущал себя совсем другим – человеком, которого невзгоды и превратности жизни в далекой стране заново выковали и вырезали из имевшегося до отъезда человеческого материала; на самом же деле изменился он не так сильно: хотя он был уже не тем стройным юношей с глазами в пол-лица, который сошел когда-то по трапу на южноамериканскую землю, а мужчиной в расцвете сил, богатырского телосложения, с небольшим животиком и даже намеком на двойной подбородок, в глубине души он оставался таким же робким, неуверенным в себе и сентиментальным, как в юности.

Свадьбу Зулемы и Риада Халаби сыграли с соблюдением всех обрядов и ритуалов; к счастью, у жениха хватило денег оплатить все эти развлечения, в которых принимали участие не только родственники, но и друзья обеих семей. В деревне надолго запомнили этот праздник, потому что из-за нищеты, в которой погрязло большинство ее обитателей, подобные события стали здесь большой редкостью. Праздник удался на славу. Пожалуй, единственным дурным предзнаменованием стало то, что в первый день торжеств задул пустынный ветер хамсин; его порывы несли с собой тучи песка, который проникал в дома, застревал в одежде, царапал кожу, и в день самой свадьбы на ресницах молодых можно было видеть застрявшие песчинки. Однако эта неприятность не могла ни отложить, ни тем более отменить праздник. В первый день свадебного ритуала в одном доме встретились подруги невесты и женщины, представляющие обе семьи новобрачных. Они внимательно осмотрели приданое невесты, осыпали ее лепестками цветов апельсинового дерева, набросали ей на плечи розовые ленты и в свое удовольствие поели лукума, так называемых рогов газели, миндаля и фисташек; все это сопровождалось аккомпанементом пронзительных звуков йюйю, слышных по всей улице и в кафе, где обсуждали предстоящую свадьбу мужчины. На следующий день женщины повели Зулему в общественную баню; процессию возглавлял старик с барабаном, удары в который должны были предупреждать встречных мужчин, чтобы те опускали глаза и не смотрели, как в окружении подруг и родственниц шествует невеста, одетая в семь легких, почти невесомых платьев. В бане с нее сняли всю одежду, и родственницы Риада Халаби внимательно осмотрели новобрачную: они должны были убедиться, что ее хорошо кормили и что на ее теле нет никаких подозрительных или позорных отметин; при этом мать невесты, как полагалось по традиции, разрыдалась во весь голос. Невесте омыли руки отваром хны, воском и серой свели с ее тела волоски, сделали массаж со сливками и заново заплели волосы, украсив их пластмассовыми жемчужинами; в это время подруги девушки пели, танцевали и отдавали должное сластям, которые запивали чаем с мятой. Не забыт был и обычай, согласно которому невеста дарила каждой из незамужних подруг по золотой монете. На третий день настал черед церемонии нефтах. Бабушка новобрачной прикоснулась к ее лбу ключом, чтобы открыть душе невесты путь к честности, добропорядочности и любви; после этого мать Зулемы и отец Риада Халаби обули ее в смазанные медом тапочки, чтобы путь к браку был для нее сладким. На четвертый день Зулема, одетая в простую рубашку, принимала будущих свекра и свекровь в своем доме, причем потчевала их только собственноручно приготовленными блюдами; она смиренно опускала глаза и учтиво слушала, как те обсуждают ее кулинарные таланты и демонстративно громко заявляют, что мясо, мол, оказалось жестковато, а кускус недосолен. По словам родителей Риада, положение спасало только то, что сама невеста была хороша собой. На пятый день испытанию была подвергнута серьезность и благонамеренность невесты: в дом Зулемы привели трех уличных певцов, которые начали развлекать ее веселыми и не слишком пристойными песнями, она же под прикрытием легкой вуали должна была сохранять абсолютное спокойствие и не реагировать на двусмысленные намеки и неприличные шутки. Всякий раз, когда очередной рискованный пассаж не достигал цели рассмешить или сконфузить новобрачную, к ее ногам в награду бросали несколько монет. Тем временем в другой комнате свадьбу праздновали в чисто мужской компании, и там уже самому Риаду Халаби пришлось выдержать град шуток и неприличных намеков, которыми осыпали его все собравшиеся соседи. На шестой день состоялась светская церемония бракосочетания в мэрии, и лишь на седьмой день с начала праздника в дом молодых прибыл кади, засвидетельствовавший брак перед Аллахом. Приглашенные складывали подарки к ногам молодых супругов и во весь голос оповещали собравшихся о цене, которая была уплачена за это подношение. Затем родители Зулемы ушли вместе с дочерью в отдельную комнату, выпили так называемый последний бульон с курицей и отдали девушку мужу – с величайшей неохотой, как того и требовал обычай. Женщины из рода жениха отвели молодую жену в специально подготовленную для первой брачной ночи комнату и переодели из свадебного наряда в простую рубашку; потом женщины вышли из комнаты и присоединились к мужчинам, собравшимся на улице и ждавшим, когда на балконе вывесят простыню, испачканную кровью и удостоверяющую невинность новобрачной.

Наконец Риад Халаби остался наедине со своей женой. До этого дня они еще не видели друг друга вблизи, не имели возможности обменяться даже парой слов или улыбнуться друг другу. Обычай требовал, чтобы молодая жена дрожала от страха при виде мужа. На самом же деле чувство страха испытывал в тот день скорее он. Вплоть до этого мгновения он старался не приближаться к ней вплотную и не раскрывал рта в ее присутствии. Таким образом дефект его внешности был менее заметен. Теперь же он не знал, как отреагирует супруга, увидев вблизи его изуродованное от природы лицо. Он смущенно приблизился и протянул руку, чтобы прикоснуться к ней. Его покорил перламутровый оттенок ее кожи, пышность ее форм и красивые густые волосы. В тот же миг он увидел на ее лице гримасу омерзения и ужаса: эта реакция жены, рассмотревшей наконец его лицо, словно заморозила воздух в комнате, где им предстояло впервые сблизиться. Риад привычным движением руки вынул из кармана платок и поднес его к лицу; он так и держал одной рукой платок, а другой медленно раздевал супругу и нежно ласкал ее. К сожалению, ни его терпения, ни нежности не хватило, чтобы преодолеть чувство отторжения, которое испытала Зулема, как только увидела его вблизи. Первая встреча была трудной и печальной для обоих. Потом, пока его теща, лицо которой было вымазано синей глиной, чтобы отпугнуть злых духов, размахивала с балкона простыней, пока соседи палили в воздух из ружей, а женщины исступленно кричали под окнами, Риад Халаби забился в темный угол и долго сидел там, ощущая пережитое унижение как удар вонзившегося в живот клинка. Эта боль осталась с ним надолго; она звучала в нем как немой стон, а он не мог никому рассказать об этом до тех пор, пока не встретил первого в своей жизни человека, поцеловавшего его в губы. Его с детства воспитывали как настоящего мужчину, а мужчине не подобает проявлять слабость и открывать перед женщиной свои чувства и тайные желания. Статус супруга делал его повелителем ее судьбы, и позволить ей узнать его слабости он просто не имел права, ибо она могла воспользоваться ими, чтобы больно ранить его или подчинить своей воле.

Они вернулись в Америку, и Зулема очень быстро сообразила, что муж ее, оказывается, вовсе не богач и не разбогатеет уже никогда. Она с первого дня возненавидела свою новую родину, городок, в котором ей предстояло жить, климат, людей, дом – в общем, все, что ее здесь окружало; она отказалась учить испанский и помогать мужу вести дела в магазине; при этом она ссылалась на якобы постоянно мучившие ее мигрени; день за днем она проводила в четырех стенах, лежа на диване; в еде она себе никогда не отказывала и становилась все толще и все скучнее. От мужа она зависела абсолютно во всем; даже чтобы объясниться с соседями, она звала его в качестве переводчика. Поначалу Риад Халаби думал, что жене нужно просто дать время привыкнуть к новой обстановке; кроме того, он был уверен, что, как только у них появятся дети, их жизнь и настроение супруги сразу же изменятся к лучшему; впрочем, шло время, а детей все не было, несмотря на то что супруги проводили вместе полные страсти ночи и часы сиесты; всякий раз, входя в спальню к жене, Риад Халаби не забывал повязать платок, закрывающий нижнюю часть лица. Так прошел год, другой, третий, затем и все десять, и настал день, когда в «Жемчужине Востока» и в жизни обоих супругов появилась я.

Когда мы въехали в городок, было еще совсем раннее утро и все спали; Риад Халаби остановил свой фургончик, заглушил двигатель и провел меня в дом через заднюю дверь. Мы прошли через патио, где журчала вода в фонтане и, надрываясь, пели о чем-то жабы, и он оставил меня в ванной комнате с куском мыла и чистым полотенцем в руках. Я встала под струю воды и стала ждать, пока она смоет с меня усталость и сонливость после долгой поездки и уныние пополам с безысходностью, накопившиеся за последние недели. Наконец я почувствовала себя лучше, а моя кожа вновь обрела свой естественный цвет, который я уже успела забыть за то время, что у меня не было возможности нормально помыться. Я вытерлась, заплела волосы в косу, оделась в длинную мужскую рубашку, подпоясав ее каким-то шнуром, и примерила парусиновые туфли, которые Риад Халаби принес мне со склада.

– Ну а теперь поешь, только не торопись, никто у тебя ничего не отнимет; главное, чтобы у тебя снова живот не заболел, – сказал хозяин дома, усадив меня за кухонный стол и закатив для меня настоящий пир: рис, мясо с пшеничной кашей и лепешки из пресного теста. – Меня здесь все называют просто Турком, а тебя как зовут?

– Ева Луна.

– Когда я уезжаю по делам, моя жена остается дома одна, и я бы хотел, чтобы у нее была компания, чтобы ей не было так скучно. Она никуда не выходит, у нее нет подруг, и по-испански она не говорит.

– Вы хотите, чтобы я была у нее служанкой?

– Нет. Ты скорее будешь для нас вроде дочери.

– Мне уже давно не для кого быть дочерью, и я, по правде говоря, не помню, как это – быть чьим-то ребенком. Я должна во всем слушаться вашу жену?

– Да.

– А как она будет меня наказывать, если я стану плохо себя вести?

– Пока не знаю, там посмотрим.

– Предупреждаю, я не буду терпеть, если меня начнут бить.

– Ну уж бить тебя тут точно никто не станет, девочка.

– Я останусь у вас на месяц, пусть это будет наш общий испытательный срок, а если мне не понравится – сбегу.

– Договорились.

В этот момент в кухню вошла Зулема, все еще сонная. Она окинула меня с ног до головы безразличным взглядом и, похоже, вообще не слишком удивилась моему появлению в доме. Как я потом узнала, она уже успела смириться с гипертрофированным чувством гостеприимства своего мужа, который готов был приютить любого, кто, по его мнению, нуждался в помощи. Дней за десять до моего появления он пригласил в дом какого-то путника, ехавшего через городок на осле; пока гость набирался сил, чтобы продолжить путь, его зловредное животное сожрало чуть ли не всю одежду, сушившуюся во дворе на веревках, и немалую часть запасов продовольствия, хранившегося на складе. Зулема – высокая, светлокожая, с черными волосами, двумя родинками на щеке рядом с уголком рта и большими печальными глазами чуть навыкате – предстала передо мной, одетая в хлопчатобумажную рубаху, скрывавшую ее тело целиком, от шеи до ступней. В ушах у нее были золотые серьги, а на руках золотые браслеты, издававшие легкий звон, подобно бубенчикам. На меня она смотрела не слишком приветливо, уверенная, что я, скорее всего, очередная попрошайка, без труда разжалобившая ее мужа. Я поздоровалась с ней по-арабски, как буквально за пару минут до этого научил меня Риад Халаби; в тот же миг лицо Зулемы расплылось в довольной улыбке, она подошла ко мне вплотную, взяла мою голову руками и поцеловала в лоб. При этом на мое короткое приветствие она ответила длинной монотонной тирадой на своем родном языке. Турок, по-прежнему прикрывая лицо платком, с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Всего пары слов, наскоро выученных мною по-арабски, хватило, чтобы сердце моей новой хозяйки растаяло и я с первого же дня почувствовала себя в этом доме своей, будто всю жизнь прожила с этими людьми. Привычка вставать ни свет ни заря очень пригодилась мне на новом месте. Я действительно просыпалась на рассвете и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, тотчас же вскакивала с кровати и начинала ходить, бегать, выполнять всякую работу, так и не присев ни на минуту за все утро. Первым делом я шла готовить кофе по любимому рецепту хозяйки; в соответствии с полученными указаниями я трижды доводила его до закипания в медном кувшине и, добавив для аромата несколько семян кардамона, переливала готовый напиток в фарфоровую чашечку, которую подавала Зулеме; та выпивала кофе, еще не открывая глаз, и продолжала спать до полудня, а то и дольше. Риад Халаби, в отличие от супруги, вставал рано, практически одновременно со мной, и шел завтракать на кухню; он всегда готовил завтрак сам – с явным удовольствием; постепенно он привык ко мне и перестал стесняться своей заячьей губы. Мы спокойно завтракали вместе, а затем шли в магазин. Первым делом мы поднимали металлические жалюзи, прикрывавшие окна и двери, протирали прилавок, раскладывали продукты так, как считали нужным, и садились на табуретки в ожидании покупателей. Долго скучать нам, как правило, не приходилось.

Впервые в жизни у меня оказалась свобода выбора: оставаться дома или выходить на улицу; вплоть до этого времени я либо была заперта в четырех стенах или в лучшем случае жила за забором с закрытыми на ключ воротами, либо же слонялась по малознакомым улицам враждебного мне города, не имея возможности вернуться домой, потому что дома как такового у меня в такие периоды не было. Здесь же я могла, например, пойти на улицу и прогуляться вечерком по городу, сделав пару кругов по площади. Кроме того, я всегда могла найти предлог, чтобы поговорить о чем-либо с соседями. Кому-то Аква-Санта показалась бы скучной дырой, а для меня это был целый мир, полный интересных мест и развлечений: здесь были церковь, почта, школа и комендатура, здесь били барабаны в День святого Иоанна Крестителя, сжигали тряпичное чучело в память о предательстве Иуды, возлагали корону на голову королевы города, а под Рождество учительница Инес репетировала со своими учениками и показывала всем собравшимся так называемые живые картины: школьники, одетые в костюмы из креповой бумаги, украшенной инеем из фольги, на счет «раз-два-три» выстраивали композиции, изображающие библейские сюжеты на темы Благовещения, Рождества Христова и избиения младенцев по приказу царя Ирода. Я бродила по городку, блаженствуя оттого, что могу смешаться с толпой местных жителей, могу поговорить с кем угодно, могу просто наслаждаться жизнью и обретенной свободой. В Аква-Санте большинство окон в домах не были застеклены, а двери практически никогда не закрывались; здесь было принято заходить друг к другу в гости без приглашения и предупреждения, здороваться с хозяевами дома, проходя мимо, заглядывать на чашку кофе или на стакан фруктового сока, – в общем, все тут друг друга знали и никто не мог бы пожаловаться на одиночество или недостаток общения. Здесь даже покойники не оставались надолго одни.

Риад Халаби научил меня работать в лавке: взвешивать, отмерять, подсчитывать общую стоимость, давать сдачу, и я даже получила право сама торговаться. Он утверждал, что умение торговаться – главное в любом бизнесе. Впрочем, его представления об этом процессе совершенно не совпадали с общепринятыми: он был уверен, что торговаться надо вовсе не для того, чтобы получить побольше прибыли, а чтобы продлить удовольствие от общения с покупателем. Кроме того, я выучила несколько фраз на арабском и могла худо-бедно объясниться с Зулемой. Вскоре Риад Халаби пришел к выводу, что мне нельзя ни работать в магазине, ни просто-напросто жить сколько-нибудь самостоятельной жизнью, если я в самое ближайшее время не научусь читать и писать. Он попросил учительницу Инес, чтобы та занималась со мной индивидуально, поскольку я была слишком взрослой, чтобы ходить в первый класс. Я гордо шла к дому учительницы через весь городок, специально делая крюк, удлинявший путь на несколько кварталов. При этом я держала свои книги и тетради так, чтобы все их видели и знали, куда я направляюсь. Меня просто распирало от гордости за себя, за то, что я могу назвать себя настоящей ученицей. Мы с учительницей садились за стол, над которым висел портрет ее убитого мальчика, и приступали к занятиям: рука, ботинок, глаз, корова, моя мама меня любит, Пепе просит подать трубку. Читать и писать я училась одновременно; возможность записывать собственные слова и мысли привела меня в полный восторг, перевернув всю мою жизнь. Я готова была часами читать любые тексты и записывать все, что приходило мне в голову; я повсюду таскала с собой тетрадку, то и дело открывая ее, чтобы записать какую-нибудь мысль или новое для меня название цветка. Я пыталась передать буквами щебет птиц и придумывала новые слова. Умение писать избавило меня от необходимости сочинять истории в виде рифмованного текста; теперь мне не нужно было хранить в памяти весь сюжет: я запросто могла населять свои миры любым количеством действующих лиц и выстраивать сюжеты, полные приключений. Мне хватало буквально пары записанных фраз, чтобы восстановить в памяти всю историю и пересказать ее, например, своей хозяйке, до чего, впрочем, мы дошли далеко не сразу, а лишь когда она заговорила по-испански.

Для того чтобы я могла практиковаться в чтении, Риад Халаби купил мне толстый календарь и несколько журналов, посвященных театру и кино; помимо текста, в них было много фотографий артистов, от которых Зулема пришла в восторг. Некоторое время спустя, когда читать я могла уже не по слогам, а довольно бегло, он начал привозить мне книги – сплошь любовные романы, все написанные в одном и том же ключе: пышногрудая и пышногубая секретарша, глядящая на мир широко распахнутыми, добрыми и чуть простодушными глазами, знакомится с одним из главных руководителей фирмы – мужчиной с мускулистым бронзовым телом, посеребренными висками и глазами стального цвета; она, естественно, девственница (если не считать тех редких случаев, когда героиня являлась молодой вдовой), он же – властный руководитель, социальное положение которого на много ступеней выше, чем у нее. Тем не менее они начинают каким-то образом общаться, и это общение понемногу выходит за служебные рамки; но тут происходит какое-либо недоразумение, между ними возникает конфликт на почве ревности или, например, наследования значительного состояния, и в итоге все неурядицы разрешаются самым благополучным образом. Ну а затем он поднимает ее своими, не помню уж, из какого металла выкованными руками, а она издает протяжный и счастливый… нет, не вопль, а вздох. Обоих охватывает неистовая страсть, но ничего «такого» между ними так и не происходит: в кульминационном финальном эпизоде герои, обретшие друг друга после многочисленных злоключений, ограничиваются одним-единственным поцелуем, который уносит их на седьмое небо, – по всей видимости, представить брак чем-либо иным, кроме как раем на земле, авторы подобных романов не то не хотели, не то не могли. После поцелуя говорить было уже не о чем: сразу же за строчками, в которых описывалось это нежное соприкосновение губ, шло напечатанное крупным шрифтом слово «Конец», обрамленное виньеткой из цветочков и голубков. Очень скоро я стала предугадывать развитие сюжета очередного романа, прочитав буквально две-три страницы. Чтобы не скучать, перелистывая остальные, я мысленно меняла ход событий и по большей части сводила обновленный сюжет к трагическому финалу; это, конечно, очень отличалось от того, что было задумано автором, но гораздо больше соответствовало моей болезненной, я бы сказала, даже несколько извращенной тяге ко всему мрачному, трагическому, а порой и кровавому. В типичной развязке, прилагавшейся мною к тому или иному сентиментальному дамскому роману, героиня становилась важной птицей в международной сети подпольных торговцев оружием, а почтенный директор, президент или совладелец фирмы уезжал, например, в Индию и посвящал остаток своих дней излечению пациентов в лепрозории. В качестве острой приправы для своих историй я использовала прослушанные по радио сообщения криминальной хроники и кое-какие сведения, которые мне удалось тайком почерпнуть из учебных пособий в доме Сеньоры. В один прекрасный день учительница Инес напомнила Риаду Халаби о существовании одной замечательной книги, вполне подходящей для продолжения моего образования, – «Тысячи и одной ночи». Из ближайшей же поездки в столицу он привез мне в подарок все четыре тома – четыре большие книги в переплете из красной кожи; в них я погрузилась настолько, что на некоторое время окружающая реальность совершенно исчезла для меня, а я – для нее. Эротика и безмерная фантазия ворвались в мою жизнь с ураганной силой, разрушив попутно все сложившиеся рамки и границы и перевернув вверх дном уже устоявшийся было в моем собственном мире порядок вещей. Не помню, сколько раз я перечитывала каждую сказку. Когда все они оказались выучены наизусть, я стала играть ими, как огромным конструктором: переносила действующих лиц из одной сказки в другую, меняла истории местами, что-то добавляла, что-то пропускала, – в общем, разнообразию вариантов сбора этой прекрасной мозаики не было предела. Зулема готова была часами слушать мои рассказы, явно стараясь уследить за моей мимикой, за каждым моим словом и жестом. Ей так хотелось понять, о чем я говорю, что в один прекрасный день она проснулась и заговорила по-испански совершенно свободно, словно все десять лет, прожитых в нашей стране, этот язык был ей как родной, но почему-то застревал в горле, дожидаясь того дня, когда ей действительно захочется на нем говорить.

Риада Халаби я полюбила как родного отца. У нас было много общего, включая чувство юмора и желание жить как бы играя. Этот взрослый, серьезный, а порой грустный человек на самом деле в глубине души был веселым и жизнерадостным; к сожалению, быть самим собой и не опасаться реакции окружающих на его уродство он мог только дома, да и то не при супруге. Если он случайно убирал при ней спасительный платок, лицо Зулемы тотчас же искажалось в гримасе отвращения; я же воспринимала дефект его внешности как некий знак отличия, данный ему при рождении высшими силами; именно эта странная губа делала его не таким, как все, по-своему единственным в мире. Мы с ним часто играли в домино, и ставки в этой игре росли у нас не по дням, а по часам; начинали мы обычно со всех товаров, находившихся на складах «Жемчужины Востока», а затем в ход шли огромные слитки золота, гигантские плантации и нефтяные скважины. В общем, через некоторое время я стала настоящей миллионершей – подозреваю, лишь благодаря тому, что мой противник играл не всерьез и даже поддавался мне. Нам обоим нравились народные песни, красивые, образные пословицы и поговорки, остроумные шутки и анекдоты. Мы всерьез обсуждали прочитанные в газетах новости, а раз в неделю вместе шли посмотреть какой-нибудь фильм. Кинотеатра в Аква-Санте не было, и кино крутили на грузовике-кинопередвижке. Эта машина колесила по деревням и маленьким городкам, показывая фильмы на спортплощадках или на центральных площадях. Самым верным доказательством нашей искренней дружбы было то, что мы с Риадом Халаби ели вместе. Я была, наверное, единственным человеком, кто присутствовал при этом процессе. Он наклонялся над тарелкой и запихивал еду в рот при помощи куска хлеба, а то и прямо пальцами; он чавкал, лакал и прихлебывал, то и дело вытирая с подбородка выскальзывавшую через щель между зубами и не смыкающиеся губы еду. Когда я видела его в эти минуты – обычно укрывшегося в самом дальнем и темном углу кухни, – он казался мне каким-то большим и добрым зверем; мне хотелось погладить его по всклокоченной косматой гриве и провести рукой по спине и бедрам. Эти желания мне приходилось держать при себе: я так и не осмелилась прикоснуться к нему. Я хотела выразить свою нежность и благодарность этому человеку любым способом, например оказывая ему при каждом удобном случае какие-нибудь маленькие услуги, демонстрируя хоть какие-то знаки внимания. Однако он мне этого не позволял; его судьба сложилась так, что он не привык к нежности с чьей-либо стороны, хотя сам постоянно помогал людям и вся жизнь его состояла, как мне казалось, из одних добрых дел. Я считала за счастье стирать его рубашки – как классические, одноцветные, так и крикливо-яркие, гавайские. Я слегка крахмалила их, сушила на солнце, тщательно гладила, а затем, свернув, укладывала на полки в шкафу, пересыпая сухими листьями базилика и лаванды. В то время я научилась готовить хумус и тхину; свернутые виноградные листья, нафаршированные мясом с сосновыми семечками; фалафель; смесь из молотой пшеницы, печени ягненка и баклажанов; курицу с кускусом, укропом и шафраном; пахлаву из меда и орехов. Когда в лавке не было покупателей, Риад Халаби пытался переводить мне поэмы Гаруна аль-Рашида и пел восточные песни, все как одна жалобные и похожие чуть ли не на заупокойные молитвы. Иногда он даже выходил на середину комнаты и, закрыв лицо какой-нибудь кухонной тряпкой, изображал танцующую одалиску. Танцевал он весьма неуклюже, но с удовольствием: его руки взлетали вверх, а живот при этом бешено раскачивался из стороны в сторону. Так шутки ради он научил меня исполнять танец живота.

– Это священный танец, – объяснил мне Риад Халаби, – и ты будешь танцевать его только перед тем мужчиной, которого полюбишь больше всех на свете.

Как человек Зулема была совершенно никакой; по развитию она недалеко ушла от грудного младенца; вся ее энергия бесцельно рассеивалась в пространстве и подавлялась внутри ее души и тела. Она не жила в полном смысле этого слова, она существовала, лишь удовлетворяя свои самые насущные потребности; главным чувством в ее жизни был, как ни странно, страх; она боялась всего: боялась, что ее бросит муж, боялась, что у нее родятся дети с заячьей губой, боялась потерять красоту молодости, постареть и тронуться рассудком от бесконечно мучивших ее головных болей. Я уверена, что в глубине души она не просто недолюбливала, а поистине ненавидела Риада Халаби, но уйти от него, естественно, боялась больше всего на свете. Она предпочитала терпеть рядом с собой нелюбимого и даже ненавистного человека, но не рисковать ничем в жизни и не работать, чтобы обеспечить себя самостоятельно. Интимная близость с Риадом была ей противна, но она постоянно провоцировала мужа на физический контакт и старалась поддерживать свою для него привлекательность. Ей было важно привязать его к себе самыми крепкими узами; лишь уверенная в том, что его мужской силы уже не хватит ни на кого, кроме нее, она могла немного успокоиться и поверить, что ему больше никто и не нужен. А он любил супругу столь же горячо и самоотверженно, как в тот печальный и унизительный для него день, когда они впервые остались вместе. Близость с женой была нужна ему как воздух. Я довольно быстро научилась угадывать его настроение по какому-то особому взгляду, по играющим в его глазах искрам. Почувствовав, что он в очередной раз хочет уединиться с женой, я уходила погулять или под каким-либо предлогом шла в лавку. Они же удалялись в спальню и закрывали за собой дверь на ключ. Потом Зулема долго и тщательно мылась, обильно намыливая все тело, протирала кожу спиртом и делала спринцевание с уксусом. Далеко не сразу я связала эту процедуру, выполняемую при помощи смешной резиновой груши и длинной толстой, полой внутри иглы, с бесплодием моей хозяйки. Зулему с детства учили, что ей придется прислуживать мужчине, доставлять ему удовольствие и потакать во всем. Супружеская жизнь с Риадом Халаби не вписывалась в эти рамки; помимо плотских утех, он не требовал от нее ничего; может быть, поэтому она привыкла безвольно плыть по течению, не пытаясь хоть как-то проявить себя или чего-то добиться. В конце концов она превратилась в подобие большой куклы. Мои истории не могли сделать ее счастливой; они лишь на время забивали ей голову всякими романтическими мыслями, мечтами и снами. В ее мечтах заимствованные у меня герои жили насыщенной жизнью, полной приключений, вот только все эти воображаемые картинки не могли приблизить Зулему к реальности, а скорее наоборот – уносили ее все дальше в мир иллюзий. В материальном мире ее интересовали только материальные ценности, в первую очередь золото и разноцветные драгоценные камни. Всякий раз, уезжая в столицу, ее муж тратил немалую часть заработанных денег на очередные грубо сделанные побрякушки из плохо ограненных камней и ярко сверкающего золота. Свои драгоценности она хранила в шкатулке, которую закапывала в патио. В дополнение к другим страхам у нее была навязчивая идея, что рано или поздно их ограбят, поэтому она перепрятывала шкатулку едва ли не каждую неделю; беда заключалась в том, что время от времени она забывала, где именно закопала свои драгоценности в последний раз, и тратила уйму времени на поиски шкатулки. Постепенно все возможные тайники были ею досконально изучены, и, как я поняла, она просто-напросто пользовалась ими поочередно, стараясь не сбиться с установленного порядка. Кроме того, она свято верила, что драгоценностям вредно долгое время находиться в земле. Кто-то когда-то надоумил ее, что в наших широтах произрастает такая едкая плесень, которая разъедает и растворяет даже благородные металлы, и если оставить шкатулку надолго в одном месте, то рано или поздно по ночам над тайником начнет подниматься фосфоресцирующий в темноте газ, который, безусловно, наведет воров на лакомую добычу. Вот почему время от времени Зулема извлекала свои драгоценности и любовалась ими в часы сиесты. Я садилась рядом, формально играя роль если не охранницы, то по крайней мере сторожа; по правде говоря, я не понимала, почему она готова чуть ли не молиться на свои скромные сокровища: она ведь не показывала украшения соседям, не ходила в гости и никого не принимала у себя дома, не ездила с Риадом Халаби по стране, не гуляла по улицам Аква-Санты; никто не знал, сколько и каких украшений прячет она в своей шкатулке, и ей оставалось лишь мечтать, как однажды она вернется на родину и там все будут завидовать такой роскоши, которая в некоторой степени сможет искупить годы, потерянные в этом далеком, забытом богом уголке мира.

Зулема по-своему была очень мила со мной, относясь ко мне, наверное, так, как люди относятся к забавным комнатным собачкам. Подругами мы с ней, конечно, не были, но Риад Халаби почему-то нервничал, когда мы оставались надолго вдвоем; если же он заставал нас за перешептываниями или каким-то негромким разговором на наши женские темы, то пользовался любым предлогом, чтобы прервать нашу беседу. Он словно боялся, что мы организуем против него нечто вроде заговора. Когда муж уезжал, у Зулемы каким-то чудесным образом проходили головные боли; она становилась веселее и жизнерадостнее; вызвав меня к себе в комнату, она просила, чтобы я натерла ее с ног до головы сливками или же порезанным кружочками огурцом. Она свято верила, что лучшего средства для отбеливания кожи не сыщешь. Раздевшись догола – на ней оставались лишь неизменные серьги и браслеты, – она ложилась на спину на кровать, разбросав по простыням свои длинные черные волосы, подкрашенные в чуть синеватый цвет. Я смотрела на нее, и она почему-то казалась мне большой бледной рыбой, выброшенной прибоем на песчаный берег и уже смирившейся со своей невеселой участью. Когда в доме бывало особенно жарко, да еще я, делая массаж, дополнительно разогревала ее, казалось, что она если не горит, то тлеет под моими раскаленными пальцами.

– Намажь мне все тело маслом, а потом, когда я чуть освежусь, поможешь подкрасить волосы, – приказывала Зулема, обращаясь ко мне на столь нежданно-негаданно обретенном испанском.

По-моему, больше всего на свете она ненавидела волоски на собственном теле; нет, с растительностью на теле мужчины она вполне была готова мириться: в конце концов, мужчины, по ее разумению, были всего лишь особой породой животных. Она кричала, когда я удаляла эти волоски, накладывая ей на кожу смесь из горячего растопленного сахара и лимона, но и думать не думала отказываться от столь болезненной процедуры, после которой нетронутым оставался лишь темный треугольник волос на лобке. Она ненавидела запах собственного тела и выливала на себя немыслимое количество духов. По ее требованию я часто рассказывала ей истории, главными героями которых выступали идеальные, с ее точки зрения, мужчины: длинноногие, широкоплечие, с сильными руками и могучим торсом; кроме того, по ее представлениям, эти существа должны были быть нежными и пылкими любовниками; мои рассказы она то и дело перебивала вопросами на тему того, как они ласкают своих возлюбленных, как, сколько раз и каким именно образом доказывают им глубину своего чувства на любовном ложе и какие нежные слова шепчут любимой женщине в минуты страсти. Такой перекос в сторону эротической составляющей моих сказок и слащавой идеальности главных героев казался мне нездоровым; я попыталась было вводить в свое повествование положительных героев мужского пола, во внешности которых было что-то примечательное, например небольшой дефект, лишь подчеркивавший их истинную красоту и душевное благородство; но когда я предложила хозяйке положительного героя со шрамом на щеке, заканчивавшимся у самого рта, она почему-то не оценила моего юмора и пригрозила за такие шутки выгнать меня из дому. Впрочем, долго ругаться она не стала, потому что раздражение было тотчас же подавлено приступом глубокой отчаянной тоски.

Шли месяцы, я все больше привыкала к своему новому дому и к новой жизни; мне уже не хотелось возвращаться в столицу, и я старалась не вспоминать об испытательном сроке, который сама себе назначила. Я лишь надеялась, что и Риад Халаби забыл о моем дерзком, данном сгоряча обещании. Могу сказать, что в какой-то степени новые хозяева стали для меня моей семьей. К тому же я привыкла к страшной жаре, к страхолюдным игуанам, гревшимся на солнце, к арабской кухне, к тому, что время резко замедляет свой бег после полудня и день тянется едва ли не целую вечность. Я освоилась и с тем, что дни здесь ничем не отличались один от другого; я даже полюбила этот затерянный в джунглях городок, который с внешним миром соединяли лишь телефонная линия и извилистое разбитое шоссе. Подбиравшаяся со всех сторон к городку растительность была настолько густой и пышной, что однажды, когда грузовик на последнем перед городом повороте на глазах нескольких свидетелей слетел с дороги и свалился в овраг, его потом так и не смогли разыскать в непролазных зарослях: папоротники, лианы и филодендроны попросту поглотили огромную машину. Все жители Аква-Санты были знакомы друг с другом, обращались на «ты» и не имели друг от друга секретов. «Жемчужина Востока» была своего рода центром общественной, да и светской жизни: здесь обсуждали текущие проблемы, здесь заключали сделки, здесь же влюбленные назначали свидания. О том, как поживает Зулема, никто не спрашивал; для жителей городка она была чем-то вроде привидения, скрывавшегося в задней части дома; от прочих призраков ее отличало разве что иностранное происхождение. За нежелание этой женщины общаться с соседями те платили ей той же монетой – равнодушием и даже некоторой неприязнью; другое дело – сам Риад Халаби, к которому в городке относились с глубочайшим уважением. Ему прощали даже то, что являлось по местным меркам серьезным нарушением норм этикета: люди прекрасно понимали, что он отказывается садиться с ними за стол вовсе не из высокомерия или неуважения, а только чтобы не огорчать их своим уродством. Несмотря на определенные возражения со стороны местного священника, мусульманин Риад Халаби стал крестным отцом многих здешних ребятишек, а некоторых даже назвали в его честь. Во многих спорах и конфликтах его голос оказывался решающим; к его мнению всегда прислушивались в любой сложной ситуации. Я старалась держаться поближе к нему, словно прячась в тени его авторитета; я была счастлива и довольна, что живу в его доме, и постепенно уже начала строить планы на дальнейшую жизнь; мне все нравилось в этом чистом, белоснежном просторном доме, заполненном ароматом плавающих в чашах с водой лепестков. Я перестала жалеть о том, что потеряла Уберто Наранхо и Эльвиру; более того, мне удалось создать в памяти вполне сносный образ крестной и вообще основательно перебрать кладовку с воспоминаниями, отложив самые неприятные из них в дальний темный угол. Взамен я стряхнула пыль забвения с образа мамы, и она нашла себе место в моем новом доме, куда являлась в виде едва заметного порыва свежего ветерка. В общем, я чувствовала себя если не счастливой, то по крайней мере довольной. Я немного выросла, и черты моего лица из детских постепенно становились такими, какими остались на всю жизнь.

– Все, хватит жить как кочевница-бедуинка, – заявил в один прекрасный день хозяин, – нужно зарегистрировать тебя, чтобы власти знали о твоем существовании.

Риад Халаби не просто сделал для меня много доброго: благодаря ему я обрела то, что не только определило мою дальнейшую судьбу, но и дало возможность выжить в самых трудных обстоятельствах. В первую очередь я имею в виду обретенное благодаря ему умение читать и писать, ну и, конечно же, полученное его усилиями официальное подтверждение моего существования в этом мире. Вплоть до того времени никаких бумаг, свидетельствовавших о том, что я есть на свете, у меня не было; никто не зарегистрировал меня при рождении, я никогда не училась в школе и жила так, как будто меня не было вовсе. Хозяин через одного знакомого, жившего в столице, сумел получить для меня удостоверение личности, заплатив не только официальную пошлину, но и некоторую сумму сверху – лично для чиновника, проделавшего эту операцию; впрочем, как всегда бывает при работе государственных инстанций, без небольших неточностей не обошлось: в полученных документах я оказалась на целых три года моложе, чем на самом деле.

Камаль, второй сын дяди Риада Халаби, приехал к нему жить примерно через полтора года после меня. Он вошел в «Жемчужину Востока» так робко, что мы не увидели в его появлении никакого дурного предзнаменования и, уж конечно, даже представить себе не могли, что этот юноша пройдется по нашим судьбам разрушительным ураганом. В то время ему было двадцать пять, он был невысоким, щуплым, с тонкими руками и длинными ресницами и выглядел на редкость неуверенным в себе человеком; он весьма церемонно приветствовал нас: поднес руку к сердцу и смиренно склонил голову; Риад тотчас же перенял этот жест, и вскоре его уже со смехом передразнивали все дети в Аква-Санте. Камаль с детства жил в нищете и привык ждать от мира лишь неприятностей. Его семья, спасаясь от наступающей израильской армии, была вынуждена покинуть родную деревню, оставив врагу все свои богатства: унаследованный от предков участок земли с небольшим огородом и кое-какую домашнюю утварь. Мальчик рос в лагере палестинских беженцев, и ему была уготована судьба рано или поздно стать партизаном и воевать против евреев; неожиданно для себя самого он с возрастом стал осознавать, что его вовсе не привлекают ни тяжелые будни бойца партизанского отряда, ни героические подвиги, совершаемые во имя своего народа. Кроме того, он не разделял негодования отца и братьев по поводу клочка земли, символизировавшего для семьи нерушимость традиций и связь с прошлым. Его самого гораздо больше привлекал западный образ жизни; он собирался перебраться куда-нибудь в Европу и начать новую жизнь на новом месте – там, где его никто не будет знать и ему не придется заранее расписываться в особом уважении и почитании перед кем бы то ни было. Он с детства перепродавал разные мелочи на черном рынке, а когда подрос, принялся соблазнять многочисленных женщин из их лагеря, оставшихся вдовами после войны; в конце концов отец, уставший лупить палкой отбившегося от рук сына и прятать его от бесчисленных обманутых клиентов и нажитых врагов, вспомнил про племянника, уехавшего куда-то на край света, кажется в Южную Америку; имя Риада Халаби уже стерлось из памяти старика. Спрашивать мнения Камаля он посчитал излишним: в один прекрасный день просто взял сына за руку и фактически силой приволок в порт. Поговорив там с моряками, он пристроил парня юнгой на торговое судно, направлявшееся к берегам нужного ему континента. Последним пожеланием отца сыну было – не возвращаться как можно дольше, если, конечно, не случится чуда и он внезапно не разбогатеет. В общем, молодой человек прибыл в нашу страну точно так же, как тысячи и тысячи других иммигрантов: через несколько месяцев плавания судно бросило якорь у наших жарких берегов, именно там, где пятью годами раньше сошел с палубы норвежского парохода Рольф Карле. Из порта Камаль на автобусе доехал до Аква-Санты и угодил в горячие объятия родственника, который принял его, как и следовало ожидать, радушно.

Три дня «Жемчужина Востока» была закрыта, а дом Риада Халаби открыт для всех, кто желал заглянуть на огонек и поучаствовать в незабываемом празднике. За эти три дня у нас в гостях побывали едва ли не все жители городка. Зулему, естественно, свалил с ног очередной приступ головной боли, и она провела все это время в своей комнате, ни разу не показавшись перед гостями. Тем временем хозяин, я и помогавшие нам учительница Инес и другие соседки наготовили столько еды, что ее хватило бы, наверное, чтобы накормить целую свадьбу где-нибудь при багдадском дворе. На покрытые белоснежными скатертями прилавки были выставлены огромные подносы с рисом, сдобренным шафраном, кедровыми орешками, изюмом, фисташками, перцем и карри; вокруг стояло не менее пятидесяти блюд с арабскими и южноамериканскими кушаньями, а также несколько огромных емкостей с салатами на любой вкус, от очень острых до кисло-сладких. Мясо и рыбу для праздника привезли с рынка прямо с побережья в больших корзинах, набитых льдом. Немало соусов было приготовлено отдельно для того, чтобы еще больше разнообразить вкус подаваемых гостям блюд. В стороне стоял стол для десертов, на котором восточные сласти соседствовали с местными креольскими лакомствами. Я подавала гостям огромные кувшины с ромом, настоянным на фруктах; естественно, ни хозяин, ни его троюродный брат, как правоверные мусульмане, к этому напитку не притронулись. Другое дело гости: они прикладывались к кувшинам до тех пор, пока некоторые, самые довольные жизнью, не сползли под стол; те, кто остался на ногах, устроили танцы в честь гостя. Камаля представили каждому из соседей, и он был вынужден всякий раз рассказывать новому знакомому о своей жизни – по-арабски. Никто не понимал ни слова из его речей, зато соседи успели составить о молодом человеке первое общее впечатление: с их точки зрения, это был весьма симпатичный юноша, выглядевший хрупким и ранимым, ну прямо как девушка. Впрочем, было в его облике что-то неординарное и неправильное, смуглое и волосатое, не дававшее покоя заглянувшим к нам в гости женщинам. Стоило Камалю войти в дом, как его присутствие начинало ощущаться повсюду, даже в самых дальних углах; когда же он под вечер присаживался на пороге магазина со стаканом в руках, по всей улице прокатывалась волна исходившего от него очарования. В чем это выражалось, никто толком сказать не мог, но все сходились на том, что невозможно отрицать его загадочное воздействие. Он едва мог объясниться с новыми знакомыми при помощи жестов и восклицаний, но все мы слушали его как зачарованные, внимая ритму и мелодии его речи, звучавшей для нашего слуха как музыка.

– Теперь мне будет спокойнее, особенно когда придется уезжать из дому, – говорил Риад Халаби, покровительственно хлопая младшего родственника по плечу, – как-никак в доме будет оставаться мужчина, да притом из нашего рода. Будет кому позаботиться о женщинах, о доме и магазине.

С появлением Камаля многое в нашей жизни резко изменилось. Я заметила это сразу же: столь горячо любимый мною хозяин стал на глазах отдаляться от меня; он уже не просил рассказывать ему сказки, перестал обсуждать со мной газетные новости и словно забыл все анекдоты, а читать друг другу вслух мы и вовсе перестали. Даже игра в домино совершенно неожиданно для меня вдруг стала чисто мужским занятием. С первых же выходных он взял за правило ходить в кино лишь с одним Камалем, потому что тот, видите ли, не привык появляться где бы то ни было в женском обществе. Если не считать нескольких женщин-врачей из Красного Креста и монахинь-евангелисток, в основном старых и костлявых, как сухое дерево, этот юноша впервые увидел женщин с не прикрытыми чадрой лицами, когда ему уже минуло пятнадцать лет; в тот день он воспользовался представившейся возможностью съездить в кузове грузовика в столицу, в тот ее сектор, где располагалась колония американцев; дело было в субботу, и практически около каждого дома можно было видеть, как светлокожие американки в шортах и блузках с дерзкими вырезами мыли свои машины; это зрелище привлекало целые толпы местных мужчин, специально приезжавших по такому случаю из самых дальних уголков страны. За небольшую плату они брали раскладные стулья, зонтики от солнца и усаживались поудобнее, как в самом настоящем театре. Вокруг них сразу же начинали крутиться продавцы всевозможных сластей и лакомств, а женщины словно не замечали производимого ими эффекта. Мужчины волновались, потели, дрожали, у них начиналась эрекция. Но для женщин, которых занесло сюда с берегов другой цивилизации, все они – смуглые, в странных одеждах и с бородами пророков – были всего лишь экзистенциальной ошибкой, галлюцинацией, бредом, возникшим вследствие теплового удара. В присутствии Камаля Риад Халаби обращался с Зулемой и со мною как грубый и властный начальник, когда же мы оставались одни, он старался компенсировать перемену в отношении какими-нибудь подарками и мгновенно становился все тем же заботливым другом, что и прежде. Мне поручили обучить вновь прибывшего испанскому языку; задача эта оказалась не из легких, причем вовсе не потому, что у него не было способностей или желания учиться, просто он воспринимал любое мое замечание как унижение его мужского достоинства. Даже сам факт, что ему приходилось узнавать значение новых слов от женщины, казалось, приводил его в бешенство; впрочем, бегло болтать, с чудовищным акцентом и страшно коверкая слова, он научился довольно быстро, что дало ему возможность занять место за прилавком магазина.

– Ты должна всегда сидеть прямо и со сдвинутыми коленями и не забывай застегивать халат до последней пуговицы, – требовала от меня Зулема. Наверняка в такие мгновения она думала о Камале.

Его поле притяжения, безотказно действовавшее на всех женщин, проникло сквозь стены дома и распространилось на весь городок, а ветер разнес его еще дальше. В «Жемчужину Востока» потянулись девушки и молодые женщины как из Аква-Санты, так и из окрестных деревень. Они заглядывали в магазин под любым, даже самым надуманным предлогом. При виде Камаля они просто расцветали; все как одна приходили в коротких юбках и тесно облегающих блузках, а духов выливали на себя столько, что даже после того, как они выходили из помещения, воздух еще долго хранил следы их пребывания. Появлялись они обычно парочками или по трое; хихикая и шушукаясь о чем-то между собой, они опирались на прилавок так, чтобы как можно более наглядно продемонстрировать Камалю соблазнительность своих бюстов, а заодно как можно туже обтянуть бедра тканью юбок, выставив филейные части в наиболее притягательном виде. Само собой, при этом можно было прекрасно видеть и их загорелые ноги. Девушки поджидали Камаля на улице, приглашали заглянуть к ним в гости, напрашивались в качестве партнерш на какой-нибудь зажигательный карибский танец.

Что я переживала в те дни – словами не передать. Впервые в жизни я поняла, что такое ревность: это чувство совершенно неожиданно охватило меня, проникнув под кожу и осев черным пятном у меня в душе. Мне очень долго не удавалось отмыться от этой грязи, но, когда я наконец преодолела себя и освободилась от душившей меня ревности, мне стало понятно, что прививку от желания кем-то обладать, равно как и от искушения принадлежать кому-то, я получила на долгие годы, если не навсегда. Появившись в нашем доме, Камаль перевернул всю мою жизнь. Я сходила по нему с ума, меня бросало то в жар, то в холод; безумное счастье любить сменялось резкой болью от осознания того, что любовь моя никому не нужна. Я ходила за ним как тень, старалась предугадать любое его желание, превратила его в единственного героя моих тайных фантазий: все было напрасно – он не замечал меня. Я решила подойти к делу со всей серьезностью и попыталась критически отнестись к собственной персоне: подолгу смотрела на себя в зеркало, ощупывала свое тело, пробовала причесаться то так, то этак, а иногда – если была уверена, что рядом никого нет, – даже слегка проходилась румянами по щекам или подкрашивала губы. Камаль же по-прежнему вел себя так, будто меня не существует. Он, только он был главным персонажем всех моих любовных сказок. Мне в них уже не хватало одного последнего поцелуя вроде тех, какими заканчивались романы, которые я читала и пересказывала Зулеме; втайне от всех, в мире своих иллюзий я провела с Камалем немало страстных, мучительных, но вместе с тем блаженных ночей. Мне в то время было пятнадцать лет, и я была девственницей, но если бы придуманная крестной веревочка с семью узелками могла измерять и степень греховности мыслей, то не сносить бы мне головы.

Окончательно наша жизнь переменилась в те дни, когда Риад Халаби уехал в столицу и в доме впервые остались втроем Зулема, Камаль и я. Я не удивилась, поняв, что хозяйка чудесным образом излечилась от всех своих болезней и недомоганий и, более того, сбросила с себя покрывало летаргического сна, под которым прожила почти до сорока лет. Начиная с первого дня отсутствия мужа она вставала ни свет ни заря и готовила нам всем завтрак; одевалась она в свои самые лучшие платья, навешивала на себя лучшие украшения, а длинные, густые, подкрашенные до синевы волосы зачесывала назад, собирая половину из них в хвост на затылке, а остальные небрежно разбрасывая по плечам. Никогда раньше я не видела ее такой красивой и привлекательной. Поначалу Камаль всячески старался избегать ее, а встретившись с нею где-нибудь в доме, опускал глаза и по возможности не вступал в разговор; весь день он проводил за прилавком магазина, а по вечерам неслышно выскальзывал из дому и отправлялся на прогулку по городу. Впрочем, вскоре стало понятно, что никакой его силы воли не хватит, чтобы преодолеть колдовские чары этой женщины, вырваться из сетей и силков, расставленных ею на его пути; повсюду в доме он чувствовал густой и дерзкий запах ее присутствия, не то слышал, не то чуял жар ее шагов, а в ушах у него постоянно звучал ее завораживающий голос. В доме повисла атмосфера недоговоренностей и намеков, предчувствие чего-то запретного и сладостного. Я не столько умом, сколько сердцем понимала, что вокруг меня происходит нечто необыкновенное – какое-то чудо, в котором мне не только не дано участвовать, но даже быть полноценным его свидетелем. Между Камалем и Зулемой шла скрытая борьба, даже самая настоящая незримая война: воля против воли, страсть против страсти. Он с первого же дня лишь пытался удержать оборону, рыл траншеи, строил крепости и вгрызался в землю, призывая в союзники вековые запреты, традиции, уважение к законам гостеприимства и свято веря в силу своего главного талисмана – тех правил и ограничений, которые накладывало на него кровное родство с Риадом Халаби. Зулема, жадная, как плотоядный цветок, повсюду раскидывала свои лепестки-щупальца и, сгорая от нетерпения, ждала, пока он дрогнет, не заметит очередной ловушки и попадет к ней в лапы. Эта ленивая, рыхлая женщина, которая бо́льшую часть жизни провела в постели с холодным компрессом на лбу, внезапно превратилась в ловкую, хитрую, стремительную и ненасытную самку, в кровожадную паучиху, без устали ткущую свою смертоносную сеть. Я в те дни жалела лишь о том, что не могу стать невидимой.

Зулема выходила в патио, садилась где-нибудь в тенечке так, чтобы ее было видно со всех сторон дворика, и начинала красить ногти на ногах, задирая при этом подол платья выше колен. Зулема закуривала и, выпуская дым между влажных губ, чуть высовывала язык и сладострастно ласкала им кончик сигары. Зулема вставала со стула или делала какое-то другое резкое движение, отчего платье спадало у нее с одного плеча, открывая мужскому взгляду немыслимо белоснежную кожу. Зулема впивалась зубами в какой-нибудь фрукт, и на грудь, едва прикрытую тонкой белой тканью, падали густые капли сладкого сока. Зулема начинала не то причесываться, не то играть со своими иссиня-черными волосами и, прикрыв густыми прядями половину лица, вроде бы в шутку бросала в сторону Камаля жадный, полный страсти взгляд гурии.

Он отбивался от превосходящих сил противника в течение трех суток. Напряжение в битве росло буквально с каждым часом; я уже боялась оставаться в доме – мне казалось, что наэлектризованный воздух не сможет больше удерживать в себе такой заряд и выплеснет его в виде грозы с громом и молниями, которые сожгут дом до основания. На третий день после отъезда хозяина Камаль ушел в магазин еще до рассвета и не заходил в жилую часть дома целый день – ни на минуту; посетителей в тот день было немного, и он лишь мерил шагами помещение «Жемчужины Востока», не зная, чем себя занять и попросту убивая время. Зулема позвала его обедать, но он, не заходя в патио, ответил, что есть не хочет, а затем потратил еще целый час на то, чтобы пересчитать появившиеся за весь день в кассе несколько монет. Он готов был сидеть за прилавком сколько угодно, но время шло, на улице стемнело, городок погрузился в вечернюю дремоту, и держать двери магазина открытыми, делая вид, будто к тебе могут заглянуть припозднившиеся покупатели, было уже совсем нелепо. Тогда он пустился на хитрость: дождался того часа, когда по радио начали передавать очередную часть какого-то сериала, к которому хозяйка питала особую слабость; стараясь не издать ни звука, он запер магазин и неслышными шагами направился в сторону кухни, чтобы подкрепиться тем, что осталось от обеда. Естественно, все его предосторожности оказались напрасны: Зулема именно в тот вечер решила пропустить столь любимую передачу, но для отвода глаз включила радио в своей комнате, дверь которой предусмотрительно оставила полуоткрытой. Сама же она заняла выгодную позицию в углу огибавшей дворик галереи, по соседству с дверью на кухню. Одета она была в длинную вышитую тунику прямо на голое тело; стоило ей поднять руку, как расходившаяся на боку ткань обнажала ее тело от плеча до талии. Полдня она приводила себя в порядок: удаляла волоски на теле, причесывалась, натиралась кремами, красилась и словно пропитывала все тело насквозь ароматом пачулей; кроме игриво наброшенного отреза ткани, на ней не было ничего – ни обуви, ни украшений: она была готова ко всему, и в первую очередь к любви. Я все это видела по той простой причине, что Зулема не только не заперла меня в моей комнате, но и вообще забыла о моем существовании. Для нее существовали только Камаль и та битва, в которой она должна была одержать победу.

Она перехватила свою жертву в патио. Камаль шел через дворик с надкушенным бананом в руке; он жевал фрукт торопливо, явно не ощущая вкуса; на его щеках ходила ходуном двухдневная щетина, на лице застыло мрачное выражение, на лбу выступила испарина. Он, наверное, вспотел с головы до ног: очень уж душным был вечер – тот вечер, когда ему было суждено потерпеть поражение.

– А я тебя жду, – сказала Зулема по-испански, чтобы не смущать его порочными словами, произнесенными на родном языке.

Молодой человек остановился на месте как вкопанный, не в силах даже дожевать и проглотить кусок банана. В его глазах тотчас же загорелся страх воина, попавшего в плен к жестокому и беспощадному врагу. Она стала подходить к нему – медленно, но неумолимо, как восставший из небытия призрак; наконец подошла вплотную и остановилась буквально в нескольких сантиметрах. В ту же минуту по всему садику запели цикады; их стрекот полоснул мне по нервам и напомнил монотонное звучание какого-то восточного инструмента. Я вдруг заметила, что хозяйка чуть ли не на полголовы выше троюродного брата ее мужа, а весом превосходит его, наверное, раза в два; тот, и без того худенький и невысокий, сейчас, казалось, съежился и стал напоминать скорее ребенка, чем взрослого мужчину.

– Камаль… Камаль…

Вслед за дважды произнесенным именем я услышала полные страсти слова, которые она бормотала уже на родном для них обоих языке; при этом она нежно касалась пальцами его губ и обрисовывала контур его лица легкими прикосновениями.

Камаль издал жалобный стон побежденного, проглотил то, что оставалось у него во рту, и выронил вторую половину банана. Зулема взяла руками его голову и притянула к своей груди, которая просто поглотила свою жертву с неумолимостью огнедышащего потока лавы, извергающейся из жерла вулкана. Они простояли так некоторое время неподвижно, и лишь ее руки нежно, как-то по-матерински гладили его плечи и спину; когда же он смог наконец поднять голову и посмотреть ей в глаза, выяснилось, что оба уже все для себя решили; теперь же, прерывисто и горячо дыша, они лишь в последний раз пытались победить страсть разумом, взвешивая степень риска той игры, в которую вступали. Как это обычно бывает, страсть одержала верх, и они, обнявшись, пошли в супружескую спальню Риада Халаби. Я шла за ними до самых дверей, но они меня не заметили, – похоже, в тот вечер мне действительно удалось стать невидимой.

Впечатавшись в дверной косяк, я словно одурманенная смотрела на них. Никаких чувств я при этом не испытывала; все происходящее меня словно бы не касалось; я не ощущала даже ревности, а наблюдала за ними, как за героями фильма, который показывали мне с заехавшего прямо к нам в дом грузовика. Зулема подвела Камаля прямиком к кровати, обняла и стала целовать лицо и шею; через некоторое время он, опять издав жалобный стон, непроизвольно поднял руки и обнял ее за талию. Она продолжала покрывать его лицо и шею поцелуями, время от времени покусывая его кожу и зализывая укусы языком. При этом она сумела расстегнуть на нем рубашку и несколькими резкими рывками сорвала ее. Он попытался снять с нее тунику, но запутался в складках и предпочел впиться поцелуем в пышную грудь через глубокий вырез. Тем временем она властно развернула его спиной к себе и, продолжая целовать шею и плечи, расстегнула брюки. Я стояла всего в нескольких шагах от него и увидела его мужское достоинство, направленное в мою сторону, твердо и непоколебимо указывавшее на меня. Я поймала себя на мысли, что, раздетый, Камаль выглядит еще более привлекательно, чем в одежде. От его почти женской утонченности не осталось и следа. Его невысокий рост почему-то не наводил на мысль о слабости и хрупкости; точно так же как его гордый нос выделялся на тонком, изящном лице, не уродуя его, так и детородный орган – большой и темный в возбужденном состоянии – не придавал его облику ничего звериного или первобытного. Пораженная этим зрелищем, я, наверное, с минуту не дышала, а когда, чуть не упав в обморок, все же сделала вдох, то у меня из горла едва не вырвался не то страдальческий, не то восторженный стон. Он стоял прямо передо мной, и на какое-то мгновение наши глаза встретились. Его невидящий взгляд прошел сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло. К надрывающемуся хору цикад в эти минуты прибавился рев падающей с неба воды: на наш городок обрушился тропический ливень, из-под низких туч зазвучали раскаты грома. Зулема наконец сбросила с себя одежду и предстала во всей своей красоте, белоснежная, словно гипсовая Венера. Контраст между пышными формами этой женщины и стройностью, даже худобой молодого человека просто поразил меня. Камаль тем временем развернулся и одним толчком опрокинул ее на кровать; она издала короткий крик, обхватила его своими полными бедрами и впилась ногтями ему в спину. Он несколько раз дернулся и буквально через минуту словно взорвался с отчаянным полурыком-полустоном. Зулема, естественно, не была готова довольствоваться столь кратким мигом наслаждения; не дав своему возлюбленному ни мгновения передышки, она положила его обмякшее тело на постель, устроила его поудобнее, подложив подушки, и принялась реанимировать его член, причем делала это так настойчиво и сопровождала процедуру такими пылкими словами на своем родном языке, что буквально через несколько минут тот уже был готов к повторному использованию. Камаль откинулся на подушки и словно впал в забытье. Зулема требовала от него ласк до тех пор, пока силы не оставили его совсем; тогда она села на него верхом, почти скрыв его тело под роскошью своих форм, поглотив его зыбучими песками своих бедер, завесив покрывалом своих роскошных волос. Стараниями этой любвеобильной женщины он словно досрочно перенесся в сады Аллаха, где его приветствовали все одалиски пророка. Наконец они оба рухнули на постель и уснули, нежно обнявшись, как двое невинных детей; по крыше дома продолжал барабанить дождь, в патио надрывались цикады, вечер сменялся душной ночью, нет, даже не душной – жаркой, как в полдень.

Я стояла неподвижно до тех пор, пока не стих цокот конских копыт, звеневший у меня в груди. Лишь после этого я, покачиваясь на трясущихся ногах, смогла выйти во двор, остановилась у фонтана в самом центре патио, там, где листва не мешала дождю поливать меня; вода стекала у меня по волосам и насквозь вымочила всю одежду, но не смогла ни ослабить бившую меня дрожь, ни погасить огонь сжигавшей меня лихорадки. Мысленно я пыталась бороться с охватившим меня предчувствием надвигающейся катастрофы. Я старалась убедить себя в том, что молчание может спасти нашу жизнь: ведь если о чем-то не говорить, то этого как бы и не существует; молчание стирает в памяти образы людей и воспоминания об их поступках. Рано или поздно они побледнеют, а затем вовсе сотрутся. Как знать, если мы все сможем сделать вид, что ничего не случилось, то, может быть, это действительно будет забыто. К сожалению, дело было не в нашем молчании. Аромат страсти и похоти распространился по всему дому, пропитав стены, одежду, мебель, просочился в каждую щелочку, в каждую трещинку в полу и потолке; он будоражил растения и животных, разогревал подземные воды и превращал родники в окрестностях Аква-Санты в горячие источники, и само небо над городком пропиталось этим запахом, словно дымом во время пожара. Даже не пытаясь укрыться от дождя, я в отчаянии присела на бортик фонтана.

Наконец стало светать, и испаряющаяся после дождя влага погрузила дворик и весь дом в легкую дымку. Я очнулась и поняла, что просидела несколько часов в полной темноте. Я почувствовала бившую меня дрожь – мое тело физически реагировало на этот всепроникающий, уже несколько дней наполнявший наш дом запах. Пора идти подметать в магазине, подумала я, услышав вдалеке колокольчик молочника, но мысли мыслями, а тело отказывалось меня слушаться. Я даже посмотрела на свои руки, чтобы убедиться, что они за ночь не окаменели. С огромным трудом мне удалось встать, и, перегнувшись через бортик фонтана, я сунула голову под струю воды. Прохлада и сбегающие по плечам струйки чуть взбодрили меня, стряхнув тяжесть почти парализовавшей меня бессонной ночи и смыв образы мужчины и женщины, любивших друг друга на супружеском ложе Риада Халаби. Чтобы попасть в магазин, мне пришлось пройти мимо дверей комнаты Зулемы; я даже не посмотрела в ту сторону: пусть все это окажется сном, слышишь, мама, сделай так, чтобы все это было просто дурным сном. Все утро я провела в магазине за прилавком, даже не высовываясь ни во двор, ни в галерею. Я лишь напряженно вслушивалась в не нарушаемую ни единым звуком тишину, царившую в той части дома, где находились моя хозяйка и Камаль. В полдень я закрыла магазин, но побоялась выходить из комнат, набитых самыми разными товарами; я нашла себе место среди мешков с зерном и как могла устроилась, чтобы провести здесь жаркие часы сиесты. Мне было страшно. Дом словно превратился в какое-то нечестивое животное, похотливо облизывающееся у меня за спиной.

То утро Камаль провел, развлекаясь с Зулемой, затем они вместе позавтракали сластями и фруктами, а после обеда, в час сиесты, когда Зулема наконец погрузилась в блаженную дремоту, он сложил свои вещи в тот самый картонный чемодан, с которым появился у нас, и тихо, крадучись, как вор, покинул дом через черный ход. Я смотрела ему в спину и думала, что, скорее всего, он сюда уже не вернется.

Зулема проснулась ближе к вечеру, когда в патио вновь застрекотали цикады. Она зашла в «Жемчужину Востока» в одном халате на голое тело, непричесанная, с темными кругами под глазами, со вспухшими, искусанными губами, но счастливая, удовлетворенная и уже потому красивая.

– Закрывай магазин, пойдем, поможешь мне, – распорядилась она.

Мы начали отмывать и проветривать супружескую спальню, застелили кровать свежими простынями и поменяли лепестки в фаянсовых чашах. Все это время Зулема что-то напевала на своем родном языке; арабские песнопения продолжились и на кухне, где она стала готовить ужин: йогуртовый суп, кипе и табуле. После этого я наполнила для нее ванну и добавила в почти горячую воду немного лимонной эссенции. Зулема опустилась в ванну с блаженным вздохом; ее глаза были прикрыты, а на лице блуждала легкая улыбка; кто знает, в какие счастливые воспоминания погрузилась в эту секунду ее душа. Когда вода остыла, Зулема попросила принести ей шкатулку с косметикой; сначала она долго смотрелась в зеркало, явно довольная собой, потом припудрилась, прошлась румянами по щекам, накрасила губы и наложила на веки перламутровые тени. Из ванной она вышла, завернутая в несколько полотенец; сбросив их, она растянулась на кровати и велела, чтобы я сделала ей массаж; полежав немного после этого, она принялась за свои волосы: расчесала их, собрала в узел, затем надела платье с глубоким вырезом.

– Ну что, я красивая? – спросила она.

– Да.

– Выгляжу молодо?

– Да.

– Сколько лет ты мне дашь?

– Столько же, сколько вам на свадебной фотографии.

– Да как ты смеешь! Я слышать не хочу о свадьбе, не желаю о ней и вспоминать. Пошла вон отсюда, дура! Оставь меня в покое…

Она села в плетеное кресло-качалку под навесом в патио и стала ждать своего возлюбленного, наблюдая за тем, как день постепенно сменяется вечером. Я ждала вместе с нею, не осмеливаясь сказать, что видела, как Камаль уходил, забрав все свои вещи. Зулема раскачивалась в кресле и всеми мыслями и чувствами призывала столь желанного любовника. Я же тем временем клевала носом, сидя рядом с нею на стуле. Приготовленный обед, оставленный на столе в кухне, успел скиснуть, а из спальни выветрился аромат свежих лепестков. В какой-то момент я отключилась и проснулась уже около одиннадцати. Разбудил меня не шум, а, наоборот, полная тишина, отсутствие каких бы то ни было привычных звуков. Молчали цикады, замерли, словно неживые, листья на деревьях в патио, в воздухе не чувствовалось ни единого дуновения ветерка. Исчез и наполнявший дом в последние дни аромат страсти. Хозяйка по-прежнему неподвижно сидела в кресле, сцепив руки; ее платье было измято, из глаз капали слезы, тушь и тени растеклись и смешались у нее на лице в виде разноцветных разводов. Больше всего она походила на забытую под дождем театральную маску.

– Сеньора, не стоит больше ждать, идите лучше поспите. Кто его знает, может быть, он вообще до утра не придет… – стала я умолять хозяйку, но та даже не пошевелилась.

Так мы и просидели в патио всю ночь. У меня стучали зубы, по спине стекал холодный пот – я, возможно, не поняла, но почувствовала, что от нашего дома в ту ночь отвернулась удача, уступив место горю и несчастьям. Впрочем, у меня не было ни времени, ни желания копаться в собственных догадках и переживаниях. Я очень беспокоилась за Зулему, потому что видела: у нее в душе будто что-то надломилось. Мне было страшно смотреть на нее: она уже не была той женщиной, которую я так хорошо знала; за каких-то несколько часов она превратилась в нечто вроде огромного бесформенного растения. Я приготовила кофе и принесла ей, надеясь, что привычный утренний ритуал поможет, подтолкнет ее к тому, чтобы вновь стать самою собой, но убитая горем женщина даже не прикоснулась к терпкому живительному напитку. Она по-прежнему сидела в кресле как неживая – кариатида, чей неподвижный взгляд был устремлен в какую-то точку на другой стороне двора. Я сделала пару глотков, но кофе показался мне до ужаса крепким и горьким. В конце концов мне удалось заставить хозяйку встать с кресла, и я за руку отвела ее в спальню, где помогла раздеться, стерла с ее лица влажной салфеткой бо́льшую часть косметики и уложила находившуюся в полуобморочном состоянии женщину на кровать. Я не ушла сразу, а посидела рядом с Зулемой, пока не удостоверилась, что она дышит ровно и глубоко. Что ж, по крайней мере за ее жизнь можно было не беспокоиться. Другое дело – состояние ее души: она продолжала беззвучно плакать, а ее лицо по-прежнему закрывала внешне прозрачная, но почти непроницаемая для взгляда пелена. Она смотрела на меня в упор, но, похоже, видела мой силуэт как сквозь густой туман. Через некоторое время я вышла из спальни и отправилась открывать ставни и дверь магазина. Только тут я вспомнила, что вот уже много часов – со вчерашнего дня – ничего не ела. Чувство голода, помноженное на страх и отчаяние, напомнило мне о том времени, когда я скиталась по городу, не зная, где буду ночевать и что буду есть. Именно в таком состоянии меня и подобрал Риад Халаби. Чтобы заглушить голод, я взяла лакричный леденец и стала лизать его. При этом я всячески пыталась отвлечься от мрачных мыслей – надо признать, без особого успеха. Как и следовало ожидать, в какой-то момент в «Жемчужину Востока» заглянули три девушки, которым, ясное дело, хотелось знать, куда же девался Камаль. Я сказала им, что его нет и что ждать и даже вспоминать его нет никакого смысла, потому что на самом деле он был вовсе не человек, да-да, он ведь не существо из плоти и крови, а злой дух, демон, ифрит, принявший человеческий облик и перенесшийся в наши края по собственной злой воле лишь для того, чтобы смутить их умы и души, а если подвернется возможность, то и попортить им кровь, но теперь можно не волноваться, тот же ветер судьбы, который забросил его в Аква-Санту, унес исчадие ада обратно в огнедышащую пустыню. Выслушав меня, девушки отправились на площадь обсуждать касающуюся каждой из них новость; естественно, очень скоро об исчезновении Камаля стало известно всему городу, и к магазину потянулись любопытные, жаждавшие выяснить, правда ли это, и если да, то что именно произошло у нас в доме.

– Знать ничего не знаю. Ждите, пока приедет хозяин. – Эти слова я твердила как заклинание; ничего более умного и убедительного мне в голову не приходило.

В полдень я приготовила суп и решила отнести его в комнату Зулемы; я надеялась, что мне удастся покормить ее хотя бы с ложечки, но у меня самой подкашивались ноги и дрожали руки, и в итоге я еще на кухне перевернула тарелку и пролила суп на пол. Вскоре стало ясно, что нам с хозяйкой в тот день будет не до еды: так и не придя в себя после ночи ожидания, она встала с постели, но не смогла даже выйти из комнаты; она раскачивалась из стороны в сторону с закрытыми глазами и что-то монотонно бормотала себе под нос. Неожиданно это неразборчивое бормотание сменилось пронзительным жалобным криком, похожим на плач раненой сирены.

– Успокойтесь! Камаль не вернется. Если вы не можете без него жить, отправляйтесь его искать. Любого человека можно разыскать, если очень хотеть. Другого способа нет. Вы меня слышите, сеньора? – От страха я даже схватила ее за плечи и несколько раз сильно тряхнула; мне хотелось вывести хозяйку из ее мучительного состояния.

Зулема мне не ответила; в тот день у нее частично отшибло память, по крайней мере, испанский она забыла начисто, и больше никто не слышал от нее ни слова на этом языке. В конце концов мне удалось снова уложить ее в постель, и, когда она успокоилась, я прилегла рядом с ней, напряженно прислушиваясь к ее дыханию. В итоге мы так и уснули, прижавшись друг к другу, обе – каждая по-своему – измученные и выбившиеся из сил. Такими нас и увидел Риад Халаби, когда вернулся домой вскоре после полуночи. Его фургончик был доверху набит новыми товарами для магазина, а кроме того, он, как человек заботливый, не забыл про подарки для своих близких: жене он привез кольцо с топазом, мне – платье из органзы, а Камалю – две рубашки.

– Что у вас тут случилось? – не на шутку испуганный повисшей в доме печалью и предчувствием несчастья, спросил он.

– Камаль ушел, – не без труда пробормотала я.

– Как – ушел? Куда?

– Не знаю.

– Он же мой гость, он не может уйти просто так, не предупредив меня, не попрощавшись…

– Зулеме очень плохо.

– Похоже, тебе еще хуже, дочка. У тебя, наверное, температура.

Он укутал меня как можно теплее, и мне полегчало: вместе с потом из меня вышел страх, лихорадка унялась, температура спала, появился аппетит; что же касается Зулемы, то стало понятно, что ее болезнь куда серьезнее и излечиться от нее будет не так просто. Заболела она от любви – это было понятно всем, за исключением ее мужа; он не желал этого понимать и видеть, он отказывался связывать внезапное исчезновение Камаля с болезнью своей жены. Он не спрашивал, что случилось в его отсутствие, наверное, потому, что догадывался, каким будет ответ, но одно дело – догадываться, а другое – знать. Добейся он от кого-нибудь подтверждения правильности своих предположений, и ему пришлось бы мстить как изменнице-жене, так и предателю-родственнику, а он, как можно догадаться, был слишком жалостлив и мягкосердечен – ему совсем не хотелось отрезать жене груди, а затем разыскивать ее любовника хоть на другом конце света, чтобы отрезать ему гениталии и засунуть в рот, как того требовали традиции предков.

Зулема внешне успокоилась и вела себя еще тише, чем прежде: она почти все время молчала, иногда плакала и полностью потеряла интерес к еде, к радио и даже к подаркам мужа. Она стала худеть, а через три недели ее кожа приобрела оттенок сепии, словно от самой Зулемы осталась лишь фотография, сделанная давно, еще в прошлом веке. Единственное, что могло вызвать у нее сильную реакцию, – это присутствие Риада Халаби и любая его попытка как-то пожалеть и приласкать ее. Она отскакивала словно ошпаренная, и взгляд ее в эти секунды выражал лишь одно чувство – ненависть. Мне пришлось на некоторое время прервать занятия у учительницы Инес, и я практически перестала появляться в магазине; не возобновились и былые еженедельные походы в кино, и все потому, что я не могла даже на шаг отойти от хозяйки: весь день и бо́льшую часть ночи я проводила рядом с ней. Риад Халаби даже нанял двух продавщиц, чтобы убираться в «Жемчужине Востока» и стоять за прилавком. Единственное хорошее воспоминание об этом периоде моей жизни связано с тем, что именно в те дни хозяин вновь вспомнил о моем существовании и стал относиться ко мне как прежде, до приезда Камаля; он снова просил меня почитать ему вслух, рассказать придуманную мной историю, мы снова играли в домино, и он опять поддавался, чтобы я ощутила радость выигрыша. Несмотря на тягостную атмосферу в доме, мы вдвоем даже находили поводы, чтобы иногда посмеяться.

Прошло несколько месяцев, а в состоянии больной не наступило никакого улучшения. Жители Аква-Санты и окрестных деревушек интересовались ее здоровьем, и через некоторое время каждый из них считал своим долгом принести либо рецепт, либо уже готовое целительное снадобье: целый веник из веток руты, из которого можно сделать чудодейственный настой, какой-нибудь сироп, которым обычно лечат впавших в депрессию, витамины в таблетках или хотя бы куриный бульон. Естественно, все это делалось вовсе не из сочувствия к заносчивой и нелюдимой иностранке, а из доброго отношения к Турку. Надо бы показать ее специалисту, поговаривали соседи и в один прекрасный день привели к нам в дом какую-то странную неразговорчивую крестьянку из далекой деревни, которая, выкурив трубку над постелью, разогнала табачный дым по комнате и без долгих размышлений вынесла свой вердикт: у пациентки нет симптомов ни одной известной науке болезни, а ее плохое самочувствие – следствие затянувшегося приступа любовной тоски.

– Это она по своей семье скучает, очень уж родителей любит, – пояснил присутствовавшим при консультации соседям муж больной, а затем вежливо, но настойчиво выпроводил индианку из дому, пока она не произнесла слов, которые бы опозорили его как обманутого мужа.

От Камаля не было никаких известий. Риад Халаби больше никогда не вспоминал о нем, и по молчаливому согласию мы не произносили его имени в нашем доме: слишком уж черной неблагодарностью он расплатился за то, что его приняли как родного.

Глава седьмая

Рольф Карле начал работать с сеньором Аравеной в тот самый год и месяц, когда русские запустили в космос собаку, засунутую в какую-то герметически запаянную капсулу.

– Советы, чего от них ждать, у них даже к животным никакого сочувствия! – разгневанно воскликнул дядя Руперт, узнав эту новость.

– Ну не кипятись ты… В конце концов, это самая обыкновенная дворняжка без всякой родословной, – заметила тетя Бургель, не отрывая взгляда от сооружаемого на кухонном столе кулинарного чуда под названием «домашнее пирожное».

Это безответственное и непродуманное заявление супруги привело немолодую пару к страшной ссоре, одной из самых серьезных за все время их семейной жизни. Проругались они целый день – это была пятница, – осыпая друг друга проклятиями и высказывая упреки, накопившиеся за тридцать лет совместного существования. Так, например, помимо прочих неприятных и неожиданных слов, дядя Руперт услышал, что, оказывается, его жена терпеть не может собак и испытывает стойкое отвращение к тому, что она сама и вся ее семья занимаются разведением, выращиванием и продажей этих тварей. Оказалось, что она спит и видит, как чертовы полицейские овчарки, все как одна, подхватывают чумку и стройными шеренгами отправляются к чертям собачьим. После этого Бургель не без удивления узнала, что ее муж был в курсе насчет одного неприглядного и аморального поступка, совершенного ею в молодости, а молчал об этом лишь потому, что хотел сохранить мир в семье. В общем, наговорили они друг другу много такого, о чем лучше было бы каждому не знать, и в конце концов выдохлись. На следующий день, в субботу, Рольф, как обычно, приехал в колонию и обнаружил, что дом заперт; первым делом он подумал, что вся семья подхватила азиатский грипп, который свирепствовал в стране как раз в те годы и унес множество жизней. Он, когда обнаружил тетю Бургель живой, хотя и не совсем здоровой, вздохнул с облегчением. Она лежала в спальне на кровати с компрессом из базилика; дядя Руперт, как выяснилось сжигаемый обидой и злостью на супругу, заперся в мастерской – естественно, вместе со своими псами-производителями и четырнадцатью недавно родившимися племенными щенками – и стал методично разбивать молотком все собранные и приготовленные для продажи часы с кукушкой. Глаза у обеих кузин были красные и воспаленные от выплаканных накануне слез. К тому времени обе девушки успели выйти замуж за тех самых хозяев свечной фабрики, и теперь к их привычному запаху гвоздики, корицы, ванили и лимона примешивался тонкий аромат пчелиного воска. Жили они на той же улице, буквально напротив родительского дома, и не только успевали вести свое новое домашнее хозяйство, но и по-прежнему помогали родителям работать на псарне, в курятнике и обслуживать туристов в гостинице. В те выходные некому было разделить с Рольфом Карле радость по поводу приобретения новой кинокамеры и, более того, никто даже не удосужился выслушать, как это было прежде заведено, подробный рассказ о том, что происходит в его жизни, в жизни города, или, например, о политических волнениях и выступлениях студентов в университете. Ссора между родителями настолько выбила из колеи всех членов семьи, включая и младшее поколение, что Рольфу Карле за все выходные не удалось даже хорошенько ущипнуть своих кузин за мягкие места, не говоря уже о том, чтобы развлечься с ними более основательно. Обе девушки ходили по дому мрачные, с лицами, искаженными гримасой страдания, и не выказывали ни малейшего желания прибраться в пустых гостевых комнатах или хорошенько взбить там перины. В общем, в воскресенье вечером Рольф вернулся в столицу с горящими трубами, без смены чистой одежды на неделю вперед и без солидного сухого пайка из домашних галет и ветчины, которым тетя с дядей обычно снабжали его. Кроме того, его преследовало неприятное чувство уязвленности тем фактом, что какая-то беспородная московская дворняжка оказалась для родственников важнее, чем его появление в их деревне. В понедельник утром вместе с сеньором Аравеной они зашли позавтракать в кафе на ближайшем к редакции углу.

– Брось, старик, о чем ты вообще думаешь, забудь ты и об этом животном, и о проблемах с родственниками. Поверь мне, мальчик, грядут важные события, которые могут обернуться для страны большими переменами, – сообщил Рольфу его покровитель, склонившись над аппетитно выглядевшей тарелкой; обычно он начинал день с весьма плотного завтрака.

– А что такое?

– Через пару месяцев будет проведен референдум. Сам понимаешь, все вроде бы уже известно заранее, и наш Генерал уверен, что останется у власти еще на пять лет.

– Ну вот, тоже мне новость.

– Новость, Рольф, состоит в том, что этот плебисцит может выйти ему боком.

Точно в соответствии с тем, что было предсказано, незадолго до Рождества действительно был проведен референдум, которому предшествовала шумная пропагандистская кампания, буквально задушившая страну тоннами листовок, военными парадами, болтовней по радио и торжественными церемониями открытия бесчисленных патриотических монументов. Рольф Карле скромно делал свою работу, стараясь вести себя предельно осторожно; внешне он действовал весьма корректно, демонстрируя всем, что он всего лишь начинающий оператор, который набивает руку на съемке далеко не самых важных людей и событий. Тем не менее чутье помогло ему верно уловить пульс времени, и снимал он в основном репортажи с предвыборных митингов и собраний, а также интервью с офицерами вооруженных сил, рабочими и студентами. В день референдума улицы были заполнены жандармерией, вот только обычных людей – тех самых избирателей – почему-то совсем не было видно около избирательных участков. Вечно шумная, столица в то воскресенье выглядела сонным провинциальным городком. Вскоре было объявлено об убедительной победе Генерала: за то, чтобы он оставался у власти еще пять лет, проголосовало подавляющее большинство граждан, имеющих право голоса, – восемьдесят с лишним процентов. Фальсификация была настолько наглой – такого количества людей вообще не участвовало в выборах, не говоря уже о том, что они все отдали голоса за Генерала, – что вместо ожидаемого пропагандистского эффекта выставила правителя на посмешище общественному мнению. Карле несколько недель собирал информацию о настроениях в обществе и о том, как готовился и проводился референдум. Наконец он появился перед Аравеной, гордый проделанной работой и готовый составлять казавшиеся ему весьма смелыми и проницательными политические прогнозы. Тот выслушал его с чуть ироничной улыбкой и сказал:

– Что ты ходишь вокруг да около, Рольф. Правда проста и очевидна: пока Генерала боялись и ненавидели, он мог держать в руках бразды правления, но как только он стал объектом насмешек, власть стала ускользать у него из рук. Помяни мое слово: не позже чем через месяц его свергнут.

Долгие годы тирании не смогли окончательно уничтожить оппозицию в стране: полуофициально в политической тени действовали некоторые профсоюзы; политические партии, находившиеся вне закона, ушли в подполье, а студенты тем или иным способом выражали свое недовольство правящим режимом практически ежедневно. Аравена придерживался той точки зрения, что народные массы не являются решающей действующей силой в моменты, когда в стране происходят в самом деле исторические изменения: реальные шаги способна совершить лишь небольшая группа дерзко мыслящих формальных и неформальных лидеров. Он полагал, что падение диктатуры возможно лишь в результате консенсуса элит, а народ, привыкший подчиняться жесткой руке и воле вождя, послушно пойдет туда, куда ему укажут. Кроме того, он считал, что нельзя недооценивать роль Католической церкви: хотя уже давно никто не соблюдает десять заповедей и люди гордо именуют себя атеистами, что на самом деле является одной из форм проявления мачизма, Церковь по-прежнему обладает огромной властью над умами и душами граждан.

– Надо бы поговорить кое с кем из священников, – предложил он.

– Уже сделано. Я навел справки и выяснил, что многие из них не только выступают за преобразования в стране, но и подстрекают рабочий класс к борьбе с режимом. Говорят, что даже епископы готовы выступить с обвинениями правительства в коррупции и репрессивных методах правления. Моя тетя Бургель после семейной ссоры пошла в церковь, чтобы покаяться и исповедаться, и что бы вы думали? Священник достал из-под сутаны пачку листовок и сказал, чтобы она во искупление грехов распространила их в колонии.

– Что еще тебе удалось выяснить?

– Похоже, оппозиционные партии наконец смогли объединиться и подписали договор о взаимодействии.

– Ну что ж, видимо, настал момент посеять смуту в последнем бастионе власти – в вооруженных силах. Их нужно расколоть и сподвигнуть какую-то часть армии на мятеж. В общем, мой юный друг, чутье меня не подвело, – с удовлетворением сказал Аравена и закурил крепкую гаванскую сигару.

С того дня Рольфа Карле перестала удовлетворять роль хроникера, регистрирующего происходящие события; ему захотелось принять в них непосредственное участие. Выяснилось, что он может, благодаря своим профессиональным связям и знакомствам, оказаться чрезвычайно полезным делу восстания. Лишь погрузившись в революционную работу, он понял, насколько прочно завладела умами народа оппозиция. Агитаторы сумели посеять сомнение даже в казавшихся непробиваемыми душах солдат. Студенты тем временем продолжали свои выступления, которые день ото дня становились все более масштабными и дерзкими. Они захватывали лицеи и факультеты, брали заложников, а затем дело дошло до того, что студенческий отряд занял одну из радиостанций и активисты оппозиции в прямом эфире призвали народ выйти на улицы. Это переполнило чашу терпения властей, и в ответ на улицы городов были выведены войска, получившие приказ восстановить порядок любой ценой, по возможности с максимальным количеством жертв. Войска должны были посеять панику в рядах восставших и сочувствующих, но в рядах самих солдат участились случаи неподчинения приказам, и в воздухе отчетливо запахло военным мятежом. Воинские части немедленно получили приказ вернуться в казармы, но было уже поздно: даже среди армейского руководства нашлись люди, разделяющие убеждения восставших или просто желающие перемен в стране. Человек с Гарденией отреагировал обычным для себя способом: камеры тюрем и пыточные подвалы были переполнены задержанными участниками беспорядков; многих он допрашивал лично; работал не покладая рук чуть ли не целыми сутками, но при этом не забывал сменить костюм и поправить, как всегда безупречную, прическу. Вскоре стало понятно, что и самые жестокие репрессии уже не способны предотвратить распад власти. Несколько недель спустя страна оказалась практически неуправляемой. Люди вышли на улицы уже не только для того, чтобы протестовать, но просто поговорить, обсудить все то, что замалчивалось диктаторской властью в течение долгих лет. Женщины проносили оружие под юбками, школьники по ночам расписывали стены домов революционными лозунгами, а в один прекрасный день Рольф, сам не понимая, как дошел до жизни такой, принял от кого-то из товарищей по борьбе сумку с динамитом и поехал в университет, где в условленном месте его встретила потрясающе красивая девушка. Он был покорен с первого взгляда, но этому порыву не суждено было развиться во что-то большее: девушка молча перекинула через плечо ремень с таким риском доставленной сумки и скрылась в темноте. Больше он никогда ее не видел и ничего не слышал о ней. В стране была объявлена всеобщая забастовка, школы и магазины закрылись, врачи отказывались лечить больных, священники позапирали храмы, и покойники оставались неотпетыми, а то и непогребенными. По вечерам, а особенно ближе к ночи, улицы заметно пустели: освещение не включалось и люди предпочитали сидеть по домам, чтобы не рисковать понапрасну. Ощущение было такое, что страна из цивилизации возвращается обратно в первобытный хаос. Все замерли, затаив дыхание, и ждали, ждали, ждали.

Человек с Гарденией отправился на личном самолете в Европу – в почетную и роскошную ссылку; там он и живет по сей день – пишет воспоминания, причесывая на свой манер прошлое. В тот же день из страны сбежал и министр с плюшевым креслом и ночным горшком. Он увез с собой также немалое количество материальных ценностей, в основном в виде золотых слитков. Чемодан, набитый золотом, забытый или брошенный в спешке, был лишь малой частью того, что министру удалось прихватить. Буквально в течение нескольких часов из страны, как тараканы, разбежались те, чья совесть была нечиста; они удирали по воздуху, морем и через сухопутные границы. Всеобщая забастовка не продолжилась и трех дней. Четыре армейских капитана вступили в переговоры с оппозиционными партиями и, заключив с ними соглашение, объявили свои подразделения перешедшими на сторону восставшего народа; очень быстро к ним примкнули и остальные полки и гарнизоны. Правительство пало, и Генерал, не позаботившийся обеспечить отступление, вылетел из страны с семьей и ближайшими соратниками на военном самолете, предоставленном ему посольством Соединенных Штатов. Торжествующая толпа, в которой было немало женщин и детей, желая смыть с себя пыль и грязь, прилипшие к ним на пути к победе, ворвалась в резиденцию диктатора, где состоялось массовое омовение восставших в его личном бассейне. В воду набилось столько народу, что она стала похожа на густой суп. Все это происходило под звуки джаза, который исполнял какой-то чернокожий музыкант, подсевший к белоснежному роялю, украшавшему террасу виллы. В тот же день народ взял штурмом казармы Службы безопасности. Жандармы отстреливались из пулеметов, но толпе удалось взломать двери и ворваться в здание. Здесь уже никто с пленными не церемонился. Пойманных офицеров и гражданских сотрудников Службы безопасности убивали на месте – без суда и следствия. Пыточных дел мастерам, которым удалось выжить, потому что их в тот день не оказалось на службе, еще много месяцев пришлось прятаться по темным углам; тех же, кому это не удалось, линчевали прямо на улице. Не обошлось в те дни и без нападений на магазины и дома тех иностранцев, которых обвиняли в разграблении страны и необоснованном обогащении из-за преступной иммиграционной политики Генерала. Разумеется, были разбиты витрины магазинов, торгующих спиртным, и бутылки разошлись по рукам; сделав пару глотков, люди передавали их друг другу, чтобы отпраздновать долгожданное падение диктатуры.

Рольф Карле за те три дня ни разу не сомкнул глаз: он снимал все происходящее, находясь в самой гуще событий; его окружали возбужденные борьбой победители, он выходил на запруженные танцующими и веселящимися людьми улицы, по которым с трудом пробирались автомобили, сигналя во всю мочь. Именно его камера зафиксировала, как раздается вынесенное из магазинов вино и как люди, объединенные общим делом, по-братски, независимо от уровня достатка и социального статуса, его распивают. Он работал как заведенный и в профессиональном азарте совершенно забывал позаботиться о собственной безопасности: главным для него было дело. Он единственный из операторов осмелился ворваться вместе с восставшими в здание Службы безопасности, он снимал груды тел, стонущих в коридорах и кабинетах раненых, растерзанных толпой жандармов и тайных агентов и освобожденных узников, поднимающихся из пыточных подвалов Человека с Гарденией. Побывал он со своей камерой и в главной столичной резиденции Генерала; он не только сам видел, но и сумел заснять на пленку, как толпа крушит мебель, кромсает ножами прекрасные картины, составлявшие гордость коллекции, и топчет ногами шиншилловые шубы и расшитые драгоценными камнями платья первой леди. Побывал он и во Дворце правительства – как раз в тот самый момент, когда там была провозглашена взявшая на себя всю полноту власти хунта, в состав которой вошли восставшие офицеры и выдающиеся деятели оппозиции. Сам Аравена поздравил молодого человека с первыми настоящими профессиональными успехами и дал ему подлинную путевку в жизнь, порекомендовав своим коллегам на телевидении проявить внимание к талантливому начинающему журналисту; увидев отснятые репортажи, телевизионщики тут же пустили их в эфир, и они стали гвоздем выпусков новостей, сделав Рольфа звездой.

Представители политических партий заключили между собой пакт о взаимодействии и признании права каждой из политических сил на существование, ибо горький опыт подсказывал победителям, что если они будут вести себя как стая каннибалов, то очень скоро в выигрыше от общей победы окажутся одни лишь военные. Несколько дней понадобилось ранее высланным из страны оппозиционерам, чтобы вернуться на родину, обустроиться на новом старом месте и начать разматывать запутанный клубок государственной власти. Тем временем разные экономические и политические силы, а также представители олигархии, примкнувшие к революции в самый последний момент, быстренько подтянулись к Дворцу правительства и буквально в течение нескольких часов добились для себя самых важных официальных постов. Распределены должности, благодаря подковерной борьбе и интригам, были так хитро и искусно, что, когда новый президент приступил к исполнению своих обязанностей, ему тотчас же стало понятно: управлять страной возможно только путем компромисса с этими людьми и представляемыми ими силами.

Да, были в революции минуты отступления, неуверенности и даже тактические поражения; тем не менее, когда дым и тучи рассеялись, когда стих поднятый восстанием шум, настал рассвет первого дня демократии.

Были в стране и такие места, где жители оказались не в курсе насчет падения диктатуры; произошло это по многим причинам: например, они попросту не знали, что у власти находился Генерал и сколько лет он простоял во главе страны. Жизнь этих людей текла так, что им не было дела до современных политических событий. В нашем странном географическом пространстве одновременно сосуществуют разные исторические эпохи. Если в столице биржевые магнаты обсуждают по телефону свои многомиллиардные сделки с партнерами, находящимися на другом конце света, то где-нибудь в Андах есть районы, где люди живут по законам и нормам поведения, внедренным пятьсот лет назад испанскими конкистадорами, а в глуши сельвы и вовсе имеются территории, на которых живут фактически первобытные люди: целые племена не знают даже одежды и ведут точь-в-точь такую жизнь, как их предки в каменном веке. То, что для одних являлось периодом великих перемен и чудесных преобразований, для других было всего лишь обычным очередным днем, месяцем или годом, ничем не отличавшимся от других. Народу вообще свойственно великодушие: своих врагов и обидчиков он прощает с необычайной легкостью; сейчас в стране нет ни смертной казни, ни пожизненного тюремного заключения, и так получилось, что и наживавшиеся в эпоху тирании, и сотрудничавшие с диктаторским режимом и непосредственно служившие ему, и тайные агенты и стукачи-информаторы Службы безопасности вскоре были прощены, а их грехи забыты; таким образом, все эти люди смогли найти свое место в обществе, ставшем открытым буквально для всех.

Подробностей происходившего в те дни я не знала еще долго; лишь несколько лет спустя я из чистого любопытства пролистала подшивки газет, выходивших во время революционных событий; мы же в Аква-Санте в те дни ничего и не заметили. В день свержения диктатуры главным событием для нас был званый обед, организованный Риадом Халаби для сбора денег на ремонт школы. Гости собрались достаточно рано; все знали, что даже местный священник выступил в поддержку благотворительного мероприятия, хотя поначалу был против, потому что подобные праздники были для многих людей лишь поводом, чтобы предаться порокам пьянства и любострастия; ни для кого не было секретом, что массовые гулянья заканчивались дракой, а то и поножовщиной. Однако жизненный опыт и мудрость помогли священнику принять верное решение – он сделал вид, что не замечает греховной стороны подобного сборища, потому что прекрасно понимал: ни своими силами, ни даже силами проповеди Слова Божьего он не сможет собрать необходимую сумму на ремонт школы, изрядно потрепанной последним ураганом. Отдав должное выставленному на стол угощению, гости устроили карнавал с выборами королевы красоты: победительницу короновал сам глава города, на голову ей водрузили корону из живых цветов, украшенную нитью искусственного жемчуга, пожертвованной учительницей Инес, ну а после окончания застолья настало время петушиных боев. Посмотреть на это зрелище собрались не только жители городка, но и гости из соседних деревень. В какой-то момент один из гостей, у которого с собой был маленький приемник на батарейках, переполошил собравшихся, издав громкий вопль. Когда все замолчали, он сообщил, что Генерал бежал из страны и на улицах столицы творится что-то невообразимое: толпы восставших людей громят тюрьмы, выпускают заключенных и буквально четвертуют попавшихся им в руки жандармов и агентов Службы безопасности. Не дослушав политически активного соседа, собравшиеся на праздник решительно посоветовали ему заткнуться и не отвлекать петухов от подготовки к схватке. Единственным человеком, кто не столько из личного интереса, сколько по долгу службы покинул на время праздник, чтобы выяснить, что творится в столице, был как раз глава города; он без особого энтузиазма вышел из-за стола и удалился к себе в кабинет, чтобы связаться по телефону с начальством и получить из столицы необходимые разъяснения и указания. Через пару часов он вернулся к веселящимся согражданам и сообщил, что ничего страшного не произошло и нет никаких оснований переживать и уж тем более беспокоиться по поводу какой-то столичной суеты: ну да, вроде бы правительство действительно пало, но причин для волнения нет – все остается по-прежнему, поэтому давайте танцевать и веселиться, и, кстати, передайте-ка мне еще пивка, предлагаю тост за демократию. В полночь, когда гости стали расходиться, Риад Халаби пересчитал собранные деньги, передал их учительнице Инес и вернулся в дом – усталый, но довольный: его затея оказалась удачной и за крышу школы можно было больше не беспокоиться.

– Диктатура пала, – сообщила я ему, едва он вошел в дом.

Сама я на праздник не ходила, потому что весь день провела рядом с Зулемой, у которой, как и следовало ожидать, с самого утра случился очередной приступ.

– Я уже в курсе, дочка.

– По радио передали. А что все это значит?

– Для нас – ничего особенного, на нашу жизнь это практически не повлияет, это все происходит слишком далеко отсюда.

Прошло два года, и демократия окрепла. О диктатуре с тоской вспоминали лишь генералы да неформальный профсоюз таксистов. Нефть по-прежнему била ключом из-под земли, и никто особо не задумывался над тем, куда и каким образом вложить так легко зарабатываемые деньги. Похоже, в глубине души руководители страны уверовали в то, что так будет всегда и черное золото никогда не иссякнет. Между тем в университетах среди студентов началось новое брожение умов: молодые люди, так недавно рисковавшие жизнью ради свержения Генерала, чувствовали себя разочарованными и даже обманутыми новым правительством, обвиняя президента в том, что он действует в интересах Соединенных Штатов. Победа революции на Кубе[12] стала настоящим факелом надежды, озарившим весь континент. Никто тогда не мог предположить, насколько иллюзорными окажутся эти надежды, а в те годы все наглядно увидели, как народ может взять власть в свои руки и действительно изменить веками установленный порядок жизни. Голоса революционеров звучали в эфире целыми днями, и слова их были бальзамом для истосковавшихся по настоящей борьбе студенческих душ. Полубогом был для них Че – со звездой во лбу, готовый сражаться за идеалы революции в любом уголке Америки. Среди прогрессивной молодежи стало модно носить бороду и цитировать наизусть Карла Маркса и Фиделя Кастро. Несмываемой краской на стенах университета было начертано: если в стране нет предпосылок для революции, настоящий революционер должен их создать. Самые горячие головы, убежденные в том, что без вооруженной борьбы народ никогда не сможет взять власть в свои руки, уже призывали браться за оружие. В стране стало формироваться партизанское движение.

– Я должен снять этих людей, сделать о них фильм, – заявил Рольф Карле сеньору Аравене.

Так он и отправился в горы, вслед за немногословным, смуглым и таинственным молодым человеком, который несколько ночей вел его какими-то козьими тропами на те неприступные скалы, где скрывались от властей его товарищи по борьбе. Так он стал единственным журналистом, напрямую контактировавшим с повстанцами, единственным, которому те позволяли снимать свои лагеря и базы, единственным, кому вполне доверяли командиры боевых подразделений. Так он в конце концов познакомился с Уберто Наранхо.

Наранхо взрослел и мужал, набираясь сил и опыта в набегах на зажиточные буржуазные кварталы столицы; еще совсем молодым он сумел сколотить вполне успешно действовавшую банду, сплошь состоявшую из маргиналов; помимо добычи хлеба насущного, эта компания вела многолетнюю войну против отпрысков богатых семей, ездивших по городу на шикарных хромированных мотоциклах, одетых в кожаные куртки и вооруженных цепями и ножами. Естественно, вся эта атрибутика копировала образ хулиганов-байкеров из американских фильмов. Этим богатым сеньорчикам многое сходило с рук, и развлекались они в свое удовольствие: начинали с того, что вешали и душили котов, резали ножами сиденья в кинотеатрах, а затем переходили и к более серьезным шалостям – лапали и доводили до истерики молоденьких нянь, прогуливавшихся с детьми в парках, врывались в монастыри, наводя ужас на монашек, вламывались в кафе, где праздновали свое совершеннолетие девушки, и справляли малую нужду прямо на праздничный торт; родители, занимавшие высокие посты в управлении страной или в бизнесе, не давали своих чад в обиду: время от времени тех задерживала полиция, нашаливших мальчиков увозили в комендатуру, оттуда звонили родителям, договаривались с ними полюбовно и тотчас же отпускали виновников легкого переполоха, даже не зарегистрировав их фамилии в отчетах о дежурстве. Это же дети, наиграются, перебесятся, а потом возьмутся за ум, умиленно качая головой, говорили сделавшиеся такими снисходительными офицеры полиции, вот подрастут сорванцы, сменят косухи на костюмы с галстуками, выучатся в университетах и, не успеешь оглянуться, возьмут семейные фирмы в свои руки и встанут у руля государства. Настоящие проблемы для уверовавших в свою безнаказанность богатых юнцов начались, когда они перешли невидимую границу и стали «шалить» в кварталах красных фонарей вокруг улицы Республики. Сначала они развлекались тем, что намазывали горчицей и жгучим перцем гениталии обитавшим в этом районе нищим, затем их ножи оставили глубокие шрамы на лицах нескольких проституток, навсегда лишив их возможности зарабатывать себе на хлеб, а затем и гомосексуалы стали с опаской ходить по знакомым улицам, поскольку некоторых из них парни в кожаных куртках избили до полусмерти. Узнав об этих «проказах», Уберто Наранхо решил, что с него хватит. Он собрал своих друзей-приятелей и некоторых сочувствующих и организовал из этой разношерстной компании что-то вроде отряда местной самообороны. Так на улице Республики родилась Чума – банда, прославившаяся и наводившая ужас на весь город. Эти ребята не боялись сойтись в открытом бою с мотоциклистами в черной коже; более того, богатые мальчики несли в схватках серьезные потери: день ото дня увеличивалось число избитых, контуженных и раненных холодным оружием. Если бы обе стороны, участвовавшие в конфликте, действовали в равных условиях, победа, несомненно, осталась бы за чумовыми, но на стороне противника выступал влиятельный, практически непобедимый союзник – полиция. Группы быстрого реагирования приезжали в бронированных фургонах на место разборок между молодежными бандами, с полным набором спецсредств для подавления массовых беспорядков; если полицейским удавалось застать дерущихся врасплох, то белые парни в черных куртках отделывались легким испугом. Остальным доставалось по полной программе: в участках их избивали до тех пор, пока кровь ручьями не заливала внутренние дворы казарм. И все же не полицейские и дубинки покончили с Чумой; на это оказалась способна лишь иная, куда более мощная сила – та самая, которая увела Наранхо далеко в горы.

Как-то раз поздно вечером его друг Негро, повар из кафе, пригласил Уберто на одно таинственное собрание. Обменявшись паролем и отзывом с охранявшими вход студентами, они прошли в комнату, где уже находилось несколько человек, которые представились вновь прибывшим, назвавшись явно вымышленными именами. Уберто присел на пол в дальнем углу, чувствуя себя не совсем в своей тарелке; в отличие от остальных собравшихся, он, как и его друг Негро, никогда не учился не только в университете, но даже и в школу-то толком не ходил. Тем не менее очень быстро выяснилось, что прислушиваются к ним здесь с величайшим уважением: все уже знали, что Негро отслужил в армии в саперных частях, и его умение обращаться со взрывчаткой придавало ему немалый вес в глазах товарищей по борьбе. Ну а когда он представил Наранхо как бесстрашного главаря той самой наводившей ужас на их классовых врагов Чумы, вежливая уважительность и вовсе сменилась искренним восхищением. Там Наранхо впервые услышал, как люди выражают словами – кто простыми, кто, конечно, слишком заумными – те смутные, беспорядочные мысли, которые крутились у него в голове еще с детства. Речи выступавших на собрании подпольщиков стали для него настоящим откровением. Естественно, зачастую он не понимал даже не половину, а гораздо бо́льшую часть того, что они говорили, а уж о том, чтобы повторить эти длинные, наполненные какими-то непонятными терминами и выражениями фразы, не могло быть и речи. Тем не менее он со всей отчетливостью осознал, что его личная, пусть и жестокая, беспощадная война с богатыми сеньорчиками и все его горделивое презрение к власти оказываются детскими играми по сравнению с тем противостоянием, о котором говорили здесь. Встреча с повстанцами перевернула всю его жизнь. Он с изумлением осознал, что для этих ребят несправедливость вовсе не является неотъемлемым элементом мироустройства; нет, с их точки зрения, она была искажением нормального хода развития человечества, той самой ошибкой, которую непременно следовало исправить; поняв, что эти борцы за справедливость готовы разрушить все барьеры, мешающие ему и его близким жить достойной жизнью, он понял, что готов посвятить остаток своих дней борьбе за это правое дело.

Участие в повстанческом движении стало для молодого человека не только делом чести, но и важным этапом личного взросления. Одно дело – полосовать ножами или молотить цепями черные косухи, и совсем другое – взять в руки настоящее оружие и вступить в борьбу с властями. Даже он, оказавшийся на улице едва ли не в младенчестве и сумевший выжить в нечеловеческих условиях, он, не знавший страха, не отступавший в драках с другими бандами, не просивший пощады или снисхождения в подвалах полицейских участков, он, для кого жестокость и насилие были постоянными спутниками в жизни, – даже он не мог предположить, до чего ему придется дойти и какие границы преступить в ближайшие годы.

Поначалу ему стали давать самые разные поручения в столице; с этими делами он справлялся лучше многих: ему очень пригодилось, что он знал город как свои пять пальцев; он писал лозунги на стенах, печатал и распространял листовки, расклеивал революционные плакаты, организовывал подпольное производство одеял для партизан, доставал и переправлял оружие, воровал медикаменты, убеждал и вербовал сочувствующих, подыскивал безопасные места, где можно было переждать очередную облаву, а в перерывах не забывал посещать все тайно проводившиеся занятия по военной подготовке. Вместе с товарищами по оружию он научился обращаться с пластиковой взрывчаткой, делать бомбы из подручных материалов, перерезать кабели высокого напряжения, взрывать рельсы и дороги, чтобы у власти и у народа сложилось преувеличенное впечатление о численности и организованности повстанцев; это помогало привлечь на свою сторону нерешительных, повышало моральный дух самих партизан и сеяло в лагере противника сомнения и страх. Поначалу в прессе подробно освещали эти криминальные происшествия, как их называли власти. Затем было отдано негласное распоряжение не публиковать информацию о террористических актах и других действиях вооруженной оппозиции; в стране узнавали о них только по слухам, из напечатанных кустарным способом, а то и на домашних пишущих машинках листовок и по сообщениям подпольных радиостанций. Молодые революционеры как могли пытались расшевелить и поднять на борьбу широкие массы народа, но весь их революционный запал разбивался о стену равнодушия, а то и презрения к их борьбе и идеалам. Иллюзия вечного процветания за счет добычи нефти словно окутала всю страну густой пеленой безразличия. Терпение Уберто Наранхо было на исходе. В какой-то момент на подпольных собраниях стали слышны речи о том, что лучшие люди, готовые к борьбе и самопожертвованию, живут в провинции, в глухих, затерянных в горах и джунглях деревнях. Крестьянин – вот истинный борец, подлинная движущая сила и материал революции. Да здравствует народ, да здравствует деревня, смерть империализму! – кричали, говорили и шептали участники этих собраний; слова, слова, тысячи, миллионы слов, хороших и плохих; в распоряжении повстанцев было куда больше слов, чем патронов. Наранхо не был выдающимся оратором, он не проходил долгой школы владения ярким, хлещущим как плеть революционным слогом, но это не помешало ему четко определиться в своих политических пристрастиях: пусть он не мог убеждать других теоретическими выкладками, но ему удавалось повести людей за собой личным примером – собственным бесстрашием и силой воли. О его храбрости ходили такие же легенды, как и о силе его кулаков; в итоге он сумел добиться, что его отправили на новый фронт, на самую передовую – фактически на разведку боем.

Он исчез из города внезапно, ни с кем не попрощавшись; не получили никаких объяснений даже его друзья из Чумы, от которых он стал отдаляться с тех самых пор, как посвятил себя революционной работе. Единственным человеком, поддерживавшим с ним связь и знавшим, как его разыскать, был Негро, но он не выдал бы друга даже под страхом смерти. Буквально после первых же дней, проведенных в горах, Уберто Наранхо понял, что все его былые представления о революционной борьбе и вооруженном противостоянии режиму были если не ложными, то по крайней мере поверхностными и примитивными до глупости, а все пройденные испытания лишь детскими шалостями по сравнению с тем, что предстоит пережить ему здесь. Доказывать силу характера и собственную состоятельность в горах нужно было всерьез. Он был не на шутку встревожен, когда понял, насколько там, в городе, они преувеличивали силы повстанческого движения в провинции. Партизаны вовсе не представляли собой ни грозной, затаившейся в лесах армии, ни просто сколько-нибудь серьезной силы. Группы по пятнадцать-двадцать человек, прячущиеся по удаленным от населенных пунктов труднодоступным ущельям, были не в состоянии оказывать сколь-либо значительное воздействие на жизнь страны. Их сил едва хватало, чтобы поддерживать надежду на будущую победу в собственных сердцах. Ну и дела, во что я, оказывается, ввязался, да они же просто безумцы, разве можно одержать победу с горсткой разрозненных, разбросанных по стране, не имеющих никакого влияния студентов, подумал было Наранхо, но тотчас же отогнал эти мысли прочь. Его личная цель была простой и ясной: он должен был победить – победить в любой схватке, в которой предстояло ему участвовать. Малочисленность соратников предполагала приносить в жертву общему делу все: все свое время, все свои силы, всего себя. Пришлось привыкать к огромным нагрузкам и к боли. Марш-бросок с тридцатью килограммами снаряжения в рюкзаке за спиной и с оружием в руках; оружие – оно священно, нельзя дать ему испачкаться или намокнуть, нельзя оставить на нем ни малейшей зазубринки, а главное, нельзя выпускать его из рук ни на миг. Идти вперед, сгибаясь под тяжестью груза в рюкзаке, подниматься и спускаться по горным склонам цепочкой, след в след; ни еды, ни воды – лишь молчание; и вот уже все тело превращается в сгусток стона и боли: кожа на руках вздувается, словно изнутри ее рвет поток какой-то жгучей, огнедышащей жидкости; глаза под искусанными москитами веками превращаются в узкие щелки; ноги в тяжелых горных ботинках гниют и кровоточат. Выше, выше, дальше и дальше, боль, боль, еще больше боли. Познав эту новую боль и свыкнувшись с ней, он стал постигать тишину. Здесь, в темно-зеленых непроходимых джунглях, он обрел чувство тишины, научился двигаться легко, как порыв ветерка, проникающего сквозь самые густые заросли; здесь даже шуршание лямки рюкзака или ремня автомата, даже вдох полной грудью звучали как удар колокола и стоили очень дорого – ценой им зачастую оказывалась жизнь. Враг всегда был где-то рядом, буквально в двух шагах. Пришлось познать и подлинное терпение, и выдержку, застывать в неподвижности – порой на долгие часы. Тихо, не вздумай показать, что тебе страшно; если заметят, что ты боишься, испугаются и другие, держись, не обращай внимания на голод, подумаешь – все хотят есть; терпи, когда хочется пить, жажда – она такая, она всех мучит одинаково; жить здесь означает жить в боли, без каких бы то ни было удобств. Днем – дикая жара, ночью – холод, от которого стучат зубы. Ночевка в болоте – привычное дело; комары, клопы, вши, сколопендры – твои верные спутники. Раны гноятся; кашляя, ты выплевываешь комки гноя; у тебя все время спазмы и судороги по всему телу. Поначалу он боялся потеряться в бескрайних джунглях, он не понимал, куда идет, куда продирается через эти непролазные заросли, прорубая себе дорогу мачете. Впереди и внизу – трава, ветки, лианы, шипы и колючки, наверху – кроны деревьев, такие плотные, что через них не проникает солнечный свет. Со временем он научился ориентироваться в этом зеленом аду, а его зрение стало острым, как у ягуара. Он перестал улыбаться, мышцы рта словно атрофировались, лицо окаменело, кожа приобрела землистый оттенок, взгляд стал сухим и колючим. Страшнее голода было лишь одиночество. Уберто терзался желанием прикоснуться к кому-то, приласкать, нежно погладить другого человека, оказаться наедине с женщиной, но кругом были одни лишь мужчины, и прикасались друг к другу они только тогда, когда требовалось протянуть товарищу по оружию руку помощи. В остальном каждый жил в своем тесном, закрытом от других мирке, каждый был замкнут сам в себе, каждый помнил о своем прошлом, каждый прятал в глубине души свои страхи, и каждый подпитывал себя собственными надеждами и иллюзиями. Иногда в отряде на время появлялась женщина – товарищ по борьбе, и каждый готов был отдать все, что угодно, лишь бы склонить голову ей на грудь, но и это было только несбыточной мечтой.

Уберто Наранхо превратился в дикого зверя; казалось, он с рождения жил в этих джунглях: его поведение определяли инстинкты, рефлексы, импульсы, мир он воспринимал обнаженными нервами, его тело было готово в любую секунду вступить в бой, мышцы налились новой силой, кожу словно выдубили на солнце, брови всегда были мрачно нахмурены, губы поджаты, мышцы живота напряжены и способны выдержать любой удар. Мачете и винтовка словно приросли к его рукам, став неотъемлемой частью тела. Обострившиеся до предела слух и зрение не знали усталости: он видел и слышал все, что происходило вокруг, в любую минуту, даже когда, казалось, крепко спал с закрытыми глазами. Всегда, с самого детства упрямый, здесь он еще больше развил в себе эту черту характера. Его упорству и убежденности мог позавидовать любой из товарищей по оружию. Сражаться, сражаться до конца, до победы или смерти, выбора нет; мечтать и сражаться за то, чтобы мечта сбылась, мечтать или погибнуть, вперед, вперед. Он забыл о самом себе, забыл о том, каким был раньше. Снаружи он словно окаменел, но через несколько месяцев жизни в горах и джунглях почувствовал, как где-то в глубине его души рождается нечто новое – мягкое и способное чувствовать. Он впервые с изумлением заметил, что, оказывается, способен сострадать; это чувство было ему незнакомо: никто и никогда не жалел его самого, никто не сочувствовал, не защищал его, не утешал, когда ему было больно или грустно. Самому ему тоже не приходило в голову жалеть или утешать кого бы то ни было. Но теперь под коркой жесткости, суровости и вечного молчания в нем вдруг стало расти что-то робкое, нежное и способное глубоко чувствовать. Он ощутил в себе нечто вроде любви к ближнему, нет, не к одному, а ко всем ближним, ко всем, кто окружал его в этом мире; это чувство удивило его, пожалуй, больше, чем все другие изменения, происшедшие с ним с тех пор, как он покинул столицу и оказался тут, в непроходимых джунглях. Не переставая удивляться себе, он вдруг осознал, что любит своих товарищей по оружию всем сердцем, хочет уберечь их от всех опасностей, сохранить им жизнь и сделать эту жизнь лучше. Ему хотелось обнять каждого из них и сказать всем по очереди: я люблю тебя, брат. Постепенно это чувство распространилось на весь народ, казавшийся ему прежде безликой массой безымянных людей. Он осознал, что жизнь, посвященная революционной борьбе, преобразила его: гнев и ярость сменились в его сердце любовью и состраданием.

Рольф Карле познакомился с ним как раз в то время; молодому журналисту хватило буквально нескольких минут, чтобы понять, что перед ним человек не только сильный, но и неординарный, во многом исключительный. У Рольфа возникло предчувствие, что его судьба будет тесно переплетена с судьбой этого, сейчас почти незнакомого человека, что в жизни им предстоит встретиться еще не раз. Впрочем, он постарался усилием воли избавиться от всякого рода предчувствий и предзнаменований – он всегда стремился избегать коварных ловушек, которые интуиция расставляла ему на его жизненном пути.

Глава восьмая

Через два года после бегства Камаля состояние Зулемы более или менее стабилизировалось, надрывное отчаяние сменилось в ее душе мрачной меланхолией; к ней вернулись аппетит и сон, но, похоже, уже ничто не могло пробудить в ней интерес к жизни; день за днем она неподвижно сидела в плетеном кресле, созерцая фонтанчик, бивший в нашем внутреннем дворике, и окружавшие его кусты, деревья и папоротники. О чем она при этом думала и думала ли вообще – никто не знал. Ее глаза чуть оживлялись, лишь когда по радио передавали очередную часть сериала или когда я рассказывала ей истории; впрочем, я далеко не уверена, что она понимала услышанное, потому что владение испанским языком к ней, похоже, так и не вернулось, словно пережитое потрясение начисто стерло чужой язык из ее памяти. Риад Халаби купил жене телевизор, но та словно и не заметила столь редкого и дорогого по тем временам подарка; качество изображения в те годы оставляло желать лучшего – телевизионный сигнал был очень слабым, а сам приемник еще весьма несовершенным. По экрану двигались какие-то тени, лишь отдаленно напоминавшие людей. Порой передачи выглядели так, словно трансляция шла откуда-то с другой планеты. В итоге, убедившись в том, что от этого ящика жене ни тепло ни холодно, Риад Халаби переставил телевизор в помещение магазина, чтобы порадовать хотя бы клиентов. Хозяйка больше не вспоминала и, по крайней мере вслух, не оплакивала несостоявшуюся любовь; ею овладело уже привычное состояние неизбывной лени. Наверное, ей было легче всего существовать в плену неподвижности, однообразия и скуки и не предпринимать никаких усилий, чтобы вернуться к нормальной жизни. Примерно в это время ее начали посещать мысли о смерти – об этом высшем, с ее точки зрения, проявлении лени и покоя. После смерти не придется тратить силы ни на что, даже на то, чтобы сердце гнало кровь по сосудам, а легкие наполнялись воздухом и перерабатывали полученный кислород. Полный покой, полное блаженство – ни о чем не думать, ничего не чувствовать, никем не быть. Почуяв неладное, муж посадил ее в фургончик и повез в больницу – в ближайший к Аква-Санте крупный город, добираться до которого нужно было часа три. Там ее осмотрели, сделали анализы, прописали какие-то таблетки-антидепрессанты и сказали, что в столице есть врачи, которые, скорее всего, вылечили бы впавшую в прострацию женщину новым методом – достаточно сильными и ощутимыми электрическими разрядами; применение таких достижений науки к собственной жене Риад Халаби счел недопустимым.

– Вы вылечитесь в тот день, когда снова начнете смотреть на себя в зеркало, – говорила я и усаживала хозяйку перед большим зеркалом, надеясь, что к той вдруг вновь вернется желание кокетничать и выглядеть красивой. – Зулема, помните, какой белой была раньше ваша кожа? Хотите, я накрашу вам глаза?

Но покрытое амальгамой стекло отражало лишь бесформенный, расплывшийся силуэт морской медузы.

Постепенно мы как-то свыклись с тем, что Зулема – это что-то вроде большого изнеженного растения; жизнь в доме вернулась в привычное русло, «Жемчужина Востока» работала как раньше, а у меня вновь появилось время, чтобы ходить на занятия к учительнице Инес. Поначалу я едва могла прочитать без запинки пару слогов, а мой почерк до ужаса напоминал каракули, какими пытаются изложить свои мысли дети дошкольного возраста. Тем не менее мое невежество не было чем-то необычным в этих краях: по правде говоря, бо́льшая часть жителей Аква-Санты вообще не умела ни читать, ни писать. Учись, девочка, обязательно учись, только грамотная женщина сможет сама зарабатывать себе на жизнь и быть независимой от мужа; независимость – это главное в жизни, говорил мне Риад Халаби и добавлял: кто платит, тот и музыку заказывает. Особо уговаривать меня не приходилось; мне нравилось учиться – история, родной язык, география: от всего этого я была просто в восторге. Сама сеньорита Инес прожила всю жизнь в Аква-Санте, но все стены в ее доме были увешаны географическими картами, и, когда мы обсуждали с ней новости, услышанные по радио, она показывала мне, где именно, в каких неведомых краях происходили те или иные события. Вооруженная энциклопедией, картами и знаниями своей учительницы, я мысленно путешествовала по всему миру. А вот с математикой дела у меня не заладились. Как же я оставлю на тебя магазин, если ты не можешь освоить таблицу умножения? – отчаянно заламывая руки, вопрошал Турок. Я не обращала особого внимания на эти его слова и отдавала все свои силы овладению словом. Я читала словари, как самые захватывающие романы, могла часами подыскивать нужную рифму, сверять списки антонимов и синонимов или разгадывать кроссворды. К семнадцати годам мое тело обрело те формы, по которым меня можно узнать и сегодня. Черты моего лица также окончательно оформились, и я стала почти такой, какой остаюсь и сейчас. Я наконец перестала вертеться перед зеркалом, сравнивая себя с идеальными женщинами из кино и журналов; для самой себя я постановила, что могу считаться красивой хотя бы по той простой причине, что хочу этого. С тех пор я перестала переживать по поводу своей внешности и принимала себя такой, какой создала меня природа. Волосы у меня были длинные, и я лишь перехватывала их резинкой, чтобы они не мешали мне в работе. Носила я в основном хлопчатобумажные платья, которые сшила себе сама, а главной моей обувью были самые простые парусиновые туфли или шлепанцы. Время от времени кто-нибудь из местных парней или шоферов, останавливавшихся у нашего магазина, чтобы выпить пива, говорил мне что-то вроде комплиментов и даже делал кое-какие намеки, но Риад Халаби мгновенно отгонял от меня непрошеных ухажеров – ни дать ни взять ревнивый отец, берегущий единственную дочь.

– Да ты только посмотри на них, девочка моя, это же деревенщина, мужланы неотесанные. Нет, мы подыщем тебе другого мужа, обеспеченного, а главное, такого, который будет тебя уважать.

– Зулема без меня пропадет. Да и не хочу я замуж, зачем мне это надо?

– Женщина должна быть замужем, без мужа она словно и не живет по-настоящему; рано или поздно незамужняя женщина высыхает изнутри, у нее портится кровь, и она начинает болеть. Но ты не бойся, не забывай, что ты еще совсем молодая, и с замужеством можно пока подождать. Ты хорошенько продумай, чего хочешь добиться, как собираешься жить в будущем. Почему бы тебе не выучиться на секретаршу? Нет, пока я жив, работать тебе не придется, уж как-нибудь я смогу тебя прокормить. Но кто его знает, в жизни всякое может случиться, и лучше иметь какую-то профессию – даже для собственного спокойствия. Вот придет время подыскивать тебе жениха, и мы с тобой купим красивое платье и отправим тебя в парикмахерскую, чтобы тебе сделали модную прическу – ну, какие сейчас носят.

Я буквально пожирала все книги, какие только попадали мне в руки, помогала хозяину в магазине, помогала по хозяйству в доме и ухаживала за Зулемой. Свободного времени у меня оставалось совсем немного, и я не была склонна тратить его на размышления о собственной судьбе и о том, что происходит внутри меня; когда в моих историях все чаще стали встречаться какая-то тревога, беспокойство и еще не оформленное в словах желание что-либо изменить, я не связала это с тем, что происходило у меня в душе. Учительница Инес предложила мне записывать истории в специальный блокнот. Неожиданно эта затея увлекла меня с головой: я просиживала за столом долгие часы, порой за полночь, и по утрам вставала невыспавшаяся, с красными глазами. И все же это были лучшие часы моих суток, таких одинаковых, похожих друг на друга. Я стала подозревать, что окружающая меня реальность на самом деле не существует, что реальность – это какая-то вязкая, бесформенная, ускользающая субстанция, которую мои органы чувств способны воспринимать лишь частично. Я не видела доказательств того, что все мы воспринимаем ее одинаково. Как знать, может быть, Зулема, Риад Халаби и все остальные воспринимают окружающий мир совсем по-другому, видят его в других красках и слышат другие звуки – не такие, что доносятся до моего слуха. Если это так, то получается, что каждый человек живет в полном одиночестве. Эта мысль внушала мне ужас. Утешение я находила лишь в том, что у меня был дар брать эту бесформенную массу, это желе и лепить из него то, что мне хочется: не пародию на окружающий мир вроде мушкетеров и сфинксов моей бывшей хозяйки-югославки, а настоящий мир, настоящую реальность, населенную живыми людьми, действующими по законам и правилам, которые я сама устанавливала для них и меняла по своему желанию. От меня, лишь от меня одной зависело существование того, что рождалось, умирало или происходило в неподвижном слежавшемся песке, в котором рождались мои истории. Я могла наполнять их всем, чем мне хотелось; чтобы вдохнуть жизнь в каждого из сотворенных моей фантазией персонажей, достаточно было одного моего слова. Порой мне казалось, что эта вселенная, сотканная из иллюзорной ткани фантазий и воображения, обретает более четкие и устойчивые черты, чем странный и непостижимый окружающий мир, населенный живущими без всякой цели и смысла существами из плоти и крови.

Риад Халаби продолжал жить точно так же, как и раньше, – помогая, советуя, что-то для кого-то организовывая, оказывая услуги – в общем, занимаясь не столько собой, сколько проблемами как ближних, так и не самых близких ему людей. Его выбрали председателем местного спортивного клуба, да и вообще мало что в жизни нашего городка происходило без его непосредственного участия. Два раза в неделю по вечерам он куда-то исчезал, ничего мне не объясняя. Возвращался он обычно очень поздно, практически уже под утро. Услышав, как он осторожно открывает дверь в патио, я, чтобы не смущать его, поспешно гасила свет и делала вид, что давно сплю. Если не считать этих его ночных эскапад, мы жили практически так же, как и раньше, – как отец с дочерью. Мы вместе ходили в церковь на воскресную мессу: я согласилась на это, чтобы не сердить Риада Халаби; он как-то пожаловался, что не всем в городке нравится мое более чем сдержанное отношение к религии, по крайней мере, так ему не раз говорила учительница Инес; при этом для себя лично он решил, что ввиду отсутствия в этих краях мечетей Аллах не будет против, если Риад станет молиться Ему в христианском храме; дополнительным смягчающим обстоятельством было то, что ему, как мужчине, не приходилось участвовать в ритуалах мессы, потому что бо́льшую часть времени он вместе с другими мужчинами стоял позади скамеек. Здесь, в задних рядах, никто особо не торопился падать на колени, когда священник читал соответствующие фрагменты Священного Писания. Риад Халаби был вполне согласен с мужской половиной населения, считавшей, что этот ритуал и принимаемая при его исполнении поза не слишком способствуют поддержанию высокого авторитета мужчины в глазах женщин. Таким образом, он спокойно бурчал себе под нос мусульманские молитвы, не привлекая к своей персоне особого внимания. Наградой за часы, проведенные в церкви, для нас обоих было кино. Мы не пропускали ни одного фильма, показываемого в новом кинотеатре Аква-Санты. Если в программе было что-нибудь романтическое или музыкальное, мы брали с собой Зулему, которую приходилось вести с обеих сторон под руки, как инвалида.

Когда закончился очередной сезон дождей и строители наконец починили дорогу, размытую вышедшей из берегов рекой, Риад Халаби снова засобирался в столицу, поскольку на складе «Жемчужины Востока» почти не осталось никаких товаров. По правде говоря, оставаться наедине с Зулемой мне было совсем не по душе. Ты пойми, девочка, словно извинялся хозяин, это моя работа, я должен съездить в город и привезти все для магазина; если бы не наш магазинчик, мы давно бы разорились; ты не скучай и не волнуйся, я скоро вернусь и привезу тебе много подарков. Я кивала и не осмеливалась признаться, что до сих пор, хотя прошло уже много времени, боюсь оставаться одна в полупустом доме, где сами стены, казалось, насквозь пропитались запахом греха, свершенного Камалем. Иногда этот молодой человек даже снился мне, а в сумерках или ночной темноте я чувствовала его запах, исходящий от него жар и, как наяву, видела его обнаженное тело и обращенный в мою сторону напряженный член. В таких случаях я начинала звать маму и просила ее выгнать привидение. Иногда, к моему удивлению, она отказывалась выполнить мою слезную просьбу. По правде говоря, отсутствие Камаля в доме было настолько заметно, что я даже начинала удивляться, как мы смогли выдержать его присутствие. По ночам пустота, оставшаяся после его исчезновения, занимала, как мне казалось, все свободные комнаты, обволакивала вещи и заполняла собою время.

Риад Халаби уехал в четверг рано утром, но лишь в пятницу за завтраком Зулема поняла, что мужа рядом нет, и, к моему удивлению, с трудом разомкнув губы, произнесла его имя. В первый раз за долгое время она проявила хоть какой-то интерес к происходящему вокруг. Сначала я даже испугалась, не является ли это первым симптомом наступающего нового кризиса в ее состоянии; тем не менее, когда Зулема наконец уяснила, что мужа нет дома, я заметила на ее лице даже некоторое оживление. Чтобы как-то развлечь хозяйку, я после обеда усадила ее во дворике и стала искать спрятанные драгоценности. Мы не доставали их из тайника уже несколько месяцев, и я не сразу нашла то место, где в последний раз спрятала шкатулку. На поиски я потратила, наверное, не меньше часа. Наконец извлекла сокровища Зулемы из-под земли и разложила перед нею. Протирая украшения одно за другим, я без особой очередности навешивала их на нее. В ее ушах засверкали серьги с драгоценными камнями, на каждом пальце появилось по кольцу или перстню, а то и не по одному, все ожерелья, бусы и цепочки я повесила ей на шею, а руки от запястьев до локтей унизала многочисленными браслетами. Украсив ее, как новогоднюю елку, я отправилась в комнату за зеркалом.

– Посмотрите, какая вы красивая, как статуя какой-нибудь богини…

– Спрячь все это где-нибудь в новом месте, – приказала Зулема по-арабски; потом одну за другой сняла побрякушки и вновь впала в состояние, близкое к прострации.

Мысленно я согласилась с хозяйкой, что пора подыскать новый тайник для ее сокровищ. Сложив все украшения в шкатулку, я завернула ее в пластиковый пакет и пошла за дом, на пустырь, заросший сорной травой и кустарником. Кое-где на этом клочке земли росли невысокие деревья. Под одним из них я вырыла яму, куда и положила шкатулку, а затем, утоптав хорошенько землю, острым осколком камня сделала на коре дерева отметину, чтобы в следующий раз не тратить много времени на поиски клада. Я уже слышала, что местные крестьяне прячут накопленные деньги именно таким образом: закапывание банок и мешков с деньгами было настолько обычным делом, что много лет спустя, когда в этих краях стали прокладывать новую автостраду, бульдозеры неоднократно выкапывали из земли груды монет и банковских билетов, к тому времени абсолютно обесценившихся из-за бушевавшей в стране инфляции.

Вечером, когда стемнело, я приготовила Зулеме ужин, уложила ее, а затем села шить в галерее внутреннего дворика. Мне было грустно: я скучала по Риаду Халаби; в доме было на редкость тихо, в патио почему-то не раздавалось ни звука – не шелестел в листьях ветер, даже цикады и те молчали. Лишь к полуночи я решила ложиться спать. Зажгла все лампы, закрыла жалюзи в комнатах, чтобы в дом не наползли жабы, но оставила открытой заднюю дверь, чтобы иметь возможность спастись бегством, если ночью вдруг появится призрак Камаля или еще кто-нибудь из персонажей моих кошмаров. Прежде чем лечь спать, я на всякий случай еще раз заглянула в комнату Зулемы и убедилась, что та крепко спит, укрытая тонкой простыней.

Проснулась я, как всегда, на рассвете; привычно, даже машинально пошла на кухню, приготовила кофе и, налив его в маленькую чашку, собралась отнести бодрящий напиток хозяйке. Проходя через патио, я попутно выключала оставленный с вечера свет. При этом я обратила внимание, что лампочки были покрыты почти непроницаемым слоем налипших на горячее стекло ночных бабочек. Наконец дошла до комнаты хозяйки, открыла дверь и переступила порог.

Зулема не лежала на кровати, как обычно: половина ее тела сползла на пол и лишь верхняя часть туловища, неестественно выгнувшись, покоилась на сбитой простыне; голова была повернута к стене, руки и ноги раскинуты в стороны. Красная лужа уже успела впитаться в ткань ночной рубашки и простыни. В комнате стоял неприятный запах, перебивший нежный аромат лепестков в фаянсовой чаше. Я медленно подошла ближе к Зулеме, поставила чашку на прикроватный столик, наклонилась над постелью и повернула голову хозяйки. Мне стало ясно: она выстрелила себе в рот из пистолета, и пуля, разворотив ей нёбо, вышла через затылок.

Я подняла с пола пистолет, протерла его и положила в ящик комода между стопками нижнего белья Риада Халаби – туда, где оружие всегда и хранилось. Затем стащила труп на пол и поменяла белье на кровати. Налив воду в таз, я взяла губку и полотенце, сняла с мертвой хозяйки ночную рубашку и стала мыть ее уже успевшее остыть тело. Мне почему-то не хотелось, чтобы посторонние люди увидели ее в неприглядном виде. Я закрыла ей глаза, наложила на веки тени, причесала и надела на покойную ее лучшую ночную рубашку. Вновь положить ее на постель оказалось страшно трудной задачей. Смерть словно превратила ее тело в неподъемный камень. Убрав в комнате, я наконец смогла перевести дух и, подсев к мертвой Зулеме на край кровати, рассказала ей последнюю сказку про любовь; за окном тем временем наступило утро нового дня, на улице послышался шум – это в городок входили индейцы, целое племя вместе с детьми, стариками и собаками; они, как всегда по субботам, шли просить милостыню.

Вождь племени – человек без возраста, одетый в белые штаны и соломенную шляпу, – был первым, кто в тот день побывал в доме Риада Халаби. Он заглянул к нам в расчете на сигареты, которыми Турок угощал индейцев каждую неделю. Увидев, что магазин еще закрыт, вождь обошел дом и зашел в патио через заднюю дверь, которую я с вечера оставила открытой. В нашем дворике в этот ранний час было еще свежо и прохладно; вождь прошел мимо фонтана, миновал галерею и заглянул в спальню Зулемы через открытую дверь. Не узнать меня он не мог – мы часто виделись, когда он заходил в «Жемчужину Востока». Его взгляд скользнул по чистым простыням, по мебели из темного дерева, блестевшего под слоем лака, по туалетному столику с зеркалом и серебряными расческами и задержался на трупе моей хозяйки, которая в своей вышитой и украшенной кружевами ночной рубашке выглядела как почившая святая в гробу, выставленном в часовне. Индеец не мог не заметить и груду пропитанных кровью тряпок – ночную рубашку и постельное белье, которые я еще не вынесла из комнаты. Он подошел ко мне и молча положил руки мне на плечи. В тот миг я почувствовала, что возвращаюсь в реальность из какого-то далекого путешествия. Это возвращение сопровождалось вырвавшимся из моей груди так долго сдерживаемым отчаянным криком.

Когда в дом ворвались полицейские в касках, вразнобой отдававшие бестолковые противоречивые приказы, я сидела все так же неподвижно на краю кровати, а индеец стоял рядом со мной, сложив руки на груди. Все его племя собралось в нашем патио и напоминало остановившийся на постой обнищавший цыганский табор. Вслед за ними в патио и в сам дом потянулись жители Аква-Санты; они перешептывались, толкались, пытались рассмотреть, что произошло в комнате хозяйки, а заодно с любопытством разглядывали внутреннее убранство дома Турка, где никто из них не был с того дня, когда здесь устроили пир горой по поводу приезда Камаля. Окинув взглядом комнату Зулемы, командир полицейских – лейтенант – взял руководство операцией на себя. Для начала он решил освободить помещение от посторонних и заставить изрядно шумевшую толпу зевак замолчать. Для этого он воспользовался простым и, как оказалось, эффективным способом: одного выстрела в потолок хватило, чтобы в комнате остались лишь те, чье присутствие, по мнению лейтенанта, не угрожало сохранности отпечатков пальцев. Сумев заставить толпу замолчать и обратив таким образом на себя всеобщее внимание, он продолжил спектакль и, к изумлению зрителей, надел на меня наручники. Это зрелище поразило всех собравшихся в доме, включая и подчиненных самого лейтенанта. Как-никак, начиная с тех времен, когда заключенных из тюрьмы Санта-Мария использовали на прокладке дорог через горы и сельву – а было это много лет назад, – в Аква-Санте не видели, чтобы людей заковывали в наручники.

– Сидеть, и смотри у меня – отсюда ни шагу, – скомандовал мне офицер, после чего его подчиненные стали обыскивать комнату в поисках орудия убийства.

В ходе обыска они обнаружили таз и окровавленные полотенца, конфисковали деньги из магазина и серебряные расчески; индейца, который упорно не хотел уходить из комнаты и пытался прикрыть меня от полицейских своим телом, они просто-напросто бесцеремонно вытолкали за дверь. В какой-то момент в комнату вбежала сеньорита Инес – еще в домашнем халате, потому что в субботу уроков в школе не было, а для того чтобы провести в здании уборку, можно было встать и попозже. Она хотела поговорить со мной, но лейтенант категорически запретил всякие разговоры с задержанной.

– Нужно срочно сообщить Турку! – воскликнула учительница, но, как я поняла, никто толком не знал, где его разыскивать.

Толпа посторонних людей, гул голосов, резкие окрики полицейских, беготня и топот множества ног – все это абсолютно не соответствовало привычной обстановке в нашем доме. Я поймала себя на том, что прикидываю, сколько дней понадобится мне на отмывание полов и приведение всех помещений и дворика в порядок. Словно забыв, что Риада Халаби здесь нет, я мысленно спрашивала, чем мы заслужили такое неуважение со стороны соседей; мне было непонятно, почему посторонние люди уносят завернутый в простыню труп Зулемы, не дождавшись возвращения ее мужа. Я хотела закричать, но поняла, что все крики, стоны и слова застряли у меня в груди. Я не могла издать ни звука. Последнее, что сохранилось у меня в памяти перед тем, как меня поволокли в полицейский джип, было лицо индейского вождя, который подался вперед и негромко, практически на ухо сказал мне несколько слов, которых я не сумела толком разобрать и тем более понять.

Меня затолкали в камеру на первом этаже комендатуры; это было маленькое и до ужаса душное помещение. Мне захотелось пить, и я попыталась позвать кого-нибудь, чтобы попросить воды. Слова рождались во мне, росли, поднимались из груди к горлу, эхом звучали в голове и даже заставляли двигаться губы, но почему-то в последний момент отказывались срываться с них и словно приклеивались к нёбу. Покопавшись в памяти, я извлекла из нее самые светлые образы своего прошлого: причесывающую меня и при этом что-то напевающую маму, маленькую девочку, лихо скачущую верхом на забальзамированной пуме, волны, обрушивающиеся на скалистый берег в столовой особняка старого холостяка и его сестры, игры с Эльвирой в похороны понарошку и саму Эльвиру, ставшую мне бабушкой. Я закрыла глаза и решила ждать, сколько потребуется. Прошло, наверное, несколько часов, и за мной пришел сержант, которого я прекрасно знала: буквально накануне он заходил к нам в «Жемчужину Востока», и я продавала ему тростниковую водку. Он отвел меня в кабинет дежурного офицера, сказал, чтобы я встала посреди комнаты, а сам начал устраиваться поудобнее за школьной партой, стоявшей в одном из углов комнаты. Когда начался допрос, сержант стал записывать мои показания; делал он это не без труда: слишком медленно и с очень уж большими усилиями выходили из-под его пера буквы, складывавшиеся в слова. Кабинет был выкрашен какой-то буро-зеленой краской, а помимо парты убранство помещения составляли несколько металлических скамеек, стоявших вдоль стен, и водруженный на небольшой помост письменный стол самого офицера. Это было сделано, по всей видимости, для того, чтобы, даже сидя за столом, офицер не терял ощущения физического превосходства над задержанным. Лопасти закрепленного под потолком вентилятора лениво месили густой влажный воздух. Переносить липкую жару, висевшую в комнате, легче не становилось. Я вдруг вспомнила арабский фонтан в нашем доме, журчание воды, бегущей по камням и керамическим желобам, кувшин с ананасовым соком, который учительница Инес ставила на стол, когда я приходила к ней заниматься. Наконец в кабинет вошел лейтенант; он встал передо мной и неожиданно не то прокричал, не то по-собачьи пролаял:

– Фамилия, имя!

Я попыталась сказать, как меня зовут, но слова вновь будто зацепились якорем где-то внутри меня, и я не смогла заставить их вырваться наружу.

– Это Ева Луна, Турок ее где-то подобрал, когда ездил в столицу. Она тогда еще совсем ребенком была, господин лейтенант, я вам о ней рассказывал, разве вы не помните? – сказал сержант.

– Заткнись, тебя, козел, никто не спрашивает.

Он подошел ко мне с пугающе спокойным выражением лица и в упор посмотрел мне в глаза, а затем окинул взглядом с ног до головы. При этом его губы скривились в недоброй ухмылке; вообще-то, он был ладным и веселым парнем, вызывавшим смятение в душах многих девушек и молодых женщин в Аква-Санте. В наш городок его занесло года два назад, когда после выборов началась кампания, называвшаяся ротацией кадров; на самом же деле все свелось к тому, что на самых разных уровнях чиновников, включая и стражей порядка, занимавших наиболее престижные и «хлебные» места, заменили на тех, кто успел проявить лояльность к партии, оказавшейся у власти. Естественно, с лейтенантом мы тоже были знакомы, он частенько заходил к Риаду Халаби, и иногда тот приглашал его сыграть в домино.

– Зачем ты ее убила? Обокрасть хотела? Говорят, жена Турка хранила целые сокровища закопанными в патио. Отвечай, шлюха! Куда ты спрятала украденные драгоценности?

Мне потребовалась, наверное, целая вечность, чтобы восстановить в памяти страшную картину того, что произошло утром: пистолет, окоченевшее тело Зулемы и все то, что я делала вплоть до появления в доме индейца. Лишь теперь до меня дошел весь трагический смысл случившегося, и, осознав это, я окончательно онемела и уже даже не пыталась отвечать на вопросы. Офицер выждал несколько секунд, а затем занес руку, чуть откинулся назад и со всей силы ударил меня в лицо кулаком. Что было потом, я не помню. Очнулась я все в том же кабинете, привязанная к стулу. Кроме меня, в помещении никого не было, и я не сразу поняла, что, пока я была без сознания, с меня сняли всю одежду. Больше всего в те минуты меня мучил не стыд или страх, а жажда. Да, ананасовый сок, вода в фонтане… За окном уже стемнело, и комнату освещала лампочка, висевшая под потолком рядом с вентилятором. Я попыталась шевельнуться, но у меня болело все тело, а больше всего ожоги от затушенных о мои ноги сигарет. Через некоторое время в кабинет вошел сержант; он был без фуражки, его рубашка насквозь пропотела, а на щеках уже проступила успевшая вырасти за день щетина. Он стер кровь с моих губ и откинул спадавшие на лицо волосы.

– Знаешь, ты бы лучше призналась. Не думай, что наш лейтенант так быстро от тебя отвяжется, он, считай, еще только начал развлекаться… Знаешь, что он иногда вытворяет с женщинами?

Взглядом и нечленораздельными звуками я попыталась рассказать ему, что произошло в комнате Зулемы, но буквально через несколько секунд все вокруг меня закружилось, мир подернулся пеленой, и я вдруг увидела, что сижу в углу комнаты на полу, спрятав лицо между поджатыми коленями, вокруг шеи намотана коса, и я беззвучно, одними губами зову маму.

– Какая же ты упрямая, хуже мула, – пробормотал сержант, в голосе которого я услышала искреннее сочувствие.

Он сходил за водой и поддержал мне голову, пока я пила; затем, намочив платок, он аккуратно протер мне лицо и промокнул следы побоев на шее и плечах. Наши взгляды встретились, и он заботливо, по-отечески улыбнулся мне:

– Ева, я хотел бы тебе помочь, я не хочу, чтобы он над тобой издевался, но пойми, не я здесь начальник. Расскажи мне, как ты убила жену Турка и где спрятала то, что украла, а я тогда договорюсь с лейтенантом, чтобы он немедленно отвез тебя в город, где есть судья по делам несовершеннолетних. Ну, рассказывай… ты что, язык проглотила? Вот, попей еще водички, может, придешь в себя и поймешь, что я стараюсь все сделать, как лучше для тебя.

Я выпила три стакана кряду; ощущать, как вода смачивает пересохший рот, было подлинным блаженством, и мои губы непроизвольно расплылись в улыбке. Сержант развязал мне руки, набросил на меня платье и ласково погладил по щеке:

– Бедняжка… Лейтенанта не будет пару часов, он ушел в кино и после сеанса наверняка завернет куда-нибудь попить пива, но потом он вернется, это уж точно. Что он с тобой делать будет – даже подумать страшно, поэтому давай договоримся: как только он объявится, я хорошенько ударю тебя, ты уж не обижайся, и ты потеряешь сознание, тогда он, может быть, оставит тебя в покое до утра… Кофе хочешь?

Риад Халаби узнал страшную новость гораздо раньше, чем она просочилась на страницы газет. Тревожную весть передавали из уст в уста лесными дорогами и тайными тропами, она облетела полстраны, стремительно пробежала по улицам столицы, заглядывая в дешевые отели и на склады галантерейных товаров и прочих мелочей; в конце концов она добралась до задних дверей единственного в стране арабского ресторана, в котором не только подавали соответствующую еду и играла восточная музыка, но была и парна́я баня на втором этаже; кроме того, ресторан был известен тем, что здесь по вечерам креолки, переодетые одалисками, исполняли знаменитый танец семи покрывал. За одним из столиков сидел Риад Халаби и радовался жизни, отдавая должное стоявшей перед ним огромной тарелке, на которую повар выложил сразу несколько типичных арабских блюд. Неожиданно к столику подошел официант и передал Риаду Халаби новость, которую сообщил ему помощник повара – индеец из того самого племени, один из кланов которого еженедельно посещал наш городок. Судя по всему, вождь убедил соплеменников использовать тайный индейский телеграф в самом скоростном режиме, в результате чего Риад Халаби узнал о случившемся уже в субботу вечером. Он тотчас же сел за руль и гнал свой старый фургончик с такой скоростью, какую только мог развить мотор его развалюхи. К счастью, машина выдержала эту гонку, и он оказался в Аква-Санте рано утром, как раз когда лейтенант вновь собирался приступить к допросу подозреваемой.

– Немедленно отдайте мне мою девочку, – потребовал Риад Халаби.

К тому времени меня уже снова привели в зелено-бурый кабинет и, сорвав платье, привязали к стулу; услышав голос хозяина, я даже не сразу узнала его, потому что вплоть до того дня ни разу не слышала, чтобы он говорил так властно и сурово.

– Пойми, Турок, я не имею права отпустить подозреваемую, это не разрешается, войди в мое положение, – вкрадчиво сказал лейтенант.

– Сколько?

– Смотри-ка, соображаешь. Пошли в кабинет и все обсудим наедине.

Договориться с лейтенантом удалось, но если тот все же смог нарушить инструкцию и освободить меня из-под стражи, то спасать мое честное имя и прятать меня от вездесущих журналистов было уже поздно. Мои фотографии анфас и в профиль, пусть и с черным прямоугольником на месте глаз и переносицы, ибо я была еще несовершеннолетней, появились в столичных газетах, а затем и в открытой полицейской хронике; информация вышла под странным заголовком: «Убита той, которую считала родной по крови». Из того, что там говорилось, выходило, что меня обвиняют в убийстве женщины, которая когда-то спасла меня, вытащив тонувшую сиротку из реки и удочерив. У меня и по сей день хранится пожелтевшая, едва ли не рассыпающаяся в руках газета с этой статьей. Я перечитывала журналистские бредни столько раз, что в какой-то момент поймала себя на мысли, будто готова уже поверить: именно так все и было.

– Ну-ка, быстро приведи ее в порядок, пусть Турок забирает ее, раз он хочет, – приказал лейтенант сержанту после разговора с Риадом Халаби.

Сержант как мог отмыл грязь и кровь с моего лица и тела, но платье надевать не стал: оно было насквозь пропитано кровью – Зулемы и моей. Впрочем, мне было так плохо, что я даже обрадовалась, когда, прикрывая мою наготу, сержант не стал надевать платье, а накинул на плечи влажное, приятно холодившее кожу одеяло. Он попытался слегка причесать меня, но, несмотря на все усилия, вид у меня был жалкий. Увидев, что со мной сделали, Риад Халаби не смог сдержать возмущенного крика:

– Да что же это вы сотворили с моей девочкой, звери!

– Не вздумай куда-нибудь жаловаться, Турок, – предупредил лейтенант, – твоей же девчонке хуже будет. И главное, не забывай: я делаю тебе одолжение и при этом серьезно рискую; сам понимаешь, нельзя просто так отпускать на поруки подозреваемую в убийстве. Вот скажи, почему ты так уверен, что не она убила твою жену?

– Вы же сами знаете, что Зулема покончила с собой!

– Ничего я не знаю. Это еще доказать надо. Ладно, уводи девчонку и смотри не зли меня, я ведь еще и передумать могу.

Риад Халаби обнял меня за плечи, и мы медленно побрели к выходу из комендатуры. Перешагнув порог и оказавшись на улице, мы увидели, что на площади собрались все наши соседи; на противоположной стороне плотной группой стояли индейцы, против обыкновения оставшиеся в Аква-Санте со вчерашнего вечера. Площадь словно замерла. Когда мы стали спускаться с крыльца комендатуры, никто не произнес ни слова; лишь когда мы направились к стоявшему чуть поодаль фургончику, вождь племени начал исполнять какой-то ритуальный танец, с силой топая ногами по земле, что вызывало звук, похожий на приглушенную барабанную дробь.

– А ну, пошли отсюда к чертям собачьим, чтобы духу вашего тут не было, пока я вас не перестрелял! – в ярости заорал лейтенант.

Учительница Инес больше не могла сдерживаться и, воспользовавшись опытом наведения порядка, накопленным за долгие годы преподавания в сельской школе, решительно встала на пути лейтенанта и плюнула ему прямо на ноги. Бог тебя накажет, сказала она четко и громко, так что ее услышали все на площади. Сержант, оставшийся в дверях, даже попятился, ожидая худшего, но у офицера хватило благоразумия не переходить к активным действиям. Он промолчал и лишь язвительно ухмыльнулся, глядя в лицо учительнице. Никто не сдвинулся с места, пока Риад Халаби не усадил меня в машину и не завел мотор. Лишь после этого индейцы развернулись и направились к проселочной дороге, уходившей в сельву. Жители Аква-Санты тоже потянулись с площади, кто шепотом, а кто вполголоса проклиная полицию и призывая Небо обрушить на этих нелюдей самые жестокие кары. Вот что получается, когда в маленький город приезжают люди со стороны, сказал хозяин, сев за руль, ведь ни один из этих бездушных негодяев не родился в Аква-Санте, будь офицер местным, он не посмел бы вести себя так по-скотски.

Мы вошли в дом. Все двери и окна были распахнуты, но в помещении по-прежнему висел удушливый запах страха. В доме все было перевернуто вверх дном, многих вещей недоставало – здесь явно устроили обыск, закончившийся мародерским грабежом. Это всё полицейские, заверили нас соседи; это всё индейцы, объяснили нам в полиции. В любом случае ощущение было такое, будто дом брали штурмом после долгой осады: половина посуды разбита, радиоприемник и телевизор исчезли, в погребе и на складе все перерыто, многих товаров не хватало, а то, что осталось, валялось на полу в полном беспорядке. Даже мешки с зерном, мукой, кофе и сахаром были вспороты, а их содержимое рассыпано по полу. Словно не замечая беспорядка и даже не задержавшись ни на миг, чтобы хотя бы приблизительно прикинуть ущерб, нанесенный прокатившимся по дому ураганом, Риад Халаби провел меня в спальню и уложил на ту самую кровать, где еще сутки назад лежала его покойная жена.

– Звери, что же они с тобой сделали… – сказал он, укрывая меня одеялом.

Лишь тогда ко мне наконец вернулся дар речи; слова стали вырываться одно за другим бесконечной цепочкой, словно цепляющиеся друг за друга строчки и куплеты какой-то бесконечной не то песни, не то молитвы, этот огромный, ну как его, нос, он указывал прямо на меня, но он меня не видел, а она, белая как никогда, вылизывала и сосала, цикады в саду, и ночь такая душная, все вспотели, они вспотели, и я тоже вспотела, я вам не сказала, думала, мы со временем все забудем, какая разница, он ведь все равно ушел, он испарился, растаял как мираж, она села на него верхом и будто проглотила его, ну хватит плакать, Зулема, кончилась любовь, нет ее больше, сильный такой и очень смуглый, и этот темный, почти черный, я боюсь этого слова, ну, как будто нос, он вонзился в нее, в меня нет, нет, только в нее, я надеялась, что она снова начнет есть, и будет просить меня рассказывать сказки про любовь, и будет перепрятывать свои украшения и протирать тряпочкой золото, я поэтому вам ничего не сказала, сеньор Риад, один выстрел, только я ничего не слышала, у нее нёбо было прострелено и рот вместе с губами стал почти как у вас, Зулема вся была в крови, всё в крови, рубашка в крови, весь дом затопило кровью, а эти цикады сначала молчали, а потом чуть не оглушили меня, она на него верхом села и как будто его проглотила, он не выдержал и убежал, все вспотели, просто насквозь вымокли от пота, индейцы знают, что тут случилось, и лейтенант тоже знает, вы скажите ему, чтобы он меня не трогал, зачем он меня бьет, я клянусь, что ничего не сделала, я даже выстрела не слышала, а потом я ее переодела и положила на чистое белье, я не хотела, чтобы вы увидели ее такой, в крови, я ее вымыла и переодела в чистую ночную рубашку, там кофе, наверное, так и стоит, поднос с чашкой на ночном столике, я ее не убивала, это она, она сама, никого больше не было, вы скажите, пусть меня отпустят, это ведь не я, честное слово, это не я, не я, не я…

– Я знаю, девочка; успокойся, прошу тебя. – Риад Халаби баюкал меня, и по его щекам текли слезы гнева и жалости.

Сеньорита Инес вместе с моим хозяином лечили меня, накладывая на синяки холодные компрессы, а пока я спала, они перекрасили анилиновой краской мое лучшее платье в черный цвет. В этом платье, по их мнению, я должна была прийти на похороны; на следующий день меня по-прежнему била лихорадка, лицо опухло еще больше, но учительница настояла, чтобы я оделась, как полагается в таких случаях; траурный наряд был исполнен по всей форме, как того требует традиция, – черное платье, темные чулки и даже шляпка с вуалью. Похороны Зулемы состоялись позже, чем положено, потому что в городке не было судебно-медицинского эксперта: для проведения вскрытия пришлось вызывать официально практикующего патологоанатома из ближайшего крупного города. Ты просто обязана быть на похоронах, раз за разом повторяла мне учительница. Нужно действовать наперекор самым злым слухам и нелепым домыслам. Я даже удивилась той солидарности, которую проявили жители Аква-Санты в тот день. Самое главное, на похоронах отсутствовал священник; таким образом представитель Церкви сразу дал всем понять, что считает случившееся именно самоубийством; насколько я понимаю, мнение этого уважаемого человека было гораздо более значимым для горожан, чем слухи, усиленно распускаемые полицией. Из уважения к Турку и ради того, чтобы выразить свое презрение лейтенанту, к могиле Зулемы пришел весь городок и каждый считал своим долгом подойти ко мне, приобнять за плечи и высказать свои соболезнования, словно я действительно была осиротевшей дочерью Зулемы, а вовсе не подозреваемой в ее убийстве.

Через два дня я уже чувствовала себя лучше и была в силах помогать Риаду Халаби приводить в порядок дом и магазин. Жизнь началась словно заново; мы не говорили о случившемся и старались не упоминать имен ни Зулемы, ни Камаля; тем не менее оба они по-прежнему появлялись в тенистом саду дворика, в галерее, в углах комнат, в полумраке кухни – он всегда голый, с горящими глазами, а она без изуродовавшей ее голову раны, пышная, белокожая, без пятен крови и капель спермы на теле, не то живая, не то уже мертвая, но умершая естественной смертью.

Несмотря на все старания учительницы Инес, недобрые слухи и домыслы сумели пустить корни в душах соседей: злая молва крепла и росла как на дрожжах; те самые люди, которые три месяца назад готовы были поклясться, что я ни в чем не виновата, начали перешептываться, что неспроста, мол, мы с Риадом Халаби живем в одном доме, не являясь при этом ни родственниками, ни супругами. Этим людям просто не дано было понять всю чистоту связывавших нас чувств и отношений. Некоторое время мы с хозяином ни о чем не догадывались, а когда недобрые слухи просочились наконец и к нам в дом, оправдываться и переубеждать кого-либо было уже поздно; молва обрисовала ужасную картину: Турок и эта хитрая лиса – любовники, они убили сначала Камаля, сбросили труп в реку, а там уж течение и пираньи позаботились о том, чтобы его не нашли, а несчастная супруга если и не была свидетельницей убийства, то по крайней мере догадывалась о нем; от страха и отвращения у нее помутился рассудок, и эти двое в конце концов решили избавиться от нее тоже, чтобы она случайно не проболталась; а теперь они остались наконец в доме одни и каждую ночь устраивают оргии по еретическим мусульманским правилам, бедный Турок, он, вообще-то, человек хороший, это не его вина, это все девчонка, настоящее исчадие ада, – вскружила ему голову и затмила рассудок.

– Понимаешь, Турок, я, конечно, не верю во все, что болтают люди, мне нужны доказательства, но ведь дыма без огня не бывает. Боюсь, придется мне назначить новое расследование, чтобы разобраться раз и навсегда, что случилось. Не могу я просто оставить все как есть, – заявил лейтенант.

– Сколько на этот раз?

– Пойдем в кабинет, там поговорим.

Вскоре Риад Халаби понял, что этот шантаж никогда не закончится: полиция так и будет тянуть с него деньги, а когда-нибудь все равно начнет новое расследование. В общем, стало ясно, что ситуация изменилась окончательно и бесповоротно и что жить так, как раньше, нам уже не удастся. Обратного пути у нас не было: похоже, весь город объединился в стремлении сделать нашу жизнь невыносимой. Для нас настало время расстаться. Риад Халаби сказал мне об этом осторожно, тщательно подбирая слова. Дело было под вечер, и мы сидели в патио, неподалеку от нашего любимого арабского фонтана. На хозяине была безукоризненная батистовая рубашка, выстиранная, накрахмаленная и тщательно отглаженная мною. Я смотрела в его большие печальные глаза, похожие на две крупные влажные маслины, и вспоминала все то доброе, что сделал для меня этот человек, и все прекрасные дни и часы, которые мы провели вместе, вспоминала, как мы играли в карты и домино, как читали друг другу вслух – он бегло, а я по слогам, как ходили в кино, как вместе готовили еду на кухне… Я вдруг поняла, что люблю этого человека всей душой, люблю той любовью, которую может зажечь в душе чувство благодарности. Теплое, приятное чувство волной пробежало по моему телу и слегка сдавило грудь. У меня загорелись глаза, я подошла к стулу, на котором он сидел, встала позади него и в первый раз за все время, проведенное рядом с ним, позволила себе прикоснуться к нему: я опустила руки на его плечи и положила подбородок ему на голову. Сколько времени я простояла так неподвижно, сейчас уже и не вспомнить. Он тоже не шевелился, предощущая то, что должно было вот-вот произойти между нами. Борясь со вспыхнувшим в нем желанием, он как-то неловко достал из кармана платок и прикрыл нижнюю часть лица. Нет, убери, потребовала я и, не дожидаясь, пока он выполнит мою просьбу, выхватила платок из его рук и швырнула лоскут почти прозрачной ткани на пол. Потом стремительно обошла стул и не задумываясь села к нему на колени, обняв его за шею и прижавшись вплотную. Наши взгляды встретились, и мы долго смотрели друг другу в глаза, не моргая. От него пахло чистым мужским телом и наглаженной рубашкой с лавандовой отдушкой. Я поцеловала его в гладко выбритую щеку, в лоб, покрыла поцелуями его сильные загорелые руки. Ай-ай-ай, девочка моя, что же ты со мной делаешь, прошептал Риад Халаби, и я почувствовала его теплое дыхание на своей шее и плечах. Потом этот теплый ласковый воздух проник мне под блузку, и от такого удовольствия у меня по коже пробежали мурашки, а грудь налилась приятной тяжестью. Я вдруг осознала, что никогда не была так близка с кем бы то ни было и уже сто лет меня никто не ласкал и не касался так нежно. Я взяла в руки его лицо, медленно приблизила к себе и поцеловала в губы долгим горячим поцелуем, познавая своими губами и языком странную форму его рта. Тем временем какой-то внутренний яростный жар начал жечь меня изнутри. Вскоре у меня в животе словно запылал костер. Судя по всему, Риад Халаби некоторое время еще пытался бороться с охватившей и его страстью, но в какую-то секунду он словно сдался и поддался моей игре узнавания друг друга на ощупь. Наконец напряжение и огонь, сжигавший нас обоих, стали просто невыносимы, и мы на миг отодвинулись друг от друга, чтобы перевести дух.

– Меня никто никогда не целовал в губы, – пробормотал он.

– Меня тоже. – С этими словами я встала, взяла его за руку и повела в спальню.

– Подожди, девочка, я не могу себе позволить…

– После смерти Зулемы у меня ни разу не было месячных. Учительница говорит, что это из-за пережитого страха… Она думает, что у меня теперь вообще может не быть детей, – сказала я, глядя в пол и краснея.

Мы провели вместе целую ночь. Риад Халаби всю жизнь придумывал, как заниматься с женщиной любовью, закрывая лицо платком. Он был нежным и ласковым, ему хотелось доставлять удовольствие и быть желанным; за долгие годы он перебрал все возможные способы заниматься любовью так, чтобы в ласках не участвовали его губы. Свои руки и все свое тело он превратил в тонко настроенный инструмент, способный приносить радость любой женщине, наполнять ее тело и душу безмерным удовольствием и счастьем. Эта встреча была так важна и значима для нас обоих, что вполне могла превратиться в торжественную и даже, быть может, мрачную церемонию, но все произошло иначе, и та ночь оказалась наполнена для нас обоих светом, нежностью и радостью. Мы вместе перенеслись в то пространство, где время течет иначе, не так, как в нашем мире; несколько часов полного счастья мы прожили на одном дыхании, не думая ни о чем, занятые лишь друг другом, – двое не ведающих стеснительности и стыда детей, увлеченно играющих в невинную игру. Риад Халаби, нежный и умудренный опытом, доставил мне в ту ночь столько удовольствия, что лишь спустя много лет, побывав в постели со многими мужчинами, я вновь смогла ощутить себя такой счастливой и удовлетворенной. Он сумел продемонстрировать мне, как много нужно женщине и сколь многое способна она ощутить в близости с заботливым и чутким мужчиной. Мой первый любовный опыт сразу же задал мне самую высокую планку, и я поняла, что в любви, и особенно в физической близости с любимым человеком, нельзя идти ни на какие уступки и компромиссы. Я с благодарностью приняла в дар от Риада Халаби осознание собственной чувственности; я познала свое тело и поняла, что рождена для этого величайшего удовольствия, вот только получать его от кого-то другого, как и жить без Риада Халаби, мне казалось невозможным.

– Позволь мне остаться с тобой, – взмолилась я на рассвете.

– Нет, девочка, я намного старше тебя. Пойми, к твоим тридцати годам я уже буду выжившим из ума стариком.

– Это не важно. Я не хочу загадывать так далеко, давай пользоваться тем временем, пока мы можем быть вместе.

– Слухи и злая молва не оставят нас в покое. Я свою жизнь если еще не прожил, то по крайней мере уже построил, а ты еще и не начинала жить. Уезжай отсюда, из этого городка, смени имя, выучись, живи самостоятельно и постарайся забыть все, что здесь произошло. На мою помощь можешь рассчитывать всегда, ты ведь для меня больше чем дочь…

– Но я не хочу уезжать, я хочу остаться с тобой. Не обращай внимания на то, что говорят люди, пусть болтают что хотят.

– Ты должна меня слушаться, я знаю, что говорю, ты ведь не станешь спорить, что я знаю этот мир лучше тебя? Нас будут изводить и мучить, пока мы с ума не сойдем, мы не сможем жить взаперти, не сможем вечно прятаться от соседей. Такая жизнь была бы величайшей несправедливостью по отношению к тебе, ведь ты еще почти ребенок. – После долгой паузы Риад Халаби неожиданно поинтересовался: – Давно хотел спросить тебя: ты знаешь, куда Зулема спрятала свои драгоценности в последний раз?

– Да.

– Вот и хорошо, и не рассказывай мне. Теперь они твои, только не доставай их прямо сейчас, они тебе пока не нужны. Я дам тебе денег, чтобы ты могла жить в столице, чтобы ходила в школу и смогла бы получить какую-нибудь профессию. Тебе не придется никого просить об одолжении, ты ни от кого не будешь зависеть, даже от меня. На достойную жизнь тебе денег хватит, девочка моя. А драгоценности Зулемы пускай будут твоим приданым, когда ты соберешься замуж.

– Не собираюсь я ни за кого замуж, ты единственный человек, кого я люблю. Пожалуйста, не прогоняй меня.

– Я это делаю, потому что тоже очень тебя люблю, и когда-нибудь, Ева, ты это поймешь.

– Никогда я этого не пойму! Никогда!

– Тсс… тихо, помолчи, не будем говорить об этом сейчас. Иди лучше ко мне, у нас еще есть пара часов.

Наутро мы вместе пошли на городскую площадь. Риад Халаби нес чемодан, набитый новыми платьями и прочей одеждой, подобранной специально для меня на складе магазина. Я шла, высоко подняв голову и дерзко глядя вперед перед собой; мне не хотелось, чтобы кто-то заметил, что на самом деле я готова в любой момент разрыдаться. Был самый обыкновенный день, ничем не отличавшийся от других; в этот час дети играли на улицах, а их матери и бабушки повытаскивали стулья из домов и, поставив их на тротуар, неторопливо толкли маис, ссыпая муку в большие тазы. Все время, пока шли до автобусной станции, мы ощущали на себе их взгляды. Никто не попрощался со мной, никто даже не помахал рукой; лейтенант, проезжавший мимо нас на джипе, демонстративно отвернулся и сделал вид, что не заметил меня; впрочем, он, можно сказать, таким образом лишь выполнял условия договора с Риадом Халаби.

– Я не хочу уезжать, – в последний раз взмолилась я.

– Ева, не надо, мне и без того очень тяжело.

– Ты приедешь ко мне в город? Обещай, что скоро приедешь и мы с тобой снова займемся любовью.

– Жизнь – штука долгая, девочка, она полна сюрпризов и неожиданностей, кто знает, что может случиться.

– Поцелуй меня.

– Не могу, на нас все смотрят. Садись в автобус и не вздумай вылезать, пока не приедешь в столицу. Там сядешь на такси и назовешь водителю тот адрес, который я тебе записал; это специальный пансион для девушек, учительница Инес договорилась по телефону с директрисой; там ты будешь чувствовать себя в безопасности.

Из окна автобуса я смотрела на него, а он, прикрыв лицо платком, смотрел на меня.

Я ехала по той же дороге, по которой несколько лет назад Риад Халаби вез меня, спящую, в своем фургончике. Моим глазам открывались потрясающие пейзажи, но я их не замечала, потому что все мое внимание и даже зрение были обращены внутрь меня; я все еще была ослеплена открытием любви и не хотела замечать ничего, что происходило вокруг. В те минуты я ощутила, что чувство благодарности к Риаду Халаби сохранится во мне на всю жизнь и я буду испытывать его всякий раз, когда вспомню этого человека, так много для меня сделавшего. Так оно и случилось, интуиция меня не обманула, и все же в те долгие часы возвращения в столицу я в основном пыталась избавиться от воспоминаний, сладостных, но делавших меня слабой. Мне нужно было обрести спокойствие и даже бесстрастность, так необходимые, чтобы пересмотреть свое прошлое и взвесить, какие шансы у меня есть в новой жизни. Вплоть до этого дня я всегда была зависима от кого-то; я не брала на себя ответственность что-то решать и лишь исполняла чужие распоряжения. Я всегда тосковала по нежности, по любви и ласке, но не задумывалась о своем будущем, заглядывая вперед максимум на один день; единственным моим достоянием были придуманные мною истории. Чтобы понять, что мне в жизни нужно, чего недостает и чего у меня никогда не было, требовались напряженная работа воображения и вся сила воли. Если разобраться, то даже мама была для меня к тому времени чем-то вроде эфемерной тени, контуры которой я должна была мысленно очерчивать, чтобы ее образ не потерялся в бесконечных лабиринтах моей памяти. Я слово за словом повторила все, что сказал мне Риад Халаби прошлой ночью, и смогла наконец понять, что с этим человеком, которого я любила пять лет как родного отца, а теперь желала всем телом и душой как возлюбленного, у меня нет никакого будущего. Я посмотрела на свои руки, привыкшие к тяжелой домашней работе, и провела пальцами по лицу, словно заново вспоминая его форму, затем прикоснулась к волосам и, закрыв глаза, мысленно произнесла: все, хватит. Потом я несколько раз повторила это слово негромко вслух: хватит, хватит, хватит. Сделав глубокий вдох, я вынула из кармана листок бумаги, на котором был записан адрес пансиона для девушек, смяла его в кулаке и выбросила в окно автобуса.

В столицу мы прибыли не в самый удачный момент. Я вышла из автобуса, забрала чемодан и вдруг заметила, что на автовокзале творится что-то неладное: атмосфера была тревожная и напряженная, вокруг полно полицейских и все они передвигались пригнувшись, стараясь прятаться за автобусами и машинами. Вскоре неподалеку послышались выстрелы; полицейские крикнули нам, чтобы мы поскорее уходили отсюда, потому что в ближайшем здании – на самом углу – заперся человек с винтовкой, который стреляет по всему, что движется. Долго уговаривать пассажиров не пришлось: похватав свои вещи, они быстро разбежались в разных направлениях. Я тоже отошла от автобуса, понятия не имея, куда теперь идти, и с удивлением осознавая, что город за годы моего отсутствия совершенно изменился.

Я вышла из здания автовокзала на улицу и вновь почувствовала, что в воздухе висит какая-то напряженность. Выражалось это буквально во всем: хозяева магазинов и кафе спешно закрывали окна решетками и металлическими жалюзи, народу на улице с каждой минутой становилось все меньше. Я решила поймать такси, но почему-то ни один водитель не хотел останавливаться. Другого транспорта нигде не было видно, и мне ничего не оставалось, как идти все дальше и дальше по улице, чувствуя, как новые туфли с каждым шагом все сильнее натирают ноги. В какой-то момент я услышала звук, похожий на далекие раскаты грома. Он все усиливался, и, подняв голову, я увидела кружащий над городом вертолет; снизу он казался огромным оводом, заблудившимся в чистом небе. Мимо меня время от времени то пробегали, то проходили быстрым шагом какие-то люди; я попыталась выяснить у них, что происходит, но никто толком ничего не знал. Единственные внятные, но мало что говорившие мне слова звучали так: государственный переворот. Не понимая, что это такое и чем может обернуться лично для меня, я инстинктивно почувствовала угрозу и не придумала ничего умнее, как прибавить шагу. Куда следовало идти, я понятия не имела; кроме того, чемодан в руках с каждым шагом становился все тяжелее и грозил вот-вот стать совершенно неподъемным. Примерно через полчаса я устала настолько, что обратила внимание на очень скромную вывеску, висевшую у входа в не менее скромную, судя по состоянию фасада, гостиницу. Я прикинула, что, скорее всего, имеющихся у меня денег хватит, чтобы перекантоваться здесь какое-то время. На следующий же день с самого утра я отправилась искать работу.

Каждое утро я выходила из гостиницы, полная надежд, и возвращалась измученная и разочарованная. Перед сном я штудировала все газеты с объявлениями о приеме на работу и на следующий день совершала обход тех мест, где требовались не слишком квалифицированные сотрудники. Через несколько дней стало ясно, что, действуя таким образом, я без проблем могу устроиться на работу либо официанткой в какой-нибудь занюханный бар, либо просто танцовщицей-стриптизершей в заведение примерно такого же пошиба. Ни то ни другое меня, понятно, не устраивало. Кроме того, можно было претендовать на место прислуги в доме среднего достатка, но этого опыта в моей жизни было уже предостаточно. Ни о какой другой работе, казалось, я и мечтать не могла. Иногда на меня накатывала такая волна отчаяния, что я едва не хваталась за телефон, чтобы позвонить Риаду Халаби, и лишь в последний момент заставляла себя положить трубку. Через некоторое время на меня обратил внимание хозяин гостиницы. Заметив, как я ежедневно ухожу и вечером возвращаюсь мрачная и усталая, он понял, в чем дело, и предложил помощь. По его словам выходило, что в такие времена устроиться на работу без рекомендательных писем практически невозможно: слишком уж неустойчивое положение в стране и никто никому ни в чем не доверяет. Проконсультировав меня таким образом, он сказал, что даст мне рекомендательное письмо, которое я смогу отнести одной его старой знакомой: она, быть может, окажет мне содействие в устройстве на работу. Отправившись по указанному адресу, я оказалась в окрестностях улицы Республики; поняв это, я в первую очередь почувствовала желание бежать оттуда сломя голову; преодолеть в себе этот порыв стоило мне изрядных усилий. В конце концов, рассудила я, от меня не убудет, если я просто выясню, что за работу можно получить в этих кварталах по рекомендации хозяина гостиницы. Добраться до нужного мне дома я так и не успела, попав в какую-то уличную заваруху. Мимо меня пробежала компания парней студенческого вида, и я, сама не понимая, как это произошло, выбежала вслед за ними на небольшую площадь перед церковью Семинаристов. Студенты стали выкрикивать лозунги, размахивать сжатыми в кулаки руками, а я стояла на краю площади и, убей бог, не понимала, что здесь творится. Один парень, надрываясь до хрипоты, орал, что правительство продалось империализму и предало интересы народа, двое других стали карабкаться по фасаду церкви, чтобы вывесить над входом в храм какое-то знамя, остальные хором выкрикивали: «Но пасаран, но пасаран!»[13] Вскоре на площадь въехал грузовик с солдатами, послышались выстрелы и град ударов. Я бросилась бежать, рассчитывая отыскать какое-нибудь тихое место, где можно будет переждать облаву и перевести дух. В этот момент я увидела, что боковая дверь церкви осталась приоткрытой. Не раздумывая ни секунды, я проскользнула внутрь; звуки с улицы проникали и сюда, но здесь они звучали приглушенно, словно из далекого прошлого; я присела на ближайшую скамью для прихожан и, ощутив в полной мере накопившуюся за последние дни усталость, поставила ноги на поперечную перекладину скамьи и положила голову на спинку. Постепенно тишина и покой, царившие в храме, передались и мне; здесь, среди колонн и статуй святых, мне было уютно и спокойно; в прохладном помещении можно было дышать полной грудью. В какой-то момент я, естественно, вспомнила Риада Халаби; мне захотелось, чтобы он был рядом со мной, как почти каждый день в течение последних нескольких лет. Свежесть и прохлада храма напомнили мне, как мы с ним сидели вечерами в нашем остывающем после захода солнца дворике. Вспомнив о нашей единственной ночи любви, я встрепенулась, но усилием воли заставила себя прогнать эти мысли прочь. Через некоторое время шум на площади стих, а потом я заметила, что и свет, проникавший в здание церкви через витражи, стал более бледным и слабым. Из этого я сделала вывод, что сижу здесь уже довольно долго, наверное несколько часов. Словно очнувшись ото сна, я огляделась вокруг. Неожиданно мой взгляд остановился на сидевшей неподалеку от меня женщине необычайной красоты. По правде говоря, в первый момент я даже подумала, что передо мной не живой человек, а какое-то божественное видение. Женщина обернулась и дружелюбно кивнула мне.

– Что, тоже угодила в заварушку? – спросила прекрасная незнакомка каким-то неземным голосом; затем она подошла ближе и села совсем рядом. – Везде беспорядки, – со вздохом сказала она, – говорят, студенты забаррикадировались в университете, да еще и несколько воинских частей взбунтовались, в общем, полный бардак. Чует мое сердце, демократия у нас долго не продержится.

Я с изумлением разглядывала свою собеседницу, чем-то напоминавшую породистую скаковую лошадь, – ее длинные тонкие руки и ноги, изящные пальцы, потрясающе выразительные глаза, классически очерченный нос и подбородок, и вдруг поняла, что когда-то уже встречалась с ней или, по крайней мере, предчувствовала ее появление в своей жизни. Она тоже внимательно посмотрела на меня, и на ее накрашенных губах мелькнула неуверенная, но еще более теплая улыбка.

– Мне кажется, я тебя где-то видела…

– Я вас вроде бы тоже.

– А ты, случайно, не та девочка, которая любила рассказывать сказки… Ева Луна?

– Да.

– Что, не узнаешь меня? Это я, Мелесио.

– Не может быть… как же это так?

– Знаешь, что такое реинкарнация? Переселение душ? Это когда словно рождаешься заново. Так что можешь считать, что моя душа просто переселилась в другое тело.

Я прикоснулась к ее изящным обнаженным рукам, потрогала браслеты на запястьях, завиток волос, чувствуя себя так, словно передо мной возник во плоти один из героев моего собственного воображения. Мелесио, Мелесио – поток теплых воспоминаний хлынул на меня из глубин подсознания; как же тогда нам было хорошо, в те далекие дни, когда я жила в доме Сеньоры. Неожиданно я увидела, как тушь на прекрасных ресницах сидевшей передо мной женщины растекается: по ее щекам поползли слезы. Я непроизвольно подалась вперед и обняла ее – сначала робко, а затем уже не сдерживая вспыхнувшей радости, Мелесио, Ева, Мелесио…

– Не называй меня так, теперь меня зовут Мими.

– А что, мне нравится, тебе идет.

– Как же мы обе изменились! Не смотри ты на меня так, я не педик какой-нибудь, я транссексуал.

– Транс кто?

– Ты же знаешь, что я родилась мужчиной по ошибке природы, теперь эта ошибка исправлена, и я стала женщиной.

– Как же это тебе удалось?

– Это было очень тяжело. И к тому же больно. Я всегда понимала, что родилась не такой, как другие, но, лишь когда попала в тюрьму, поняла, что придется поправить природу, пусть даже для этого потребуется вывернуть ей руки. Слушай, а ведь это просто чудо… ну, что мы с тобой встретились именно в церкви. Я, по-моему, лет двадцать в церковь не заглядывала, – со смехом сказала Мими, вытирая слезы.

Мелесио арестовали в тот день, который положил начало Восстанию Падших – памятному событию в истории нашей страны, которое отчасти Мелесио сам и спровоцировал, составив текст отправленной министру внутренних дел петиции с просьбой поумерить полицейские поборы. Полиция ворвалась в кабаре, где он работал, когда шоу было в самом разгаре; ему даже не дали возможности переодеться и швырнули в арестантский фургон прямо в бикини, расшитом искусственными жемчугом и бриллиантами, в боа из выкрашенных в розовый цвет страусиных перьев, в парике, превращавшем его в блондинку, и в босоножках с серебристыми ремешками. Появление этого персонажа в полицейском участке вызвало целую бурю насмешек и оскорблений. Его избили до полусмерти и бросили в камеру к самым отпетым негодяям. Лишь после этого его передали в лапы психиатру, специализировавшемуся на экспериментальной методике лечения гомосексуальности (считавшейся патологией) путем последовательного убеждения, поддержанного рвотным рефлексом. Шесть дней и ночей этот садист пичкал его какими-то таблетками, от которых Мелесио чуть не умер в результате очередного приступа рвоты; при этом подопытному показывали фотографии спортсменов, танцовщиков и фотомоделей мужского пола с целью выработки стойкой рефлекторной неприязни к мужчинам как к возможным сексуальным партнерам. На седьмой день Мелесио, тишайший и добрейший человек, потерял терпение и набросился на эскулапа-изувера, явно намереваясь перегрызть ему глотку. В последний момент охранники сумели оттащить Мелесио, и, если бы не их расторопность, одним медиком-экспериментатором в стране точно стало бы меньше. Поведение подопытного продемонстрировало выработку у него стойкой рефлекторной неприязни к психиатру. В результате он был признан неизлечимым и отправлен в тюрьму Санта-Мария – туда, где доживали свои дни посаженные за решетку без суда и следствия преступники и политзаключенные, которым каким-то чудом удалось выжить после допросов с пристрастием. Сама тюрьма была основана во времена диктатуры Отца-Благодетеля, а затем перестроена и усовершенствована во времена Генерала; рассчитано сие исправительное заведение было на триста заключенных, но уже много лет меньше полутора тысяч там не содержалось. Мелесио посадили в военный самолет и переправили на крохотный аэродром, расположенный рядом с каким-то поселком-призраком: раньше, во времена золотой лихорадки, в этих местах кипела жизнь, но с тех пор, как у побережья нашли нефть, процветанию поселков золотоискателей пришел конец. Мелесио связали, как дикого зверя, и повезли куда-то – сначала в зарешеченном полицейском пикапе, а затем по реке на катере; только тогда он понял, куда попал и где ему предстоит существовать до конца своих дней. Ему хватило одного взгляда на остров, к которому направлялся полицейский катер, чтобы понять всю безвыходность своего положения и тяжесть постигшего его несчастья. По большей части периметра тюрьму отгораживала от окружающего мира каменная стена высотой почти два метра; выше тянулись чуть не до самого неба металлические решетки, из-за которых заключенные могли видеть неизменную зеленую стену сельвы по обоим берегам реки, желтой от взвешенного в воде песка. Свободу, свободу, протяжно заныли узники, когда к пристани подошел катер лейтенанта Родригеса, сопровождавшего очередную партию заключенных и намеревавшегося произвести положенную раз в квартал проверку деятельности подотчетного ему учреждения. Тяжелые металлические ворота на миг открылись и резко захлопнулись за вновь прибывшими, оказавшимися сразу же в последнем, самом страшном круге ада. Толпа старожилов приветствовала новичков воем и криками, не сулившими ничего хорошего. Мелесио тотчас же отправили в барак, выделенный для гомосексуалов, которых охранники иногда потехи ради подсаживали в камеры к самым отъявленным головорезам – ветеранам тюрьмы. Мелесио еще повезло, потому что его определили в так называемый гарем – отсек, в котором с полсотни привилегированных в силу своей сексуальной ориентации узников существовали независимо от остальных заключенных и держались друг за друга как могли, чтобы выжить.

– В то время я, к сожалению, еще ничего не знала о Махариши и у меня не было никакой внутренней духовной опоры, – сказала Мими, вздрагивая от мрачных воспоминаний; затем, смахнув слезу, она вытащила из сумочки цветную открытку, на которой был изображен обросший, как пророк, бородач в какой-то хламиде, окруженный кольцом астральных символов. – От сумасшествия меня спасла только уверенность, что Сеньора меня не бросит. Ты ее помнишь? Она настоящий друг, и я знала, что она не оставит меня в беде; так все и получилось: она не успокоилась, пока не спасла меня. Много месяцев она плела свою сеть, в которую должны были попасть судьи, полицейские чиновники, жандармы и даже кое-кто из членов правительства; в итоге всего этого оказалось недостаточно, но лишь чуть-чуть, самую малость. Для того чтобы склонить чашу весов в мою пользу, ей пришлось добиваться аудиенции у самого Генерала, и по его личному указу меня наконец-то выпустили на свободу.

Проведя в тюрьме Санта-Мария почти год, Мелесио вышел оттуда лишь бледной тенью того человека, которого все знали до ареста. Малярия и скудный арестантский рацион сделали свое дело: он похудел на двадцать килограммов; из-за инфекционного воспаления заднего прохода ходил согнувшись в три погибели, как дряхлый старик, а постоянное насилие вконец измотало его и без того не слишком устойчивую нервную систему. Эмоции возобладали в нем над разумом, и он то и дело переходил от рыданий к безумному истерическому смеху. Он не поверил, когда услышал, что его собираются выпустить на свободу; внутренне он почему-то был уверен, что все это лишь хитрость тюремного начальства, и как только он окажется за стенами тюрьмы, ему тотчас же выстрелят в спину, а затем составят рапорт о попытке побега. Однако к тому времени он настолько ослабел и потерял всякую волю к сопротивлению, что смирился с судьбой и покорно позволил подвести себя к тюремным воротам. Катер вновь переправил его через реку, затем автомобиль доставил в тот же самый призрачный поселок. Из зарешеченного фургона его пинком вышвырнули на ярко-желтую пыль, покрывавшую взлетно-посадочную полосу аэродрома. Пошел вон отсюда, пидор, попрощались с ним надзиратели, а сам он так и остался лежать лицом вниз, ожидая пули в затылок. Однако вместо выстрела он услышал лишь шум отъезжающей машины. Когда шум мотора окончательно затих, он наконец осмелился поднять голову и в ту же секунду увидел перед собой существо с другой планеты – Сеньору, которая в первый момент не узнала его. Она прилетела за ним на специально арендованном самолете и прямо из столичного аэропорта отвезла его в лучшую больницу. Целый год она копила деньги, которые платили ей за участие в переправке проституток из одной страны в другую морским путем; всю эту сумму она потратила на то, чтобы освободить Мелесио и вернуть его к нормальной жизни.

– Только благодаря ей я и осталась в живых, – сказала мне Мими. – Жаль, что ей пришлось уехать из страны. Обидно, что я не смогла поехать с ней из-за моей мамы, а так она могла бы раздобыть мне заграничный паспорт на мое новое, женское имя, и уехала бы я отсюда куда глаза глядят, лишь бы быть рядом с ней.

Сеньора, естественно, эмигрировала не по своей воле: ей пришлось бежать от правосудия, потому что она оказалась замешана в том чудовищном скандале, когда в трюме судна, направлявшегося на Кюрасао, были обнаружены двадцать пять мертвых девушек. Я вспомнила, что пару лет назад слышала по радио в доме Риада Халаби об этом деле, но мне тогда и в голову не пришло, что одним из организаторов преступного сообщества, приведшего к такому ужасному исходу, была добрейшей души женщина, в чьем доме меня когда-то почти насильно поселил Уберто Наранхо. Девушек из Доминиканской Республики и Тринидада и Тобаго перевозили контрабандой в специально оборудованном, герметически закрытом отсеке трюма, где воздуха хватило бы им примерно на двенадцать часов. Из-за каких-то бюрократических проволочек и ошибки портовых служащих вход в этот отсек оказался на двое суток завален контейнерами с легально перевозимым товаром. Перед отъездом девушки получили полагавшуюся по контракту предоплату в американских долларах и твердое обещание высокооплачиваемой работы в заведениях не ниже среднего уровня. За исполнение этой части контракта отвечала Сеньора; она выполнила свои обязательства, как всегда, честно и в полной мере; она и знать не знала, что в пункте назначения у девушек отбирали документы и с помощью угроз, а то и физической силы, расправляясь с самыми строптивыми и непокорными, заставляли почти бесплатно работать в самых грязных портовых борделях. Сеньору обвинили в организации преступного сообщества, члены которого похищали молодых женщин из всех стран Карибского бассейна, незаконно лишали их свободы и заставляли заниматься проституцией. Если бы власти успели довести дело до суда, она угодила бы за решетку до конца своих дней. Но и на этот раз влиятельные друзья пришли ей на выручку: обеспечили фальшивыми документами и помогли вовремя исчезнуть из страны. Пару лет она тихо и мирно жила на проценты от своих банковских вкладов, стараясь не привлекать к себе внимания; однако ее творческой натуре требовался хоть какой-то выпускной клапан; пораскинув мозгами, она взялась за организацию нового для себя дела в смежном секторе рынка интимных услуг: речь шла о производстве узкоспециализированной продукции для садомазохистских развлечений; против ожидания этот бизнес мгновенно пошел в гору, и она стала получать заказы чуть ли не со всего мира; ее предприятие едва успевало выпускать качественные кожаные ремни для связывания, плетки-семихвостки, собачьи ошейники подходящего для людей размера и прочие предметы, предназначенные причинять боль и унижение.

– Слушай, уже поздно, скоро совсем стемнеет, пойдем-ка отсюда, – сказала Мими. – Ты где живешь?

– Пока что в гостинице. Я совсем недавно приехала; последние годы я жила в Аква-Санте, это такой маленький городишко, далеко отсюда.

– Хочешь – переезжай ко мне, я все равно одна живу.

– Знаешь, я твердо решила, что буду жить самостоятельно и идти своей дорогой.

– От одиночества еще никому лучше не становилось. Поживешь у меня, а когда весь этот бардак немного уляжется, сможешь осмотреться и подыскать себе дело по душе.

Посчитав вопрос решенным, Мими стала приводить в порядок свой макияж, явно утомленная столь бурным днем и неожиданной встречей.

Квартира Мими находилась совсем рядом с улицей Республики, в здании, которое в буквальном смысле слова освещали ее разноцветные огни и красные фонари. Те двести метров улицы и прилегающие к ним кварталы, что когда-то были отданы городскими властями в распоряжение умеренно развратного порока, превратились теперь в настоящий пластмассово-неоновый лабиринт, в целый городок отелей, баров, кафешек и борделей самой разнообразной специализации. В этом же районе выстроили здание Оперного театра, открыли лучшие рестораны французской кухни и, к еще большему моему изумлению, построили семинарию и несколько жилых домов; впрочем, ничего нелогичного в этом не было: в градостроительной политике столицы, как и во всех областях жизни страны, все перевернулось вверх дном. Повсюду, в любом квартале можно было встретить стоящие бок о бок роскошные новые дома и убогие лачуги; как только новые богатые пытались хоть в какой-то мере отделиться от старых бедных и организовать для себя эксклюзивную городскую среду, так их особняки тотчас же оказывались в окружении всякого рода построек для новых бедняков. Подобная демократия распространялась и на другие аспекты жизни в стране; дело доходило до того, что трудно было отличить, например, члена кабинета министров от обслуживающего его шофера. Казалось, будто оба вышли из одной и той же социальной среды: одевались они практически одинаково и обращались друг к другу с небрежностью, которую на первый взгляд можно было посчитать невоспитанностью и дурными манерами, но на самом деле это была особая форма взаимного уважения, основанного на глубоко осознанном чувстве собственного достоинства.

– Нравится мне эта страна, – сказал как-то раз Риад Халаби, болтая на кухне с заглянувшей к нам учительницей Инес. – Богатые и бедные, черные и белые – все это один класс, один народ. Каждый ощущает себя хозяином земли, на которой живет, нет строгой иерархии, нет жестких правил этикета, никто не ставит себя выше других лишь из-за своего высокого происхождения или большого состояния. У нас, там, где я родился, все по-другому: в моей стране люди жестко разделены на касты и место человека раз и навсегда определяется уже при его рождении.

– Не забывайте, Риад, что внешнее впечатление может быть обманчивым, – возразила учительница Инес. – На самом деле наша страна похожа на слоеный пирог.

– Да, но при этом любой тут может и пробиться на самый верх, и упасть на самое дно, может стать миллионером, президентом или нищим, и в основном это зависит от самого человека, от его усилий, ну и конечно, от удачи и воли Аллаха.

– И когда же вы в последний раз видели богатого индейца? А чернокожего генерала или банкира?

Учительница была права, однако в нашей стране никто не признался бы в том, что имущественное или социальное неравенство было хоть в какой-то мере основано на цвете кожи. Весь народ даже не гордился, а кичился смешением рас и кровей в каждом из нас. Иммигрантов, прибывающих к нам со всего мира, принимали без всяких предрассудков, и буквально через поколение даже китайцы не могли, не покривив душой, утверждать, что они чистые азиаты. Лишь представители старой олигархической элиты, уходящей корнями в колониальную эпоху, предшествовавшую независимости, выделялись на фоне остального населения антропологическим типом, цветом кожи, а также манерой поведения; впрочем, об этом не было принято говорить даже в их собственной среде: публичные заявления подобного рода в обществе, состоявшем почти сплошь из метисов, мулатов и креолов и гордившемся этим, свидетельствовали бы о полном отсутствии такта и редкой невоспитанности. Несмотря на весь трагизм колониальной эпохи и на весь список кровавых диктаторов и тиранов, страна оставалась для многих землей свободы, как не раз говорил Риад Халаби.

– Три вещи открывают здесь любые двери: деньги, красота и талант, – объяснила мне Мими.

– Что ж, первых двух у меня нет и никогда не было, а что касается таланта, то моя страсть рассказывать сказки – это своего рода дар Небес…

На самом деле я вовсе не была уверена, что мое увлечение может иметь хоть какое-то практическое применение, потому что вплоть до того времени пользовалась им только для того, чтобы немного раскрасить свою однообразную и тоскливую жизнь или же найти приют в воображаемом мире, когда мир реальный становился совсем уж невыносимым; кроме того, умение рассказывать истории было, на мой взгляд, каким-то рудиментом прошлого, когда окружающее пространство не было еще пронизано радио- и телевизионными волнами и технический прогресс не изменил досуг человека; все, что можно было услышать по радио, увидеть по телевизору или в кино, казалось если не правдивым, то по крайней мере правдоподобным; мои же истории всегда были средоточием откровенной выдумки – я ведь и сама не знала, откуда что в них берется.

– Если это тебе так нравится, то зачем заниматься чем-то другим?

– Никто не заплатит за то, чтобы послушать сказку, а мне ведь, Мими, нужно зарабатывать на жизнь.

– Как знать, может, ты и сумеешь найти тех, кто согласится за это платить. В любом случае торопиться тебе некуда; пока ты со мной, считай, что у тебя есть все необходимое.

– Я не собираюсь сидеть у тебя на шее. Риад Халаби не раз говорил мне, что свобода начинается с экономической независимости.

– Очень скоро ты поймешь, что не ты сидишь у меня на шее, а наоборот. Ты нужна мне больше, чем я тебе: я ведь женщина не просто одинокая, а очень одинокая.

В тот вечер я осталась у Мими, потом задержалась на следующий день, а потом и на несколько лет, в течение которых мне удалось справиться с пылавшей во мне любовью к Риаду Халаби, стать наконец полноценной женщиной и научиться худо-бедно обустраивать свое существование самой, а не по прихоти других людей или слепого случая; иногда это получалось не слишком элегантно, но, прежде чем судить меня строго, не забывайте, что мне пришлось учиться плавать в очень бурных водах.

Я даже не помню, сколько раз в жизни мне говорили, что родиться женщиной – это несчастье; вот почему мне стоило немалых усилий понять Мелесио, который так стремился стать одной из нас. Я лично не видела в этом никакой выгоды – ни моральной, ни материальной, но он настойчиво шел к своей цели и был готов на любые жертвы и мучения ради перевоплощения в женщину. Под наблюдением известного врача, специализировавшегося на подобных метаморфозах, он накачивал себя гормонами, способными превратить слона в перелетную птичку; от лишних волос на теле он избавился самым радикальным образом – при помощи электрических разрядов; грудь и ягодицы приобрели нужную форму благодаря силикону, а в других местах тела пришлось сделать парафиновые инъекции. В результате на свет появилось довольно странное существо. Обнаженное, оно могло похвастаться шикарной грудью, младенчески гладкой кожей, округлыми бедрами, но все-таки внизу живота виднелись хоть и изрядно атрофировавшиеся, однако по-прежнему заметные первичные половые признаки, указывавшие на принадлежность к мужскому полу.

– Осталось сделать только одну операцию. Сеньора выяснила, что в Лос-Анджелесе просто чудеса творят, там могли бы превратить меня в настоящую женщину, но пока что все это находится еще в стадии эксперимента, а кроме того, стоит уйму денег, – поведала мне Мими.

Секс был для нее совсем не главным и не самым привлекательным аспектом существования в женском обличье; гораздо важнее было другое: наряды, духи, ткани, украшения, косметика. Она получала удовольствие, ощущая, как чулки облегают ее ноги, как едва уловимо шуршит нижнее белье, как длинные волосы касаются кожи на плечах. В то время, когда мы с ней встретились, ей так не хватало близкого человека, настоящего спутника и защитника, которому она в обмен на покровительство могла бы дарить всю свою нежность. К сожалению, найти такого человека ей никак не удавалось, и у нее возникло ощущение, что она навеки зависла в этом чистилище двуполости, андрогинности, выделенном специально для гермафродитов. Многие мужчины принимали ее за трансвестита и пытались выстраивать с ней отношения, исходя из этого; она же считала для себя недостойным вводить в заблуждение кого бы то ни было; кроме того, ей нравились настоящие, мужественные мужчины, которые, в свою очередь, не рисковали появляться с нею на людях; они готовы были восхищаться ее красотой, им было интересно общаться с ней, но никто не хотел прослыть среди знакомых педерастом. Впрочем, немало было и таких, кто влюблял в себя Мими и соблазнял ее с одной только целью: выяснить, как она выглядит голая и как с ней можно заниматься сексом; многих возбуждала одна мысль о том, как они лягут в постель с этим очаровательным чудовищем. Когда в жизни Мими появлялся очередной возлюбленный, весь дом переворачивался вверх дном: вся ее жизнь начинала вертеться вокруг нового избранника; из независимой, самостоятельной женщины она превращалась в настоящую рабыню, готовую удовлетворить любую, самую безумную и извращенную прихоть своего повелителя; она была готова на все, лишь бы вымолить прощение за тот неоспоримый факт, что не является настоящей, полноценной самкой. В таких случаях, когда она совсем уж теряла голову и становилась воплощением самоуничижения и смирения, я пыталась защитить ее от ее же собственного безумия: говорила с нею, приводила разные доводы и пыталась открыть ей глаза на опасность и порочность такой односторонней страсти. Ты просто ревнуешь, оставь меня наконец в покое, раздраженно отвечала Мими. Почти все ее избранники представляли собой один и тот же тип мужчины: внешне наглого и уверенного в себе, но внутренне закомплексованного здоровенного бугая деревенского вида; с появлением такого красавца, жаждавшего поиздеваться над намеченной жертвой, в доме нарушалось привычное равновесие, воздух пропитывался чужим запахом, и я впадала в мрачное, сродни депрессии, состояние и начинала подумывать, не переехать ли отсюда куда-нибудь подальше. К счастью, рано или поздно здоровая часть разума Мими одерживала верх над страхом одиночества, она восставала, преодолевала собственную жертвенность и жажду власти очередного мужлана и через некоторое время находила в себе силы выставить его за дверь. Порой эти расставания давались ей очень нелегко: иногда дело доходило до скандалов с рукоприкладством; самые сообразительные из мужчин уходили сами, удовлетворив свое любопытство; несчастную полуженщину это заставляло слечь в постель, – она начинала страдать от всех возможных болезней и от приступов бессильной ярости. Через некоторое время все приходило в норму, и до очередной великой любви мы жили с ней душа в душу, во всем помогая друг другу. Я следила, чтобы она вовремя принимала свои гормоны, снотворные и витамины, она же занялась моим образованием, обучала меня английскому, отправила на курсы вождения, приносила мне книги и собирала на улицах самые разные истории, которые с удовольствием дарила мне в качестве исходного материала для моих сказок. Страдания, пережитые унижения, страх и болезни не могли не оставить в ее душе глубоких незаживающих ран; мир иллюзий и выстроенный ею хрустальный дворец, в котором она когда-то собиралась жить, были разбиты вдребезги о скалы реальной жизни. Она уже не была той наивной девушкой, какой благодаря дару очарования и соблазнительности ей удавалось предстать перед другими; тем не менее никакая боль, никакое насилие не смогли разрушить ее истинную сущность, не смогли измазать ее душу грязью.

Вряд ли можно назвать особо удачной или счастливой и мою личную жизнь в то время. Нет, мужчин вокруг хватало, и порой я умудрялась влюбиться в кого-нибудь до беспамятства. Неожиданно вспыхивавшая страсть выжигала меня изнутри до костей; в таких случаях я не ждала, пока мужчина догадается сделать первый шаг, а брала инициативу в свои руки, пытаясь в каждом поцелуе, в каждой ласке и в каждой ночи любви воссоздать то счастье и наслаждение, которое испытала с Риадом Халаби, но мне почти никогда не удавалось ощутить ничего подобного. Некоторые мужчины явно пугались моей активности и под разными предлогами начинали избегать встреч со мной; почему-то именно они больше других потом поливали меня грязью в разговорах с приятелями. Я чувствовала себя свободной и ничем себя не ограничивала в интимной близости с мужчинами, потому что была уверена: забеременеть я не смогу ни при каких обстоятельствах.

– Сходила бы ты к врачу, – вновь и вновь настаивала Мими.

– Да не волнуйся ты, я здорова. Все наладится, когда мне перестанет сниться Зулема.

Мими коллекционировала фарфоровые шкатулки, плюшевых зверюшек, кукол и устроила в доме целую выставку из собственноручно вышитых диванных подушечек. Ее кухня представляла собой настоящий полигон для испытания всех новейших аппаратов и оборудования, применяемого в домашнем хозяйстве, причем всеми этими устройствами она пользовалась по полной программе; ей нравилось готовить, но сама она была убежденной вегетарианкой, и ее меню мало чем отличалось от рациона какого-нибудь кролика. Мясо она считала смертельным ядом, почерпнув эту глубокую мысль в учении того самого Махариши, чей портрет висел на видном месте в гостиной и чьей философией она руководствовалась в жизни. Сам великий пророк был в то время веселым, вечно улыбающимся старичком с мутными водянистыми глазами; божественное прозрение снизошло на него через математику, которой он посвятил бо́льшую часть своей сознательной жизни. Проведенные им расчеты доказывали (по крайней мере, ему лично), что Вселенная, а значит, и все населяющие ее существа живут по строгим математическим законам; с моей точки зрения, в этом не было никакого откровения, потому что математические принципы познания мира и столь же четко просчитанная космогония известны человечеству со времен Пифагора и коренным образом не изменились до наших дней. Зато нельзя не признать, что Махариши был первым ученым, поставившим науку о числах на службу футурологии. Наше правительство даже пригласило его однажды для консультаций по некоторым проблемам, грозившим встать перед страной в полный рост, и Мими, естественно, оказалась в первых рядах толпы, встречавшей своего пророка и учителя в аэропорту. Прежде чем великий мудрец скрылся в недрах правительственного лимузина, ей удалось даже коснуться краешка не то туники, не то простыни, обмотанной вокруг его тела.

– Человек, будь то мужчина или женщина – в данном случае это значения не имеет, – является уменьшенной моделью Вселенной, и поэтому любые возмущения в астральном мире сопровождаются внешними проявлениями в мире материальном, который человек способен воспринимать своими органами чувств; таким образом, каждый из нас реализует индивидуальную связь с определенным планетарным порядком соответственно базовой конфигурации, конгруэнтной самой себе, с того самого дня, когда по Вселенной пронеслось первое дыхание зародившейся жизни, въезжаешь? – осведомилась Мими, выдав единым духом, без запинки всю эту белиберду.

– А то, – заверила я ее, и с того дня в наших отношениях не было никаких сложностей, ни малейшего намека на какое-либо непонимание; когда, казалось, рвались все связывавшие нас нити, мы переходили на язык звезд и священных чисел.

Глава девятая

Дочери Бургель и Руперта забеременели практически одновременно, перенесли бок о бок все осложнения первых трех месяцев беременности, обе растолстели, как парочка нимф с картин эпохи Возрождения, и произвели на свет первенцев с разницей в несколько дней. Бабушка с дедушкой вздохнули с облегчением, не обнаружив у младенцев никаких признаков патологии или отклонений от нормы, и закатили роскошный праздник по случаю двойного крещения, на который потратили немалую часть своих сбережений. Приписать отцовство Рольфу Карле, пусть даже втайне, молодые мамаши не могли, как бы им ни хотелось; на то были веские причины: во-первых, от новорожденных пахло воском, а во-вторых, сестры к тому времени уже больше года не имели удовольствия позабавиться с любимым кузеном. На то не было недостатка доброй воли, причем с обеих сторон, но дело осложнялось тем, что мужья обеих молодых женщин оказались куда сообразительнее и проницательнее, чем предполагалось изначально, и не позволяли кузену оставаться с сестричками наедине даже на несколько минут. Рольф стал заезжать в колонию все реже и реже, во время этих визитов дядя с тетей наравне с обеими кузинами закармливали его всяческими лакомствами и даже утомляли своим вниманием и желанием сделать для него что-нибудь приятное. К этому квартету присоединялись и жаждавшие докладов о столичной жизни мужья обеих сестер; таким образом, акробатико-эротические упражнения, с таким успехом практиковавшиеся когда-то веселой троицей, сами собой сошли на нет. Однако, когда кузену и двум его любовницам-кузинам удавалось ненадолго остаться в одной из пустых комнат пансиона или просто прогуляться по ближайшей сосновой роще, они от души веселились, вспоминая старые добрые времена.

Через несколько лет у обеих сестер снова случилось прибавление семейства. Они свыклись с уготованными им судьбой ролями матерей семейств и верных жен, но не потеряли той свежести, которая заставила Рольфа Карле влюбиться в них обеих с первого взгляда. Старшая по-прежнему была более смешливой и игривой, использовала в речи выражения, достойные самого отчаянного пирата, и могла выпить пять больших кружек пива кряду, не теряя при этом ни связности речи, ни координации движений. Младшая по-прежнему вела себя скромнее, что лишь подчеркивало очарование ее утонченного кокетства, делавшего ее такой соблазнительной; впрочем, нельзя не признать, что к тому времени она успела растерять некоторую часть подросткового обаяния, благодаря которому она так походила на полураскрывшийся бутон диковинного цветка. От обеих по-прежнему пахло гвоздикой, корицей, ванилью и лимоном; одного намека на эти запахи в любом сочетании хватало, чтобы зажечь огонь в душе Рольфа, что, собственно говоря, и происходило, когда он находился порой за тысячи километров от своих подружек; просыпаясь по ночам в огне любовной страсти, он прекрасно знал, что в эти минуты они либо не спят и думают о нем, либо видят его в своих самых сладких снах.

Бургель и Руперт тем временем потихоньку старели, сами того не замечая в ежедневных заботах; они по-прежнему разводили собак и подвергали серьезному испытанию пищеварение заезжих туристов, год за годом совершенствуя свои экзотические кулинарные рецепты. Они все так же ругались по пустякам и все более нежно относились друг к другу. Смотреть на них было одно удовольствие. Годы, прожитые вместе, стерли все различия между супругами, и теперь они походили друг на друга и душой, и телом как две капли воды, как близнецы-двойняшки. Они иногда пользовались этим сходством, чтобы повеселить внуков. Делалось это следующим образом: тетя разводила мучной клейстер, приклеивала себе специально приготовленные шерстяные усы и надевала одежду мужа, а дядя Руперт, в свою очередь, надевал набитый всякими тряпками бюстгальтер жены и натягивал ее юбку. Этот маскарад неизменно вызывал у детей, да и у всех членов семьи просто щенячий восторг. Правила проживания в пансионе как-то сами собой постепенно смягчились, и теперь в их доме по выходным останавливалось немало пар, чьи отношения не были никоим образом узаконены. Старики-хозяева не просто терпели, а даже приветствовали таких гостей, потому что знали: любовь, особенно земная, плотская, положительно сказывается на состоянии мебели и несущих деревянных конструкций дома. Сами они в свои годы уже не пылали былой страстью, несмотря на ежедневно съедаемые огромные порции любимого блюда-афродизиака. Влюбленных в их доме теперь принимали с искренней симпатией, никто не задавал лишних вопросов о семейном статусе, ключи от лучших комнат вручали без долгих формальностей, подавали обильный завтрак и были благодарны молодежи за то, что та, помимо положенной платы, участвовала своей страстью в поддержании потолочных балок, оконных рам и шкафов в должном состоянии.

В то время политическая обстановка в стране была стабильной; правительству удалось задушить едва начавшуюся попытку государственного переворота и если не полностью пресечь, то по крайней мере взять под жесткий контроль хроническую склонность части офицерского и генеральского корпуса к мятежам и заговорам. Нефть по-прежнему била из-под земли как неиссякаемый источник богатства; этот фонтан черного золота усыплял всякую экономическую бдительность, способствуя тому, чтобы все службы, которые должны были хоть как-то заботиться о будущем страны, откладывали решение насущных проблем на неопределенное время, на некое гипотетическое «завтра».

Рольф Карле тем временем стал настоящей знаменитостью, этакой странствующей звездой телеэкрана. Он снял несколько документальных фильмов, которые принесли ему известность не только в стране, но и далеко за ее границами. Он ездил по всему миру и, общаясь с людьми разных национальностей, неплохо выучил четыре языка. Сеньор Аравена, которому после падения диктатуры предложили возглавить Национальное телевидение, отправлял молодого документалиста на поиски сенсационных новостей в те места, где происходили интересовавшие общество события. На некоторое время главное место в программах государственного телевидения заняли динамичные, живые, довольно-таки острые и к тому же идущие в прямом эфире передачи. Аравена считал Рольфа лучшим документалистом на канале, да, пожалуй, и во всей стране. В глубине души, не признаваясь начальству в подобном тщеславии, Рольф Карле не мог не согласиться с такой точкой зрения. Пойми, сынок, провода и радиоволны, с помощью которых агентства передают новости, хочешь не хочешь искажают информацию. Нет ничего лучше, чем увидеть, что происходит в мире, собственными глазами, говорил Аравена своему ученику, и тот с готовностью ехал или летел туда, где происходили катастрофы, шли войны, угоняли самолеты или захватывали заложников. Он снимал репортажи из горячих точек, но не отказывался и от подготовки сюжетов со скандальных судебных процессов или от съемки коронации монарха какой-нибудь далекой страны. Дома он бывал все реже и реже; иногда, увязнув по колено где-нибудь во вьетнамском болоте или согнувшись в три погибели в окопе в раскаленной пустыне, неизменно с камерой на плече и ощущая жаркое дыхание смерти за плечами, он вспоминал ставшую ему родным домом колонию, и на его губах неизменно появлялась улыбка. Для него эта сказочная деревня, этот заповедный, заколдованный мир, затерянный в далекой горной долине, был тем самым спасительным убежищем, где его душа всегда обретала мир и покой. Он возвращался туда, чтобы сбросить накопившуюся усталость и хоть на время забыть о жестокости окружающего мира, о царившем в нем насилии, бесконечных войнах и катастрофах. Приехав в колонию, он бродил по окрестным лесам, валялся на траве, подолгу глядел в голубое небо, с удовольствием играл с племянниками и собаками, а по вечерам выходил на кухню и зачарованно смотрел, как тетя Бургель печет лепешки: переворачивает полуготовый хлеб прямо в воздухе, подбросив его над раскаленной сковородой. С неменьшим удовольствием он наблюдал и за тем, как дядя возится с механизмом ходиков, собираемых на продажу. Здесь, в кругу самых близких людей, он мог позволить себе дать волю тщеславию и расписать перед небольшой, но искренне восторгающейся аудиторией все свои приключения в самых ярких красках. Только здесь он позволял себе некоторый снобизм и даже порой играл в этакого ментора-всезнайку, потому что был уверен: эти люди любят его не за совершенные им или приписанные ему подвиги и заранее готовы простить любую его бестактность.

Характер его работы не способствовал созданию нормальной семьи, чего все более настойчиво требовала тетя Бургель. Он уже не влюблялся так легко, как когда-то, в двадцать лет, и постепенно стал смиряться с мыслью, что обречен жить вечным холостяком; он был уверен, что встретить женщину, отвечающую его представлениям об идеале, будет очень трудно, вероятность такой встречи настолько ничтожна, что не стоит и принимать ее во внимание. При этом он даже мысленно не задавался вопросом, что произойдет, если такая встреча все же состоится, а он вдруг окажется не тем человеком, с которым долгожданная избранница захочет связать свою жизнь; дважды его романы перерастали во что-то более серьезное, похожее на семейные отношения, и оба раза все заканчивалось весьма болезненным разрывом. В разных городах его терпеливо ждали несколько верных подруг, которые были счастливы принять его и одарить нежностью и лаской, когда судьба забрасывала вечного кочевника в их края. Само собой, в его послужном списке было отмечено немалое число побед разной степени сложности, одержанных на любовном фронте. Списка было вполне достаточно, чтобы еще много лет подпитывать его мужское самолюбие. Впрочем, с годами он стал остывать к случайным встречам и порой, понимая, что дело идет к первому поцелую, спешил откланяться, чтобы не портить милое знакомство ничего не значащей и ни к чему не обязывающей ночью. Он окреп и стал жилистым, сильным молодым мужчиной с крепкими мышцами и обветренной кожей. Его внимательные глаза окружила сеточка тонких морщин, а из-под загара на лице по-прежнему проступала россыпь веснушек. Весь богатый профессиональный и почти боевой опыт, накопленный на передовой линии вооруженных конфликтов и войн, все беды и страдания, свидетелем которых он становился, выполняя свой профессиональный долг, не смогли сделать его грубым и черствым. Ему по-прежнему были свойственны юношеские, почти мальчишеские порывы, его легко можно было разжалобить и растрогать проявлениями искренней нежности, а кроме того, время от времени его мучили все те же оставшиеся с детства кошмары, теперь, впрочем, перемешавшиеся с более приятными снами, в которых фигурировали то чьи-то пышные розовые бедра, то беспомощные, едва научившиеся ходить щенки. Он был упорным, настойчивым, легким на подъем и неутомимым человеком. Улыбался он часто, по поводу и просто так, для собственного удовольствия, и его искренняя и добродушная улыбка располагала к нему людей повсюду, куда бы ни забросила его работа. Взяв в руки камеру, он сливался с ней в одно целое и забывал о себе и даже об элементарной безопасности: главным для него становилось дело – разворачивающиеся перед ним события и желание заснять их как можно лучше, даже рискуя собственной жизнью.

Однажды в конце сентября я шла по улице и, свернув за угол, буквально налетела на Уберто Наранхо. В тот день он прогуливался по окрестным кварталам, издали присматриваясь к небольшой фабрике, где шили военную форму и изготавливали амуницию. Он специально спустился с гор и приехал в столицу, чтобы раздобыть оружие и армейские сапоги или ботинки для своих бойцов, – сами понимаете, ну что может сделать человек в горах без нормальных ботинок? По ходу дела он намеревался убедить свое начальство в необходимости срочно изменить не только тактику, но, быть может, и стратегию вооруженной борьбы, хотя бы потому, что его отряд значительно поредел в кровопролитных и не слишком удачно складывавшихся стычках с правительственной армией. Он был коротко подстрижен и носил аккуратную, ухоженную бородку. Одетый в невзрачный, но приличный и, главное, сугубо городской костюм, с непременным портфелем в руках, он нисколько не походил на бородача в черном берете, гордо смотревшего с расклеенных по стенам плакатов, в которых указывалась сумма за помощь в поимке этого опасного преступника. Элементарные основы конспирации и просто здравый смысл подсказывали, что, даже встретив на улице собственную мать, этот человек, которого разыскивают полиция и армия, должен пройти мимо, сделав вид, что не заметил ее. Меня же, судя по всему, он увидел неожиданно, и, скорее всего, его бдительность в этот момент несколько притупилась; потом он рассказал, что увидел, как я перехожу улицу, и мгновенно узнал меня по глазам, хотя я мало чем напоминала ту девочку-подростка, которую он несколько лет назад привел в дом Сеньоры и оставил там жить с указанием относиться к ней как к его родной сестре. Он протянул руку и прикоснулся к моему плечу. Я в испуге обернулась, а он в тот же миг назвал меня по имени. Несколько секунд я тщетно пыталась вспомнить, где я видела этого человека, но образ мелкого чиновника, впрочем нарушавшийся явно не городским загаром, никак не увязывался в моей голове с воспоминаниями о парне с набриолиненным чубом, в сапогах на каблуке и с посеребренными металлическими застежками, не соответствовал хранившемуся у меня в памяти образу героя моего детства и главного действующего лица моих первых любовных фантазий. Поняв мое затруднение, он совершил вторую грубую ошибку, нарушающую все правила конспирации:

– Я Уберто Наранхо…

Я машинально протянула ему руку – другая форма приветствия после стольких лет разлуки просто не пришла мне в голову, – и мы оба одновременно покраснели. Мы остановились на тротуаре как вкопанные, глядя друг другу в глаза и не мигая; нам нужно было пересказать семь лет, прошедшие с тех пор, как мы виделись в последний раз, вот только ни он, ни я не знали, с чего начать. У меня подогнулись коленки, сердце готово было разорваться в груди, ко мне в одно мгновение вернулась, казалось, уже забытая за время долгой разлуки страсть. Я подумала, что, наверное, тайно любила его все это время и теперь вновь влюбилась буквально за полминуты. Уберто Наранхо очень давно не был с женщиной. Уже позднее я узнала, что из всех трудностей жизни в горном лагере больше всего его удручало отсутствие нежности, женского тепла, невозможность физической близости. Если его каким-нибудь ветром заносило в город, он прямиком шел в первый же попавшийся бордель и на какое-то время, как всегда очень короткое, погружался в бездну безумной чувственности и похоти; но эти бешеные вспышки не могли утолить голод, испытываемый его молодым телом, а тем более подарить ему истинную радость и насытить его душу подлинными переживаниями. В те минуты, когда он мог позволить себе роскошь подумать о собственной судьбе и проанализировать собственные мысли и переживания, он с негодованием признавался себе, что безумно страдает от невозможности в любой момент обнять ту девушку, которая принадлежала бы только ему, ждала бы его, была бы ему верна. В третий раз нарушив правила, которые сам месяцами вдалбливал в голову своих товарищей по оружию, он предложил мне выпить чашечку кофе.

В тот вечер я вернулась домой очень поздно; у меня было ощущение, будто я не иду, а лечу по воздуху.

– Эй, что это с тобой? Никогда не видела, чтобы глаза у тебя так сверкали, – сказала Мими, которая знала и понимала меня лучше, чем я сама, и раньше меня догадывалась обо всех моих радостях и печалях.

– Я влюбилась.

– Опять?

– Нет, на этот раз все серьезно. Я ждала его несколько лет.

– Судя по твоему виду, это правда – встретились две половинки. Ну и кто он?

– Не спрашивай, все равно не могу сказать. Это секрет.

– Как это не можешь сказать?! – изумленно переспросила Мими, хватая меня за плечи. – Не успела познакомиться с парнем, а он уже пробежал между нами черной кошкой?

– Ну ладно, не злись. Это Уберто Наранхо, только поклянись, что никогда ни при ком не произнесешь этого имени.

– Наранхо? Тот самый, с улицы Республики? К чему тогда вся эта таинственность?

– Сама не знаю. Он сказал, что одно упоминание его имени может стоить ему жизни.

– Я всегда знала, что этот парень плохо кончит! Да я твоего Уберто Наранхо знала, когда он совсем сопляком был, помню, еще гадала ему по руке и на картах, и поверь мне, этот человек не для тебя. Не перебивай и выслушай: он родился, чтобы стать либо бандитом, либо магнатом, разбогатевшим на каком-нибудь преступном бизнесе; он наверняка занимается контрабандой, или перевозкой марихуаны, или еще чем-нибудь в этом роде.

– Не смей так говорить о нем!

В то время мы жили неподалеку от Загородного клуба, в одном из самых престижных и элегантных районов города; нам посчастливилось найти среди шикарных вилл небольшой старинный домик, на аренду которого вполне хватало нашего бюджета. Мими добилась такой известности, о какой раньше и мечтать не смела, и стала настолько красивой, что порой казалась не человеком из плоти и крови, а каким-то неземным существом. Та самая сила воли, которая помогла ей превратиться из мужчины в женщину, теперь была обращена на службу самодисциплине, обучению изящным манерам и продвижению артистической карьеры. Она заставила себя отказаться от всякой экстравагантности в поведении, чтобы не впасть в вульгарность в глазах утонченной светской публики; в какой-то момент ее стиль одежды начал даже диктовать моду, а макияж повлиял на принятую в высшем свете манеру краситься; она тщательно следила за речью, отложила все почерпнутые за годы жизни в кварталах красных фонарей образные и эмоциональные выражения в дальний ящик памяти и пользовалась этими перлами словесности только в экстренных случаях; два года она обучалась актерскому мастерству в одной театральной студии, а затем изучала хорошие манеры в институте, специализировавшемся на подготовке девушек к участию в конкурсах красоты и к светской жизни: там она научилась садиться в автомобиль, скрещивая ноги, есть артишоки, не нарушая идеально очерченный помадой контур губ, и спускаться по лестнице так, словно за ней по ступеням скользит невидимая горностаевая мантия. Она ни от кого не скрывала, что поменяла пол, но специально никогда не говорила на эту тему. Желтая пресса не давала публике забыть об этой будоражащей воображение загадке, и скандальная тема то и дело вновь и вновь всплывала на страницах газет. В общем, жизнь Мими изменилась кардинально. Она выходила на улицу, а люди останавливались и сворачивали шею, провожая ее взглядом; старшеклассницы толпами подбегали к ней за автографом; ее приглашали сниматься в телесериалах и предлагали роли в самых разных театральных постановках; именно на экране и на сценических подмостках публике открылся ее потрясающий артистический талант; такой актрисы в стране не видели, наверное, с 1917 года, когда Отец-Благодетель пригласил из Парижа саму Сару Бернар, уже старенькую, но по-прежнему восхитительную в своем таланте и очаровании и притом довольно бодро передвигавшуюся на одной ноге[14]. Появление имени Мими на афишах гарантировало театру аншлаг, люди приезжали из провинции, практически со всей страны, чтобы лично увидеть это почти мифическое существо, у которого, по слухам, были женская грудь и фаллос. Ее приглашали на показы мод, зазывали на конкурсы красоты в качестве члена жюри, без нее не обходился ни один благотворительный бал. Ее триумфальное вхождение в высшее общество состоялось на бале-маскараде, где представители самых почтенных семейств формально посвятили ее в рыцари своего закрытого ордена, приняв в роскошных апартаментах Загородного клуба. В тот вечер Мими поразила собравшуюся публику своим потрясающим маскарадным костюмом и умением полностью вжиться в роль: она явилась в великолепном одеянии короля Таиланда, расшитом фальшивыми изумрудами; под руку король вел свою королеву, чья роль была доверена мне. Кое-кто из собравшейся публики еще помнил, как этому загадочному и роскошному существу аплодировали в зале убогого кабаре гомосексуалов, но такая слава ни в коей мере не сказалась на уважительном отношении к ней; наоборот, воспоминания лишь пробуждали дополнительный интерес к ее персоне. Мими прекрасно отдавала себе отчет, что эта публика никогда не признает ее равной; для представителей местной олигархии она вечно будет кем-то вроде экзотического циркового животного или шута, пригодного лишь для того, чтобы устраивать клоунаду на их балах; тем не менее сам факт, что ее принимают в высшем обществе, приводил ее в восторг. Чтобы оправдаться перед самой собой, она все время твердила мне, что такая практика очень полезна ей в смысле приобретения актерского опыта и навыков. А кроме того, девочка, не забывай, что в наше время самое главное – это связи и контакты, говорила она, посмеиваясь над собственными маленькими слабостями.

Успех Мими обеспечил нам более чем сносный уровень благосостояния. Жили мы теперь рядом с парком, где няни выгуливали хозяйских ребятишек, а шоферы – принадлежавших тем же хозяевам породистых собак. Перед тем как переехать, Мими раздарила соседкам по улице Республики свою коллекцию плюшевых зверей и вышитых подушек; фигурки и скульптуры из «холодного фарфора» были аккуратно упакованы в коробки и перевезены в наш новый дом. Виновата во всем была я: это мне пришла в голову дурная мысль научить Мими работать с податливым материалом. Почувствовав прелесть легкого создания трехмерных образов, она проводила все свободное время за приготовлением исходного сырья и лепкой каких-то чудищ и абстрактных композиций, которые она гордо именовала скульптурами. Для оформления нашего нового дома был специально нанят известный дизайнер; бедняга чуть не упал в обморок, увидев уродцев из Универсального Материала. Со слезами на глазах он уговорил Мими спрятать свои творения куда-нибудь в надежное место, где они никак не смогут помешать ей реализовать свои представления об идеальном интерьере; Мими пообещала исполнить его просьбу, потому что, понимаете ли, он такой душка, не пожилой, но зрелый, седые волосы, темные глаза. Между ними возникло настолько искреннее дружеское чувство, что Мими мгновенно поверила: наконец она встретила свою вторую половину, предначертанную ей знаками зодиака. Астрология, Ева, наука точная, она меня никогда не подводила, и в моей астральной карте сказано, что, пройдя зенит своей судьбы, я еще встречу главную любовь всей моей жизни…

Художник-декоратор приходил к нам в дом с завидным постоянством и просто не мог не повлиять на нашу привычную жизнь самым серьезным образом. Вместе с ним мы познавали прежде недоступную нам утонченную часть земного, материального мира: учились выбирать вина (раньше мы свято верили, что красное пьется вечером, а белое днем), оценивать произведения искусства, серьезно интересоваться событиями, происходившими в мире искусства. Выходные мы посвящали походам в художественные галереи, музеи, театры и в кино – только на избранные фильмы. Именно с этим художником я впервые попала на какой-то концерт, после чего, переживая полученные впечатления, не могла уснуть три ночи кряду: музыка продолжала звучать во мне постоянно; когда же сон наконец сморил меня, мне приснилось, что звучит какой-то огромный инструмент со струнами, спрятанными внутри большой деревянной коробки с перламутровой инкрустацией и мраморными клавишами. Долгое время потом я не пропускала ни одного концерта этого оркестра; я садилась в ложу второго яруса и ждала той волшебной минуты, когда дирижер поднимет палочку и зал наполнится чарующими звуками; порой весь концерт у меня в глазах стояли слезы; вынести такое наслаждение без глубокого душевного потрясения было невозможно. Художник решил интерьер нашего дома в основном в белом цвете и наполнил его самой современной по дизайну мебелью. Царство модерна оттеняли лишь отдельные старинные предметы; все это настолько отличалось от того, к чему мы привыкли и даже когда-либо видели, что несколько недель ни я, ни Мими не чувствовали себя в этом неземном интерьере как дома; мы ходили из комнаты в комнату, боясь заблудиться, передвинуть какую-нибудь вещь с одного места на другое или по неосторожности сесть в восточное кресло и навеки испортить его оторочку из разноцветных перьев; тем не менее все получилось так, как предсказывал наш дизайнер с первого дня работы в доме: хороший вкус – дело заразное, к нему, как ко всему хорошему, быстро привыкаешь; вскоре мы действительно освоились в новом жилом пространстве и порой посмеивались над собой и над той безвкусицей, в которой, сами того не замечая, жили раньше. Неожиданно в один прекрасный день наш очаровательный дизайнер и учитель изящных искусств сообщил, что уезжает в Нью-Йорк по приглашению какого-то модного журнала; он собрал чемоданы и попрощался с нами с искренней печалью в глазах; Мими же была просто в отчаянии.

– Да успокойся, Мими. Раз он уехал, значит это не тот мужчина, встреча с которым предначертана тебе судьбой. А настоящий скоро наверняка появится, – пообещала я, и неопровержимая логика моего аргумента смогла в какой-то степени облегчить ее страдания.

Со временем идеальная гармония интерьера, оформленного нашим дизайнером, претерпела некоторые изменения; художник, наверное, пришел бы в ужас, если бы узнал, как бесцеремонно мы обошлись с оставленным им наследством, но зато мы наконец почувствовали себя полностью дома. Началось все с морского пейзажа. Я рассказала Мими, как много для меня значила картина, висевшая в гостиной у моих прежних хозяев, и подруга тотчас же решила, что причина моей страсти к морским пейзажам кроется в моем происхождении; гены есть гены, с ними не поспоришь, говорила она; она была уверена, что кто-то из моих предков был мореплавателем и именно от него я унаследовала тоску по морю, которого на самом деле никогда не видела. Эта версия вполне совпадала с семейной легендой о дедушке-голландце, из чего мы сделали вывод, что пора как-то скрасить то жалкое существование, которое я влачила, не имея возможности любоваться каждый день настоящим морем. Мы обошли антикварные магазины и блошиные рынки и наконец наткнулись на холст, где были запечатлены скалы, волны, чайки и тучи; картину мы купили не задумываясь и в тот же вечер повесили на почетном месте в гостиной, уничтожив одним этим мазком всю эффектную композицию из японских миниатюр, тщательно подобранных и развешенных в заранее просчитанных местах нашим другом-дизайнером. После этого я занялась поисками родственников и вскоре обзавелась целой семьей, накупив кучу старых, выцветших от времени дагеротипов; среди их персонажей были какой-то посол в мундире, сплошь увешанном орденами и медалями, исследователь-первопроходец с большими усами, опирающийся на длинную двустволку, и старик в деревянных башмаках и с глиняной трубкой в зубах; именно этот дед смотрел в будущее особенно гордо и даже высокомерно. Обеспечив себе прошлое подбором далеких предков, я решила, что настало наконец время подыскать картину или фотографию, на которой был бы запечатлен образ Консуэло. Я пересмотрела сотни картинок, но ни одна из них меня не устроила; наконец мы с Мими наткнулись на изображение стройной улыбающейся девушки с тонкими чертами лица; одета она была в платье с кружевами, голову прикрывала от солнца изящная шляпка; девушка стояла в саду на фоне розового куста. Присмотревшись к ней повнимательнее, я пришла к выводу, что она достаточно красива, чтобы воплотить образ моей матери. Конечно, в моих детских воспоминаниях Консуэло навеки запечатлелась в платье служанки, фартуке и парусиновых туфлях; при этом я запомнила ее постоянно выполняющей какую-нибудь грязную и тяжелую домашнюю работу; тем не менее где-то в глубине души я всегда была уверена, что на самом деле она походила на утонченную сеньору в шляпке, потому что именно такой она становилась, когда мы оставались одни в нашей маленькой комнатке; именно такой неправдоподобно красивой я и решила сохранить ее в своей памяти.

Я бросилась нагонять то, что было упущено за прошлые годы. Окончила вечернюю школу и получила аттестат о среднем образовании, который формально так и не понадобился мне ни разу в жизни, но тогда казался чем-то страшно важным и нужным. Я устроилась на работу секретаршей на фабрику, где шили военную форму, а по вечерам исписывала своими историями тетрадь за тетрадью. Мими уговаривала меня бросить работу: не для тебя это, девочка, пусть другие перед начальством унижаются, кто больше ни на что не способен, и настаивала, чтобы я сосредоточилась на писательском ремесле. Однажды она увидела, как люди стоят в очереди у библиотеки, чтобы получить автограф у какого-то колумбийского писателя[15], совершающего триумфальное турне по ряду стран; имени его она не запомнила, но обратила внимание на его пышные усы. С того дня она просто завалила меня тетрадками, блокнотами, письменными принадлежностями и словарями. Вот она, настоящая работа, Ева, вот дело, достойное тебя, понимаешь, тебе не придется вставать ни свет ни заря, и никто не будет тобой командовать… Мысленно она уже представляла меня знаменитой писательницей, но я смотрела на жизнь более трезво: мне нужно было зарабатывать на жизнь, а в этом отношении литература – дело слишком уж ненадежное.

Вскоре после переезда из Аква-Санты, едва устроившись на новом месте в столице, я стала разыскивать крестную; мысленно я готовилась к любым новостям, потому что, когда мы виделись в последний раз, она уже была явно не слишком здорова психически, да и физически тоже. Вскоре мне удалось выяснить, что она живет в Старом городе в небольшой комнате, которую ей бесплатно предоставили какие-то добрые люди – ее хорошие знакомые. Никаких особых накоплений или имущества у нее не было, если, конечно, не считать той самой забальзамированной пумы – с которой каким-то чудесным образом ничего не случилось за все эти годы, несмотря на переезды, невзгоды и нищету крестной, – и целого сонма святых: нужно иметь собственный алтарь у себя дома, тогда будешь тратиться только на свечки, а не на священников, говорила она. За то время, что мы не виделись, у нее стало заметно меньше зубов; исчез и тот знаменитый золотой зуб, он был продан в силу острой нужды, а от ее пышных форм остались лишь воспоминания. При этом наполовину выжившая из ума женщина сохранила любовь к чистоте и каждый вечер по-прежнему набирала большой кувшин воды и мылась с головы до ног. Ее разум сильно помутился, и с первой же встречи мне стало ясно, что я уже никогда не смогу вывести ее из того темного лабиринта, который она себе построила и где теперь блуждала без надежды вернуться в реальный мир; я решила, что крестной будет нужна другая помощь: я стала привозить ей витамины, убиралась у нее в комнате, покупала ей сласти и розовую воду, чтобы она могла пользоваться ею, как раньше, в свои лучшие годы. Я попыталась устроить ее в специальный интернат, но меня никто и слушать не стал: врачи говорили, что никакая она не больная, что у них полно людей, которые действительно умрут без ухода и присмотра, и что медицина в ее случае бессильна по той простой причине, что лечить ее, собственно говоря, не от чего. Как-то раз утром мне позвонили люди из той семьи, в чьем доме нашла приют крестная; голос звонившей женщины звучал очень тревожно: из ее слов я поняла, что у крестной случился какой-то нервный приступ, а если точнее – нечто вроде припадка черной меланхолии. В общем, вот уже несколько дней она не переставая плачет.

– Поехали к ней срочно, – сказала Мими.

Мы чуть было не опоздали: в тот момент, когда мы входили в дом, крестная, устав бороться с нахлынувшей тоской, взяла нож и перерезала себе горло. Мы еще с порога услышали ее отчаянный крик и, вломившись в комнату, увидели крестную в луже крови; эта лужа с каждой секундой становилась все больше и уже затекала под лапы стоявшей рядом забальзамированной пумы. Рука крестной, по всей видимости, не дрогнула: разрез по горлу протянулся практически от уха до уха; тем не менее она была еще жива и, не моргая, смотрела на нас, явно удивленная, что все так обернулось, и парализованная не столько болью, сколько страхом. Она рассекла себе челюстные мышцы, и безвольно повисшие щеки растянули ее губы в чудовищной беззубой улыбке. У меня подкосились ноги, и я сползла по стене на пол; к счастью, Мими не потеряла присутствия духа: она подбежала к крестной, опустилась перед ней на колени и зажала края раны, вцепившись в них длинными ногтями, покрашенными лаком мандаринового цвета. Ей удалось остановить хлеставшую из раны кровь, и она не размыкала затекших пальцев, пока не приехала «скорая». Естественно, помочь пострадавшей на месте медики не смогли, и мы поехали в больницу. Я сидела в дальнем углу машины и по-прежнему дрожала от страха, а Мими продолжала удерживать сомкнутые края раны на шее крестной, вцепившись в кожу посиневшими даже сквозь лак ногтями. Нет, Мими все-таки потрясающая женщина. В больнице врачи сразу же отправили крестную в хирургическое отделение и, не особо надеясь на успех, заштопали ее, как рваный носок. Выжила она просто чудом.

Перебирая вещи крестной в комнате, где она жила в последние годы, я нашла в одной сумке локон моей мамы; волосы были ярко-рыжие и блестящие, как высушенная кожа той ядовитой змеи сурукуку, что когда-то укусила моего отца. Прядь пролежала на дне сумки все эти годы, каким-то чудом не попав с остальными волосами в мастерскую по изготовлению париков. Я забрала ее себе вместе с чучелом пумы. Попытка суицида привела к тому, что на больную пожилую женщину наконец обратили внимание врачи; она была признана душевнобольной, и как только ее выписали из больницы, то сразу же отправили в сумасшедший дом. Примерно через месяц нам разрешили проведать ее.

– Слушай, да тут же страшнее, чем в тюрьме Санта-Мария! – воскликнула Мими. – Здесь ее нельзя оставлять.

Крестная, как цепная собака, была привязана толстой веревкой к столбу, вкопанному посредине больничного дворика; рядом находились другие потерявшие рассудок женщины; она уже не плакала, почти не говорила и не двигалась. Чудовищную картину дополнял страшный, еще толком не заживший шрам у нее на шее. Меня она попросила лишь об одном: чтобы я постаралась договориться и ей бы вернули ее святых, потому что без них ей совсем не по себе, ее преследовали и изводили черти, посланные в наказание за то, что она когда-то бросила своего младенца – то самое двухголовое чудовище. Мими попыталась применить свои новые знания и если не излечить крестную, то по крайней мере облегчить ее участь при помощи позитивного настроя и положительной энергии; она действовала в строгом соответствии с учением Махариши, но нетрадиционная медицина и эзотерические знания оказались бессильны вывести женщину из того ада, куда поместил ее собственный больной разум. Уже в те времена у нее появилась навязчивая идея увидеть папу римского; она рассчитывала, что он примет ее покаяние и лично отпустит ей все грехи; я понимала, что вряд ли смогу ей в этом помочь, но, чтобы хоть как-то успокоить, пообещала, что со временем, когда она подлечится, отвезу ее в Рим; я тогда и предположить не могла, что наступит день, когда сам понтифик собственной персоной окажется в нашем городе и будет благословлять паству здесь, под жарким тропическим солнцем.

Мы забрали крестную из сумасшедшего дома, отмыли ее, привели в порядок еще остававшиеся на голове несколько жалких волосинок, купили ей новую одежду и вместе со всеми ее святыми отвезли в частную клинику, расположенную на побережье; эта больница находилась в пальмовой роще, рядом протекал ручей с искусственными водопадами, а в просторных вольерах возле главного корпуса жили ярко-красные ара и другие разноцветные попугаи. Естественно, здесь лечились только богатые люди; мою крестную, несмотря на ее весьма непрезентабельный вид, приняли сюда лишь потому, что директор данного заведения, психиатр из Аргентины, был старым другом Мими. Поселили крестную в отдельной палате с выкрашенными в нежно-розовый цвет стенами и с окном, выходящим на море. В помещении постоянно играла какая-то тихая успокаивающая музыка. Естественно, такое содержание и обслуживание обходились недешево, но это того стоило, потому что впервые за всю свою жизнь я увидела на лице крестной почти детское выражение блаженства и удовольствия. За первый месяц пребывания крестной в клинике Мими заплатила из своих денег, но я тотчас же сказала, что отдам ей этот долг и в дальнейшем буду платить сама. На следующий же день я устроилась работать на фабрику.

– Я тебе говорю, не для тебя эта работа. Учись, пиши, со временем станешь писательницей, – уговаривала Мими.

– Этому нельзя научиться.

Уберто Наранхо появился в моей жизни неожиданно, как из-под земли; точно так же неожиданно он исчез буквально через несколько часов, ничего не объяснив и оставив мне после себя лишь запах сельвы, болотной жижи и пороха. Моя жизнь наполнилась смыслом – я стала ждать следующей встречи; готовая умереть от тоски, я раз за разом вспоминала тот день: наши первые объятия, нашу первую общую постель; выпив по чашке кофе, почти молча, глядя друг другу в глаза, которые говорили больше, чем самые красивые слова, мы, держась за руки, пошли в какую-то гостиницу, повалились в номере на кровать, и он признался, что никогда не любил меня – не любил как сестру – и что на самом деле все эти годы он вспоминал обо мне и хотел меня увидеть.

– Поцелуй меня, мне нельзя влюбляться, нельзя никого любить, но я не могу забыть тебя, не могу заставить себя уйти навсегда, поцелуй меня еще раз, – прошептал он, сжимая меня в объятиях, а затем откинулся на подушку; его взгляд был устремлен в потолок, тело покрылось мелкими капельками пота, он весь дрожал.

– Ты где живешь? Как я узнаю, где ты, как тебя найти?

– Не ищи меня, я сам буду приходить, когда смогу.

С этими словами он вновь обнял меня – сильно, властно и пылко.

Какое-то время от него не было ни слуху ни духу. Мими сделала вывод, что все это хороший мне урок, потому что нельзя было соглашаться на близость при первом же свидании, сколько раз я тебе говорила, нужно, чтобы он поухаживал за тобой, попросил, а еще лучше – умолял о такой милости, мужчины, они ведь такие, сначала на все готовы, лишь бы уложить тебя в постель, а когда добьются своего, быстро охладеют и, пожалуй, забудут, как тебя и зовут-то, ты показала себя легкой добычей, так что теперь сиди на попе ровно и жди кого-нибудь другого, а он уж не вернется. Но все получилось не так: Уберто Наранхо вновь появился в городе и в моей жизни; он перехватил меня на улице, и мы снова пошли в гостиницу, где точно так же, как и в прошлый раз, страстно любили друг друга. С того дня я почувствовала уверенность, что он будет возвращаться, хотя сам он всякий раз давал понять, что очередная встреча может стать последней. Он ворвался в мою судьбу, влекомый порывом ветра тайн, наполнил мое существование ощущением чего-то героического и в то же время ужасного. Мое воображение рисовало все новые и все более яркие картины и образы, и, быть может, именно поэтому я согласилась любить его, довольствуясь столь малым: редкими короткими встречами.

– Ты же про него ничего не знаешь, – брюзжала Мими. – Вот увидишь, рано или поздно выяснится, что он женат и у него дюжина детей, не считая внебрачных.

– Ну ты даешь, начиталась женских романов. Пойми, не все мужчины похожи на злодеев из телесериалов.

– Уж я-то знаю, что говорю. Меня, между прочим, воспитывали как мужчину, я училась в школе для мальчиков, играла с мальчишками, даже ходила с ними на стадион и шлялась по барам. Так что мужчин-то я знаю лучше, чем ты. Я понятия не имею, как обстоит дело в других странах, но у нас ни одному из них верить нельзя.

Наши встречи с Уберто не были образцом упорядоченности; он пропадал то на пару недель, а то на несколько месяцев. Он никогда не звонил мне, не писал, не передавал никаких вестей через своих соратников, но в один прекрасный день, когда я меньше всего этого ожидала, он появлялся передо мной на улице как из-под земли. Ощущение было такое, что он знал, где я нахожусь в любую секунду, и ему известна вся моя жизнь. Можно было подумать, будто все это время он был где-то рядом и наблюдал за мной из какого-нибудь темного угла. Внешне он всегда выглядел по-разному: то отпускал усы, то отращивал бородку, то перекрашивал волосы, – как будто следил за модой или играл в какую-то шпионскую игру. Эти превращения и переодевания пугали меня, но в то же время и притягивали к нему; у меня возникало ощущение, что я люблю не одного, а сразу нескольких мужчин. Я, конечно, мечтала о доме или квартире, где бы мы могли жить с ним вдвоем, я хотела готовить ему, стирать его одежду, каждый вечер ложиться с ним в одну постель, бродить с ним по городу, держа под руку, как и подобает настоящим супругам. Я прекрасно видела и понимала, что он истосковался по любви, по нежности, по честным взаимоотношениям, по радости – по всему, что возникает между любящими людьми. Он сжимал меня в объятиях так, словно хотел выпить до последней капли, чтобы утолить годами копившуюся жажду. Он несколько раз повторял мое имя, и его глаза наполнялись слезами. Мы часто говорили с ним о прошлом, вспоминали детство и нашу первую встречу, но, кроме прошлого, у нас, похоже, не было ничего общего: в разговорах мы не касались ни настоящего, ни будущего. Иногда у нас не было даже часа: несколько минут вдвоем – и вот он уже бежит куда-то, исчезает за дверью, обняв меня на прощание. Если не было такой спешки, я лежала рядом с ним, гладила его тело, словно изучая: я пересчитывала все его старые и новые шрамы, все родинки, отмечала, что он опять похудел, что его руки стали еще мозолистее, а кожа – совсем сухой, словно дубленая. А что это у тебя, похоже на свежую ссадину? Ничего, не обращай внимания, иди сюда. От каждой такой встречи оставался какой-то странный, горький привкус, смесь вкуса страсти, отчаяния и чего-то похожего если не на любовь, то на почитание. Чтобы он не нервничал и не переживал понапрасну, я иногда делала вид, будто получаю удовольствие, которого на самом деле не испытывала. Мне так хотелось удержать его, хотелось, чтобы он по-настоящему полюбил меня, что я даже прислушалась к некоторым советам Мими; по крайней мере, у меня хватило ума не демонстрировать на практике ни одного из акробатических трюков, почерпнутых из книг в доме Сеньоры, и не рассказывать, как умело и нежно ласкал меня Риад Халаби; я не говорила о своих любовных фантазиях и решила не показывать те линии и точки на своем теле, по которым Риад, как по струнам и нотам, вел меня к величайшему блаженству; я прекрасно понимала, что он замучил бы меня вопросами, откуда я это знаю, кто меня всему этому научил и когда это было. Несмотря на тянувшийся за ним с подросткового возраста шлейф славы большого сердцееда, а может быть, именно благодаря этому, со мной он вел себя сдержанно и лишь иногда позволял чуть хвастливо намекнуть на свои былые победы. Ты особенная, я тебя уважаю, ты не такая, как другие; какие еще другие, допытывалась я, а он лишь загадочно улыбался и отмалчивался. Я благоразумно не стала рассказывать ему о моей влюбленности в Камаля, о безнадежной, но такой прекрасной любви к Риаду, о коротких встречах и романах, которые были у меня с другими мужчинами. Когда он начал выяснять, где, когда и с кем я потеряла девственность, то первым делом я попыталась отшутиться, а затем разозлилась: какое тебе дело до моей девственности, можно подумать, что ты мне невинным мальчиком достался; я понимала, что такой ответ Уберто не понравится, но не ожидала, что его реакция будет настолько бурной; казалось, еще немного – и он набросится на меня с кулаками; я вовремя осеклась и решила не рассказывать о прекрасной ночи с Риадом Халаби, наскоро сочинив невеселую сказочку о том, что меня изнасиловали полицейские в Аква-Санте в тот день, когда я была задержана по подозрению в убийстве Зулемы. Мы с ним страшно переругались, но в какой-то момент он вдруг остыл и даже извинился передо мной: прости, я не имею никакого права, я просто животное, ты ни в чем не виновата, Ева, а эти сволочи еще мне за все заплатят, клянусь тебе, я сведу с ними счеты.

– Когда мы сможем оставаться вдвоем спокойно столько, сколько захотим, то все наладится, и мы сумеем лучше понимать и чувствовать друг друга, – настойчиво твердила я, обсуждая с Мими свою личную жизнь.

– Если ты несчастлива с ним сейчас, то и никогда не будешь. Не понимаю я тебя, что ты в нем нашла и зачем он тебе, такой странный парень.

Роман с Уберто Наранхо на долгое время перевернул всю мою жизнь, я ни о чем и ни о ком другом даже думать не могла; голова у меня была занята лишь одним: я ждала очередной встречи и думала о том, как завоевать его, как заставить его быть всегда рядом. Я стала плохо спать, меня мучили кошмары, я ничего не понимала и не могла сосредоточиться ни на работе, ни на своих историях; впервые в жизни не справляясь с нахлынувшими проблемами и чувствами, я стала таскать из домашней аптечки транквилизаторы и принимала их втайне от Мими. Но время шло, и в конце концов призрак Уберто Наранхо как-то съежился, перестал быть вездесущим и сжался до куда более удобного и практичного размера; я наконец вспомнила, что такое нормальная жизнь; помимо бесконечного ожидания, у меня появились другие дела и интересы. Нет, конечно, я по-прежнему чувствовала свою зависимость от этого человека и от встреч с ним, я любила его и воспринимала себя как главное действующее лицо какой-то великой трагедии, как героиню романа, но все же смогла вновь начать жить обычной жизнью и даже начала по вечерам снова писать. Я вспомнила, чем закончилась моя влюбленность в Камаля, и извлекла из памяти данное самой себе и подзабытое было обещание никогда никого ни к кому не ревновать. Слишком уж дорого это обходится, если угодишь в сети коварного чувства ревности. Мне удалось поменять свое отношение к происходящим событиям, и я перестала переживать по поводу того, встречается ли Уберто с другими женщинами, пока пропадает неизвестно где, и приказала себе не думать, что он, собственно говоря, для большинства окружающих и даже для Мими вовсе не идейный борец и повстанец, а самый обыкновенный бандит с большой дороги; я заставила себя думать о нем как о человеке, сражающемся за какое-то большое и важное дело; мне же об этом деле знать не полагалось. Уберто Наранхо живет в особом недоступном мире, где правят другие, суровые и жестокие законы, и этот мир и его дело, за которое он готов отдать жизнь, для него важнее всего на свете, даже важнее нашей любви. Я заставила себя понять это, осознать и смириться как с данностью. Я культивировала в себе романтическое отношение к этому мужчине, который с каждой встречей становился все более строгим, сухим, сильным и молчаливым; в общем, откорректировав свое отношение к происходящему, я наложила на себя лишь одно строгое ограничение: перестала строить планы на будущее.

В тот день, когда рядом с фабрикой, где я работала, убили двоих полицейских, подтвердились мои и без того серьезные подозрения, что тайная жизнь Уберто напрямую связана с партизанским движением. Патруль расстреляли из проезжавшей по улице машины. Стреляли прямо на ходу. К месту происшествия тотчас же сбежались зеваки, а через несколько минут прибыла полиция, «скорая» и грузовики с солдатами. Они окружили и обыскали все прилегающие кварталы. У нас на фабрике остановили работу, выгнали рабочих во двор и перерыли все производственные и административные помещения от подвалов до чердаков; наконец нас отпустили, приказав расходиться по домам. Обыски и облавы шли уже по всему городу. Я пошла в сторону автобусной остановки и на полпути наткнулась на ждавшего меня Уберто Наранхо. К тому времени мы не виделись с ним, наверное, месяца два, если не больше, и мне стоило некоторых усилий узнать его; на этот раз дело было не в маскировке, просто он как-то неожиданно и сразу заметно постарел. Я не испытала никакого удовольствия в его объятиях и даже не попыталась сделать вид, что мне хорошо. Мои мысли и чувства были далеко от нашей постели. Уже потом, когда мы с ним, еще не одетые, сидели на смятых простынях, я вдруг почувствовала, что мы с каждым днем становимся друг другу все более чужими.

– Извини, что-то мне нехорошо. День сегодня тяжелый был, у нас тут двоих полицейских убили, а я их знала, они обычно дежурили в нашем квартале, всегда со мной здоровались. Одного звали Сократес – ничего себе имя для полицейского; он вообще был хороший парень. И их обоих просто в упор застрелили.

– Их казнили, – возразил Уберто Наранхо. – Их казнил народ. Никакое это не убийство, выбирай слова правильно. Убийцы – это как раз полицейские и есть.

– Да ты что такое говоришь?! Неужели ты сторонник терроризма?

Он одним сильным движением отодвинул меня и, глядя прямо в глаза, коротко растолковал мне свою политическую позицию:

– Когда борешься с правительством, насилие неизбежно. Разве безработица, бедность, коррупция, социальное неравенство не являются формами насилия? Государство издевается над людьми, применяя самые жестокие репрессивные методы для подавления недовольства, а эти убитые полицейские не кто иные, как наемники правящего режима, они защищают интересы своих же классовых врагов, и поэтому их казнь является абсолютно легитимным актом; это одна из форм борьбы народа за свободу.

Выслушав Уберто, я долго молчала, не зная, что сказать. Мне вдруг стало понятно, куда и зачем он так надолго исчезает, я поняла, откуда берутся новые шрамы на его теле, куда все время торопится, почему на его лице застыла, как маска, какая-то фатальная обреченность и откуда тот магнетизм, который наэлектризовывает воздух вокруг и заставляет меня трепетать, словно бабочку на ветру.

– Почему ты мне раньше ничего не сказал?

– Было бы лучше, если бы ты и сейчас ничего не знала.

– Ты мне не доверяешь?

– Не в этом дело; просто постарайся понять: это война.

– Если бы я все знала, мне было бы легче жить все эти годы.

– Даже наши встречи если не преступление, то уж точно безумие. Ты только представь, что будет, если тебя заподозрят в связях с повстанцами и начнут допрашивать.

– Я ничего не скажу!

– Ты их не знаешь, они и мертвого заставят говорить. Да, ты нужна мне, я не могу бросить тебя, не могу жить без тебя, но всякий раз, когда я приезжаю сюда, меня охватывает чувство вины: я ведь подвергаю опасности общее дело, нашу организацию, жизни моих товарищей.

– Возьми меня с собой.

– Я не могу, Ева.

– У вас там, в горах, нет женщин?

– Нет. Война – штука жестокая, нам не до любви, и я только надеюсь, что настанут лучшие времена, и тогда мы сможем быть вместе и любить друг друга по-настоящему.

– Почему ты решил, что можешь приносить в жертву борьбе и свою жизнь, и мою?

– Это не жертва. Мы строим новый мир, новое общество, живущее совсем по другим законам, и настанет день, когда все мы будем равны и свободны…

Я вспомнила давний вечер, когда мы познакомились, – двое детей, затерявшихся в большом городе и случайно встретившихся на площади. Он уже тогда воспринимал себя самым настоящим мужчиной и по одной этой причине был вправе строить свою жизнь по собственному замыслу; я же, по его глубокому убеждению, имела несчастье родиться женщиной и в силу этого должна была терпеливо сносить от окружающих никому не нужную опеку и строго соблюдать все наложенные на меня ограничения. В его глазах я всегда была существом, которое должно от кого-то зависеть. Уберто впитал в себя эту систему ценностей еще до того, как научился по-настоящему мыслить; никакая революционная борьба не могла заставить его изменить отношение к женщине. Я вдруг четко поняла, что все сложности в наших отношениях не имеют ничего общего с превратностями партизанской жизни; да, сейчас он все списывал на сложную ситуацию и трагические поражения в борьбе, но даже если бы его мечта сбылась, то равенство, за которое он готов был отдать жизнь, не распространилось бы на меня. Для Наранхо и людей, ему подобных, народ состоял из одних лишь мужчин; нет, мы, конечно, должны были участвовать в их борьбе, но нам отказывали в праве принимать решения и брать на себя какие-либо полномочия. Никакая его революция не изменила бы моей судьбы: в любых обстоятельствах мне пришлось бы точно так же пробиваться в жизни, преодолевая отчаянное сопротивление мужчин до конца своих дней. Наверное, именно тогда я поняла, что моя жизнь – это война с непредсказуемым исходом, а раз так, то лучше вести ее радостно, с улыбкой на лице, чтобы не потратить жизнь на мрачное ожидание никем не обещанной победы. Кто его знает, как оно все обернется; радоваться нужно уже сейчас. Похоже, Эльвира была права: надо быть не просто храброй, а очень храброй и всегда готовой вступить в схватку с превосходящими силами противника.

В тот день мы поссорились и расстались, очень недовольные друг другом, но прошло каких-то две недели, и Уберто Наранхо вновь приехал ко мне как ни в чем не бывало; я поняла, что ждала его, как всегда скучая ничуть не меньше, чем обычно.

Глава десятая

Резкий рост активности партизанских отрядов заставил Рольфа Карле вернуться в страну откуда-то из-за границы.

– Считай, что на некоторое время турпоездки по миру закончились, – сообщил ему сидевший за директорским столом Аравена.

За последнее время немолодой уже журналист сильно располнел, у него стало пошаливать сердце, и он был вынужден ограничить себя в привычных удовольствиях. Из всех радостей жизни ему остались доступны лишь хороший стол, неизменные сигары и игриво-похотливый взгляд на восхитительные и, увы, ставшие теперь неприкасаемыми филейные части дочек дяди Руперта, чей пансион в колонии он продолжал посещать с завидной регулярностью. Впрочем, ограничения, наложенные возрастом и болезнями, ни в коей мере не снизили его профессиональной активности и интереса к событиям, происходившим в стране.

– Наши партизаны – герильясы – что-то совсем расшалились; настало время выяснить, что происходит на самом деле, особенно в провинции. Вся информация, которая к нам поступает, проходит жесткую цензуру, правительство, сам понимаешь, врет, да и подпольные радиостанции партизан ему не уступают. Я хочу знать, сколько бойцов действительно ведет войну там, в горах, какое у них оружие, кто их поддерживает и, наконец, какие у них планы. В общем, я хочу знать о них все.

– Я не смогу дать такую информацию в открытом эфире.

– Рольф, нам просто нужно знать, что творится в нашей же стране. Пойми, на первый взгляд эти ребята кажутся горсткой безумцев, и, по правде говоря, я разделяю данную точку зрения; но кто его знает, может, у нас под носом рождается вторая Сьерра-Маэстра с ее героями[16].

– А что бы вы сделали, если бы дело обернулось именно так?

– Ничего. Наша роль состоит не в том, чтобы изменять ход истории, мы должны просто регистрировать все, что происходит вокруг.

– По-моему, во времена Генерала у вас была другая точка зрения.

– Возраст, мой дорогой. С годами человек учится и, если повезет, становится мудрее. Ладно, собирайся, бери камеру и отправляйся снимать фильм.

– Ничего себе задание. Никто же не позволит мне снимать в этих горных лагерях.

– Да, дело деликатное, но поэтому я и обратился к тебе, а не к кому-либо другому. Несколько лет назад ты ведь уже связывался с ними и даже бывал на их базах. Как, кстати, звали того парня, который тебя так поразил?

– Уберто Наранхо.

– Сможешь снова вступить с ним в контакт?

– Не знаю, может, его уже и в живых нет; говорят, в последнее время правительственные войска сильно потрепали их отряды, а из тех, кто не погиб в боях, чуть ли не половина дезертировала. Но в любом случае эта тема мне интересна. Посмотрим, может, что-нибудь и получится.

Уберто Наранхо не погиб и не дезертировал, просто к тому времени люди, общавшиеся с ним постоянно, уже успели забыть его настоящее имя. Теперь его называли команданте Рохелио. Годы войны он провел, казалось, не снимая армейских ботинок, не выпуская из рук оружия и не смыкая глаз, чтобы видеть все вокруг до самого горизонта и даже дальше. Его жизнь была сплошным потоком насилия, в котором лишь иногда встречались островки радостной эйфории и возвышенных чувств. Всякий раз, когда в лагерь прибывала группа новых бойцов, сердце начинало стучать у него в груди, как у жениха, которому наконец позволили остаться наедине с невестой. Он выходил встречать новобранцев к границе лагеря, – они уже ждали его, выстроившись шеренгой по приказу командира группы, который и привел их в лагерь; веселые, полные революционной пылкости и оптимизма, к этому времени они успевали заработать лишь первые волдыри на руках – до настоящих мозолей им было еще очень далеко; несмотря на марш-бросок через горы, они оставались какими-то неестественно чистыми для этих мест, с них еще не сошел городской лоск, усталость еще не могла согнать с их лиц улыбки и погасить задорные искорки в глазах. Эти парни были его младшими братьями, его детьми, они пришли к нему, чтобы сражаться вместе с ним, и с этого мгновения он отвечал за все, что происходило в их жизни, и за саму их жизнь. Он, только он нес ответственность за их моральный дух и за то, чтобы они смогли выжить в любом бою, в противостоянии с любым противником; под его руководством они должны были стать крепкими, как гранит, храбрыми, как львы, хитрыми, ловкими и упорными; их было мало, и потому каждый должен был стать таким бойцом, который стоит сотни солдат. Хорошо, что они здесь, думал он, и у него перехватывало дыхание. Сунув руки в карманы, он демонстративно небрежным и даже безразличным тоном приветствовал своих новых товарищей и произносил перед ними свою первую речь, короткую, всего три-четыре сухие фразы, – в общем, делал все, чтобы скрыть чувства, пылавшие в такие минуты в его душе.

Он очень любил посидеть со своими бойцами вечерком у костра – конечно, когда это позволяли условия. Отряд вообще редко задерживался надолго на одном месте, бойцы должны были знать горы как свои пять пальцев, чувствовать себя здесь как рыба в воде, ориентироваться в самых непроходимых джунглях. Для этого, гласили инструкции, требуется постоянно перемещаться по контролируемой отрядом территории; когда же выпадали редкие дни затишья, когда можно было перевести дух, бойцы пели, играли в карты, слушали музыку по радио – в общем, отдыхали, как все нормальные люди. Время от времени команданте должен был выбираться в город, чтобы повидаться со своими связными и информаторами; он шел по улицам столицы, делая вид, что он такой же, как все, что ничем не отличается от любого городского жителя; он вдыхал и заново узнавал уже подзабытые запахи еды, готовившейся в кафе и ресторанах, выхлопных газов, мусора на помойках, новыми глазами смотрел на детей, на женщин, спешивших куда-то по своим делам, на бродячих собак, на все, что происходило в городе; при этом нужно было следить за собой, делать вид, что все это ты видишь ежедневно и ничем не отличаешься от толпы, ничего не боишься, что за тобой никто не следит и никто не преследует. Время от времени его взгляд натыкался на имя команданте Рохелио, напечатанное большими черными буквами на развешенных по стенам плакатах; увидев себя символически распятым на очередной городской стене, он испытывал одновременно и страх, и гордость, в полной мере осознавая, что его жизнь не похожа на жизнь других, что он – не обыватель, а боец.

По большей части партизанские отряды получали пополнение из университета, но Рольф Карле понимал, что ему не стоит даже пытаться попасть в одну из групп новобранцев. Слишком часто его лицо появлялось в выпусках новостей на экране телевизора, и слишком хорошо знали его по всей стране. Он вспомнил о человеке, через которого в свое время наладил контакт с партизанами и который организовал ему первое интервью с Уберто Наранхо; это было еще на заре революционной борьбы, и он не был уверен, что найдет того человека на старом месте, но он все же заглянул в один небольшой ресторанчик, прошел на кухню и, к немалому своему удивлению и удовольствию, обнаружил, что его посредник по прозвищу Негро все так же работает поваром, все так же весел и остроумен, хотя и успел постареть за прошедшие годы. Они пожали друг другу руки, но Рольф тотчас же понял, что разговор будет не из легких и доверие собеседника и его скрывающихся в подполье друзей придется завоевывать заново. Времена изменились, и с повстанцами теперь боролись настоящие профессионалы своего дела; государство прибегало к самым жестким мерам, чтобы подавить герилью, которая была уже не романтической иллюзией юношей-идеалистов, жаждавших изменить весь мир, а отчаянной, жестокой и беспощадной борьбой, ставшей для них и профессией, и образом жизни. Рольф Карле осторожно, тщательно подбирая слова, перешел к интересовавшему его делу.

– Я к этому никакого отношения не имею, – ответил Негро.

– Я не стукач и никогда им не был. Я ни на кого не донес ни когда мы виделись в первый раз, ни позже, с какой стати я буду делать это сейчас? Поговори со своими командирами, скажи, что я хочу встретиться с кем-нибудь из них и хотя бы объяснить им, что мне нужно на этот раз и что я собираюсь делать…

Негро долго смотрел на него, явно изучая выражение глаз, мимику и голос собеседника, и, судя по всему, остался доволен увиденным. По крайней мере, Рольф Карле заметил перемену в его поведении.

– Я загляну к тебе завтра, Негро, – сказал он.

На следующий день он снова зашел в то же кафе, и так продолжалось почти месяц; наконец ему удалось договориться о встрече с одним из партизанских командиров и объяснить свои намерения. Руководство партии, которая возглавляла вооруженную борьбу, посчитало, что контакты с Рольфом Карле могут быть полезны; его репортажи были сняты всегда профессионально и объективно, сам он имел репутацию человека честного, имел доступ на телевидение и считался другом Аравены; по всему выходило, что если удастся произвести на него хорошее впечатление, то он сработает на создание положительного образа революционеров в общественном мнении, а что касается риска, то можно было сократить его до минимума, продумав, как организовать все меры предосторожности.

– Нужно информировать народ о достигнутых успехах, это привлечет к нам новых союзников, – говорили руководители повстанцев.

– Не надо волновать общественное мнение, не желаю слышать ни единого слова о партизанах, нужно покончить с герильей как можно тише, не привлекая к военным операциям лишнего внимания. Эти бандиты поставили себя вне закона, а значит, так с ними и нужно обращаться, – такой точки зрения придерживался президент республики.

На этот раз поездка Рольфа Карле в охваченные партизанской войной районы не напоминала ни легкую прогулку на пикник, ни школьный поход с рюкзаком за спиной. Немалую часть пути он проехал с завязанными глазами, еще какое-то время его везли в багажнике, где он чуть не задохнулся и едва не потерял сознание от жары; затем его повели куда-то через лес темной ночью, естественно не объясняя, где он находится и куда держат путь его проводники; они, кстати, сменяли один другого, но никто из провожатых не был расположен беседовать с журналистом, а ему самому строго-настрого запретили о чем-либо их расспрашивать. Неожиданно его оставили на два дня в какой-то деревушке и лишь переводили из сарая в сарай и из курятника в погреб. Судя по всему, дальнейшее продвижение оказалось невозможным из-за очередной операции правительственных войск. Армия к тому времени получила немалый опыт борьбы с партизанами, и солдаты шли на боевые операции хорошо подготовленными: подчас им удавалось загнать повстанцев в угол. В каком-то районе на всех дорогах выставлялись блокпосты, обеспечивалось интенсивное патрулирование, происходили повальные обыски и прочесывание местности. Не дремала и разведка. Уходить из подвергающихся зачисткам районов партизанам становилось все труднее. В распоряжении оперативных штабов находились отряды специального назначения, выстоять против которых в открытом бою было очень трудно. Среди повстанцев ходили слухи, что именно в расположении частей спецназа организованы лагеря для военнопленных, где захваченных партизан пытают и расстреливают без суда и следствия. Армейская артиллерия методично обстреливала горы, и нередко базы повстанцев несли огромные потери. Держаться становилось все труднее, а команданте Рохелио с неизменным упорством твердил своим подчиненным: соблюдайте этику революционной борьбы; там, где мы, нет места мародерству и злоупотреблениям; уважайте местных жителей, платите за все, что берете у них, пусть народ увидит разницу между нами и солдатней, пусть люди поймут, как они будут жить на территории, освобожденной Революцией. Рольф Карле, при всей своей информированности, даже не подозревал, насколько серьезно обстоит дело: на очень небольшом расстоянии от столицы шла, оказывается, самая настоящая война, но для официальных средств массовой информации эта тема была запретной. Народ мог узнать, что происходит в районах, охваченных партизанской борьбой, лишь по сообщениям подпольных радиостанций, передававших в эфир сводки новостей о взорванных трубопроводах, взятых штурмом железнодорожных переездах и выведенных из строя дорогах, о засадах на горных тропах, в которые попадали отряды правительственных войск.

Пять дней Рольфа Карле перевозили, переводили и перетаскивали с места на место, как мешок с каким-нибудь барахлом; на шестой день он вслед за своими проводниками отправился в путь вверх по склону какой-то горы. Дорогу пришлось прорубать при помощи мачете, еды с собой не было, и к концу дня он успел устать до смерти, перепачкаться с ног до головы, а его лицо буквально опухло от комариных укусов. Наконец проводники вывели его на небольшую поляну посреди леса, приказали ни в коем случае не разводить костер и не шуметь, а затем оставили одного. Ждать пришлось долго; одиночество скрашивали лишь обезьяны, скакавшие по веткам на опушке и дравшие горло по поводу появления в такой глуши человека. Уже в сумерках, когда его терпение было на исходе, на поляну из чащи вышли двое грязных молодых бородачей с винтовками в руках.

– Добро пожаловать, товарищ, – приветствовали они его, широко улыбаясь.

– Давно бы так, – измученно улыбнулся он в ответ.

Рольф Карле успел снять единственный в стране полнометражный фильм о партизанах; вскоре после этого герилья потерпела военное поражение, оставшиеся в живых партизаны расстались с революционными иллюзиями и вернулись к мирной жизни; некоторые из них пошли на государственную службу и стали самыми обыкновенными бюрократами, кто-то пробился в депутаты, а кто-то занялся бизнесом. Некоторое время Рольф Карле провел с отрядом команданте Рохелио, передвигаясь вместе с бойцами по горам из одного лагеря в другой в ночное время и отдыхая, когда это удавалось, днем. Их постоянными спутниками были голод, усталость и страх. Жить в горах тяжело, выжить еще труднее. В качестве журналиста ему уже довелось быть свидетелем вооруженных конфликтов, но эта война, состоявшая из засад, неожиданных атак, постоянного ощущения, что за тобой наблюдают, к тебе подкрадываются, из чувства одиночества и безмолвия, показалась ему страшнее других. Общая численность партизан менялась день ото дня; организованы они были в небольшие отряды, которым легче всего было уйти от преследования и раствориться в сельве. Команданте Рохелио оставался то с одной группой, то с другой; он отвечал за весь фронт вооруженного противостояния. Рольф посещал занятия, которые устраивали для обучения новобранцев, сам помогал повстанцам монтировать радиостанции и устраивать медпункты; он научился ползать по-пластунски и терпеть боль; бойцы привыкли к соседству с ним и стали более разговорчивыми. Постепенно он начал понимать, какие идеи и чувства заставляли их идти на такие жертвы. В базовых лагерях герильи была установлена военная дисциплина, но в отличие от подразделений регулярной армии здесь не хватало всего: одежды, снаряжения, лекарств, еды, транспорта, средств связи. Не было даже нормальной крыши над головой. Дожди порой шли неделями, и бойцы не могли развести костер, чтобы обсохнуть. В сезон дождей у Рольфа возникло ощущение, что война идет в каком-то подводном лесу, растущем на морском дне; здесь, в горах, он все время ощущал себя канатоходцем, который идет через пропасть по гнилой веревке; смерть была повсюду.

– Не переживай, не один ты такой, все мы так себя чувствуем, со временем привыкнешь, – мрачно шутил команданте.

Запасы продовольствия в этих затерянных в джунглях лагерях почитались как нечто священное, но время от времени кто-то из бойцов не выдерживал голодного существования и крал из хозяйственной палатки какую-нибудь банку сардин. Наказание, следовавшее за таким проступком, могло показаться со стороны излишне жестоким, но дело было не только в ценности продуктов, но и в необходимости показать новобранцам значение солидарности и взаимопомощи. Иногда кто-нибудь из партизан ломался и, упав на землю, начинал плакать и сквозь слезы звать маму; тогда команданте подходил к бившемуся в истерике бойцу, помогал ему встать, отводил подальше, туда, где никто не мог их видеть и слышать, и о чем-то говорил с ним. Секрет своего дара утешителя команданте никому не раскрывал, но обычно сорвавшийся и, казалось, уже готовый бросить эту войну боец возвращался после таких бесед преображенным и вновь готовым сражаться. Но если кто-нибудь совершал предательство, тот же самый команданте был готов казнить такого человека на глазах у всех.

– Смерть или тяжелое ранение могут настичь тебя в любой момент, если ты живешь здесь, в джунглях, нужно быть готовым ко всему. Если честно, выживают не многие, ну а победу можно вообще считать чудом, – сказал как-то раз команданте Рохелио в разговоре с Рольфом.

Рольф чувствовал, что за эти месяцы успел постареть; его тело изнашивалось, не выдерживая нагрузок, словно на глазах. Порой он переставал понимать, что он тут делает и на кой черт его сюда занесло; здесь терялось ощущение времени, иногда час тянулся как неделя, а в другой раз неделя пролетала как миг, как короткий сон. Отсюда, из лагеря повстанцев, трудно было получить объективную информацию о ходе боевых действий, об общем положении дел в стране и о влиянии вооруженной борьбы на политическую ситуацию; здесь вообще мало говорили и больше молчали, но это молчание было каким-то странным, неправильным, оно было насквозь пропитано странными предчувствиями, намеками, в нем слышались шорохи сельвы, шелест листьев, отдаленные крики, стоны и голоса бормочущих в бреду раненых. Рольф научился спать урывками, порой сидя или даже стоя, днем, ночью, в полубеспамятстве от усталости, и при этом оставаться всегда начеку. Он проваливался в сон, крепкий как смерть, но любой едва слышный шорох мог заставить его тотчас вскочить на ноги. Он смирился с вездесущей грязью, но так и не смог привыкнуть к ней. Ему было мерзко от запаха собственного немытого тела, и он мечтал о том, как когда-нибудь окунется в чистую воду, намылится и будет тереть себя мочалкой до костей, а еще там, в джунглях, он готов был отдать все, что угодно, за чашку нормального горячего кофе. Во время боевых столкновений он видел, как умирают, порой разорванные на куски взрывами, те люди, с которыми он накануне делил последнюю сигарету; он склонялся над ними, нацеливал объектив камеры и снимал, снимал, снимал. В этот момент он не был самим собой, а словно уносился куда-то далеко и смотрел на еще теплые трупы будто не в упор через объектив, а с другой планеты через огромный телескоп. Главное – не сойти с ума, повторял он про себя. Ты не имеешь права терять рассудок, твердил он себе вновь и вновь, как это уже бывало на других войнах. В его памяти оживали уже подзабытые страшные образы из детства – день похорон узников концлагеря, а за ними шли воспоминания и о других войнах. Он знал по собственному опыту, что любое подобное событие навсегда откладывается в памяти, оставляет шрам на сердце; просто иногда человек не сразу в состоянии осознать: именно то, что он видит сейчас, останется с ним на всю жизнь; порой эти чудовищные воспоминания словно замораживаются и лишь со временем встают перед внутренним взором, поражая своей полнотой, детальной точностью и яркостью; время от времени он спрашивал себя, на кой черт ему все это нужно, зачем ему нужна эта война, послать бы все это подальше и вернуться в город. Любая другая работа, любое другое задание главного редактора покажутся раем по сравнению с этим лабиринтом кошмаров. Уйти, сбежать, спрятаться на долгое время там, в колонии, вдохнуть полной грудью знакомый аромат гвоздики, корицы, ванили и лимона. Но мысли мыслями, а дело делом, и он продолжал жить вместе с партизанами, перебирался с ними из одного горного лагеря в другой и во всех походах крепко сжимал в руках камеру, точно так же как все остальные – оружие. Как-то раз под вечер четверо парней принесли в лагерь на носилках команданте Рохелио; он был завернут в походное одеяло, так как его бил озноб: его ужалил скорпион, и теперь все его тело сводили страшные судороги.

– Товарищи, давайте без соплей обойдемся, ну что вы суетитесь, от этого еще никто не умирал, – пробормотал Рохелио. – Дайте мне отлежаться, и все пройдет само.

К этому человеку Рольф Карле испытывал смешанные, противоречивые чувства; никогда ему не было в присутствии команданте легко и комфортно, он прекрасно понимал, что командир повстанцев ему доверяет не до конца, и это ставило Рольфа в тупик: почему тот все же согласился на его присутствие в отряде и никогда не мешал журналисту делать свою работу? Рольфу было не по себе от его суровости и жесткости, но это не мешало восхищаться тем, как он командовал своими людьми, как учил их и воспитывал. Из города в партизанские отряды приходили безусые юнцы, и командир буквально за несколько месяцев превращал их в настоящих бойцов, не чувствительных ни к боли, ни к усталости, суровых, смелых, знающих свое дело; при этом он каким-то чудом умудрялся оставить в целости и неприкосновенности те юношеские идеалы, под воздействием которых молодые ребята, студенты меняли комфортную городскую жизнь на полное опасностей существование в горной сельве. Нечего было рассчитывать, что в почти пустой аптечке отряда найдется сыворотка против укуса скорпиона; оставалось лишь ждать и надеяться, что организм сумеет сам преодолеть воздействие яда. Команданте метался в бреду, а Рольф все это время находился рядом, то укрывая его одеялом, то вытирая пот и поднося воду, когда озноб сменялся внезапно накатывавшейся волной жара. Через два дня температура у команданте спала и он смог улыбнуться – хотя бы одними глазами; вот тогда оба они и осознали, что, несмотря ни на что, их можно считать друзьями.

Рольфу Карле было недостаточно той информации о вооруженной борьбе, которую он мог получить у герильясов; он хотел знать и то, какой эта война видится с другой стороны. Прощание с команданте Рохелио было немногословным: оба прекрасно понимали друг друга, оба знали правила этой жестокой игры, а от лишних красивых слов обоим было бы только тяжелее. Не рассказывая никому о том, что он видел и пережил в горах, Рольф Карле не без труда получил у высшего армейского руководства разрешение работать и даже снимать в оперативных штабах, готовивших и проводивших операции против партизан. Он выходил на боевые операции вместе с солдатами, говорил с офицерами, взял интервью у президента и даже добился того, что ему разрешили снять часть тренировок и занятий военных. В итоге у него скопились тысячи метров пленки, сотни фотографий, бессчетное число аудиозаписей, – в общем, у него было больше информации по этой теме, чем у кого бы то ни было в стране.

– Ну что, Рольф, как тебе кажется, есть у герильясов шансы победить?

– Если честно, то нет, сеньор Аравена.

– На Кубе они победили. Как видишь, у нас есть пример того, что партизаны могут победить регулярную армию.

– С того времени прошло много лет, и теперь гринго не допустят, чтобы где-нибудь еще на нашем континенте произошла революция. И потом, на Кубе другие условия, там повстанцы сражались против диктатуры и пользовались поддержкой народа. А у нас сейчас демократия, конечно, она вовсе не совершенна, но народ гордится тем, что добился ее. Бо́льшая часть населения не симпатизирует герилье; за редкими исключениями отряды партизан состоят целиком из бывших студентов университетов.

– И что ты о них думаешь?

– Они идеалисты и храбрецы.

– Покажи мне все, что тебе удалось отснять, Рольф, – попросил Аравена.

– Я собираюсь смонтировать фильм, предварительно вырезав оттуда все, что пока не считаю себя вправе обнародовать. Вы же сами как-то сказали, что наше дело – запечатлевать происходящие события, но мы не должны пытаться изменить историю.

– Знаешь, Рольф, я все никак не могу привыкнуть к твоему непомерному самомнению. Ну скажи на милость, неужели ты думаешь, что твой фильм действительно может изменить судьбу страны или хоть как-то на нее повлиять?

– Да.

– Эти пленки должны остаться у меня в архиве.

– Я не могу допустить, чтобы они при каких бы то ни было обстоятельствах попали в руки правительственной армии, это будет равносильно смертному приговору для тех, кто сражается в горах. Я не хочу, не имею права и не собираюсь их предавать.

Директор Национального телевидения молча докурил сигару до самого кончика, внимательно разглядывая сквозь дымовую завесу своего ученика. На его лице при этом не было ни намека на сарказм или покровительственную усмешку; он вспоминал те годы, когда сам если не боролся в открытую с диктатурой Генерала, то по крайней мере всегда противостоял ей в своем творчестве.

– Я прекрасно понимаю, Рольф, что давать советы – дело неблагодарное, особенно такому гордому и самоуверенному парню, как ты, – сказал он в конце концов. – И все же прошу: на этот раз прислушайся к моим словам, спрячь свои пленки как можно лучше. В правительстве знают, что они существуют и на них запечатлено то, что представляет собой ценнейший разведывательный материал. Сам понимаешь, сначала у тебя попросят эти пленки, затем потребуют, а потом перейдут к угрозам или попытаются отобрать их силой. Поверь, эти люди знают свое дело и так просто ты от них не отвяжешься. В общем, поступай как знаешь, монтируй, озвучивай, но помни: работать над таким фильмом и распоряжаться такими материалами – это все равно что сидеть на пороховой бочке. Как знать, может быть, в конце концов у нас будет возможность сделать другой фильм, намного больше, чем тот, который ты смонтируешь сейчас; может быть, настанет время, когда мы сможем показать людям весь отснятый тобой материал, не опасаясь, что это кому-то повредит; боюсь только, к тому времени ты уже не сможешь рассчитывать на то, что твой фильм изменит ход истории.

После этого разговора в ближайшие же выходные Рольф Карле приехал в колонию с объемистым чемоданом, запертым на замок; чемодан он вручил дяде с тетей, посоветовав никому о нем не говорить до тех пор, пока он сам не придет и не заберет свои вещи. Бургель завернула чемодан в большой кусок полиэтилена, и Руперт засунул между штабелями досок; сделано все это было молча, без лишних расспросов и комментариев.

В семь утра над фабрикой раздавался вой сирены, распахивались ворота, и мы – двести работавших там женщин – входили во двор; на входе нас внимательно осматривали, а при малейшем подозрении и обыскивали с ног до головы надзирательницы. Администрация наняла их, чтобы избежать каких-либо провокаций или саботажа с нашей стороны. На фабрике производились военное снаряжение и амуниция, начиная с солдатских ботинок и кончая парадными погонами для генералов; вся продукция тщательно описывалась, взвешивалась и пересчитывалась, чтобы ни одна пуговица, ни одна застежка, ни один лоскут ткани, ни единая нитка не попали в руки преступников, как называл повстанцев надзиравший за производством капитан, потому что эти мерзавцы способны на все, даже на то, чтобы переодеться в нашу форму и смешаться с солдатами, и все ради того, чтобы ввергнуть нашу страну в ад коммунизма, чтоб им провалиться, этим бандитам. В огромных цехах не было окон, и помещения освещали лампы дневного света; воздух сюда нагнетался под давлением через трубы, проходившие под крышей; бо́льшую часть цеха занимали поставленные в несколько рядов швейные машины, а стены на высоте около двух метров опоясывал по периметру узкий балкончик, по которому прогуливались надзиратели, следившие за тем, чтобы никто и ничто не мешало нормальному течению производственного процесса. Там же, на верхнем уровне, располагались административные помещения – крохотные кабинеты для начальства, помещения для бухгалтеров и секретарей. В здании цеха всегда стоял страшный грохот, напоминающий рев огромного водопада. Общаться друг с другом нам приходилось в основном жестами. В двенадцать часов этот шум вновь перекрывал вой сирены, и работницы почти строем переходили из цеха в рабочую столовую, где всех кормили безвкусным, небрежно приготовленным, но достаточно плотным и, в общем-то, сытным обедом. Примерно так же кормят в армии солдат-новобранцев. Для многих работниц этот обед был чуть ли не единственной едой за весь день; более того, многие уносили то, что оставалось недоеденным, домой, несмотря на унижение, которое испытывали, когда надзирательницы при выходе с фабрики ковырялись в их бумажных свертках. Пользоваться косметикой на фабрике было запрещено, стричься полагалось коротко, а кроме того, находясь в цеху, обязательно требовалось повязывать волосы косынкой. Такие строгости в отношении прически объяснялись мерами безопасности и были в какой-то мере оправданны: на фабрике был случай, когда длинные волосы одной работницы попали во вращающуюся часть машины, и, когда кто-то выключил электричество, было уже поздно: застрявшие волосы содрали кожу с головы женщины. Тем не менее самые молодые работницы все равно пытались выглядеть красиво и выделяться среди остальных: они меняли разноцветные косынки, надевали короткие юбки, накладывали едва заметные румяна, чуть подкрашивали губы, и все это ради того, чтобы кто-нибудь из начальства обратил на них внимание, увлекся, начал бы ухаживать и в конце концов предложил бы руку и сердце. Такой ход событий в корне изменил бы жизнь любой из фабричных девчонок. На худой конец, можно было рассчитывать если не на замужество, то по крайней мере на протекцию по службе, то есть на перевод любовницы на уровень выше – в находящиеся в том же цеху на высоте двух метров кабинетики, где как зарплата, так и отношение со стороны начальства были более или менее сносными. Даже те, кто работал на фабрике давно, не могли припомнить случая, чтобы кто-нибудь из начальства женился на девушке из цеха; тем не менее и неподтвержденная легенда все равно давала надежду молодым девчонкам, устраивавшимся на работу и старавшимся не замечать, как ведут себя женщины постарше: те давно уже не верили в воздушные замки, не заглядывались на начальство и работали молча и споро, чтобы получить в конце месяца побольше денег.

Примерно раз в месяц на фабрику приезжал с проверкой полковник Толомео Родригес. При его появлении даже в цехах, казалось, становилось прохладнее, а швейные машинки начинали работать с удвоенной скоростью. Этот человек внушал к себе уважение не только благодаря погонам и должности; властность и требовательность сквозили в каждом его движении, в каждом слове. Ему не нужно было повышать голос или грозно жестикулировать; достаточно было одного его взгляда, чтобы внушить собеседнику уважение и страх. Он просматривал бухгалтерские книги и журналы учета продукции, а затем устраивал обход территории фабрики, причем это не было пустой формальностью. Он заглядывал на кухню и общался с выбранными наугад работницами: вы новенькая? чем вас сегодня кормили? что-то здесь очень душно, пусть включат вентиляцию на полную мощность; а с вами что случилось, почему у вас глаза красные? сходите в медпункт и скажите, что я приказал дать вам день отгула по состоянию здоровья. От его взгляда ничто не ускользало. Непосредственные подчиненные, все как один, боялись его, а некоторые откровенно ненавидели. Ходили слухи, что даже президент считается с его мнением, потому что полковника уважали многие армейские офицеры, особенно из молодежи, и он в любой момент мог поддаться искушению вступить в заговор и без особых проблем устроить государственный переворот.

Я видела его только издалека: мой кабинет находился в конце коридора, а моя работа не была сколько-нибудь ответственной и потому не требовала какого-либо инспектирования. Тем не менее даже на расстоянии я почти физически ощущала властность и силу, исходившие от этого человека. В один мартовский день я познакомилась с ним лично. Я смотрела на него через стекло, отделявшее кабинет от коридора, а он вдруг неожиданно обернулся, и наши глаза встретились. В присутствии полковника бо́льшая часть персонала фабрики пользовалась лишь периферическим зрением: люди избегали смотреть ему в глаза; я же не только не отвела взгляда, но смотрела на полковника не моргая: его глаза и лицо меня просто загипнотизировали. Мне показалось, что мы простояли так неподвижно довольно долго. Наконец он отвел взгляд, словно очнувшись, и направился к моему кабинету. Грохот, стоявший в цеху, не давал возможности услышать его шаги, поэтому ощущение было такое, будто он не идет, а плывет в мою сторону, а за ним в кильватерном строю следуют его адъютант и наш капитан. Полковник поздоровался со мной легким кивком, а я в эту секунду уже смогла оценить его рост, основательность всей его фигуры, крупные выразительные руки, жесткие, словно солома, волосы, большие, но ровные, как на подбор, зубы. Он был по-своему привлекателен – как дикий сильный зверь. В тот вечер, выходя с фабрики, я увидела стоявший неподалеку от проходной лимузин с тонированными окнами. Из машины вышел ординарец, шагнул ко мне и протянул собственноручно написанное полковником Толомео Родригесом приглашение поужинать с ним.

– Господин полковник ожидает вашего ответа, – произнес ординарец.

– Передайте ему, что я не смогу принять его приглашение, у меня сегодня другая встреча.

Я пришла домой и рассказала о случившемся Мими; та, не обратив внимания на щекотливость ситуации, связанную с тем, что полковник – заклятый враг Уберто Наранхо, посмотрела на все глазами верной читательницы и почитательницы любовных романов, которым она посвящала немалую часть своего досуга; с ее точки зрения, выходило, что я все сделала правильно: вот-вот, пускай он тебя поуламывает, мужчинам это полезно, повторила она в очередной раз.

– Ты, наверное, окажешься первой женщиной, которая отвергла его приглашение, – задумчиво произнесла она и предположила: – Вот увидишь, завтра он приедет сам и будет лично настаивать на встрече.

Ничего подобного не произошло; все сложилось совершенно иначе. Больше недели от полковника не было ни слуху ни духу, а в следующую пятницу он устроил внеплановую инспекцию фабрики. Когда мне сообщили о его внезапном появлении в цеху, я вдруг с удивлением для самой себя поняла, что ждала его все эти дни, что неспроста выглядывала в коридор, пытаясь различить его шаги сквозь гул швейных машин, что хотела увидеть его и в то же время боялась встречи; таких чувств я не испытывала с тех пор, как начались мои новые, взрослые отношения с Уберто Наранхо. По-моему, даже дожидаясь пропадавшего где-то в горах возлюбленного, я не мучилась так. Полковник изрядно удивил меня тем, что не стал заходить в мой кабинет, и, когда прозвучала полуденная сирена, я вздохнула наполовину облегченно, а наполовину с сожалением. В последующие недели я все еще продолжала думать о полковнике.

Прошло еще девятнадцать дней, и вдруг, вернувшись домой после работы, я обнаружила, что полковник Толомео Родригес сидит в нашей гостиной и попивает кофе в компании Мими. При моем появлении он тотчас же поднялся с кресла и с совершенно серьезным лицом, без тени улыбки, протянул мне руку.

– Надеюсь, я не слишком не вовремя, – сказал он. – Я позволил себе прийти к вам, потому что хотел поговорить.

– Да-да, господин полковник хочет поговорить с тобой, – на всякий случай разъяснила Мими, бледная, как те самые гравюры, которые были развешены по стенам.

– Мы уже некоторое время не виделись, и я решил воспользоваться представившейся возможностью заглянуть к вам в гости, – продолжал он все тем же официальным тоном, каким обычно общался с сотрудниками фабрики.

– Да, именно повидаться с тобой, – согласилась Мими.

– Не соизволите ли вы принять мое приглашение поужинать?

– Видишь, господин полковник желает, чтобы ты с ним поужинала, – снова выступила в роли переводчицы Мими.

Только сейчас я заметила, что она просто измучена присутствием этого офицера в нашем доме; оказывается, она узнала его в ту же секунду, как только он возник на пороге, и вид этого человека тотчас же всколыхнул в ее памяти уже слегка подзабытые кошмары из прошлого: именно он каждые три месяца приезжал с проверкой в тюрьму Санта-Мария, когда Мелесио там был заключен. Мими было не по себе, она дрожала от страха, несмотря на то что разум подсказывал ей: вряд ли полковник запомнил жалкого узника из так называемого гарема, тощего, бритого наголо, покрытого язвами и трясущегося в малярийном ознобе, а если и запомнил, то уж точно не связал его образ с шикарной женщиной, столь любезно приготовившей ему кофе.

Почему я снова не отказалась? Сама не знаю. Наверное, все-таки не из страха, как мне показалось тогда; остается лишь признаться себе в том, что мне захотелось пообщаться с этим человеком. Я приняла душ, чтобы смыть с себя фабричную грязь и накопившуюся за день усталость, надела черное платье, привела в порядок волосы и вернулась в гостиную, сгорая от любопытства и в то же время проклиная себя за слабоволие и это же самое любопытство; ведь по всему выходило, что, соглашаясь на свидание, я предавала Уберто. Полковник несколько церемонно подал мне руку, но я прошла мимо, не прикоснувшись к нему; Мими, все еще не пришедшая в себя от пережитого потрясения, уже не пыталась корректировать мои действия, а лишь молча следила за мной взглядом. Выйдя из дому, я постаралась как можно быстрее и незаметнее проскользнуть в лимузин. Мне оставалось лишь надеяться, что соседи не обратят внимания ни на шикарную машину, ни на эскорт мотоциклистов. Еще не хватало, чтобы люди подумали, будто я стала любовницей какого-либо генерала. Шофер отвез нас в один из самых роскошных ресторанов города, находившийся в особняке, возведенном в духе Версаля; нас, как почетных гостей, вышел встретить на парадную лестницу сам шеф-повар. Еще больше меня поразил сухонький старичок, вооруженный маленькой золотой рюмочкой, в обязанности которого входило оценивать подаваемые гостям вина. Полковник чувствовал себя тут как дома, мне же, мягко говоря, было не по себе; на меня просто давила вся эта роскошь – огромные канделябры, обитые синей парчой стулья и целый батальон обслуги. Мне вручили меню, отпечатанное на французском языке, и полковник Родригес, заметив мои затруднения, любезно согласился выбрать что-нибудь для меня на свой вкус. Вскоре я оказалась лицом к лицу со здоровенным омаром и почувствовала себя полной дурой, потому что понятия не имела, как к нему подступиться. Впрочем, встреча один на один с морским чудищем не затянулась: специально обученный молодой человек ловко отделил панцирь от нежнейшего мяса, после чего мне оставалось лишь набить этим деликатесом желудок. Увидев выстроившуюся передо мной шеренгу бокалов, рюмок, прямых и кривых вилок и здоровенную посудину, в которой полагалось споласкивать пальцы, я с благодарностью вспомнила уроки Мими и знания, полученные на курсах для участниц конкурсов красоты, а также то, что преподал мне оформлявший наш дом дизайнер. Призвав на помощь все эти ресурсы, я смогла худо-бедно, не выставляя себя на посмешище, справиться с ужином. В общем, все шло вполне сносно до тех пор, пока между горячей закуской и мясным блюдом нам не подали мандариновый шербет. Я изумленно посмотрела на крохотный шарик, украшенный листочком мяты, и попыталась сообразить, в чем здесь логика, – какого черта в этом заведении десерт подают раньше, чем второе. Родригес непроизвольно рассмеялся, и эта нормальная человеческая реакция словно убрала с его кителя погоны и нашивки, давившие на меня и не позволявшие ни на минуту забыть о звании и должности человека, сидевшего прямо передо мной. С этого мгновения все стало как-то легче и понятнее. Я перестала воспринимать его как видного государственного деятеля и позволила себе внимательнее рассмотреть лицо собеседника в свете шикарных свечей, чего он, естественно, не мог не заметить. Через некоторое время полковник Родригес поинтересовался, почему я так пристально на него смотрю, на что я ответила, что нахожу его чем-то похожим на забальзамированную пуму.

– Расскажите мне о своей жизни, полковник, – попросила я его за десертом.

Полагаю, что моя просьба застала его врасплох и даже в некотором роде испугала. Это еще что за расспросы, мелькнуло у него в глазах; впрочем, он быстро взял себя в руки и снова вспомнил, что перед ним вовсе не потенциальная вражеская шпионка, а простая девушка с фабрики. Все эти мысли были почти открытым текстом написаны у него на лице; по крайней мере, понять их ход было нетрудно. Интересно, что у нее общего с той актрисой с телевидения? Та, конечно, красотка, да и подать себя умеет получше этой девчонки, я уж чуть было не передумал и не пригласил ту, другую, хорошо, мне кто-то рассказывал, что она вовсе не женщина, а педик переодетый, трудно даже поверить в такое дело, выглядит он или все-таки она просто потрясающе, но в любом случае рисковать не стоило, еще не хватало, чтобы меня кто-нибудь увидел с каким-то извращенцем. В конце концов он рассказал мне о своем детстве, которое прошло в семейном поместье в жаркой, продуваемой всеми ветрами степи, там, где вода и выращенные с ее помощью растения ценятся особенно дорого и где люди вырастают сильными и выносливыми, а все потому, что живут в условиях постоянной засухи. Там, где он вырос, не было джунглей, и его детские воспоминания были связаны в основном с лошадьми и с долгой скачкой по бескрайней равнине в жаркий полдень под безоблачным небом. Его отец, какой-то тамошний начальник, отправил сына в вооруженные силы, как только тому исполнилось восемнадцать лет; мнения молодого человека, естественно, никто не спрашивал, послужи-ка родине, сынок, напутствовал его отец, и смотри служи честно, достойно, как подобает парню из нашей семьи. Сын послушался отцовского совета и стал постигать военную науку; первым делом он усвоил: дисциплина превыше всего; кто умеет подчиняться, тот научится и командовать. Он выучился на военного инженера, затем уже в академии прослушал курс политических наук, много путешествовал, мало читал и очень полюбил музыку; кроме того, он поведал мне, что практически не употребляет алкоголя, женат и у него три дочери. Несмотря на суровый и довольно мрачный вид, в тот вечер он продемонстрировал отличное чувство юмора, умение поддержать веселую беседу, а в конце просто сразил меня галантностью, поблагодарив за отличный вечер и за то, что он провел его в компании с очаровательной и нестандартно мыслящей девушкой. Эти слова меня здорово позабавили. По-моему, за весь вечер я, не осмеливаясь перебить полковника, не сказала и пяти фраз.

– Это я признательна вам за такой замечательный вечер, господин полковник. Я еще никогда не бывала в таких элегантных местах, как этот ресторан.

– Я полагаю, мы здесь не в последний раз, Ева. Мы сможем увидеться на следующей неделе?

– Зачем?

– Ну, наверное, чтобы лучше узнать друг друга…

– Вы хотите переспать со мной, господин полковник?

Он выронил вилку с ножом и, наверное, с минуту просидел неподвижно, глядя прямо в стоявшую перед ним тарелку.

– Я полагаю, что ваш вопрос прозвучал очень грубо и заслуживает столь же прямого и грубого ответа, – наконец проговорил он. – Да, хочу. Вы согласны?

– Нет, большое спасибо. Любовные приключения без любви навевают на меня тоску.

– А кто вам сказал, что в наших отношениях нет места любви?

– А как же ваша супруга?

– Я бы хотел, чтобы мы с вами кое-что прояснили и уточнили: моя супруга не имеет никакого отношения ни к нашим встречам, ни к этому разговору, и надеюсь, что в дальней шем нашем общении мы не будем больше касаться данной темы. Давайте лучше поговорим о нас с вами. Наверное, не мне и не сейчас следовало бы говорить с вами об этом, но раз уж разговор зашел так далеко, то рискну заявить, что если захочу, то, безусловно, смогу сделать вас счастливой.

– Господин полковник, давайте говорить начистоту. Как я полагаю, вы имеете большую власть, можете делать все, что считаете нужным, и обычно так и поступаете, верно?

– Вы глубоко ошибаетесь. Моя должность и звание накладывают на меня огромную ответственность перед родиной, и я не считаю себя вправе ни в коей мере увиливать от выполнения своих обязанностей. Я солдат и никогда не пользуюсь лишними привилегиями, особенно в том, что касается моей частной жизни. В мои намерения не входит ни брать вас силой, ни каким-то образом на вас давить. Я собираюсь вас соблазнить и уверен, что мне это удастся хотя бы потому, что нас тянет друг к другу, – ведь вы не станете этого отрицать. Я считаю, что ваше мнение еще изменится и со временем вы меня полюбите…

– Прошу прощения, но я в этом сомневаюсь.

– Ну что ж, Ева, готовьтесь к долгим отношениям, потому что я не оставлю вас в покое, пока не добьюсь своего, – настаивал он.

– Тогда я предлагаю не терять времени зря. Я не собираюсь с вами спорить, потому что прекрасно понимаю: мне это может дорого обойтись. Что ж, пойдемте куда-нибудь, сделаем то, ради чего вы затеяли всю эту игру, а потом вы оставите меня в покое.

Офицер даже не встал, а вскочил из-за стола, покраснев как рак. К нему тотчас же подбежали двое официантов, а посетители за соседними столиками обернулись и с любопытством уставились на нас. Полковник взял себя в руки, вновь сел за стол и некоторое время сидел молча, неподвижно, тяжело дыша.

– Не понимаю, что ты за женщина и откуда такая взялась, – сказал он наконец, впервые обратившись ко мне на «ты». – В любой другой ситуации я бы принял твой вызов, и мы тотчас бы поехали в какое-нибудь уединенное место, но почему-то мне кажется, что будет лучше, если я поступлю иначе. Я не собираюсь ни уговаривать тебя, ни пользоваться твоим любезным предложением. Я уверен, что рано или поздно ты сама разыщешь меня, и, если тебе повезет, мое предложение будет все еще в силе. Когда захочешь меня увидеть, звони. – С этими словами полковник Родригес резким движением протянул мне визитную карточку с государственным гербом и его именем, напечатанным крупными буквами курсивом.

В тот вечер я вернулась домой довольно рано. Мими, выслушав мой отчет, заявила, что я вела себя как полная идиотка, ты пойми, этот вояка имеет такую власть и такие связи, что ему ничего не стоит превратить нашу жизнь в сплошной кошмар, неужели так трудно было хотя бы держать себя в руках? На следующий же день я подала заявление об уходе с работы, собрала накопившиеся в кабинете вещи и тотчас же ушла с фабрики; я готова была бежать куда угодно, лишь бы не общаться с человеком, который представлял собой все то, против чего столько лет боролся, рискуя жизнью, Уберто Наранхо.

– Ну и ладно, нет худа без добра, – таков был вывод Мими, когда она поняла, что колесо Фортуны, сделав полоборота, направило меня на тот путь, который она считала единственной для меня дорогой к успеху. – По крайней мере, теперь ты сможешь полностью посвятить себя писательству.

Она сидела за столом в гостиной, раскинув веером карты, по которым в очередной раз прочитала мою судьбу, а суждено мне было писать и рассказывать; попытки заняться чем-то другим оборачивались лишь напрасно потраченными силами и временем. По правде говоря, я и сама подозревала это с тех пор, как прочитала «Тысячу и одну ночь». Мими была твердо убеждена, что каждому человеку от рождения дается какой-то особый дар, а счастье и несчастье в жизни сводятся к тому, сумел ли человек обнаружить в себе этот дар богов и реализовать его; бывают, к сожалению, и совсем бессмысленные, бесполезные таланты, сокрушалась она, вспоминая одного из своих приятелей, который мог задерживать дыхание и сидеть под водой больше трех минут и за всю жизнь не заработал на этом ни гроша. За себя она была спокойна, потому что свой талант ей удалось обнаружить и, более того, пристроить к приятному делу. В то время она как раз начала сниматься в новом телесериале в роли злодейки Алехандры, соперницы Белинды, слепой служанки, к которой в конце фильма должно было вернуться зрение, как это обычно бывает в подобных случаях; ну а то, что прозревшая героиня выйдет замуж за главного героя – статного, красивого и богатого мужчину, – вообще не подвергалось сомнению. По всему нашему дому были разбросаны листки бумаги с распечатанным текстом ролей. Мими заучивала свою роль с моей помощью. От меня требовалось подыгрывать ей, подавая реплики за других персонажей. (Луис Альфредо закрывает глаза и крепко сжимает веки, чтобы не заплакать, потому что мужчины не плачут.) Отдайся своему чувству… Любимая, позволь мне оплатить операцию, которая вернет тебе зрение. (Белинда дрожит, она боится потерять возлюбленного.) Я так хочу быть с тобой… но в твоей жизни, Луис Альфредо, есть другая женщина. (Он смотрит в эти прекрасные глаза, не видящие света.) Алехандра для меня ничего не значит, ей нужен не я, а только состояние семьи Мартинес де ла Рока, но она его никогда не получит. Никто не сможет разлучить нас, моя Белинда. (Целует ее, и она отдается этой нежной ласке, давая зрителю понять, что в будущем что-то может произойти… а может быть, и нет. Камера разворачивается, и в кадр попадает Алехандра, подслушивающая их разговор из-за двери. Ее лицо искажено гримасой ревности. Следующая сцена снимается в павильоне № 2.)

– Понимаешь, телесериалы – это как религия. Нужно просто верить в них, – заявила Мими между двумя злобными монологами Алехандры. – Стоит начать их анализировать – и все: никакой тайны, никакой магии, все рушится в одну секунду.

Она постоянно убеждала меня в том, что придумывать сюжеты наподобие истории Белинды и Луиса Альфредо может любой, а я с бо́льшим правом, чем все те, кто этим занимается. Кто, как не я, провела долгие годы, бесконечно слушая эти басни по радио на кухне. Как я верила, что все это правда, и каким разочарованием было постепенное осознание того, что в жизни все бывает совсем не так! Мими в подробностях расписывала мне несомненные преимущества работы для телевидения, где, действуя с умом, можно было пристроить любой бред, любую дурацкую историю, где любой, самый неправдоподобно описанный герой мог задеть за какую-то чувствительную струнку застигнутой врасплох и не ожидающей увидеть такую чушь публики. Далеко не каждая книга могла найти своего читателя с такой легкостью, как фильм или сериал – зрителя. В тот вечер она пришла домой с дюжиной пирожных и большой тяжелой коробкой в подарочной упаковке. Там оказалась пишущая машинка. Это тебе, начинай работать, сказала Мими. Мы почти до утра просидели на кровати: пили вино, ели пирожные и до хрипоты спорили о будущем идеальном сюжете, о тех страстях, которые будут бурлить в сердцах наших героев, об их свадьбах, разводах, внебрачных детях, о добрых и злых, богатых и бедных – в общем, о том фильме, который захватит внимание зрителя с первого же кадра и не отпустит его вплоть до финальных титров последней, самой душещипательной серии – двухсотой. Уснули мы, опьянев от вина, облепленные кремом и сахарной пудрой, и снились мне в ту ночь ревнивые мужчины и слепые девушки.

Я проснулась ни свет ни заря. Начиналась среда, очередной день – нежаркий и вроде бы чуть дождливый, в общем ничем не отличавшийся от других дней моей жизни. И все же даже сейчас, спустя много лет, я считаю тот день особенным, специально выделенным судьбой для меня и преподнесенным мне в подарок. С тех пор как учительница Инес научила меня выводить буквы на бумаге, я писала почти каждый вечер, но тот день был каким-то особенным: я поняла, что настало время менять ход всей моей жизни. Я приготовила себе крепкий кофе и устроилась за столом, поставив перед собой пишущую машинку. Лист бумаги, вставленный в каретку, был девственно-чистым, как простыня, отглаженная и накрахмаленная специально для того, чтобы заниматься на ней любовью. Я вдруг ощутила какое-то особенное, новое для меня чувство, словно легкий бодрящий ветерок пробежал по моему телу – изнутри, под кожей, по венам и по костям. Я почувствовала, что эта страница ждала меня вот уже двадцать с чем-то лет, с того дня, как я появилась на этом свете, а я, наверное, всю жизнь ждала этого дня и этого мгновения. Почувствовала, что теперь моей единственной настоящей работой будет собирание разбросанных по всему миру, порой спрятанных, а порой просто висящих в воздухе на самом видном месте историй и превращение их в мои собственные сказки. Я напечатала свое имя, и в следующую секунду нужные слова сами пришли ко мне: они лились сплошным потоком, и вот уже один поворот сюжета стал цепляться за другой, и повествование начало развиваться словно бы само собой, как будто вне зависимости от моих желаний и решений. Герои один за другим выходили из тени, где прятались столько лет, на свет этой сумрачной среды. Каждый из них был готов стать действующим лицом любой сказки, у каждого было четко прорисовано лицо, прописан голос, каждый нес в себе клубок страстей и стремлений; сами собой, словно без моего участия, выстроились в строгом порядке воспоминания, хранившиеся в генетической памяти, – воспоминания о событиях, случившихся еще до моего рождения. Бок о бок с ними в одном строю стояли образы, запечатлевшиеся в моем сознании с самого детства. Я вспомнила истории, которые рассказывала мне мама, когда мы с ней жили среди безумцев, раковых больных и забальзамированных трупов профессора Джонса; рядом с ужаленным ядовитой змеей индейцем встал неизвестно откуда взявшийся тиран с изуродованными проказой руками; затем я вывела из небытия старую деву со снятым скальпом, как будто бы ее волосы попали в безжалостные колеса какой-то машины; я придумала вельможу в роскошном бархатном кресле, араба с великодушным и щедрым сердцем и множество других людей, судьбы которых оказались в моем распоряжении, и я могла пользоваться ими, как считала нужным, подчиняя их жизни своей воле. Постепенно прошлое стало превращаться в настоящее, а завладев этими двумя третями времени, я смогла захватить и получить в свое распоряжение даже будущее; мои мертвецы обретали новую жизнь и иллюзию вечности; я соединяла людей, которые были разбросаны во времени и пространстве без всякой надежды когда-нибудь встретиться; все, что годами, а то и веками скрывалось под пеленой забвения, мгновенно обретало четкие контуры, становилось видимым и осязаемым.

Мне никто не мешал, и я просидела за машинкой чуть ли не весь день, забыв, кажется, даже пообедать. Часа в четыре пополудни прямо передо мной, словно ниоткуда, появилась чашка горячего шоколада.

– Попей, это тебя взбодрит…

Я подняла глаза, и мой взгляд уткнулся в силуэт какой-то высокой стройной женщины, одетой в синее кимоно; мне потребовалось, наверное, несколько секунд, чтобы сообразить, что это Мими, – настолько я была увлечена своим очередным путешествием: как раз в эти минуты я продиралась сквозь непроходимые джунгли, чтобы попасть туда, где появилась на свет девочка с рыжими волосами. Я продолжала работать в том же ритме, не обращая внимания на рекомендации, которыми Мими пыталась меня потчевать: не забывай, текст сценария должен печататься на странице в две колонки, в каждой главе, то есть серии, должно быть двадцать пять сцен; не вздумай задним числом менять сценарий – пересъемки обходятся слишком дорого; не пиши длинных монологов – актеры в них путаются, каждая важная фраза должна повторяться трижды, потому что мы исходим из предположения, что наш средний зритель – полный кретин. На моем столе росла кипа бумаги с напечатанным текстом, который был вдоль и поперек исчеркан ручкой: я зачеркивала, исправляла, дописывала, ставила какие-то одной мне понятные иероглифы, оставляла пятна кофе, но в любом случае, приступая к очередной главе или странице, понятия не имела, как будут развиваться и переплетаться между собой судьбы героев и какой будет развязка этого сочинения, если, конечно, она вообще будет. У меня появилось сильное подозрение, что финалом этого единственного моего произведения станет лишь моя собственная смерть. Я почувствовала особый азарт, когда поняла, что сама становлюсь персонажем собственной истории, то есть самостоятельно определяю свою судьбу и решаю, подарить ли себе жизнь или же привести себя к смерти удобным мне способом. Сюжет все усложнялся; персонажи становились все упрямее и несговорчивее. Я работала – если, конечно, можно назвать работой этот праздник души – по многу часов в день, с рассвета до поздней ночи. Я перестала обращать внимание на то, как я выгляжу, ела лишь то, что Мими подсовывала мне прямо под нос, а спать ложилась только тогда, когда она брала меня за руку и тащила в спальню. Даже во сне я жила в особом, выстроенном мною самой мире, шла по жизни рука об руку со своими героями; я просто не могла расстаться с ними ни на секунду: я не хотела рисковать – кто знает, а вдруг они снова отступят в тень, так хорошо прописанные черты их лиц сотрутся и мне придется опять искать их в туманной мгле еще не рассказанных сказок.

По прошествии трех недель Мими посчитала, что настал момент найти какое-то практическое применение моему безумию, не дожидаясь, когда я окончательно утону в океане своих слов и образов. Она договорилась о встрече с директором телевидения и была твердо намерена предложить мои истории в качестве сценария для фильма или сериала. С ее точки зрения, писать дальше без определенной надежды на то, что в обозримом будущем все это можно будет увидеть на экране, становилось уже опасно для моего душевного здоровья. В назначенный день она оделась во все белое – как того требовал гороскоп на текущую дату, – засунула в ложбинку между грудей медальон с портретом Махариши и отправилась на телевидение, едва не забыв прихватить меня. Она вела меня за руку, и я чувствовала себя спокойно и беззаботно, ощущая покровительство этого странного существа, словно сошедшего в наш мир со страниц древних мифов.

Сеньор Аравена принял нас в своем суперсовременном кабинете – сплошь пластик и стекло, – сидя за внушительным столом, который, однако, не скрывал его не менее внушительного брюшка. По правде говоря, я была поражена, увидев перед собой этого толстячка с ленивыми глазами жвачного животного и недокуренной сигарой во рту: слишком уж он отличался от того образа, который рождался в моем воображении при чтении его статей. Когда мы появились в его кабинете, Аравена явно думал о чем-то своем и всем своим видом дал нам понять, что столь необходимые, к сожалению, развлекательные телепрограммы и фильмы для идиотов – это последнее, что интересует его в жизни. Вообще-то, он даже не посмотрел на нас и остался сидеть лицом к окну, из которого открывался вид на крыши соседних домов и затянутое тучами небо; на город явно надвигалась гроза. Спустя примерно полминуты он, так и не посмотрев мне в глаза, поинтересовался, сколько времени потребуется для завершения работы над сценарием, взял кончиками пальцев папку с моим произведением, искоса посмотрел на нее и, явно не веря самому себе, сказал, что почитает этот шедевр на досуге, если таковой у него найдется. Я машинально протянула руку и схватила свою папку, но Мими вовремя успела пресечь мое движение и снова всучила мое творение почтенному директору. Вся эта возня тем не менее сыграла свою положительную роль: он непроизвольно посмотрел в нашу сторону, и его глаза встретились с очаровательными глазами Мими; та несколько раз похлопала ресницами, улыбнулась неотразимой улыбкой, и я сама не поняла, как в кабинете прозвучало предложение поужинать в ближайшую субботу всем вместе, нет-нет, господин директор, никаких посторонних, только пара моих ближайших друзей и, разумеется, вы, можно сказать, семейный ужин, – все это было произнесено тем завораживающим шепотом, которым она научилась говорить, чтобы скрыть от окружающих данный ей от природы тенор. Ее неотразимый шарм окутал собеседника, словно туманом, неким запахом порока. Сеньор Аравена даже не попытался пошевелиться, он сидел в кресле с папкой в руках и, глядя не то на Мими, не то куда-то в пространство, блаженно улыбался. Полагаю, его уже давно никуда не приглашали столь эффектно, провокационно и многообещающе. Столбик пепла с сигары упал на стол, но он его не смахнул.

– Ты что, ничего другого придумать не могла, как тащить его к нам в дом? – напустилась я на Мими, когда мы вышли.

– Я ведь для тебя стараюсь. Ну ничего, примет он твой сценарий, я этого добьюсь, пусть для этого мне даже придется пойти на некоторые жертвы.

– Неужели ты собираешься его соблазнить?..

– А ты как думаешь? В шоу-бизнесе только так и можно чего-нибудь добиться.

В субботу дождь начался с самого утра и шел не переставая до вечера; Мими решила приготовить к приходу гостей строгий, я бы даже сказала, аскетический ужин на основе недробленого риса; такая еда вошла в моду после того, как сторонники макробиотики и вегетарианства стали пугать человечество ужасами, подстерегающими тех, кто не придерживается диетического питания. Да этот толстяк у тебя с голоду помрет, брюзжала я, шинкуя морковку; кстати, сама Мими, убедившись, что на кухне все идет по плану, занялась приведением в порядок нашей гостиной: она переставила цветочные горшки, зажгла ароматические палочки, подобрала музыку и раскидала по всей комнате большие шелковые подушки: это было сделано в соответствии с последними требованиями моды, согласно которой гостям следовало предложить снять обувь и расположиться прямо на полу. В вечерней трапезе должны были принять участие восемь приглашенных, в основном из театрального мира, помимо Аравены, который неожиданно пришел в сопровождении молодого человека с волосами цвета меди; я знала, что его часто показывают по телевизору, начиная, как мне объяснил кто-то из гостей, с тех времен, когда он вел репортажи прямо с баррикад какой-то уже подзабытой революции, а как же его зовут-то? Я пожала его руку и вдруг поймала себя на ощущении, что некогда уже была знакома с этим человеком.

После ужина сеньор Аравена отвел меня в сторонку и признался, что Мими просто покорила его. Говорить о ком-то или о чем-то другом он просто не мог: ее образ горел у него в душе, как свежий ожог.

– Она просто воплощение женственности; если разобраться, то все мы в какой-то мере андрогины, в каждом есть что-то и от мужчины, и от женщины, но она сумела стереть со своего облика даже малейший намек на маскулинность, чего стоят только восхитительные формы и пропорции ее тела, она просто потрясающая женщина, женщина на все сто процентов, – сообщил он мне, вытирая платком пот со лба.

Я посмотрела на свою подругу, такую близкую и знакомую, – на ее лицо, созданное в основном с помощью косметики и пинцета, на ее округлую грудь и бедра, на плоский, не приспособленный для вынашивания ребенка живот – и вспомнила, в каких трудах и муках было сотворено все это великолепие. Пожалуй, только я по-настоящему знала истинную природу этого почти сказочного существа, только я могла понять, через какую боль пришлось пройти ей, чтобы воплотить в жизнь свои заветные мечты. Мне доводилось видеть ее и без макияжа, усталой, грустной, доводилось приводить ее в себя после приступов депрессии, болезней, бессонных мучительных ночей: как же я хочу быть просто слабой женщиной, не похожей на ту энергичную даму, которая появляется на сцене в плюмаже, обвешанная с головы до ног сверкающей бижутерией. В ту минуту, глядя на толстого немолодого мужчину, я пыталась угадать, что он мог бы рассказать своей подруге, матери или сестре об истинной природе роскошной Мими. Тем временем она сама, сидя в другом конце гостиной, почувствовала на себе восхищенный взгляд нового обожателя и направилась к нам. Я попыталась остановить ее, помешать ей осуществить задуманное, в конце концов, защитить свою подругу, но она нарушила мои планы безошибочно сработавшим приемом.

– Ну что, Ева, не расскажешь ли ты нашему другу какую-нибудь сказочную историю, – словно невзначай предложила Мими, опускаясь на подушку рядом с Аравеной.

– Какую вы хотите?

– Ну что-нибудь пикантное, идет? – хитро улыбнулась она.

Я села, подобрав под себя ноги, как индеец, закрыла глаза и через несколько секунд уже отправилась в путь по белым дюнам бескрайней ледяной пустыни. Вскоре в этом пространстве появилась женщина в юбке из желтой тафты, и на еще монотонный и безрадостный пейзаж стали один за другим накладываться мазки, рожденные из маминых комментариев по поводу журналов профессора Джонса и игр, придуманных Сеньорой для увеселения гостей на праздниках у Генерала. Еще через миг я начала говорить. Мими утверждает, что у меня какой-то особенный голос, как нельзя лучше подходящий для рассказывания сказок; вроде бы он совсем как мой, по крайней мере не перепутаешь, и в то же время как бы чужой, словно рождающийся не в моей груди, а в земле у меня под ногами и поднимающийся к горлу через все тело. Я уже чувствовала, что стены гостиной раздвигаются, открывая путь к далекому горизонту, создавая новый мир – мир со своим пространством и временем. Гости притихли.

Это были тяжелые времена для юга. Нет, не для юга нашей страны, а для юга всего мира, где времена года идут в обратном порядке и зима приходит не под Рождество, как у всех цивилизованных народов, а ближе к середине года, как у дикарей и варваров…

Когда я закончила говорить, единственным человеком, не присоединившимся к общим аплодисментам, был Рольф Карле. Уже потом он признался мне, что ему потребовалось довольно много времени, чтобы вернуться из той далекой южной пампы, по которой уходили куда-то к горизонту двое влюбленных с мешком, полным золотых монет; по возвращении оттуда он со всей убежденностью в голосе заявил, что твердо намерен превратить мою историю в фильм, пока эти двое любящих друг друга не то хулиганов, не то разбойников не завладели окончательно его воображением и не подчинили его себе целиком и полностью. Я слушала Рольфа Карле, кивала, но мысленно пыталась понять, почему он кажется мне таким знакомым; дело ведь не в том, что я видела его по телевизору. Неужели мы когда-то встречались? Покопавшись в памяти, я пришла к выводу, что никогда, даже в детстве, не была с ним знакома; мне захотелось прикоснуться к нему, и, влекомая этим порывом, я шагнула к нему и провела пальцем по тыльной стороне его ладони.

– У моей мамы тоже были веснушки… – (Рольф Карле не пошевелился: не отодвинулся, но и не попытался взять меня за руку.) – Мне говорили, что вы бывали в горах, там, у повстанцев.

– Я много где бывал.

– Расскажите мне…

Мы сели на пол, и он, к моему удивлению, ответил почти на все мои вопросы. Он рассказал о своей работе, которая бросала его из одного конца света в другой и приучила смотреть на мир одним глазом – через объектив камеры. Наша беседа затянулась до конца вечера, и мы настолько увлеклись разговором, что не заметили, как другие гости уже разошлись. У меня было ощущение, что Рольф посидел бы у нас еще и сам, по доброй воле, уходить не собирался; Аравене пришлось тащить его за собой, как прицеп. В дверях Рольф сказал, что несколько дней его не будет, потому что он уезжает в Прагу, где восставший чешский народ взял в руки булыжники, вывороченные из мостовой, и встречает градом камней танки оккупантов[17]. Мне захотелось поцеловать его на прощание, но он лишь протянул руку и поклонился – как мне показалось, чересчур официально и даже искусственно.

Четыре дня спустя мне позвонили и предложили прийти к сеньору Аравене, чтобы подписать договор на сценарий; все эти дни шел дождь, и крыша над кабинетом директора телевидения протекла. Теперь в этом роскошном помещении тут и там стояли ведра, в которые капала просочившаяся через потолок дождевая вода. Сам директор начал разговор без лишних предисловий; даже не попытавшись подыскать вежливые, деликатные слова, он прямо заявил, что мой сценарий категорически не вписывается ни в один из известных ему телевизионных форматов и что текст представляет собой беспорядочный клубок действующих вне всякой логики персонажей; все события абсолютно неправдоподобны, в сюжете нет истории настоящей любви с полагающимися страстями и переживаниями, сами герои не слишком красивы и живут не то что не в роскоши, но даже не в достатке, да и вообще сюжет чересчур запутан и зритель точно потеряет нить повествования буквально после нескольких серий. Приговор был таков: ни один здравомыслящий человек, у которого котелок еще хоть как-то варит, не стал бы рисковать деньгами и репутацией, принимая такой сценарий к производству, но он все же собирается подписать со мной договор, во-первых, потому, что не может противостоять искушению устроить хорошенький скандал для прессы и публики, которая просто офигеет, увидев подобную белиберду, ну а во-вторых, он готов пойти на такое безрассудство хотя бы потому, что его об этом попросила Мими.

– Пиши, Ева, пиши, мне даже любопытно, чем кончится вся эта галиматья, – напутствовал он меня на прощание.

Наводнения в стране начались на третий день после того, как пошли сильные ливни; на пятый день правительство объявило чрезвычайное положение. Стихийные бедствия были для столицы привычным делом: сточные канавы давно никто не чистил, а уж о том, чтобы привести в порядок давно забившуюся канализационную систему города, не могло быть и речи. На этот раз ущерб, нанесенный непогодой, превзошел все самые пессимистичные расчеты: потоки воды смывали лачуги со склонов холмов, река, протекавшая через столицу, вышла из берегов, вода заливала дома, уносила автомобили, деревья и смыла бо́льшую часть городского стадиона. Операторы Национального телевидения влезли в резиновые сапоги и снимали пострадавших, терпеливо дожидавшихся эвакуации при помощи армейских вертолетов. Многие из этих несчастных, голодные и измученные непогодой, потерявшие чуть ли не все свое имущество, залихватски пели самые веселые песни, потому что считали непростительной глупостью усугублять свое душевное состояние жалобами и унылыми разговорами. Дождь прекратился через неделю, для чего духовные власти воспользовались эмпирически подобранным и однажды уже использованным методом. Разница состояла в том, что в прошлый раз таким образом боролись с засухой. Епископ приказал вынести из кафедрального собора статую Иисуса и призвал паству принять участие в молитве и процессии; многие люди откликнулись на призыв священников и, вооружившись зонтиками и плащами, прошествовали по улицам города, невзирая на все насмешки сотрудников Метеорологического института, которые проанализировали данные, полученные их коллегами в Майами со спутников, а также сверили форму туч с направлением ветра и уверяли народ, что, согласно всем данным науки, интенсивные дожди будут идти над большей частью страны еще девять дней. Тем не менее небо прояснилось буквально через три часа после того, как статую, насквозь промокшую, несмотря на сооруженный над нею балдахин, вернули обратно в собор и водрузили на алтарь. С крашеного парика по лицу статуи потекли ручейки мутной красно-коричневой жидкости; кое-кто из верующих, увидев это, рухнул на колени, пребывая в полной уверенности, что случилось чудо и статуя истекает кровью. Этот случай послужил укреплению престижа Католической церкви и внес спокойствие в души отдельных сомневающихся мирян, разрывавшихся между идеологическим натиском марксистов и вкрадчивым давлением со стороны проповедников-мормонов – энергичных молодых людей в белоснежных рубашках с короткими рукавами, которые ходили по домам и обращали сомневающихся в свою веру.

Когда дожди прекратились и власти стали подсчитывать убытки и составлять списки пострадавших на предмет полагающейся им компенсации, в городе произошло заметное, даже по тем безумным дням, событие: по улицам, залитым водой, проплыл скромный, но находящийся в отличном состоянии гроб, последней пристанью которого стала площадь Отца Нации; судя по всему, путь это странное судно проделало немалый; очевидно, его смыло потоком воды в каком-нибудь из домов, расположенных на окружающих столицу холмах, и протащило течением по всему городу до самого центра. Прохожие вскрыли гроб и обнаружили в нем мирно спящую старушку. Я увидела репортаж об этом в теленовостях и тотчас же позвонила на студию, чтобы выяснить, как сложилась дальше судьба пожилой женщины, спасшейся от потопа таким странным образом. Вскоре мы с Мими уже ехали в один из организованных силами армии лагерей для размещения пострадавших от наводнения. Лагерь представлял собой несколько больших армейских палаток, где едва не утонувшие люди – порой целыми семьями – дожидались перемен к лучшему как в погоде, так и в собственной судьбе. В результате стихийного бедствия многие потеряли буквально все, включая и документы; тем не менее я не почувствовала под брезентовыми пологами уныния и не увидела мрачных лиц; казалось, эта трагедия стала для многих отличным поводом немного отдохнуть, замечательной возможностью подружиться с новыми знакомыми, а что касается материального ущерба, то какой смысл переживать: то, что унесла вода, уже не вернешь, а заниматься восстановлением хозяйства и строить жизнь заново можно будет, лишь когда спадет вода. Вот между этим кошмарным вчера и весьма туманным завтра они и радовались жизни, стараясь не терять ни минуты такого замечательного сегодня. В одной из палаток мы наконец разыскали Эльвиру: худенькая, ослабевшая, но не потерявшая присутствия духа, она сидела на каком-то матрасике в одной ночной рубашке и, видимо уже не в первый раз, пересказывала собравшимся вокруг нее товарищам по несчастью, как ей удалось спастись от всемирного потопа в столь необычном ковчеге. Вот так я и обрела вновь свою бабушку. Еще едва увидев спасенную по телевизору, я тотчас же узнала ее, несмотря на то что с годами кожа ее посерела, а само лицо превратилось в настоящую карту какого-нибудь горного хребта, рассеченного глубокими ущельями морщин. И все-таки ни годы, ни долгая разлука не изменили в Эльвире главного: она так и осталась той же замечательной доброй бабушкой, которая в обмен на мои детские сказки кормила меня жареными бананами и даже разрешала забираться в ее гроб и играть в покойницу. Я бросилась к Эльвире и обняла ее со всей нежностью, накопившейся за годы разлуки; она же в свою очередь обняла и поцеловала меня спокойно и даже как-то буднично, как будто бы мы не виделись максимум со вчерашнего дня, а что касается изменений в моей внешности, то она, по всей видимости, списала их на обман уже не столь ясного, как в молодости, зрения.

– Ты представляешь себе, птичка моя, как надо мной судьба посмеялась: столько лет я спала в гробу, чтобы подготовиться к смерти, чтобы она не застала меня врасплох, и вот тебе на: врасплох меня застала не смерть, а жизнь. Ну уж нет, больше меня в деревянный ящик не засунут – ни до смерти, ни после. Когда придет время переселяться на кладбище, я потребую, чтобы меня закопали в землю стоя, как дерево.

Мы отвезли ее к себе домой. Еще по дороге, в такси, Эльвира стала внимательно разглядывать Мими, потому что явно впервые в жизни видела такое удивительное создание; первым делом она высказалась в том духе, что моя подруга очень уж напоминает большую куклу. Потом она потрогала Мими, внимательно ощупала ее со всех сторон, и привычные к работе с самыми разнообразными продуктами руки кухарки подсказали ей нужное сравнение: кожа белая и гладкая, как луковица, груди упругие, как недозрелые грейпфруты, а пахнет от нее миндальным печеньем и швейцарскими пирожными; лишь после этого Эльвира водрузила на нос очки и еще раз внимательно осмотрела мою подругу. В конце концов у нее не осталось сомнений, что это не человек, а существо из какого-то другого мира. Это ангел – таков был ее вывод. Сама Мими прониклась к ней искренней симпатией с первых же минут знакомства, потому что, если не считать мамы, любовь к которой Мими пронесла через всю жизнь, и меня, у нее ведь не было близких, ничего похожего на нормальную семью; все родственники Мелесио отвернулись от него, когда он сменил свое мужское тело на женское. Ей не меньше, чем мне, нужна была бабушка. Эльвира согласилась воспользоваться нашим гостеприимством и остаться у нас в доме лишь после того, как мы раз сто повторили свое приглашение и смогли наконец убедить ее, что делаем это не из вежливости, а абсолютно искренне. Впрочем, жить ей было все равно негде, а из всего скромного имущества, приобретенного за долгую жизнь, у нее остался лишь тот самый гроб, против присутствия которого в доме Мими ничуть не возражала, хотя он ни в коей мере не вписывался в дизайн интерьера. Впрочем, Эльвира немало удивила нас, заявив, что больше не нуждается в нем, так как гроб уже однажды спас ей жизнь и она больше не собирается подвергать себя такому риску.

Через несколько дней мне позвонил Рольф Карле, вернувшийся из Праги. Мы договорились о встрече, и он заехал за мной на старом, сильно потрепанном джипе; мы поехали на побережье и еще до полудня оказались на шикарном пляже с кристально чистой водой и розоватым песком; этот райский уголок не имел ничего общего с тем вздыбившимся морем, по которому я так любила плавать в те годы, когда работала служанкой в доме старого холостяка и не менее старой девы. Мы полдня купались, плескались в воде у берега и загорали, до тех пор пока не проголодались. Одевшись, мы отправились на поиски какого-нибудь прибрежного кафе или гостиницы, где, как мы знали, подавали свежую, только утром выловленную, жареную рыбу. После обеда мы остались сидеть на набережной, смотрели на море, пили белое вино и рассказывали друг другу о своей жизни. Я поведала о своем детстве, о том, как работала прислугой в разных домах, об Эльвире, спасенной из вод потопа, о Риаде Халаби и обо многих других; умолчала я лишь об Уберто Наранхо: тот сумел вбить мне в голову основополагающие правила конспирации, и его имени я не произносила ни при каких обстоятельствах. Рольф Карле в свою очередь рассказал мне о голодном военном детстве, о том, как исчез, фактически пропал без вести его брат Йохен, об отце, которого нашли повешенным в лесу, о лагере военнопленных.

– Странное дело, я вдруг понял, что никогда раньше никому об этом не рассказывал.

– Почему?

– Не знаю… наверное, не хотел никому раскрывать свои тайны. Детство – это самая темная страница моего прошлого, – сказал он и надолго замолчал; так мы и сидели, глядя на море, и лишь иногда я искоса поглядывала на Рольфа, пытаясь понять, о чем он думает.

– А что случилось с Катариной?

– Она умерла в больнице – в тоске и одиночестве.

– Нет-нет, пусть она и умерла, но не так, как ты говоришь. Давай придумаем, как все было на самом деле. Было воскресенье, первый солнечный день весны. Катарина проснулась в хорошем настроении, и медсестра усадила ее на террасе в шезлонг, укутав ноги теплым пледом. Твоя сестра смотрела на первые набухающие почки, на птиц, которые уже начали вить гнезда под стропилами террасы, ей было хорошо, тепло и спокойно. Она чувствовала себя так, как там, под кухонным столом, когда ты обнимал и успокаивал ее; именно ты снился ей в то утро. Да, у нее не было памяти, но инстинкты сохранили в ней то тепло, которое ты ей дарил, и всякий раз, когда ей было хорошо, она тихонько бормотала твое имя. Так, с твоим именем на устах, она и уснула навеки, когда душа покинула ее тело – тихо, чтобы не терзать и не беспокоить невинное создание. Вскоре в больницу пришла ваша мама, она всегда приходила по воскресеньям; она вышла на террасу, подошла к шезлонгу и увидела дочь мирно спящей; на ее губах застыла последняя блаженная улыбка. Мама закрыла ей глаза, поцеловала в лоб и заказала для нее белый, как платье невесты, гроб, куда ее и уложили, выстлав его изнутри белой скатертью.

– А мама… ты придумаешь хороший конец этой сказки и для нее? – дрогнувшим голосом спросил Рольф Карле.

– Да. Она вернулась домой с кладбища и увидела, что соседи поставили во все кувшины, какие только были в доме, красивые весенние цветы. Они сделали это, чтобы ей не было одиноко. По понедельникам она обычно пекла хлеб; она проснулась утром, надела выходное платье, повязала передник и стала готовить стол, на котором обычно раскатывала тесто. Мир и покой царили в ее душе, потому что все ее дети были наконец устроены: Йохен в своих странствиях по миру встретил хорошую женщину, женился и завел детей, жизнь Рольфа отлично сложилась в далекой Америке, а теперь и Катарина, освободившись наконец от прижимавшего ее к земле такого несовершенного тела, могла летать в облаках в свое удовольствие.

– А как ты думаешь, почему моя мать так и не согласилась приехать сюда и жить рядом со мной?

– Не знаю… может быть, она просто не хотела уезжать из своей родной страны.

– Она уже старая и одинокая, ей было бы гораздо лучше здесь, в колонии, рядом с моими дядей и тетей.

– Не каждый может эмигрировать, Рольф. Она живет спокойно, храня свой сад и свои воспоминания.

Глава одиннадцатая

В течение целой недели в стране только и говорили что о наводнении и нанесенном им ущербе; другие новости в прессе практически не появлялись, и, если бы не Рольф Карле, народ, наверное, так и не узнал бы о резне, устроенной в одном из армейских центров по подготовке операций против партизан. Это страшное известие просто утонуло бы в мутных водах потопа и словоблудии властей. Все началось с бунта, поднятого группой политзаключенных, содержавшихся во временной тюрьме на территории военной базы: мятежники захватили оружие охраны и заняли несколько зданий в одном из секторов базы. Комендант гарнизона, человек вспыльчивый и решительный, не стал запрашивать у командования указаний, а просто-напросто отдал приказ стереть захваченные здания с лица земли вместе со всеми, кто там находился. Этот приказ офицера был воспринят его подчиненными абсолютно буквально, и штурм был проведен с применением артиллерии. Уже в ходе артиллерийского обстрела погибла бо́льшая часть мятежников и других заключенных, остававшихся в своих камерах; раненых вообще не осталось, потому что тех, кто пережил обстрел и штурм, вывели на плац и расстреляли без каких бы то ни было разбирательств. Когда у солдат комендантской роты прошло опьянение кровью и были пересчитаны трупы, стало понятно, что информация о случившемся рано или поздно просочится в прессу; скрыть бойню такого масштаба было попросту невозможно: канонаду слышали во всех окрестных деревнях, а в радиусе нескольких километров с неба на землю попа́дали сраженные взрывной волной и осколками птицы. Объяснить этот природный феномен очередным чудом, сотворенным статуей Иисуса, не представлялось возможным. Слухи о происшедшем поползли быстрее, чем распространялся удушливый запах над братскими могилами наскоро закопанных в ямы заключенных. Военные первым делом запретили любопытным приближаться к месту захоронения и попытались установить в прилегающих к базе районах режим строжайшей цензуры и подпитанного страхом молчания. У правительства не оставалось другого выбора, как встать на сторону отличившегося коменданта и выгораживать его в глазах общественного мнения. Никто не имеет права применять силу и поднимать оружие против органов правопорядка; любая вооруженная борьба с государством ставит под угрозу нашу демократию, злобно, но неубедительно и не слишком вразумительно брюзжал где-то в недрах своего кабинета президент. Вскоре появилась так называемая официальная версия, согласно которой бо́льшая часть жертв была связана с тем, что заключенные в ходе восстания перестреляли друг друга. Эту ложь повторяли во всех средствах массовой информации столько раз, что в нее, казалось, поверили даже те, кто ее придумал. Впрочем, Рольф Карле слишком хорошо знал ситуацию в стране и нравы, царившие в тех районах, где шла вооруженная борьба, чтобы принять официальную версию на веру; не дожидаясь, пока Аравена отправит его в командировку, он поехал туда, куда в те дни не совал нос ни один из журналистов. Часть информации он получил от своих друзей, по-прежнему скрывавшихся в горах, а остальное выяснил у самих же солдат – участников штурма. Разговорить их оказалось нетрудно: порой хватало пары кружек пива, чтобы у них развязался язык; солдат и самих мучила совесть, потому что далеко не все были рады принимать участие в массовом убийстве. В итоге уже через три дня, когда в окрестностях базы собрали всех мертвых птиц, а над могилами, дополнительно засыпанными толстым слоем земли, перестал подниматься смрадный трупный запах, у Рольфа Карле были в распоряжении неопровержимые доказательства очередного преступления правящего режима; он был готов пробиваться через любую цензуру, но Аравена охладил пыл молодого журналиста, сказав, чтобы тот не строил иллюзий: на телевидении не будет не только ни одного кадра, но и ни одного слова на эту тему. Рольф впервые в жизни серьезно поссорился со своим учителем, обвинив того в двуличии и фарисействе и заявив, что директор телевидения в таком случае несет ответственность за случившееся наравне с убийцами и прикрывающим их правительством. Выслушав все упреки и обвинения, Аравена остался непреклонен. Тогда Рольф переговорил с несколькими оппозиционными депутатами конгресса и показал им свои фотографии и видеосъемки, чтобы те наконец могли убедиться, какими методами правительство пытается подавить недовольство народа, выражающееся в партизанской войне. Кроме того, депутаты увидели, в каких нечеловеческих условиях содержатся захваченные в плен повстанцы. Весь этот материал был представлен в конгрессе, и депутатам не оставалось ничего другого, кроме как признать факт массового уничтожения заключенных и потребовать эксгумации, пересчета и опознания тел погибших, а также назначить парламентское расследование с целью определить и наказать виновных в данном преступлении. Президент стал заверять народ, что готов расследовать это чудовищное преступление, невзирая на чины и звания, и доведет дело до суда, даже если это будет стоить ему самому отставки. Тем временем рота солдат-новобранцев разобрала руины, закатала асфальтом место трагедии и даже высадила целую аллею на том месте, где находились самые первые могилы. Следователи, бодро взявшиеся за дело, быстро заплутали в лабиринтах кодексов и других законодательных актов, а руководителей всех средств массовой информации собрали в Министерстве внутренних дел и популярно разъяснили, к каким губительным для государства последствиям может привести диффамация вооруженных сил. Рольф Карле тем временем продолжал вести свое журналистское расследование с неослабевающим упорством; ему наконец удалось преодолеть молчаливое сопротивление Аравены и прижать к стенке привычно пытающихся уйти от ответственных решений депутатов от оппозиции; в конце концов на устроившего эту бойню коменданта было наложено дисциплинарное взыскание, а парламент принял декрет, согласно которому за политическими заключенными сохранялись все конституционные права, судить их следовало открытым гражданским судом и содержать в общих тюрьмах, а не на территории военных гарнизонов, куда гражданские власти не имели доступа. В результате всей этой возни девять партизан, содержавшихся в форте Тукан, были перевезены в тюрьму Санта-Мария, что ни в коей мере не являлось облегчением их участи, но сослужило добрую службу тем, кто давно пытался замять и закрыть это дело поскорее, как обычно погасив скандал волной всеобщего равнодушия.

На той же неделе Эльвира объявила нам с Мими, что заметила в патио привидение; мы, естественно, не придали ее словам большого значения. Мими была тогда в очередной раз влюблена и слушала старую женщину вполуха. К тому же она уделяла все свободное время чтению и редактированию моего сценария и полностью погрузилась в бурлящие страсти моих героев. Пишущая машинка стучала в доме целыми днями, и у меня не было ни возможности, ни особого желания заниматься чем-то еще, а тем более тратить время на всякие пустяки.

– В этом доме водится привидение, птичка моя, – не унималась Эльвира.

– Ну и где оно?

– Оно приходит в патио из задней стены дома. Это душа какого-то мужчины, так что не помешало бы нам всем поостеречься, я тебе серьезно говорю. Завтра же куплю специальную жидкость против привидений.

– Ты что, его с ложечки поить будешь?

– Да нет же, внучка, ну какая ты у меня глупая, это специально, чтобы дом помыть. Берешь тряпку, мочишь ее в растворе и проводишь по стенам, полам – в общем, везде.

– Это сколько же работы, а в виде спрея такую жидкость не продают?

– Нет, деточка, все эти новомодные штучки не срабатывают против душ усопших.

– Ну, не знаю, бабушка, я ничего такого не видела…

– Зато я видела: одет этот призрак, конечно, по-человечески, но сам черный, что твой святой Мартин Порресский[18]. То, что это не человек, я нутром чую, птичка моя. Как увижу это страшилище, так у меня мурашки по коже бегут, не иначе это душа заблудшая дорогу на тот свет ищет; как знать, может, он еще и не совсем умер.

– Может быть, бабушка.

Вскоре выяснилось, что никакая блуждающая эктоплазма здесь ни при чем: буквально в тот же вечер в дверь нашего дома постучал Негро, и Эльвира, увидев его, чуть не упала в обморок. Прислал его команданте Рохелио, и Негро уже несколько дней ходил вокруг да около нашего дома в надежде встретить меня и не решаясь спросить кого-либо, чтобы не привлекать внимания.

– Вспомнила меня? Мы были знакомы во времена Сеньоры, я работал в забегаловке на углу улицы Республики. Когда я тебя первый раз увидел, ты еще совсем девчонкой была, – сказал он.

Я здорово переволновалась, потому что раньше Наранхо никогда не связывался со мной через посредников, а времена были такие, что доверять кому-то без проверки считалось большой глупостью и неосмотрительностью; не без опасений я пошла вслед за Негро, который в конце концов привел меня к какой-то автозаправке на окраине города. Команданте Рохелио ждал меня в сарае, где хранились старые автомобильные покрышки. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к полутьме и увидеть наконец этого человека, которого когда-то я так любила и который теперь казался мне таким чужим. Мы не виделись, наверное, несколько недель, и у меня не было возможности рассказать ему об изменениях, происшедших за последнее время в моей жизни. Мы поцеловались за грудой бочек с соляркой и канистр с отработанным маслом, и Уберто попросил меня достать ему план фабрики, где я работала: он собирался ограбить склад готовой продукции, чтобы переодеть кое-кого из своих бойцов в форму офицеров и солдат правительственной армии. Он задумал дерзкую операцию по внезапному захвату тюрьмы Санта-Мария, что позволило бы ему в случае успеха убить одним выстрелом трех зайцев: освободить своих товарищей, томящихся в застенках, нанести смертельный удар по правительству, которое будет просто обязано подать в отставку в связи с таким происшествием, и на глазах всего народа унизить армию. План оказался под угрозой срыва, когда я сообщила, что больше не работаю на фабрике и вряд ли смогу ему чем-то помочь, потому что у меня больше нет доступа на территорию. Кроме того, я имела глупость рассказать ему о том, как меня пригласил в ресторан полковник Толомео Родригес. Даже в полумраке склада я видела, как разозлился Уберто Наранхо, и безошибочно определила степень его ярости по интонации, с которой он начал задавать мне внешне вполне вежливые вопросы. По всей видимости, ему стоило больших трудов не сорваться и не поссориться со мной окончательно. В конце концов мы договорились увидеться в воскресенье в зоологическом саду.

В тот вечер по телевизору показывали очередную серию из бесконечного телеромана с участием Мими, и она смотрела его и восхищалась собой в компании Эльвиры, для которой сам факт того, что эту женщину можно лицезреть одновременно в двух ипостасях, служил лишним доказательством ее небесной природы. По окончании фильма Мими заглянула в мою комнату, чтобы, как обычно, пожелать мне спокойной ночи. Неожиданно для себя она увидела, что я не сижу за пишущей машинкой, а расчерчиваю лежащий передо мной лист бумаги какими-то линиями. Естественно, она спросила, с чего это я вдруг решила переквалифицироваться в чертежницы.

– Не суйся не в свое дело, только наживешь неприятности! – в ужасе воскликнула она, когда узнала о проекте, в котором я согласилась участвовать.

– Я не могу отказаться, Мими. Нельзя не видеть, что происходит в стране.

– Знаешь что, как-то мы до сих пор жили без участия в общественной жизни и борьбе, слава богу, ума хватало, может, поэтому мы до сих пор и живем спокойно. Ты сама посуди: здесь, в столице, да и вообще в стране никому ни до чего нет дела и твои дорогие партизаны не имеют никаких шансов на победу. Ева, вспомни, с чего мы с тобой начинали! Я по ошибке природы родилась в мужском теле, меня дразнили педерастом, меня насиловали, арестовали, бросили в тюрьму, и где я теперь? Понимаешь, к чему я клоню? Я всего в жизни добилась сама. А ты? Ты всю жизнь работала, ты родилась вне брака, в твоих жилах течет немыслимая смесь разных кровей, у тебя нет семьи, тебя никто ничему не научил, тебя никогда по-настоящему не лечили, о тебе не заботились, даже первую таблетку витаминов ты съела, заработав на нее сама. Но как бы то ни было, мы с тобой выбрались из нищеты и чего-то добились. И ты хочешь все это потерять в один миг?

В некотором смысле она была права: к тому времени нам действительно удалось кое в чем рассчитаться с жизнью по полной программе и еще остаться в плюсе. Что такое бедность и даже нищета, мы прекрасно помнили, цену деньгам знали, что, впрочем, не мешало нам тратить их не слишком разумно и бережливо. Однако мы уже зарабатывали достаточно и могли позволить себе кое-какие излишества и даже элементы роскоши. Мы считали себя почти богатыми. Я получила аванс за свой сценарий – сумму, казавшуюся мне целым состоянием; эти деньги просто жгли мне руки и оттягивали карманы. Мими, в свою очередь, была в расцвете творческих сил и уже несколько лет оставалась одной из самых востребованных актрис в стране. Ей наконец удалось подобрать нужную комбинацию ежедневных разноцветных таблеток, и она чувствовала себя в новом теле, будто с ним и родилась. От ее былой робости не осталось и следа: теперь она была готова пошутить даже на те темы, от одного намека на которые в прошлом заливалась румянцем. Помимо роли Алехандры в телеромане, она готовилась к репетициям в театре: ей предложили главную роль в спектакле, посвященном шевалье де’Эону, трансвеститу XVIII века, тайному агенту, служившему французской короне в женском платье; обман был обнаружен, лишь когда этот искусный шпион скончался в возрасте восьмидесяти двух лет и слугам пришлось переодевать труп для похорон. Мими сам Бог велел сыграть эту роль, и пьеса была написана специально для нее самым знаменитым в стране драматургом. По-настоящему же счастливой ее делали не успехи в творчестве, а обретенная гармония в личной жизни: астрологические расчеты совпали с ее чувствами, и она поняла, что встретила наконец человека, с которым будет счастлива провести свои зрелые годы. Встречи с Аравеной становились все более частыми, пробуждая в ее сердце прямо-таки юношеские восторги и иллюзии; такого романа у нее не было еще никогда: этот человек ничего от нее не требовал, заваливал подарками, осыпал комплиментами, водил по самым модным клубам и ресторанам, где собиралась публика, способная оценить ее красоту, и берег ее, как собиратель произведений искусства бережет жемчужину своей коллекции. Ева, у нас наконец-то наладилась жизнь, не ввязывайся ты во всякие сомнительные дела, умоляла меня Мими, я же парировала все ее просьбы жесткими аргументами, которые столько раз слышала от Уберто Наранхо: я говорила, что мы всего лишь два маргинальных члена общества, которые приговорены всю жизнь бороться за каждую лишнюю монету, за любой кусок хлеба; даже если нам удалось разорвать цепи, сковывавшие нас с самого дня зачатия, мы все равно остаемся заперты в выстроенной обществом вокруг нас тюрьме, и за эти стены без активной борьбы нам никогда не выбраться. Речь идет не о том, чтобы улучшить собственную жизнь, а о том, чтобы изменить общество в целом. Мими выслушала мою речь от начала до конца, не перебивая, а затем вдруг заговорила своим былым мужским голосом с несвойственной ей убежденностью; ее речь резко контрастировала с розовыми кружевами на манжетах халата и изящными завитками ее роскошных волос.

– Все, что ты сказала сейчас, – величайшая глупость. Предположим, что случилось невероятное и революция твоего Наранхо победила, так я голову даю на отсечение, что через некоторое время он будет вести себя точно так же нагло, жестоко и несправедливо, как все мужчины, которые приходят к власти.

– Ты не права. Он не такой. Он думает не о себе, а о народе.

– Хорошо быть добрым, пока тебе ничего другого не предлагают. Ты посмотри на него другими глазами: сейчас он изгой, прячущийся в сельве, но ты попробуй представить его членом правительства. Пойми, Ева, такие люди, как Наранхо, не способны к настоящим переменам, они лишь слегка меняют правила игры, и притом всегда в свою пользу. Авторитарность, жажда власти, алчность, стремление подавить любого несогласного – все они одним миром мазаны.

– Но если не он, то кто тогда?

– Да, например, мы с тобой. Менять нужно не внешний мир, а внутренний. Нужно лечить душу народа и каждого в отдельности. Конечно, на это уйдет много лет и даже поколений и у нас с тобой не хватит сил довести дело до конца. Ладно, я вижу, что ты для себя уже все решила, и не хочу бросать тебя в трудную минуту. Давай договоримся: я пойду с тобой в зоопарк и поговорю с твоим возлюбленным-идиотом. Неужели он не соображает, что ему нужен не план фабрики, а план тюрьмы Санта-Мария?

В последний раз, когда команданте Рохелио видел мою подругу, ту еще звали Мелесио и он при всех своих странностях еще походил на нормального мужчину и преподавал итальянский в школе иностранных языков. Несмотря на то что Мими постоянно мелькала на телевидении, а ее портреты не сходили со страниц светских журналов, Уберто ее не узнал: он жил в другом измерении, в параллельном мире, где не было места подобным фривольностям. Я часто рассказывала ему о своей подруге, но он явно не ожидал увидеть рядом с обезьянником эту роскошную женщину, одетую во все красное, чья красота мгновенно повергла в прах все его представления о том, как следовало относиться ко всякого рода извращенцам и людям с нестандартной ориентацией. Нет, перед ним стоял отнюдь не какой-то раскрашенный педераст, а настоящая богиня, способная одним взглядом укротить свирепого дракона.

Долго оставаться неузнанной Мими не могла, но мы все же попытались смешаться с толпой и решили пройтись по дорожкам зоопарка, подкармливая голубей кукурузой, – нормальная семья на воскресной прогулке. При первой же попытке команданте Рохелио теоретически обосновать свою вооруженную борьбу Мими остудила его пыл, выдав одну из цветистых нецензурных тирад, специально припасенных для экстренных случаев. Продраться через эту череду ругательств стоило некоторого труда, но, приложив определенные усилия, можно было уловить и суть высказывания: Мими рекомендовала лидеру повстанческого движения заткнуться и держать свои рассуждения при себе, потому что она не столь простодушна и впечатлительна, как я, ее младшая подруга; она согласилась помочь этому отморозку с одной лишь целью: поскорее от него избавиться, и, кроме того, лелеяла тайную надежду, что в ходе операции его все-таки пристрелят и он прямиком отправится в ад, чтобы больше уж никогда не смущать неокрепшие умы и не нарушать общественный порядок. В любом случае она не собиралась терпеть его проповеди, не желала, чтобы ее пичкали идеями кубинской революции, и рекомендовала пламенному революционеру пойти на хрен, потому что и без его революций у нее в жизни хватало проблем и черта лысого ее волнуют этот долбаный марксизм и гребаные бородатые повстанцы, прячущиеся по лесам; ее лично интересует только возможность жить тихо и спокойно, и, по правде говоря, было бы лучше, если б он понял ее с первого раза, потому что дважды объяснять свою позицию всякому кретину она не собирается. Высказавшись в таком духе, она села на бетонную скамью, закинула ногу на ногу и стала рисовать план тюрьмы карандашом для бровей прямо на обложке своей чековой книжки.

Девять пленных партизан, переведенных из форта Тукан в тюрьму Санта-Мария, содержались в особо охраняемом штрафном изоляторе. В плен они попали уже полгода назад, и с тех пор никому из следователей и их подручных не удалось разговорить этих заключенных и разубедить их в том, что их призвание – вооруженная борьба с режимом, которую нужно продолжать до последнего дыхания. Парламентские слушания по теме содержания политзаключенных сделали их героями первых полос газет и придали их образам ореол мученичества в глазах студентов университета, которые заклеили весь город плакатами с портретами своих кумиров.

– Упрятать их за решетку, да так, чтобы больше о них никто не вспоминал, – распорядился президент, рассчитывая на короткую людскую память.

– Передайте нашим товарищам, что мы их освободим, – распорядился команданте Рохелио, уверенный в отчаянной храбрости своих бойцов.

Из этой тюрьмы удалось бежать лишь одному человеку: много лет назад это сделал один французский бандит, который сумел доплыть до самого моря по реке; он плыл на плоту, сооруженном из подручного материала, которым оказались вздувшиеся трупы дохлых собак; с тех пор никто даже не пытался совершить побег из этого страшного места. Заключенные, находившиеся на так называемом обычном режиме, были слишком истощены невыносимой жарой, скудным питанием, болезнями и царившим в их среде насилием; у них едва хватало сил пересечь тюремный двор, и никто из них не выжил бы в непроходимых джунглях, даже если свершилось бы невероятное и у них появилась бы возможность бежать с острова. У тех же, кого содержали под усиленной охраной, не было и этой теоретической возможности: чтобы бежать, им пришлось бы вскрыть или взломать несколько железных дверей, одолеть вооруженную автоматами, сытую и подготовленную охрану, пройти через лабиринт коридоров и помещений тюрьмы, перебраться через стену, проплыть по кишащей пираньями полноводной реке и скрыться в джунглях, причем все это с голыми руками и в последней стадии истощения. Команданте Рохелио отдавал себе отчет в том, какие препятствия стоят перед ним; тем не менее он спокойно и уверенно заявил, что спасет своих товарищей, и никто из его подчиненных не усомнился в выполнимости этого плана. Пожалуй, первыми в него поверили те самые девять узников, которым каким-то непостижимым образом с воли передали весть, что друзья собираются их спасти. Хорошенько продумав несколько вариантов проведения операции, Уберто Наранхо пришел к выводу, что было бы неплохо использовать меня в качестве приманки и таким образом заманить в ловушку полковника Толомео Родригеса.

– Хорошо, согласна, но с одним условием: вы ему ничего не сделаете, – сказала я.

– Мы его собираемся похищать, а не убивать. Речь идет о похищении и обмене на наших товарищей. А кстати, почему тебя так интересует его участь?

– Нипочему… И кстати, я тебя предупреждаю: застать его врасплох будет нелегко, он всегда вооружен, у него есть охранники и, можешь мне поверить, он далеко не дурак.

– Не думаю, что он и на свидание с женщиной пойдет с охраной.

– Ты хочешь, чтобы я с ним переспала?

– Нет! Ни в коем случае! От тебя требуется только одно: назначить ему свидание в условленном месте и в какой-то момент отвлечь его внимание. Мы себя ждать не заставим. Операция будет проведена чисто, без стрельбы и шума.

– Нужно будет войти к нему в доверие; боюсь, на первом свидании ничего не получится. Понадобится время.

– Чует мое сердце, что этот Родригес тебе понравился… Уж не хочешь ли ты в самом деле переспать с ним? – попытался пошутить Уберто Наранхо, но в его голосе слышалась скорее угроза, чем ирония.

Я ничего не ответила, потому что отвлеклась и задумалась о том, что соблазнить Родригеса, наверное, было бы интересно и даже по-своему приятно; другое дело – я вовсе не была уверена, что смогу предать его и навести на него заговорщиков, причем чем больше я об этом думала, тем лучше понимала, что скорее будет наоборот: в последний момент я попытаюсь предупредить его и предотвратить похищение. Оставалось лишь согласиться с точкой зрения Мими, которая считала, что я, как и она, идеологически абсолютно не готова к участию в этой войне. Я непроизвольно улыбнулась, и, похоже, заметив эту улыбку, Уберто решил все переиграть и вернуться к первоначальному плану освобождения пленных товарищей силой оружия. Мими тотчас же заявила, что это равносильно самоубийству. Она прекрасно помнила систему безопасности тюрьмы Санта-Мария, где о каждом прибывающем с большой земли сначала сообщали коменданту по радио; если же речь идет о группе офицеров, в которых Наранхо собирался переодеть своих бойцов, то директор тюрьмы сам лично прибыл бы на военный аэродром, чтобы встретить их и обеспечить безопасность транспортировки. Таким образом, попасть на территорию тюрьмы неожиданно, без предварительной проверки документов не смог бы даже папа римский.

– Значит, нужно будет передать оружие нашим товарищам, которые находятся там, в тюрьме, – объявил команданте Рохелио.

– Нет, ты точно на голову больной, – засмеялась Мими. – Это и в мои-то времена было бы трудно, там ведь обыскивают каждого на входе и выходе. А сейчас это наверняка и вовсе невозможно: у полиции теперь есть металлодетекторы, и твое оружие найдут, даже если ты его проглотишь.

– Все равно я что-нибудь придумаю. Если я сказал, что спасу их, значит так и будет.

В течение нескольких дней после той встречи в зоологическом саду Уберто еще несколько раз встречался с нами в разных местах, чтобы уточнить детали предстоящей операции; по ходу разговоров я все больше убеждалась, что он поставил перед собой не просто трудную, а откровенно безумную, невыполнимую задачу. Впрочем, переубеждать его было делом неблагодарным. Стоило в очередной раз указать ему на какую-либо опасность, как он словно ощетинивался и заявлял: риск – благородное дело и победа достается лишь тому, кто умеет рисковать. Я подготовила и передала ему подробный план фабрики, где шили военную форму, а Мими, в свою очередь, несколько ночей потратила на рисование подробнейшего плана тюрьмы; мы просчитывали время смены караула и маршруты часовых, вспоминали распорядок дня, выясняли всякие мелочи, включая направление ветров в районе тюрьмы, время восхода и захода солнца и температуру воздуха как днем, так и ночью. По ходу дела Мими заразилась энтузиазмом Уберто и совершенно забыла о конечной цели всей этой операции; она не думала об освобождении каких-то пленных, а включилась в дело, воспринимая его как очередную захватывающую игру. Она увлеченно чертила планы, составляла списки, разрабатывала стратегию, совершенно забывая о том риске, которому подвергала в первую очередь саму себя, в глубине души уверенная, что все это не выйдет за рамки подготовительного этапа и останется на уровне споров, обсуждений и ярких лозунгов, как это часто бывало в истории нашей страны. И все же, казалось нам, вся затея была настолько дерзкой и безрассудной, что уже одним этим заслуживала счастливого финала. Команданте Рохелио намеревался осуществить ее силами небольшой группы самых опытных и отважных бойцов – семи человек, включая его самого; вождь одного индейского племени обещал помочь партизанам, предоставив им лагерь в сельве неподалеку от реки, а кроме того, вызвался переправить их на остров и затем предоставить проводников, чтобы как можно скорее покинуть опасный район. Индейцы предложили свою помощь повстанцам после того, как один из армейских отрядов устроил зачистку их деревни, оставив после себя сожженные хижины, перебитый домашний скот и изнасилованных девушек. Связь с заключенными также поддерживалась через индейцев, работавших на тюремной кухне в качестве вольнонаемных поваров. В назначенный день пленным повстанцам нужно было быть готовыми к тому, чтобы разоружить нескольких часовых и по возможности без лишнего шума пробраться во внутренний двор тюрьмы, где их должны были ждать команданте Рохелио и его люди. Мими сразу же заявила, что самое идиотское в этом практически неосуществимом плане – тот пункт, согласно которому заключенным придется выбираться из запертых, тщательно охраняемых камер; не нужно было обладать большим опытом подпольной и диверсионной работы, чтобы согласиться с ее, вполне очевидным, утверждением. Когда же команданте Рохелио сказал, что операция назначена на ближайший вторник, она изумленно посмотрела на него из-под накладных ресниц, сделанных из меха норки, и, судя по всему, в первый раз по-настоящему осознала, что речь идет не об игре, а о вполне реальном деле. По ее глубокому убеждению, операцию такого масштаба нельзя было проводить наугад, полагаясь лишь на волю случая. Чтобы выяснить, какие у заговорщиков перспективы, она достала карты Таро, попросила Уберто снять колоду левой рукой и разложила карты по правилам, разработанным еще во времена расцвета древнеегипетской цивилизации. После этого Мими надолго замолчала, разглядывая лежавшие перед ней карты и пытаясь вычислить зашифрованное в них послание высших сил. Уберто Наранхо наблюдал за ней с иронической улыбкой, а затем, посмотрев на меня, пробормотал, что нужно быть полным кретином, чтобы при планировании такого серьезного и опасного дела принимать во внимание мнение какой-то ряженой не пойми кого, основанное к тому же на толковании последовательности дурацких картинок.

– Во вторник ни в коем случае, только в субботу, – твердо заявила Мими, когда в раскладке появился Маг, к тому же вниз головой.

– Все произойдет тогда, когда я решу, – возразил он, всем своим видом давая понять, что не собирается даже принимать к сведению весь этот карточный бред.

– Карты говорят, что единственно возможный для тебя день – это суббота, а ты еще не дорос спорить с великими Таро.

– Во вторник.

– По субботам половине охранников дают увольнительную, и они прямиком направляются в бордель в ближайшем городке, в Аква-Санте, а другая половина смотрит бейсбол по телевизору.

Этот аргумент оказался способным заставить Уберто Наранхо изменить свои планы в соответствии с рекомендациями хиромантии и тому подобной белиберды. У них с Мими завязался оживленный разговор на тему подхода к предсказанию и формированию собственного будущего, а я вдруг вспомнила про Универсальный Материал, о чем и поспешила сообщить своим друзьям. Команданте Рохелио и Мими оторвались от карт и удивленно посмотрели на меня. В общем, забегая вперед, скажу, что, сама на то не рассчитывая, я в конце концов оказалась в компании полудюжины герильерос и месила это чертово тесто в забытой богом индейской деревушке совсем недалеко от дома Турка, где я провела лучшие годы своего отрочества.

В Аква-Санту мы въехали на старой полуразвалившейся машине с крадеными номерами; за рулем сидел Негро. Городок за время моего отсутствия не слишком изменился; на главной улице выросло несколько новых домов и магазинов, над многими крышами появились телевизионные антенны, но в основном все оставалось по-прежнему: стрекотание цикад, полуденная жара и кошмар всепоглощающей, вечно наступающей на поселок сельвы – плотные заросли кустов, переплетенных лианами, начинались буквально у самой обочины шоссе. Упорные и терпеливые жители городка стойко переносили и жару, и удушливую испарину джунглей и вели постоянные арьергардные бои с наступающей растительностью, рискуя в любой момент оказаться отрезанными от остальной части страны зеленой армией вечно атакующего, не знающего пощады противника. Вообще-то, мы не собирались останавливаться в городке и хотели проскочить его как можно быстрее, чтобы еще до вечера оказаться в индейской деревушке, находящейся на полпути к тюрьме Санта-Мария, и все же, увидев знакомые дома, улицы, вымытые ночным дождем, и женщин, сидевших в дверях на плетеных стульях, я упросила Негро проехать мимо «Жемчужины Востока» и, быть может, ненадолго притормозить по соседству, чтобы посмотреть на этот дом хотя бы минуту, хотя бы издалека. За то время, что меня здесь не было, в стране произошло много перемен, многое было разрушено или перестроено, многие люди умерли, уехали, не попрощавшись, или бесследно исчезли, и я не удивилась бы, увидев, что наш дом либо перестроен, либо заброшен и постепенно разрушается, как любая неиспользуемая постройка в этих краях. Каково же было мое удивление, когда я увидела дом и магазин в целости и сохранности: они выросли передо мной как какой-то прекрасный мираж. Фасад здания был отремонтирован и заново покрашен, свежей краской сверкали и окна; в витринах и на крыльце блестели современные сельскохозяйственные инструменты, кое-где виднелись продукты в современной упаковке, пылали полированными боками алюминиевые кастрюли и даже стояли два манекена в ярко-желтых париках. Уехать просто так, не заглянув в магазинчик, я не смогла. Остановившись на пороге, я обвела взглядом знакомое помещение. Здесь тоже явно был ремонт, а кроме того, в центре комнаты возвышался новый прилавок, но лежавшие по углам мешки с зерном, штабель рулонов дешевой ткани и большие стеклянные банки с карамелью остались точно такими же, как и прежде.

Риад Халаби сидел за кассой и что-то считал; одет он был, как и следовало ожидать, в белую батистовую рубашку. Его рот, как обычно, прикрывал такой же белый платок; сам он ничуть не изменился; ощущение было такое, будто расстались мы минуту назад, и я с трудом верила своим глазам: таким он мог сохраниться только в моей памяти, как и положено образу первого возлюбленного. Я робко подошла к прилавку, ощущая себя той самой семнадцатилетней девчонкой, которая села на колени к этому человеку, чтобы попросить его о драгоценном подарке – ночи истинной любви – и принести ему в жертву свою девственность, ту самую девственность, которую крестная измеряла шнурком с семью узелками.

– Добрый день… у вас таблетки аспирина не найдется? – Я с трудом заставила себя произнести хоть что-то.

Риад Халаби не оторвал ни взгляда, ни карандаша от бухгалтерской книги и лишь махнул рукой, указывая в противоположный угол помещения.

– У жены спросите, – сказал он тем же самым, безошибочно узнаваемым голосом, чуть шепелявя своей заячьей губой.

Я обернулась, готовясь к тому, что увижу учительницу Инес, ставшую наконец супругой Турка, как, по моим расчетам, и должно было рано или поздно случиться; каково же было мое удивление, когда я увидела совсем юную девушку – почти девочку, лет четырнадцати, не больше, невысокую, смуглую, симпатичную, с ярко накрашенными губами. К ее лицу словно приклеилась любезная, гостеприимная улыбка; я купила у нее пачку аспирина, думая о том, что несколько лет назад этот человек отверг меня по причине моей молодости. Смешно; да в то время та, которая теперь стала его женой, была еще чуть ли не в пеленках. Кто знает, как сложилась бы моя судьба, останься я рядом с этим мужчиной, но одно я могу сказать с полной уверенностью: в постели я всегда была бы довольна и счастлива. Я улыбнулась девочке с накрашенными губами, вложив в эту улыбку долю женской солидарности пополам с такой же чисто женской завистью, после чего вышла из магазина, так и не обменявшись ни словом, ни взглядом с Риадом Халаби. Мне было достаточно того, что у него, судя по всему, все шло хорошо; с того дня я вспоминаю о нем лишь как об отце, кем он фактически и был для меня несколько лет. Этот образ подходит ему куда больше, чем роль страстного любовника на одну ночь. На улице я поймала нетерпеливый взгляд Негро, который не на шутку разволновался, потому что остановка не входила в план операции.

– Поехали быстрее. Команданте приказывал вообще не останавливаться в этой вонючей дыре, где тебя каждая собака знает! – зашипел он на меня.

– Никакая это не вонючая дыра. Знаешь, почему городок называется Аква-Санта? Здесь есть самый настоящий святой источник, вода которого смывает с человека все грехи.

– Не гони волну, все равно не поверю.

– Честное слово. Искупаешься в нем или хотя бы умоешься – и как заново родился: никакого чувства вины за былые прегрешения.

– Ева, ну пожалуйста, садись в машину, поехали отсюда.

– Ты слишком-то не торопись, мне еще нужно кое-что сделать, а впрочем, – съехидничала я, – подождем до вечера, так надежнее будет…

Напрасно Негро пытался применить ко мне жесткие методы воздействия: подумаешь, пригрозил оставить меня здесь посреди дороги и уехать. Нашел кого этим напугать. А кроме того, если мне что-то приходит в голову, то я редко отказываюсь от задуманного под давлением других. Естественно, Негро не забыл и о том, что я играю очень важную роль во всей операции по освобождению пленных. В итоге он не только уступил мне, но еще и вынужден был поработать лопатой, копая яму на самом солнцепеке. Я отвела его на пустырь и, продравшись сквозь густые кусты, указала место, где нужно копать.

– Надо кое-что достать, – коротко пояснила я, и он покорно принялся за дело, полагая, что если мне, конечно, не слишком напекло голову, то все это является частью общего плана.

Работа оказалась не слишком долгой и тяжелой: глинистая почва после прошедших дождей не крошилась, а поднималась на лопате большими жирными ломтями. На глубине чуть больше полуметра мы наконец обнаружили то, что я искала: упакованный в пластик небольшой сверток, покрытый плесенью. Отряхнув его рукавом блузки, я положила находку в сумку.

– Ну и что там внутри? – поинтересовался Негро.

– Ты не поверишь – мое приданое.

Индейцы приняли нас в своем временном лагере, расположенном на небольшой поляне в самой чаще сельвы. Единственным источником света здесь был выложенный прямо в земле очаг; часть поляны перекрывала покатая крыша из ветвей и листьев; под этим навесом, прикрывавшим от дождя, висело на разной высоте несколько гамаков. Взрослые еще носили какое-то подобие одежды, переняв этот обычай у соседей из ближайших деревень и городков, дети же, все как один, ходили по сельве голые, потому что в ткани любой одежды, постоянно мокрой из-за высокой влажности лесного воздуха, непременно заводятся паразиты и начинает цвести противная бледная плесень – причина множества болезней. Девушки украшали свои прически цветами и разноцветными перьями, а одна из женщин, как я сразу же заметила, кормила двух детенышей сразу: к одной груди она прижимала своего ребенка, а к другой – щенка. Я внимательно разглядывала эти лица, подсознательно стараясь отыскать свой образ в каждом из них, но встречала лишь миролюбивый, но все время ускользающий взгляд людей, которым присуще свойство не отвечать прямо на любой поставленный перед ними вопрос. Вождь сделал несколько шагов нам навстречу и слегка поклонился в знак приветствия. Он держался уверенно и стоял прямо, расправив плечи; у него были большие, широко расставленные глаза, пухлые губы и подстриженные «под горшок» волосы; когда он отвернулся, я заметила, что у него довольно высоко выбрит затылок. Этот человек явно с гордостью демонстрировал окружающим множество шрамов на шее и затылке, полученных, по всей видимости, во время поединков на боевых дубинках. Я узнала его в ту же секунду, как увидела: это был тот самый человек, который каждую субботу приводил свое племя в Аква-Санту просить милостыню, тот самый, который нашел меня рядом с трупом Зулемы, тот самый, кто послал Риаду Халаби весть о несчастье и даже преградил путь собиравшимся арестовать меня полицейским. Именно он и его соплеменники устроили перед зданием комендатуры сначала безмолвную демонстрацию протеста, а затем и сыграли в живой барабан, предупреждая, что их терпение на исходе. Я хотела узнать, как его зовут, но, к счастью, Негро предупредил меня заранее, что такой вопрос будет воспринят индейцами как оскорбление: для них назвать человека по имени – все равно что прикоснуться к его сердцу; вот почему считается бестактным обращаться к чужакам по имени, а тем, в свою очередь, также возбраняется называть индейцев по имени. В общем, лучше было воздержаться, чтобы не быть неправильно понятой. Вождь посмотрел на меня бесстрастно – ни один мускул не дрогнул на его лице, но я была уверена, что он тоже узнал меня. Он дал знак следовать за ним и провел нас в странное строение – не то шалаш, не то хижину без окон, всю пропахшую какими-то гнилыми тряпками и обставленную по меркам сельвы просто шикарно: два табурета, гамак и керосиновая лампа.

Согласно полученным инструкциям, нам следовало дожидаться остальной части группы здесь, в индейской деревне: они должны были присоединиться к нам под вечер в пятницу, накануне операции. Я спросила, не знает ли кто-нибудь, где Уберто Наранхо и когда он появится, но никто не смог сказать мне ничего вразумительного. Меня это удивило: мне казалось, что последние дни перед столь важным и опасным предприятием мы могли бы провести вместе. Я забралась в гамак не раздеваясь; по правде говоря, гул ночной сельвы не способствовал спокойному сну; кроме того, мне было тяжело во влажной атмосфере, меня одолевали москиты и муравьи, и, разумеется, я страшно боялась ядовитых змей и пауков, которые ползают по веревкам или падают с ветвей деревьев прямо на крышу из листьев, а затем и ниже, на лежащего в гамаке человека. В общем, какой уж тут сон. Несколько часов я убила на то, чтобы попытаться объяснить самой себе, какого черта я тут забыла; ни к какому толковому выводу я так и не пришла; использовать в качестве объяснения мои чувства к Уберто было бы, пожалуй, несколько опрометчиво – слишком уж странными и даже прохладными были наши отношения в последнее время. Забираться в джунгли только ради того, чтобы увидеть его или помочь ему, было бы с моей стороны как минимум глупо. Я чувствовала, как с каждым днем уходит все дальше в прошлое то время, когда я жила лишь ожиданием наших эпизодических встреч, когда была готова виться вокруг него, словно ночная бабочка вокруг огня. Наверное, я согласилась ввязаться в эту авантюру, чтобы доказать что-то самой себе и проверить, не поможет ли участие в отчаянно дерзкой войне вновь почувствовать близость с человеком, которого я когда-то любила так беззаветно и преданно. Тем не менее в ту ночь я была одна и размышляла о нашей возможной близости, лежа в полусгнившем, полном клопов гамаке, пропахшем псиной и табачным дымом. Ввязалась я в это дело явно не из политической сознательности и не по убеждению: как бы толково ни объясняли мне основные принципы и теоретические постулаты этой утопической революции, как бы ни трогало меня отчаянное мужество горстки партизан, я заранее чувствовала, что они уже потерпели поражение. Я не могла избавиться от этого ощущения обреченности, которое лишь иногда сменялось вспышками надежды; подобные озарения, естественно, снисходили на меня в те минуты, когда я оказывалась один на один с Уберто Наранхо. Стоило эмоциям чуть-чуть улечься, как я вновь замечала отчаяние и отрешенность в его взгляде. Чтобы произвести впечатление на Мими, я с умным видом повторяла ей все доводы, которые он выдвигал в разговоре со мной. На самом же деле в глубине души я была уверена, что в этой стране любая герилья, любое повстанческое движение заранее обречены на неудачу. Задумываться о том, какой финал будет иметь борьба этих людей и что станет с их идеалами, мне не хотелось. В ту ночь мне было очень грустно; сквозь навес шалаша до меня доносились голоса индейцев, и, когда стало прохладно, я вылезла из гамака и присоединилась к тем, кто проводил ночь, сидя у тлеющих углей, оставшихся от догоревшего костра. Сквозь плотный полог сельвы с трудом просачивалось едва различимое бледное сияние. Поняв, откуда оно исходит, я осознала, что луна, как это всегда бывало, успокаивает меня.

На рассвете я услышала голоса просыпающихся индейцев; бо́льшая часть племени провела ночь под общим для всех навесом; разминая затекшие руки и ноги, они о чем-то болтали и смеялись. Часть женщин отправилась за водой, а их дети пошли следом, демонстрируя друг перед другом умение подражать крикам обезьян и других лесных животных. Я обошла поляну и заметила, что вдоль опушки стоит несколько хижин, которые поначалу приняла за небольшие холмики – настолько естественно они были засыпаны землей и так плотно окутывала их плотная растительность. Часть поляны, явно отвоеванной людьми у джунглей, была выделена под поле, на котором выращивали кукурузу и маниоку; по периметру поля тянулась не слишком плотная шеренга банановых пальм. Пожалуй, этот клочок земли представлял собой единственную ценность, которой обладало племя, уже на протяжении жизни нескольких поколений страдавшее от алчности соседей. Эти индейцы, бедные, как их предки времен освоения Американского континента европейцами, сопротивлялись колонизаторам, не теряя чувства собственного достоинства. Они предпочли отступить в самые дебри сельвы, но смогли сохранить свой образ жизни, традиции, язык и веру в своих богов. От многочисленного племени гордых охотников осталась лишь горстка нищих побирушек, едва сводящих концы с концами; тем не менее никакие лишения не смогли стереть из памяти этих людей воспоминания о потерянном рае и поколебать веру в легенды, обещавшие когда-нибудь вернуть счастливое время. Они по-прежнему часто улыбались и умели радоваться жизни. В общем хозяйстве племени было несколько кур, две свиньи, три пироги, рыболовные снасти и те самые рахитичного вида банановые пальмы, место под которые было отвоевано буквально нечеловеческими усилиями. Их жизнь день за днем проходила в труде и в борьбе с природой, они собирали хворост и добывали пропитание; кто-то плел корзины, кто-то – гамаки; время от времени несколько человек садились в кружок и изготавливали нарядно украшенные стрелы, которые потом можно было попытаться продать туристам прямо на обочине шоссе. Время от времени кто-нибудь из индейцев отправлялся на охоту и, если ему сопутствовала удача, возвращался с парой крупных птиц или даже с ягуаром; добыча распределялась между всеми поровну, за исключением самого охотника, который к мясу даже не притрагивался, чтобы не оскорбить таким образом душу погибшего животного или птицы.

Нам с Негро было приказано избавиться от машины. Мы проехали до края ближайшего обрыва, а затем столкнули автомобиль в пропасть – настолько глубокую, что оттуда до нас не доносились ни крики попугаев, ни гвалт обезьян. Машина камнем ушла в глубину зеленого моря, волны которого сомкнулись над ней, не оставив на поверхности ни малейших следов. Меня поразило, что и при этом мы не услышали ни звука – так глушил любой шум густой полог сельвы. В течение следующих нескольких часов к индейской деревушке вышли все семеро герильерос, они пришли пешком, каждый своей дорогой; по ним сразу было видно, что они давно уже живут в очень суровых условиях. Все они были молоды, решительны, спокойны и уверены в себе; у всех были сильные челюсти, способные пережевать самую грубую пищу, внимательные зоркие глаза и выдубленная непогодой кожа. Тела их были сплошь покрыты шрамами и ссадинами. Со мной они говорили лишь по мере необходимости; каждое их слово и движение было выверенным и экономным, они явно старались не тратить энергию попусту. Часть оружия они сразу же спрятали, чтобы не доставать его вплоть до самого штурма. Один из бойцов исчез в чаще леса: проводник-индеец повел его к реке, к тому месту, откуда можно было наблюдать за тюрьмой в бинокль; еще трое ушли в сторону военного аэродрома, который они собирались заминировать согласно инструкциям Негро; остальные трое занялись подготовкой всего необходимого для отступления. Партизаны делали свою работу абсолютно спокойно, не торопясь, но споро; никто не перекидывался с друзьями шутками, никто не говорил о предстоящем деле. Все происходило так, словно речь шла о самой обыкновенной рутинной работе. Под вечер с подходившего к деревне проселка на поляну въехал джип; я бросилась к машине, рассчитывая наконец увидеть Уберто Наранхо. Я много думала о нем и надеялась, что день-другой, проведенные вместе, смогут полностью изменить наши отношения и, если повезет, к нам вернется та любовь, которая когда-то наполняла смыслом всю мою жизнь, а теперь не то чтобы угасла, но как-то выцвела, полиняла. Меньше всего на свете я ожидала увидеть, что из машины выйдет Рольф Карле с рюкзаком и камерой. Мы изумленно посмотрели друг на друга: ни он, ни я никак не могли ожидать встретиться в таком месте и при таких обстоятельствах.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я.

– Да вот, за новостями приехал, – улыбнулся он.

– За какими еще новостями?

– За теми, которые в субботу появятся.

– Ничего себе… а откуда ты знаешь?

– Команданте Рохелио попросил меня снять все то, что здесь произойдет. Власти ведь наверняка попытаются замолчать правду, а я попытаюсь сделать все, что будет в моих силах, чтобы люди ее узнали. А вот ты-то что тут делаешь?

– Тесто замешиваю.

Рольф Карле спрятал джип в зарослях, собрал снаряжение и стал снимать все действия оставшихся в лагере партизан, которые перед камерой закрывали лица платками, чтобы их потом не опознали. Я тем временем занялась приготовлением Универсального Материала. В полумраке хижины разложила на утоптанной земле кусок клеенки и стала смешивать ингредиенты так, как научила меня бывшая хозяйка-югославка. К размоченной бумаге я добавила в равных пропорциях муку и цемент, залила все водой и стала мять образовавшуюся смесь; в итоге получилась однородная масса серого цвета, напоминающая размокший пепел. Это тесто я стала раскатывать имевшейся в моем распоряжении бутылкой. За моими движениями внимательно наблюдали вождь племени и несколько индейских ребятишек, которые переговаривались на своем родном певучем языке, обменивались выразительными взглядами, жестикулировали и гримасничали. Я заранее собрала несколько подходящих по размеру и форме овальных камней и теперь обмазала их слоем густой податливой массы. Оставалось лишь придать им необходимую форму. В качестве образца мне была выдана армейская ручная граната: вес – триста граммов, радиус поражения – десять метров, разлет осколков – двадцать пять метров, наружная оболочка из темного металла. Больше всего граната походила на зрелый плод гуанабаны. По сравнению с индийским слоном, мушкетерами и барельефами с гробниц фараонов в доме моей бывшей хозяйки изготовление копий гранаты не выглядело чем-то трудным и требующим больших усилий. Тем не менее мне пришлось сделать несколько штук на пробу – слишком давно я не тренировалась в этом ремесле, а постоянные переживания и расшалившиеся нервы не способствовали ни гибкости пальцев, ни сосредоточенности внимания. Когда наконец я добилась нужной формы и пропорций, мне показалось, что у меня уже не хватит времени сделать нужное количество гранат в соответствии с привычной технологией: сначала нужно было подсушить «игрушки» до затвердевания массы, а затем уже покрыть их краской или лаком, на высыхание которых, естественно, тоже потребуется время. Мне вдруг пришло в голову добавить краску в еще сырой полуфабрикат, чтобы затем сушить готовые изделия один раз и не тратить время на раскраску. Никогда раньше я не пыталась изменить разработанный рецепт, и тот факт, что после добавления краски сырье теряет необходимую пластичность, стал для меня весьма неприятным сюрпризом. Я начала бормотать ругательства себе под нос и от нетерпения до крови расчесала комариные укусы на руках.

В какой-то момент вождь, внимательно наблюдавший за моими манипуляциями, вышел из хижины, а затем вернулся с горстью листьев и глиняной миской в руках. Он сел на корточки рядом со мной и стал терпеливо жевать принесенные листья. По мере того как они превращались в кашицу, его губы и зубы окрашивались в черный цвет. Он выплюнул пережеванное пюре в кусок тряпки, отжал ее и слил на дно миски немного маслянистой жидкости, похожей на кровь какого-то растения. После этого он молча передал миску мне; я добавила несколько капель красителя в образец готового к работе теста, и полученный результат не мог меня не порадовать: высыхая, растительный краситель давал почти тот же цвет, что требовался для имитации гранаты; кроме того, судя по всему, сок растения, смешанный со слюной, не оказывал никакого воздействия на замечательные свойства Универсального Материала.

Ближе к ночи в лагерь вернулись уходившие на задание партизаны, мы все вместе разделили с индейцами скромный ужин, состоявший из кукурузных лепешек и печеной рыбы, и бойцы стали укладываться спать в выделенной им хижине на краю деревни. Сельва погрузилась в темноту, и в ней вдруг стало тихо, как в церкви: притихли птицы и животные, и даже индейцы в ту ночь старались говорить шепотом. Я осталась сидеть у догорающего костра, и вскоре ко мне присоединился Рольф Карле: он присел на землю рядом со мной и, заметив, что я уткнулась лицом в колени, спросил:

– Что с тобой?

– Мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Всего: звуков, темноты, злых духов, змей и хищников, солдат, боюсь того, что должно случиться в субботу, боюсь, что нас всех убьют…

– Я тоже очень боюсь, но я не променял бы это задание ни на что другое.

Я взяла его за руку, и он крепко сжал мою ладонь; я почувствовала кожей его тепло, и у меня вновь возникло ощущение, будто я знаю его тысячу лет.

– Ну мы с тобой и парочка – дураки, да и только! – попыталась я перевести свой страх в шутку.

– Расскажи лучше историю, может, мы сумеем отвлечься, – попросил Рольф Карле.

– Что же тебе такого рассказать?

– Все, что хочешь. Пусть это будет история, которую ты еще никому не рассказывала. Придумай ее для меня.

Жила-была женщина, которая умела рассказывать сказки. Этим она и зарабатывала себе на жизнь. Она ходила по городам и деревням и предлагала свой товар: рассказы о приключениях, страшные сказки, ужастики или истории про роскошную жизнь, и все по очень разумной цене. Жарким летним днем, когда солнце было в зените, она стояла на площади и вдруг увидела, что к ней направляется незнакомый мужчина, худой, весь высохший, но гордый и твердый, как стальной клинок. Он шел с оружием в руках, страшно усталый, покрытый пылью дальних стран, и когда он остановился перед женщиной, та почувствовала исходивший от него запах печали и уныния. Она сразу же поняла, что этот мужчина вернулся с войны. Одиночество и насилие вонзили в его сердце стальные когти, и он утратил способность любить хоть кого-нибудь, даже себя самого. Это ты – та, которая рассказывает сказки? – спросил незнакомец. Да, к вашим услугам, ответила она. Мужчина вынул из кошелька пять золотых монет и вложил ей в руку. Я хочу купить у тебя прошлое, потому что мое собственное насквозь пропитано кровью и стонами, не могу я жить с ним дальше. Сам же я побывал во многих битвах и в одном бою вдруг понял, что забыл о себе все: я не помню даже имени своей матери, сказал он. Она не смогла отказаться, испугавшись, что незнакомец рухнет прямо перед ней на мощеную площадь и превратится в горстку дорожной пыли, как в конце концов происходит со всеми, у кого не остается хороших воспоминаний. Она жестом показала, чтобы он сел рядом с ней, и, увидев его лицо вблизи, почувствовала жалость к этому человеку. Ей вдруг захотелось обнять и утешить его. Она начала говорить. Весь день и всю ночь она выстраивала для этого воина хорошее прошлое; это оказалось нелегкой задачей, потому что нужно было учесть и его богатый жизненный опыт, и ту страсть, которую он, сам того не зная, зажег в душе рассказчицы. Сказка получилась очень долгой, потому что она хотела создать ему историю жизни, похожую на настоящий роман. Ей пришлось придумывать все заново – от рождения главного героя до дня их встречи; она создала ему сны, мечты, стремления и тайны, придумала жизнь его родителей и братьев; даже история и география тех стран, где он родился и где побывал, были созданы ею заново. Наконец стало светать, и она почувствовала, что с первыми лучами солнца запах тоски, окутывавший их все это время, начинает рассеиваться. Женщина вздохнула, закрыла глаза и вдруг ощутила, что ее душа опустела и очистилась, став похожей на незапятнанную душу новорожденного младенца; она поняла, что, стремясь утешить своего собеседника, отдала ему собственную память и у нее не осталось ничего своего, теперь она сама принадлежала ему. Их прошлое, две прожитые жизни, перемешалось и сплелось в одно целое. Она вычерпала свою собственную историю до самого дна, и у нее не осталось слов, правда и говорить ей уже не хотелось: ее мысли, душа и тело погрузились в величайшее блаженство, она растворилась в воссозданном ею человеке, став частью его жизни и придуманной ею самой сказки…

Договорив, я немного помолчала, затем встала, отряхнулась и пошла спать в гамаке. Рольф Карле так и остался сидеть у костра.

В ночь с четверга на пятницу к нам присоединился ко-манданте Рохелио; он появился в деревне так скрытно, что даже собаки не почуяли и не услышали его; о прибытии командира знали только его бойцы, которые умели спать с открытыми глазами. Я стряхнула с себя ночное оцепенение и выскочила из хижины, чтобы встретить и обнять его, но не успела сделать и пары шагов, как он одним коротким жестом остановил меня; что ж, мне оставалось лишь смотреть на него и слушать, что он будет говорить. Наверное, он был прав: было бы некрасиво и нечестно демонстрировать свидетельства нашей близости на глазах у других – у тех, кто так долго был лишен возможности любить и быть любимым. Партизаны приветствовали командира простыми, грубыми шутками, рукопожатиями и дружеским похлопыванием по плечу; только в этот момент я поняла, насколько они ему доверяют: как только он появился в лагере, с его бойцов словно спало страшное напряжение. Ощущение было такое, будто в его присутствии они не боятся за свою жизнь и готовы вверить ему свои судьбы, зная, что с ними ничего не случится. Он притащил целый чемодан с военной формой, все кители были тщательно отглажены и аккуратно сложены, на всех уже были нашиты погоны, к каждому прилагались форменные ботинки и головные уборы. По его требованию я принесла и показала ему муляж гранаты.

– Неплохо, – кивнул он. – Сегодня с утра нужно будет передать твое тесто в тюрьму. Никакой металлодетектор его не обнаружит. Ночью товарищи сделают себе оружие.

– А они сообразят, как пользоваться этим материалом? – спросил Рольф Карле.

– Думаешь, мы это не предусмотрели? – рассмеялся команданте Рохелио. – Мы уже передали им предварительные инструкции, и я уверен, что камни они заготовили. Нужно будет только обмазать их этой массой, придать ей нужную форму и дать просохнуть несколько часов.

– Заготовки надо разделить на порции и положить в полиэтиленовые пакеты, чтобы материал не высох раньше времени. Нужную текстуру можно создать черенком ложки. Главное, дать потом этой игрушке высохнуть, она затвердеет и потемнеет, на первый взгляд от металла и не отличишь. Еще хорошо бы воткнуть в нее поддельный взрыватель до того, как материал схватится и затвердеет, – напомнила я.

– Да, в нашей стране возможно все, тут даже оружие можно делать из теста; впрочем, и тесто у нас бывает несъедобное. В общем, никто не поверит, что это документальный репортаж, – вздохнул Рольф Карле.

Двое молодых индейцев сплавали на пироге к тюрьме и передали своим соплеменникам, работавшим на кухне, мешок с продуктами. Среди нескольких гроздьев бананов, кукурузных початков и пары головок сыра лежали и свертки Универсального Материала. На вид они были совершенно невинные, больше всего напоминая тесто для приготовления грубого хлеба, и не привлекли внимания охраны. Солдаты уже привыкли, что индейцы, чтобы разнообразить казенный рацион, иногда передают своим близким, работающим в тюрьме, привычные для них продукты. Тем временем партизаны еще раз обсудили все детали плана и стали помогать индейцам собираться в дорогу. Те уже упаковали свои жалкие пожитки, связали лапы курам, приготовили еду на дорогу и проверяли, не было ли что-нибудь забыто. Они не впервые переселялись с места на место, но сейчас им было грустно. Они прожили на этой поляне уже несколько лет, и это место им нравилось. Отсюда было недалеко до Аква-Санты, до шоссе и до реки. Тем не менее на следующий день им предстояло уйти отсюда еще дальше в сельву: как только солдаты узнают, что они помогали мятежникам, сюда тотчас же будет прислан карательный отряд и наказание будет страшным. За куда менее серьезные провинности солдаты стирали с лица земли целые деревни, убивая их жителей всех до единого; порой в ходе подобных карательных операций уничтожались целые племена; вместе с погибшими навеки исчезала в сельве и память о народах, населявших когда-то эту землю.

– Бедняги… их осталось так мало! – сказала я.

– Ничего, им еще предстоит обрести свое место в революции, – заверил команданте Рохелио.

Индейцам не было дела ни до революции, ни до других забав, которыми тешили себя представители этой омерзительной расы; такое длинное сложное слово, как «революция», они и произнести-то не могли. Они не разделяли идеалов партизан-герильерос, не верили их обещаниям, не понимали, за что и почему те воюют, а если и соглашались помочь им в деле, цель которого была им абсолютно неведома и не представляла для них никакой ценности, то лишь потому, что считали военных своими заклятыми врагами и любая помощь повстанцам была своего рода местью хотя бы за часть бед и несчастий, которые принесли на их земли вооруженные люди в одинаковой форме. Вождь племени прекрасно понимал, что, даже если бы его люди остались в стороне, военные все равно объявили бы их соучастниками преступления: слишком уж близко была их деревня от реки и от тюремного острова. Никто не дал бы им возможности оправдаться и представить доказательства своей невиновности; чудовищная по своей жестокости кара все равно настигла бы племя. Оставалось лишь смириться и не отказывать в помощи тем, кто сражается неизвестно за что, но по крайней мере выступает против извечных, жестоких врагов. Вождь решил, что поможет молчаливым бородачам, которые хотя бы не отбирают у него еду и не лапают его дочерей. Естественно, он понимал, что после этого ему и его людям придется уйти с обжитого места; за долгие недели перед операцией он продумал маршрут отступления; их путь пролегал через самую непроходимую сельву; пробираться через такие заросли было мучением даже для самих индейцев, но военные в таких условиях продвигались еще медленнее; таким образом, у безоружных индейцев появлялась хоть какая-то фора во времени. Точно так все и происходило на этом континенте в течение последних пятисот лет: одни шли вперед, другие отступали, одни преследовали, другие уходили.

Команданте Рохелио распорядился, чтобы Негро съездил куда-то на джипе и купил двух козлят. Под вечер мы вместе с индейцами сели у костра, запекли мясо на углях и открыли несколько бутылок рома, припасенных специально для этого случая – для нашей тайной вечери. Ужин получился теплым и душевным, несмотря на висевшее в воздухе напряжение. Пили мы очень немного, затем ребята спели несколько песен, а Рольф Карле выступил в роли самого настоящего фокусника, продемонстрировав индейцам, да и отставшим от жизни партизанам волшебную машинку – фотоаппарат «поляроид»: фотографии, проявлявшиеся буквально в течение минуты с момента, когда был сделан снимок, вызвали неподдельный интерес у бойцов, а индейцев привели просто в восторг. Наконец двое герильерос встали в караул на подходах к деревне, а остальные, включая меня, отправились спать, потому что наутро нас ждала тяжелая и опасная работа.

Мы устроились на ночлег в той самой хижине, которую вождь предоставил в распоряжение гостей с первого дня нашего пребывания в деревне; керосиновая лампа мирно моргала в дальнем углу, бойцы из отряда легли спать прямо на полу, оставив гамак для меня. По правде говоря, я думала, что эти последние часы мы проведем с Уберто наедине: нам еще никогда не доводилось быть вместе целую ночь; однако, когда все улеглись, я даже порадовалась тому, как все решилось; присутствие людей в хижине успокоило меня, и я наконец смогла преодолеть свои страхи и уснула. Мне приснилось, что я занимаюсь любовью на каких-то огромных качелях. Я видела собственные колени и бедра, поднимавшиеся выше головы, когда качели взмывали к небу; при этом передо мной мелькала желтая тафта задравшейся нижней юбки. Потом я летела куда-то спиной вперед и, зависнув в воздухе, видела под собой большой напряженный член ждавшего меня мужчины. Качели замирали в воздухе, я успевала посмотреть на ставшее пурпурным небо и неслась вниз все быстрее и быстрее, чтобы мужчина мог наконец войти в меня. Напуганная увиденным, я проснулась и далеко не сразу вспомнила, где нахожусь; воздух в хижине превратился в вязкую душную массу, сквозь стены до моего слуха доносились звуки с реки и из чащи сельвы, кричали ночные птицы, слышался рык каких-то хищников, пробиравшихся через заросли. Жесткая сетка гамака натерла мне кожу даже через рубашку; москиты искусали все открытые участки тела и сидели на руках и лице чуть ли не сплошным слоем, я же не могла заставить себя пошевелиться, чтобы их согнать: меня словно парализовало. Через некоторое время я снова впала в тяжелый, беспокойный сон. От собственного пота и висевшей в воздухе влажности у меня промокла вся одежда, и на этот раз мне приснилось, что я плыву в какой-то узкой лодке, а меня обнимает и ласкает человек, чье лицо скрыто под маской из Универсального Материала; он входил в меня при каждом покачивании нашего суденышка, и эта близость казалась мне не столько приятной, сколько болезненной; лодку швыряло по волнам, и все мое тело было покрыто синяками и ссадинами, я потеряла счет времени, мне хотелось пить, а испытываемое наслаждение и счастье были не менее мучительными, чем жажда. Беспокойные поцелуи, какие-то смутные предчувствия, звуки, доносящиеся из сонной сельвы, золотой зуб, каким-то образом оказавшийся в складках одежды, которую я не сняла перед тем, как заняться любовью, рюкзак с гранатами, беззвучно взрывавшимися, разбрасывая вокруг себя целый рой фосфоресцирующих насекомых. Я снова проснулась и опять некоторое время не могла понять, где нахожусь и, главное, что означают это тепло и приятные судороги, пробегающие у меня внизу живота. В отличие от всех остальных случаев, когда мне снилось нечто подобное, я увидела не то во сне, не то наяву не призрак ласкающего меня Риада Халаби, но силуэт Рольфа Карле, сидевшего на полу прямо передо мной; он оперся спиной о рюкзак, одну ногу подогнул под себя, а другую вытянул вперед; руки его были скрещены на груди, а сам он пристально наблюдал за мной. В полумраке я не смогла разглядеть выражения его лица, но увидела, как загорелись его глаза и сверкнули зубы, когда он улыбнулся мне.

– Эй, ты что? – шепотом спросила я.

– Ничего, а ты? – ответил он так же тихо, чтобы не разбудить остальных.

– Мне тут, кажется, кое-что приснилось…

– Мне тоже.

Мы тихо выбрались из хижины, вышли на утоптанную площадку посреди деревни и присели возле очага, в котором чуть заметно тлели уже покрывшиеся пеплом угли. Нас окружала бессонная сельва, с неба сквозь густую листву тянулся лунный свет. Мы молчали, но не пытались уснуть. Так в тишине, не прикоснувшись друг к другу, мы и просидели до рассвета.

Когда рассвело, Рольф Карле пошел за водой, чтобы приготовить кофе. Я тоже встала и потянулась; у меня болело все тело так, словно бы меня хорошенько отлупили палкой, но, несмотря на боль, я ощущала какое-то уже почти забытое чувство покоя и необъяснимой радости. Я не сразу поняла, что со мной происходит; лишь через некоторое время мне пришло в голову посмотреть на собственные брюки, на которых за ночь появилось красноватое пятно. В первый момент я не на шутку удивилась, потому что успела забыть, что это такое и как оно бывает. Затем я непроизвольно улыбнулась, потому что вдруг осознала: больше я не увижу во сне Зулему, мое тело сумело наконец подавить страх перед любовью. Рольф Карле повесил чайник над очагом и стал раздувать оставшиеся с вечера угли; я тем временем сходила в хижину, вынула из сумки чистую блузку, разорвала ее на тряпки, которые можно было использовать в качестве прокладок, и пошла на реку. Вернулась я оттуда в мокрой, только что постиранной и наспех отжатой одежде, сама не заметив, что что-то напеваю на ходу.

В шесть утра вся деревня уже была на ногах, каждый был готов встретить этот день – переломный и для партизан, и для индейцев. Мы попрощались и проводили взглядом цепочку исчезающих в сельве людей. Индейцы уходили со всем своим скарбом, уводя детей, свиней и собак, неся кур и мешки с какими-то вещами; безмолвно, как призраки, они скрылись в непроходимой чаще. С нами остались только те, кто собирался переправить партизан через реку, и проводники, согласившиеся показать им путь отступления через лес. Первым из деревни в сторону реки ушел Рольф Карле – с рюкзаком за спиной и с камерой в руках. Вскоре за ним ушли и остальные.

Уберто Наранхо на прощание поцеловал меня в губы; этот поцелуй был каким-то особенно чистым и сентиментальным, ты береги себя, и ты тоже, поезжай домой и постарайся не привлекать к себе внимания, ты не беспокойся, все будет хорошо, когда мы увидимся? на некоторое время мне придется спрятаться, лечь на дно, ты не жди меня, еще один поцелуй, я обняла его за шею и прижала к себе изо всех сил, царапая щеки о его колючую жесткую бороду, у меня на глаза навернулись слезы, я прощалась с любовью, которую мы делили с ним столько лет. Наконец я села в джип, за рулем которого был Негро; мотор уже работал, и машина готова была везти меня на север, в небольшой городок, где мне следовало пересесть на автобус и вернуться в столицу. Уберто Наранхо махнул мне рукой на прощание, и мы оба одновременно улыбнулись. Ты мой лучший друг, пусть у тебя все получится, пусть все будет хорошо, я так тебя люблю, бормотала я, уверенная в том, что сейчас он говорит те же слова, и я вдруг вновь ощутила, как было бы хорошо спокойно поговорить друг с другом, без спешки и не опасаясь за свою жизнь, а еще лучше – остаться вместе навсегда, чтобы помогать друг другу и защищать любимого человека, жить в мире и покое, а главное – в любви. Я ощутила, что связывавшее нас чувство разгорелось с новой силой и, преобразившись, стало именно таким, каким и должно было жить в наших сердцах. В моем воображении мы представали в образе двух закадычных приятелей – не разлей вода с самого детства, этакие любящие брат с сестрой, испытывающие друг к другу не только братские, но и другие, нежные чувства, оба немного склонные к инцесту. Ты, главное, береги себя, ты тоже, повторяли мы.

Целый день тряслась я в старом автобусе, который не столько ехал, сколько скакал по выбоинам и ухабам. Эта дорога была когда-то построена на скорую руку и в основном для грузовиков. Именно они, а также долгая эксплуатация без всякого ремонта привели к тому, что во многих местах в асфальте образовались дыры и ямы, в которых устраивали свои гнезда удавы. На одном из поворотов зеленая стена, сжимавшая шоссе с обеих сторон, вдруг отступила, нам в глаза ударил яркий солнечный свет, и перед нами открылся поразительный вид на Дворец бедняков; он казался абсолютно реальным, и я поняла, что это мираж, лишь когда заметила, что огромное здание дворца висит в воздухе сантиметрах в пятнадцати над землей. Шофер остановил автобус, и пассажиры, опасаясь произнести хоть слово, созерцали это чудо, приложив руки к груди; прошло несколько секунд, дворец-призрак стал дрожать в воздухе и вскоре исчез. Сельва вернулась на место, и дневной свет стал самым обыкновенным, утратив свое неземное сияние. Водитель завел мотор, и мы вновь расселись по местам, все так же молча пытаясь осознать только что виденное. Никто не произнес ни слова до тех пор, пока мы не приехали в столицу; каждый пытался понять смысл снизошедшего на него откровения, каждый чувствовал, что это произошло неспроста. Я тоже не знала, что и думать, хотя мне дворец-призрак показался почти настоящим; однажды я уже видела его, когда Риад Халаби вез меня в своем фургончике в Аква-Санту. Я спала как убитая, но Риад, естественно, растолкал меня, мы вышли из машины и чуть не побежали в сторону этого дворца, сверкавшего в ночи тысячами огней. Едва мы сделали несколько шагов, как мираж растворился в ночной темноте, и, постояв немного на обочине, мы вернулись к машине. В день второго видения Дворца бедняков я не смогла полностью сосредоточиться на впечатлении от роскошного зрелища, потому что все мои мысли были в окрестностях тюрьмы Санта-Мария. Я смотрела на часы и видела, как стрелка медленно ползет к назначенному сроку начала операции, пяти часам вечера, задыхаясь от страха, пыталась представить, что сейчас там происходит. У меня ужасно давило в висках, и я проклинала себя за эту болезненную слабость, мучившую меня при любом длительном ожидании недобрыми предчувствиями. Пусть у них все получится, пусть все получится, пусть они останутся живы, помоги, умоляла я свою мать, как всегда делала в самые трудные минуты жизни, и в очередной раз убедилась в непредсказуемости поведения маминого призрака: иногда она являлась ко мне без предупреждения, когда я ее об этом не просила; порой я успевала даже не на шутку перепугаться, прежде чем понимала, что произошло, но бывали такие случаи, когда я звала маму всем сердцем, а она оставалась глуха к моим мольбам и просьбам. Пейзаж за окном и удушающая жара всколыхнули в моей памяти воспоминания о том дне, когда я, семнадцатилетняя девчонка, ехала по этому шоссе с чемоданом новой одежды, адресом пансиона для барышень в кармане и с ощущением только что познанного высшего земного наслаждения. Вот так же, сидя в автобусе, я решила тогда взять судьбу в свои руки. С того времени в моей жизни действительно произошло много самых разных, порой удивительных событий, и иногда у меня возникало ощущение, что я прожила уже несколько жизней. Каждую ночь я словно испарялась, превращаясь в легкое, едва заметное облачко дыма, и каждое утро рождалась вновь. Я попыталась заснуть, но дурные предчувствия гнали сон прочь. Даже роскошное видение Дворца бедняков не смогло избавить меня от привкуса серы во рту. Мими как-то проанализировала мои мысли в свете пространных указаний учебника жизни, написанного ее обожаемым Махариши; вывод следовал такой: я не должна обращать внимания на свои предчувствия и догадки, потому что они предсказывают не что-то важное, а всякие мелочи и пустяки; вот почему все самые значительные, поворотные события в моей жизни происходили так неожиданно для меня самой. Мими сумела убедить, по крайней мере себя, что мои достаточно скромные способности предсказательницы не имеют вообще никакой ценности и идут мне скорее во вред, чем на пользу. Пусть у них все будет хорошо, снова взмолилась я, обращаясь к маме.

Автобус добрался до города вечером; за время пути я насквозь пропиталась потом и пылью, а тяжелые мысли вконец измучили меня; на автовокзале я взяла такси и поехала домой. Водитель провез меня мимо освещенного английскими фонарями парка, мимо Загородного клуба с роскошными пальмовыми аллеями, мимо вилл миллионеров и иностранных послов, мимо новых зданий из стекла и металла. У меня было ощущение, будто я попала на другую планету, поистине космическое расстояние отделяло меня сейчас от той индейской деревушки и нескольких молодых парней с горящими глазами, готовых идти в последний бой с дурацкими игрушечными гранатами в руках. Увидев, что в нашем доме освещены все окна, я на мгновение испытала приступ паники, подумав, что полиция обо всем узнала и у нас идет обыск, а мое имя вписано в ордер на арест. Развернуться и уехать куда глаза глядят я не успела лишь потому, что Мими с Эльвирой заметили меня и выбежали на крыльцо. Я машинально поднялась по ступенькам, переступила порог и рухнула в ближайшее к дверям кресло, больше всего на свете мечтая об одном: пусть все, что было, обернется лишь страшной сказкой, родившейся в моем больном воображении, пусть все останется как раньше, ведь не может быть, чтобы Уберто Наранхо, Рольф Карле и остальные погибли. Я обвела взглядом гостиную, как будто видела ее впервые в жизни; никогда еще наш дом не казался мне таким уютным – вся эта разношерстная мебель, на стенах портреты несуществующих предков и родственников, которые должны были защищать меня от злых духов, забальзамированная на века пума в одном из углов, пережившая за полстолетия своей посмертной жизни столько несчастий и потрясений, что их хватило бы на целую стаю подобных ей свирепых хищников.

– Как же здесь хорошо… – вырвалось у меня.

– Ну что там у вас, черт возьми, произошло? – спросила Мими, предварительно осмотрев меня и убедившись, что по крайней мере физически я не пострадала.

– Не знаю. Я уехала, когда они заканчивали последние приготовления. Сам побег был запланирован на пять часов вечера – как раз перед тем, как заключенных разводят по камерам. Те, кто собирался бежать, должны были устроить во дворе заваруху, чтобы отвлечь внимание охраны.

– Вообще-то, уже должны были бы что-нибудь сообщить по радио или по телевизору, но пока ничего не говорили.

– Может, оно и к лучшему. Если бы их всех убили, то правительство уже раструбило бы об этом на всю страну, а если операция все же удалась, хотя бы частично, оно будет молчать, пока не поползут слухи, а полиция не соберет всю возможную информацию.

– Как же я намучилась за эти дни, Ева. Я ведь даже работать не могла, так переживала за тебя. Чего я только не передумала: а вдруг тебя арестовали, убили, или тебя укусила ядовитая змея, или сожрали пираньи. Вот ведь проклятый Уберто Наранхо, сама не понимаю, на кой черт мы влезли в это безумное предприятие! – выговаривала мне Мими.

– Ах, птичка моя, ты посмотри на себя, на кого ты стала похожа. Конечно, ты уже взрослая, но послушай меня – я человек старых правил и плохого не посоветую. Вот скажи мне, зачем приличной девушке лезть в мужские дела? Не для этого я кормила тебя лимонами, нарезанными крестиком, – вздыхала Эльвира, пока поила меня свежим кофе с молоком, готовила ванну и чистую одежду. – Ну ничего, отмокнешь как следует в водичке с липовым цветом, и все твои страхи как рукой снимет.

– Бабушка, я лучше душ приму…

Новость о восстановившихся у меня месячных Мими приняла просто на ура, как будто эта радость касалась лично ее; Эльвира между тем не видела особых причин для ликования, потому что считала все так или иначе связанное с земной любовью и продолжением рода делом не слишком чистым и достойным. Хорошо еще, что ты, внучка, пережила самые суматошные годы юности без этих радостей, да и вообще было бы лучше, если бы люди откладывали яйца, как куры. Я тем временем достала из сумки тот сверток, что мы с Негро выкопали в Аква-Санте, и положила его на колени Мими.

– Это еще что такое?

– Твое приданое. Продашь, сделаешь в Лос-Анджелесе операцию и выйдешь наконец замуж.

Мими развернула пластиковую пленку и обнаружила источенную термитами и подгнившую во влажной земле шкатулку. Повозившись немного с замочком, она наконец откинула крышку и высыпала на подол юбки драгоценности Зулемы, сверкающие, как будто их только что начистили. Здесь, при искусственном освещении, золото сверкало еще ярче, а изумруды, топазы, жемчуг и аметисты обретали новую красоту. Те самые украшения, которые казались мне бесполезными побрякушками, когда я начищала их до блеска в патио дома Риада Халаби, теперь предстали в обличье щедрого дара восточного халифа, и все потому, что попали в руки самой прекрасной женщины мира.

– Где ты это украла? – с ужасом прошептала Эльвира. – Птичка моя, разве я не учила тебя быть честной девочкой и никогда не брать чужого?

– Я их не крала, бабушка. Там, в сельве, где я провела последние дни, есть город, построенный из чистого золота. Там улицы вымощены золотыми самородками, золотая черепица покрывает крыши домов, из золота сделаны телеги, на которых на рынок привозят продукты, и скамейки на площадях, и, конечно, у всех жителей города только золотые зубы. Ну а дети там играют драгоценными камнями, как стекляшками.

– Нет, Ева, я не стану продавать это богатство. Если ты не возражаешь, я просто буду носить все эти украшения, а операция по перемене пола – это просто варварство. Отрезают все, что можно, вырезают дырку и сооружают подобие влагалища из куска кишки.

– А как же Аравена?

– Он любит меня такой, какая я есть.

У нас с Эльвирой одновременно вырвался вздох облегчения. Мне вся эта затея с операцией с самого начала казалась каким-то издевательством над человеком, просто забавой мясников – все ради того, чтобы посмеяться над природой, ну а для Эльвиры сама мысль о том, чтобы кромсать тело ангела, была кощунственной.

В воскресенье рано утром, когда мы еще спали, в дверь нашего дома кто-то позвонил. Эльвира, недовольная столь ранним визитом, пошла открывать, что-то сердито бубня себе под нос; приоткрыв дверь, она обнаружила на пороге какого-то странного небритого типа с рюкзаком за спиной и непонятной черной механической штуковиной на плече; на пыльном, усталом, обветренном лице незнакомца сверкали только глаза и зубы. В общем, Рольфа Карле она не узнала. Мы с Мими вышли в гостиную в одних ночных рубашках и поняли, что задавать вопросы не имеет смысла: улыбка, сиявшая на его лице, говорила сама за себя. Он решил заехать за мной и спрятать меня где-нибудь в надежном месте, чтобы выждать, пока страсти немного улягутся. Он был уверен, что побег пленных повстанцев вызовет волну повальных арестов. Относительно меня Рольф опасался, что кто-нибудь из жителей Аква-Санты мог видеть меня незадолго до происшествия и, когда поднимется шум, люди без труда вспомнят: именно эта девушка работала когда-то в «Жемчужине Востока» и уже несколько лет не появлялась в городке.

– Говорила я тебе: не надо искать неприятностей на свою голову! – жалобно воскликнула Мими, которую трудно было узнать спросонья и без боевой раскраски.

Я оделась и наскоро покидала в сумку кое-какие вещи. На улице нас ждал автомобиль Аравены: директор телевидения дал Рольфу свою машину еще на рассвете, когда тот заехал к нему домой и вручил несколько катушек пленки, поведав о самой большой сенсации за последние годы. Нег-ро довез Рольфа до дома директора, а затем уехал на джипе так, чтобы запутать следы и сбить с толку тех, кто, возможно, уже следил за ними. Директор Национального телевидения не привык вставать ни свет ни заря и, когда Рольф в общих чертах пересказал ему, что случилось накануне, решил, что все это ему снится. Чтобы окончательно проснуться, ему потребовалось полстакана виски и несколько затяжек первой за этот день сигары; лишь после этого он смог по-настоящему обдумать случившееся и прикинуть, что делать со свалившимся ему в руки информационным богатством; впрочем, Рольф не был настроен на долгие беседы с перерывами на столь же долгие размышления и сразу попросил у директора ключи от машины, объяснив, что его работа еще не закончена. Аравена протянул ключи, напутствовав его почти теми же словами, какими встретила меня Мими: не ищи неприятностей на свою голову, сынок. Я их уже нашел, ответил Рольф.

– Ты машину водить умеешь?

– Курсы окончила, но практики у меня нет.

– У меня просто глаза слипаются. В это время дня по воскресеньям движения в городе почти нет, поезжай медленно и ничего не бойся. Выезжай на дорогу в Лос-Альтос и по ней в горы.

Несколько испуганная и взволнованная, я устроилась за рулем этого шикарного линкора, обитого изнутри красной кожей, негнущимися пальцами вставила ключ в замок зажигания, завела мотор, и мы медленно поехали по улице. Через две минуты мой друг уже отключился и не просыпался до тех пор, пока я не растолкала его через два часа на очередном перекрестке, чтобы спросить, в какую сторону ехать. Так в то воскресенье мы и приехали в колонию.

Бургель и Руперт встретили нас радостно и, пожалуй, даже чересчур шумно; пусть это и не совсем соответствовало нашему настроению и желанию не привлекать к себе внимания, но мы с Рольфом понимали, что в данной ситуации сопротивляться бесполезно. Первым делом дядя и тетя постановили, что племянника нужно положить в ванну и дать ему хорошенько отмокнуть, потому что, даже поспав несколько часов, он по-прежнему выглядел донельзя измученным, словно человек, случайно уцелевший после землетрясения. Рольф с удовольствием предался блаженной нирване в воде, и, пока смывал с себя дорожную грязь, в дом прибежали две его кузины, которые просто умирали от любопытства: как-никак двоюродный брат впервые приехал к родным с женщиной. Я столкнулась с ними на кухне, и примерно с полминуты мы взаимно изучали, оценивали и обмеривали друг друга, поначалу с вполне естественной в такой ситуации подозрительностью, но затем уже куда более добродушно и приветливо. В этом негласном соревновании на одной стороне выступили две пышнотелые блондинки с пухлыми щечками, одетые в расшитые юбки, накрахмаленные блузки и пикантные кружевные переднички, которые они носили по выходным, чтобы произвести впечатление на туристов; по другую сторону если не баррикады, то во всяком случае разделительной линии находилась я, куда менее роскошная и внешне не столь эффектная. Сестрички оказались точно такими, какими их описывал Рольф, вот только на десяток лет старше; судя по всему, в его памяти и воображении они навсегда остались юными девушками, над которыми время и старость не властны. Полагаю, они обе с первого же взгляда почувствовали во мне соперницу и, наверное, немало удивились тому, насколько я на них не похожа. Скорее всего, им бы польстило, если бы Рольф привез в колонию женщину, похожую на них самих. И все же природная доброжелательность взяла верх над ревностью, и буквально через минуту я почувствовала, что сестры приняли меня как родную; они сходили за детьми и похвастались ими передо мной; затем я была представлена их мужьям – большим добродушным увальням, от которых исходил восхитительный аромат свечей. Сестры помогли родителям приготовить обед, и вскоре я уже сидела за столом в окружении приветливых и гостеприимных людей, чувствуя себя едва ли не полноценным членом семейства. В ногах у меня дремал щенок немецкой овчарки, на тарелке передо мной лежал огромный кусок свиного окорока с горой картофельного пюре; в общем, я ощутила себя так далеко от тюрьмы Санта-Мария, от Уберто Наранхо и от поддельных гранат из Универсального Материала, что, когда хозяева включили телевизор, чтобы посмотреть новости, и на экране появился какой-то штабной офицер, рассказывавший о деталях побега девяти повстанцев, мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы понять, о чем вообще идет речь.

Весь покрытый потом и трясущийся, словно загнанный в угол, начальник тюрьмы заявил, что группа террористов организовала штурм вверенного ему учреждения с использованием вертолетов, гранатометов и пулеметов; тем временем внутри тюрьмы преступники перебили бо́льшую часть охраны, забросав часовых невесть откуда взявшимися бомбами. Развернув перед камерой план тюрьмы, он дрожащими руками взял указку и подробно описал все перемещения заговорщиков по охраняемой территории, начиная с того момента, когда они выбрались из камер, и до их исчезновения в непроходимой сельве. Я не могу объяснить, откуда у мятежников появилось оружие, бубнил начальник тюрьмы, ума не приложу, как они его пронесли через металлодетекторы, гранаты просто как будто материализовались у них в руках. В субботу, в пять часов вечера, когда заключенных собирались отвести в уборную, перед тем как вновь запереть в камерах, те стали размахивать гранатами перед часовыми и конвоирами, угрожая взорвать себя вместе с охраной, если им окажут сопротивление. По словам начальника тюрьмы, бледного как смерть и с двухдневной щетиной на щеках, дежурная смена охраны оказала ожесточенное сопротивление, но выхода у них не было, и им пришлось сложить оружие. Эти доблестные защитники родины – в настоящее время находящиеся в Центральном военном госпитале и получившие от командования распоряжение ни с кем не общаться, особенно с журналистами, – были ранены выстрелами в упор и заперты в одном из карцеров, что помешало им своевременно дать сигнал тревоги. Одновременно с тем, что происходило в секторе особой охраны, сообщники бежавших затеяли массовые беспорядки в центральном дворе тюрьмы, а многочисленные диверсионные группы нападавших перерезали провода электроснабжения, взорвали взлетно-посадочную полосу аэродрома, находящегося в пяти километрах от острова, устроили завал на дороге, преградив таким образом путь моторизованным группам поддержки, и похитили патрульные катера. Затем они перекинули тросы с крюками через стены тюрьмы и подвесили к ним веревочные лестницы, по которым и бежали пленные мятежники, завершил свой доклад начальник тюрьмы, в руках которого указка просто ходуном ходила. После выступления офицера службы охраны на экране появился диктор, сообщивший сухим, будто сдавленным голосом официальное мнение властей о случившемся: по всему выходило, что речь идет о крупномасштабной диверсии международного коммунизма, что мир на континенте висит на волоске и что сами власти будут без устали проводить все необходимые мероприятия, чтобы как можно скорее схватить виновных в этом чудовищном преступлении и установить всех их сообщников. Выпуск новостей подытожило короткое сообщение: генерал Толомео Родригес назначается главнокомандующим вооруженными силами.

Хорошенько приложившись к пиву и удостоверившись, что в кружке еще осталось что-то, чем можно промочить горло, дядя Руперт высказал свои комментарии. Всех партизан нужно сослать в Сибирь, и посмотрим, как им там понравится; никто еще не перелезал через Берлинскую стену, чтобы оказаться там, где правят коммунисты, все бегут в обратном направлении, рискуя жизнью, лишь бы не оставаться в стране красных; а взять Кубу? Вы же сами знаете, что у них творится, там даже туалетной бумаги днем с огнем не найдешь, и не морочьте мне голову всякими там системами здравоохранения, образования и прочей хренью, на кой черт все это сдалось, когда в нужный момент тебе нечем подтереть задницу, бубнил он. По выразительному взгляду Рольфа Карле я поняла, что разумнее всего будет воздержаться от комментариев. Тем временем тетя Бургель переключила телевизор на другую программу, где как раз начиналась новая серия телеромана; она со вчерашнего дня с нетерпением ждала этого часа, заинтригованная последними кадрами предыдущей серии, где злодейка Алехандра подслушивает из-за приоткрытой двери разговор Белинды и Луиса Альфредо, которые к тому же под самый финал серии начинают страстно целоваться, вот это мне по душе, наконец-то стали показывать крупным планом, как люди целуются, раньше все сплошь вранье было, вот влюбленные смотрят друг на друга, вот протягивают друг другу руки, а как только начинается самое интересное, нам показывают какую-нибудь дурацкую луну, господи, да сколько же этих полных лун и полумесяцев мы были вынуждены видеть, когда смотрели эти фильмы, вечно чувствуешь себя обманутой, а ведь так интересно, что у них там потом будет, и, кстати, обратите внимание, эта Белинда, у нее ведь глаза двигаются, похоже, на самом деле она вовсе не слепая. Я уже собралась поведать хозяйке кое-какие подробности из сценария, который знала наизусть после долгих репетиций с Мими, но в последний момент благоразумие взяло верх, и я воздержалась, решив, что было бы жестоко разрушать иллюзии тети Бургель. Обе кузины Рольфа и их мужья продолжали пялиться в телевизор, не заметив, что их дети уже уснули прямо в креслах гостиной; день клонился к вечеру, начинало темнеть, жара спала, и на улице сразу стало свежо и приятно. Рольф взял меня за руку и повел прогуляться по окрестностям.

Мы прошли по извилистым улочкам этого странного поселка, словно перенесенного в наше время из прошлого века и инкрустированного, как драгоценный камень, в склон холма под тропическим небом; мы шли мимо чистеньких домиков, цветущих садиков, витрин с выставленными часами с кукушкой, мимо небольшого ухоженного кладбища, где все могилы были расположены строго по законам симметрии: все здесь блестело и сверкало и при этом казалось каким-то нереальным. Мы остановились на повороте последней улицы, где можно было одновременно видеть вечерний небосвод и огни уходящей вниз по склонам колонии, раскинувшейся перед нами, как огромный сверкающий ковер. Когда стих звук наших шагов, у меня возникло ощущение, будто я попала в какой-то новый, только что рожденный мир, создатель которого еще не удосужился придумать звук. Первый раз в жизни я слушала тишину. Раньше вокруг меня всегда были какие-то звуки, порой едва различимые, например перешептывание призраков Зулемы и Камаля или бормотание сельвы перед рассветом, а иногда сильные, громоподобные, как радио на кухне, где я провела свое детство. У меня возникло восторженное желание что-то немедленно сделать – заняться любовью или придумать историю: все, что угодно, лишь бы запомнить навсегда это безмолвное пространство, сохранить его в себе как бесценное сокровище. Я вдыхала аромат сосен, отдавшись всей душой и разумом новому для меня блаженству. Вдруг Рольф Карле заговорил, и очарование безмолвия мгновенно разрушилось; я была обижена и разочарована, как когда-то давно, еще в детстве, когда пригоршня снега растаяла у меня в руке и сбежала с ладони тонкой струйкой воды. Он рассказал мне, что случилось в тюрьме Санта-Мария; часть событий он видел сам и даже сумел заснять, а об остальном узнал со слов Негро.

В субботу после обеда начальник тюрьмы и половина охраны действительно находились в борделе в Аква-Санте, как и предсказывала Мими; они так напились, что, услышав взрывы на аэродроме, решили, будто это новогодний салют, и не удосужились оторваться от приятного дела и хотя бы надеть штаны. Сам Рольф Карле тем временем приближался к тюремному острову на индейской пироге; его камера и оборудование были спрятаны на дне лодки под грудой пальмовых листьев; команданте Рохелио со своими людьми, переодетыми в офицерскую форму, в это же время обезоружили часовых, карауливших пристань, угнали патрульный катер и совершенно неожиданно для дежурной смены оказались у двери тюрьмы, устроив при этом хорошо разыгранный скандал по поводу того, что их не сразу впустили на территорию. Начальства на месте не было, и некому было ни отдать приказ о впуске, ни запретить впускать прибывших офицеров. В итоге дежурный сержант посчитал правильным открыть ворота и впустить внутрь группу офицеров явно высокого звания, чтобы потом те сами выясняли, почему начальник не отдал соответствующего распоряжения. По странному совпадению именно в это время в секторе для особо охраняемых преступников начали происходить события, не вписывающиеся в привычный распорядок дня. После прогулки узники должны были получить положенную миску баланды. Обычно еду передавали в камеры через небольшое оконце в железной двери. Один из заключенных начал жаловаться на сильные боли в животе: умираю, кричал он, помогите, меня отравили; естественно, его товарищи в соседних камерах тотчас же подняли крик, что их всех решили отравить, убийцы, кричали они, отравители, мы все здесь сейчас умрем. Двое надзирателей вошли в ту камеру, где находился внезапно заболевший заключенный: их твердое намерение вылечить его несколькими ударами дубинок вмиг улетучилось, когда они обнаружили мнимого больного с двумя гранатами в руках; на его лице была написана такая решимость взорвать себя вместе с ними в случае малейшего сопротивления, что надзиратели сочли за лучшее выполнить все его требования. Команданте сумел вывести из тюрьмы своих товарищей и их сообщников, работавших на кухне, без единого выстрела, без насилия и лишней спешки; беглецы и группа прикрытия покинули остров на том же угнанном катере и переправились на другой берег реки, где и скрылись в сельве в сопровождении проводников-индейцев. Рольф снимал все это длиннофокусным объективом с некоторого расстояния; затем он уплыл на пироге вниз по течению к тому месту, где его уже дожидался Негро. Когда их джип на полной скорости мчался по шоссе в направлении столицы, военные еще не осознали всей серьезности случившегося, их управленческая машина еще не заработала на полную мощность, и они упустили беглецов, не выставив вовремя посты на дорогах и опоздав с облавами и прочесыванием местности.

– Я рада за ребят, но не понимаю, зачем нужна пленка, если ее все равно никто не увидит: уж насчет этого цензура постарается.

– Кому надо – увидят, – сказал Рольф.

– Ты же сам знаешь, что́ у нас за демократия, Рольф, под предлогом борьбы с коммунизмом все свободы урезали почти как во времена Генерала…

– Если нам запретят сообщать о случившемся в открытых новостях, как это было после бойни на территории военной базы, придется рассказать людям правду в ближайшем телесериале.

– Да что ты такое говоришь?

– Сериал по твоему сценарию выйдет в эфир сразу же, как только закончится эта чушь со слепой девушкой и миллионером. Так что тебе и карты в руки: изменишь сюжет так, чтобы в него попали партизаны, которые спасают товарищей из строго охраняемой тюрьмы. Впрочем, можешь взять за основу и другие реальные эпизоды из истории партизанской войны. У меня на эту тему отснят целый чемодан пленки, и многое может тебе пригодиться.

– Никто никогда не выпустит такой сериал в эфир…

– Не забывай, через три недели выборы. Следующий президент попытается создать впечатление либерализации режима, и цензура слегка поумерит свой пыл. В любом случае всегда есть возможность сослаться на то, что все это вымышленная история, как в любом телеромане, зато представь себе, каков будет эффект: никакие программы новостей не могут сравниться по популярности с сериалами, вот и подумай, сколько народу узнает о том, что произошло на острове Санта-Мария.

– А как же я? Полиция сразу же начнет выяснять у меня, как я все это узнала.

– Никто тебя не тронет, ведь первый же допрос заставит их признать, что ты рассказываешь правдивую историю, – ответил Рольф Карле. – Да, кстати, об историях: я тут подумал, что может означать та, которую ты мне тогда рассказала, – о женщине, продавшей свое прошлое воину…

– Ты еще помнишь об этом? Извини, конечно, но ты просто редкий тормоз…

Президентские выборы прошли спокойно, без беспорядков и потрясений, так, словно осуществление избирательного права было в нашей стране не случайно обретенным даром, а давней, веками устоявшейся традицией. Победил на выборах кандидат от оппозиции, как и предсказывал Аравена, чье политическое чутье с возрастом не только не притупилось, но, напротив, стало еще острее. Вскоре и Алехандра погибла в автокатастрофе, а Белинда прозрела и наконец, закутанная в несколько десятков метров белого тюля и увенчанная короной с фальшивыми бриллиантами и искусственным флердоранжем, вышла замуж за галантного Мартинеса де ла Рока. Страна вздохнула с облегчением: как-никак следить за событиями неестественной жизни неправдоподобных, придуманных людей в течение целого года было серьезным испытанием терпения народа. Впрочем, Национальное телевидение не собиралось оставлять зрителей в покое, и буквально через несколько дней в эфир вышли первые серии телеромана по моему сценарию; в порыве сентиментальности я назвала его «Болеро» в честь песен этого жанра, которые я в детстве так часто слушала по радио и которые послужили основой для стольких моих сказок. Публику явно застали врасплох начиная с первой же серии; в последующие дни зрители также не могли прийти в себя от удивления. Наверняка никто из нормальных людей не мог понять, откуда взялась эта странная сумасбродная история, где не было ни привычных рядовому зрителю сцен ревности, ни отчаянных страстей, ни нездоровых амбиций, ни, на худой конец, поруганной невинности; каждый вечер, выключая телевизор, люди чесали в затылке и, даже засыпая, гадали, что это за мешанина из ужаленных гадюками индейцев, занимающихся бальзамированием врачей в креслах-каталках, повешенных учениками учителей, министров, справляющих нужду прямо в фиолетовом плюшевом кресле, и прочей белиберды, которая никак не поддавалась нормальному логическому анализу и не соответствовала правилам и нормам коммерческого сериала. Несмотря на неоднозначную реакцию публики, «Болеро» набирало обороты и постепенно становилось все более популярным. Дело дошло до того, что некоторые мужья стали возвращаться домой пораньше, чтобы вместе с женами посмотреть очередную серию. Сеньор Аравена, которого благодаря его известности, непререкаемому авторитету и личной хитрости вновь назначили директором телевидения, был вызван в правительство и предупрежден, что не имеет права нарушать общепринятые нормы морали и просто обязан поддерживать добрые традиции и патриотизм; это многозначительное предупреждение привело к тому, что редакторы оставили лишь слабый намек на то, что бизнес Сеньоры был не вполне легальным, и убрали из сценария упоминание о событиях, послуживших поводом к Восстанию Падших, но следует признать, что в остальном мой сюжет остался практически не тронутым цензурой. Мими получила одну из главных ролей: она играла саму себя и делала это так убедительно, что вскоре стала действительно самой популярной среди актрис, появляющихся на телеэкранах страны. Дополнительную славу ей принесли, как всегда, некоторые сложности с определением ее истинного пола: глядя на роскошную женщину, было просто невозможно поверить, что она была когда-то самым настоящим мужчиной и в какой-то мере оставалась им по сей день, в частности в плане некоторых анатомических деталей. Естественно, у нее хватало завистников и недоброжелателей, которые усиленно распространяли слухи, будто ее триумф напрямую зависит от романа с директором телевидения, но поскольку они оба сочли ниже своего достоинства опровергать или вообще комментировать эту молву, вскоре та умерла сама собой.

Я каждый день писала сценарий для новой серии и полностью погрузилась в мир, который сама же и создала, воспользовавшись всесильной магией слов; через некоторое время я просто растворилась в толще повествования, мое «я» начало двоиться и троиться, я словно отражалась во множестве зеркал сразу и проживала множество жизней, повествуя о них разными голосами. Персонажи моей истории стали до того реальными, что начали появляться у нас в доме то поочередно, то все вместе без всякого разрешения; они перестали соблюдать даже видимость хронологического порядка, живые встречались с давно умершими, каждый считал своим долгом предстать во всех своих обличьях, любой мог появиться в нашей гостиной и старым, и совсем молодым; например, рядом с Консуэло-девочкой, вскрывающей зоб очередной курицы в поисках крупинок золотого песка, могла появиться Консуэло-женщина, обнаженная и распускающая волосы перед тем, как совершить акт милосердия для умирающего индейца; Уберто Наранхо появлялся в гостиной в коротких штанах и рассказывал о том, как он только что обвел вокруг пальца простаков, на спор выловив из фонтана рыбешку с заранее подрезанным хвостом, а буквально через несколько минут он спускался со второго этажа в облике команданте, в армейских ботинках, сплошь измазанных болотной грязью; крестная приходила к нам, пританцовывая и покачивая бедрами, как в свои лучшие годы, и встречалась сама с собой – уже беззубой, с уродливым шрамом на шее, молящейся на террасе перед медальоном с волоском папы. Все они слонялись из комнаты в комнату, сбивая с толку Эльвиру; та страшно уставала от бесконечных споров с непрошеными гостями, да к тому же именно ей приходилось наводить порядок в доме после их ухода, когда казалось, будто по нашему жилищу прошелся ураган. Ай, птичка моя, выгнала бы ты этих лунатиков с кухни, я уже устала их шваброй гонять, жаловалась она мне, но в то же время, увидев вечером моих героев на экране телевизора, моя названая бабушка преисполнялась заслуженной гордости. В конце концов она привыкла к этим людям-призракам и воспринимала их как дальних родственников, заехавших погостить.

За двенадцать дней до того, как начались съемки серий, посвященных герилье, я получила повестку: прибыть в Министерство обороны. По правде говоря, я не совсем поняла, зачем кому-то понадобилось вызывать меня в это ведомство, вместо того чтобы просто прислать за мной пару агентов политической полиции, которые всегда ездили на свои секретные задания в безошибочно опознаваемых черных машинах; я не стала ничего говорить ни Мими, ни бабушке – зачем пугать их раньше времени; предупредить Рольфа у меня не было возможности, потому что он как раз в это время улетел в Париж снимать первые мирные переговоры по Вьетнаму. По правде говоря, я давно ждала этой неприятной повестки, наверное с того самого дня, когда замешивала тесто для гранат из Универсального Материала; ожидание затянулось на несколько месяцев, и я была даже рада тому, что неизбежное все же случилось: теперь, по крайней мере, я могу больше ничего не ждать и не беспокоиться. Я буквально сразу почувствовала, как отступает та жгучая, саднящая боль, которая терзала меня все это время. Я накрыла футляром пишущую машинку, привела в порядок бумаги, переоделась с тоской человека, примеряющего собственный саван, завязала волосы в узел на затылке и вышла из дому, помахав на прощание проводившим меня до порога призракам. Подъехав к зданию министерства, я поднялась по роскошной мраморной лестнице и, открыв тяжелую дверь с бронзовыми ручками, вошла в величественный вестибюль. При входе нес дежурство почетный караул: солдаты в парадной форме с плюмажами на головных уборах; я протянула свои документы дежурному штабному офицеру, и он тотчас же приказал одному из солдат проводить меня внутрь здания. Мы прошли по длинному коридору с ковровой дорожкой и вскоре оказались перед большой резной дверью, на которой красовался государственный герб. Дверь открылась, я переступила порог и вошла в просторное помещение, где стены были сплошь завешаны тяжелыми шторами; освещали его несколько светильников с хрустальными плафонами. Огромное окно было забрано витражом, изображающим Христофора Колумба в довольно неудобной позе: одной ногой он уже ступил на американский берег, а другую еще не успел оторвать от борта своей шлюпки. В следующую секунду я увидела генерала Толомео Родригеса, сидевшего за огромным столом из красного дерева. Его мощный, основательный силуэт вырисовывался на фоне витража как раз между экзотической флорой Нового Света и сапогом Колумба. Генерала я узнала сразу же – слишком уж знакомо мне было это чувство напряжения в спине, от которого кружилась голова и подкашивались ноги; впрочем, мне потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к неудобному освещению. Вскоре я смогла разглядеть кошачьи глаза генерала, его длинные сильные руки и идеально ровные зубы. Не успела я войти, как он встал и поздоровался со мной, как всегда вежливо и чуточку излишне церемонно. Первым делом он предложил мне сесть в кресло, сам занял место напротив и, вызвав секретаршу, попросил принести нам кофе.

– Вы меня помните, Ева?

Как же, забудешь тебя, с нашей встречи прошло не так уж много времени, а ведь именно из-за смятения, которое внес в мою душу этот человек, я уволилась с фабрики и стала пытаться заработать на жизнь писательским трудом. Несколько минут мы вели светский разговор обо всем понемногу, причем я напряженно сидела на краешке кресла, держа кофейную чашку дрожащей рукой, а он чувствовал себя совершенно свободно и раскованно; вот только мне было не по себе под его бесстрастным, изучающим взглядом. Когда темы для разговора ни о чем были исчерпаны и мы обсудили даже проблемы городского хозяйства и уличного движения, в нашей беседе возникла неловкая пауза; не выдержав напряженного молчания, я задала вопрос, от ответа на который зависела вся моя дальнейшая жизнь:

– Зачем вы меня вызвали, господин генерал?

– Я хотел предложить вам сотрудничество, – сказал он и, поняв, что я не нуждаюсь в дальнейших преамбулах, перешел прямо к делу. Тоном школьного учителя он сообщил, что в его распоряжении имеется досье на меня и в этих документах отражена чуть ли не вся моя жизнь; там были сообщения прессы о загадочной смерти Зулемы, а также убедительные свидетельства моих недавно установившихся дружеских отношений с Рольфом Карле, тележурналистом, известным своим критическим настроем по отношению к власти, за которым Служба безопасности присматривает уже давно. – Нет, нет, – заверил меня генерал, – я ни в коем случае не собираюсь вам угрожать, напротив, рассчитывайте на меня во всем, считайте, что я ваш верный друг, нет, скорее, давний поклонник. Да, кстати, я тут перелистал ваше «Болеро» и обнаружил там, помимо всего прочего, целую сюжетную линию, посвященную партизанской войне и, более того, злосчастному побегу мятежников из тюрьмы Санта-Мария. Я хотел бы услышать ваши объяснения, Ева.

Я чуть было не закрыла лицо ладонями; усилием воли удержавшись от этого несуразного детского жеста, я так и осталась сидеть неподвижно, внимательно разглядывая узор на ковре; при этом я мысленно перетряхивала весь свой богатый архив фантазий и выдумок, но не находила ничего подходящего, чтобы можно было отшутиться или хоть сколь-нибудь правдоподобно соврать. Рука генерала Толомео Родригеса почти ласково прикоснулась к моему плечу, тем самым напоминая, что бояться мне, мол, нечего; более того, он, оказывается, вовсе не собирается вмешиваться в мою работу, и я могу продолжать творить в свое удовольствие, он совсем не возражает против одного из персонажей – того самого полковника из сто восьмой серии, который так похож на него самого.

– Знаете, как я смеялся, читая эти эпизоды, между прочим, мне даже приятно: персонаж, прообразом которого, по-видимому, стал я, получился у вас человеком достойным и даже вполне симпатичным, вот только, пожалуйста, будьте поосторожней с такой темой, как честь вооруженных сил, это дело серьезное, можно сказать, святое. С такими вещами не шутят.

Замечание же у генерала было всего лишь одно, и он уже высказал его директору Национального телевидения в последней беседе: он считает, что из сценария вполне можно исключить упоминание о каких-то дурацких игрушечных гранатах, не то цементных, не то гипсовых, и, конечно, обойтись без борделя в Аква-Санте, куда свободные от службы охранники якобы шли чуть ли не строем; и то и другое не только выставляет на посмешище доблестных солдат и выполняющих трудную и опасную работу служащих тюремной охраны, но и выглядит слишком уж неправдоподобным. Генерал лично обратился ко мне с просьбой внести соответствующие изменения в сценарий; и еще, уверяю вас, сериал только выиграет, если обе стороны по ходу штурма и побега понесут потери – вполне хватит нескольких убитых и раненых среди охраны и мятежников; такой поворот сюжета, несомненно, придется по вкусу уважаемой публике, а также позволит избежать откровенной клоунады, недопустимой в повествовании о столь серьезных и значимых для страны событиях.

– Безусловно, в том, что вы предлагаете, я вижу нагнетание драматизма, но ведь правда, господин генерал, заключается в том, что партизаны сумели убежать из тюрьмы, не применяя насилия.

– Я вижу, вы информированы об этом даже лучше меня. Но не волнуйтесь, Ева, мы не будем обсуждать с вами военные тайны. Я только прошу вас принять мои замечания к сведению. Пожалуйста, не заставляйте меня прибегать к каким-либо принудительным мерам. Кстати, позвольте мне высказать свое восхищение вашей работой. Как это у вас получается? Как вы научились так замечательно писать?

– Пишу как придется… Реальность – такая сложная штука, нам ни за что ее не понять, не расшифровать тайный смысл всего, что иногда происходит одновременно. Вот мы здесь беседуем с вами, а за вашей спиной Христофор Колумб начинает освоение Америки; те самые индейцы, которые на оконном витраже встречают его на берегу, по-прежнему живут в сельве и до сих пор не носят одежды; от вашего кабинета до них всего несколько часов езды на машине, и в то же время вас с ними разделяют целые века, потому что они по-прежнему живут в каменном веке. Я пытаюсь нащупать свой путь в этом лабиринте, привнести во весь этот хаос хотя бы какое-то подобие порядка, сделать существование в мире чуть более сносным. Я сажусь писать и описываю жизнь такой, какой я хотела бы ее видеть.

– А откуда вы берете темы и идеи?

– Отовсюду: из того, что вижу сама или что узнала из прессы, из того, о чем говорят люди.

– Несомненно, кое-что вы нашли и в фильмах Рольфа Карле.

– Генерал, я так понимаю, что на самом деле вы пригласили меня не для того, чтобы обсуждать «Болеро», поэтому скажите прямо, что вам от меня нужно.

– А ведь вы правы: этот сценарий уже обсуждался при встрече с сеньором Аравеной. Я пригласил его к себе и изложил ситуацию: герилья фактически потерпела поражение. Президент разработал план, который позволит положить конец этой вооруженной борьбе, которая так дорого обходится стране и к тому же подрывает устои демократии. В самое ближайшее время план будет обнародован; он предусматривает прекращение боевых действий и амнистию для тех партизан, которые сложат оружие и выразят готовность соблюдать законы и вновь интегрироваться в общество. Более того, из источников, заслуживающих доверия, известно, что президент намерен легализовать коммунистическую партию. Лично я, признаюсь честно, не согласен с такой мерой, но обсуждение решений главы исполнительной власти не входит в мои функции. И все же не могу не сказать, что вооруженные силы никогда не допустят, чтобы враждебные элементы распространяли в народе свою идеологию, пагубную для нашей страны. Мы готовы защищать идеалы основателей нашей родины даже ценой собственной жизни. Но уверяю вас, Ева, что правительство и верная ему армия согласны сделать повстанцам уникальное предложение. Ваши друзья смогут вернуться к нормальной жизни, – заключил он.

– Мои друзья?

– Я имел в виду команданте Рохелио. У меня есть основания полагать, что большинство его бойцов готовы согласиться на условия амнистии, если он подаст им личный пример; вот почему я бы хотел объяснить ему и вам, что это достойный выход из сложившегося положения, ни в коей мере не порочащий его. Кроме того, это единственная возможность вернуться к мирной жизни, другой я ему просто не дам. Так вот, мне нужен человек, которому он доверяет и который может вступить с ним в контакт по своим, неофициальным каналам, и я полагаю, что этим человеком можете быть вы.

В первый раз за все время разговора я посмотрела ему в глаза: я сверлила генерала Толомео Родригеса взглядом, пытаясь понять, не сошел ли он с ума и за кого он меня принимает; неужели он всерьез думает, что я приведу человека, ставшего мне братом, в подготовленную для него ловушку? Черт возьми, подумала я, еще совсем недавно Уберто предлагал мне поступить точно так же по отношению к вам.

– Я вижу, вы мне не доверяете… – негромко сказал он, не отводя взгляда.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ева, я вас умоляю. Неужели вы недооцениваете меня и мои возможности? Мне прекрасно известно о вашей дружбе с команданте Рохелио.

– В таком случае вы бы понимали, что не следует обращаться ко мне с подобной просьбой.

– Я обращаюсь к вам лишь потому, что предлагаю вам, ему и его людям честное соглашение: многим партизанам оно сохранит жизнь, а мне сэкономит много времени и сил. Впрочем, я прекрасно понимаю и ваши сомнения. В ближайшую пятницу президент объявит о своем плане в обращении к народу, и я надеюсь, что тогда вы убедитесь в моей искренности и согласитесь принять участие в работе, которая пойдет на пользу всем, в особенности террористам, у которых нет альтернативы – или прекращение боевых действий, или гибель.

– Они партизаны, а не террористы, генерал.

– Называйте их, как вам нравится, сути дела это не меняет; они противопоставили себя закону и интересам общества; в моем распоряжении есть все необходимое, чтобы их уничтожить, но я, как человек разумный и не склонный к излишней жестокости, иду на некоторые уступки и бросаю им спасательный круг.

Я обещала подумать над предложением генерала, мысленно прикинув, что такой ответ даст мне возможность потянуть время. В какой-то миг я вдруг вспомнила Мими, пытающуюся при помощи карт и астрологических прогнозов предсказать будущее Уберто Наранхо: а я тебе говорю, этот парень со временем станет либо магнатом, либо бандитом. Вспоминая эти слова, я не могла не улыбнуться: похоже, астрология и хиромантия снова ошиблись. Странно было бы представить себе команданте Рохелио в кресле депутата конгресса республики, продолжающим в парламентских дебатах ту же войну, которую он сейчас ведет в горах с оружием в руках. Генерал Толомео Родригес проводил меня до двери и, прощаясь, на секунду слегка сжал мою ладонь в своих руках:

– Похоже, Ева, я в вас ошибался. Несколько месяцев я с нетерпением ждал вашего звонка, но, поверьте, я человек достаточно гордый и имею дурную привычку держать данное слово. Если я пообещал, что не буду на вас давить и торопить, значит так и будет, хотя я уже раскаиваюсь, что своим отступлением расчистил поле боя для соперника.

– Вы имеете в виду Рольфа Карле?

– Надеюсь, что это лишь ваше временное увлечение.

– А я бы хотела, чтобы это было навсегда.

– Ничто не приходит навсегда, девочка, – только смерть.

– И еще я пытаюсь жить так, как мне хочется, выстраивать свою жизнь, исходя из собственных желаний… как в романе.

– Это означает, что мне надеяться не на что?

– Не хотелось бы вас огорчать, но это так, генерал Родригес; в любом случае я благодарна вам за вашу выдержку и благородство. – С этими словами я привстала на цыпочки и быстро, словно чего-то стесняясь, чмокнула его в щеку.

Эпилог

Я, как всегда, была права: Рольф Карле действительно оказался настоящим тормозом, по крайней мере в том, что касалось личной жизни. Он всегда мгновенно соображал, как заснять какое-то событие в нужный момент и в наилучшем ракурсе, но совершенно не мог разобраться в собственных чувствах. В свои тридцать с небольшим лет он по-прежнему был холостяком и, привыкнув к одинокому и вольному существованию, был готов защищать привычный образ жизни, занимая глухую оборону всякий раз, когда тетя Бургель начинала восхвалять семейные ценности. Может быть, именно поэтому ему понадобилось так много времени, чтобы понять, что в его жизни и в наших с ним отношениях нечто изменилось с того дня, как я рассказала ему очередную сказку, сидя у его ног на шелковых подушках.

Отсняв необходимый материал о побеге из тюрьмы Санта-Мария, Рольф отвез меня в колонию и поселил в доме своих родственников, а сам в тот же вечер вернулся в столицу, потому что не мог не быть в гуще событий; шум тогда действительно поднялся невероятный, особенно после того, как подпольная радиостанция партизан стала передавать записи коротких речей бежавших из тюрьмы герильерос, в которых они выкрикивали революционные лозунги и издевались над властями, проявившими полную беспомощность. Измученный, почти не спавший и практически ничего не евший, он четыре дня носился по столице, а затем и по стране, чтобы взять интервью у всех, кто хоть каким-то образом был связан с этим громким происшествием, в том числе у содержательницы борделя в Аква-Санте, у разжалованного начальника охраны и даже у самого команданте Рохелио; знаменитый предводитель повстанцев появился на телеэкранах секунд на двадцать – в черном берете со звездой и с платком, закрывавшим лицо. К сожалению, эта передача была прервана по техническим причинам, как сообщили телевизионщики. Заключенные бежали из тюрьмы в субботу, а в четверг на следующей неделе директор телевидения Аравена был вызван во дворец президента, где получил настоятельные рекомендации попридержать своих отмороженных репортеров, если, конечно, ему еще не надоело его служебное кресло. А этот ваш Карле, случайно, не иностранец? Нет, ваше превосходительство, он натурализовался в нашей стране абсолютно легально, все документы имеются. Ну хорошо, в любом случае предупредите его, чтобы он не совал свой нос в те дела, которые напрямую касаются внутренней безопасности, потому что такое любопытство может выйти ему боком. Директор вернулся на студию и тотчас же вызвал своего протеже; они заперлись в кабинете на пять минут, после чего Рольф в тот же день вернулся в колонию с четкими инструкциями сидеть там и не показываться в столице, пока страсти не улягутся и внимание властей к его персоне не ослабеет.

Он вошел в большой деревянный дом – практически пустой, потому что выходные еще не наступили и туристов не было, – громко, во весь голос поздоровался с родственниками, но не дал тетке запихнуть ему в рот пирожное, а также лишил собак удовольствия облизать его с ног до головы. Бросив сумку, он сразу же вышел на улицу и отправился искать меня; повод для этого у него был: вот уже несколько недель ему во сне являлся один и тот же призрак в желтой юбке; привидение мешало ему нормально спать, мучило, жгло, искушало и возносило к сияющим вершинам буквально за мгновение до того, как он уже на рассвете, после несколько часов погони, догонял эту таинственную тень и сжимал ее в своих объятиях. Вслед за этими прекрасными снами наступало горькое разочарование: он просыпался весь в поту, с неведомым ему именем на устах и – один. Пора было дать какое-то земное имя этому навязчивому наваждению. Он нашел меня в эвкалиптовой роще. Я сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, и делала вид, будто пишу сценарий. На самом же деле я внимательно следила за Рольфом. Я постаралась сесть так, чтобы ветер шевелил мое платье, а вечернее солнце помогало создать образ задумчивой и умиротворенной женщины, ничуть не похожей на ту ненасытную самку, что мучила его по ночам. В течение нескольких минут он наблюдал за мной издали. Я не столько видела его, сколько чувствовала на себе его взгляд; наверное, он в конце концов решил, что хватит ходить вокруг да около и пора объясниться со мной начистоту, разумеется не выходя за рамки приличия. Он подошел ко мне стремительным шагом и начал целовать меня так, как это бывает в любовных романах, именно так, как мне того хотелось, причем хотелось уже давно, наверное лет сто, не меньше; вот так целовались буквально за несколько секунд до этого встретившиеся наконец друг с другом главные герои моего «Болеро». Я воспользовалась минутой близости, чтобы украдкой принюхаться к Рольфу и таким образом определить для себя аромат, которым можно будет наделить влюбленную парочку моих героев. Наконец я поняла, почему с первой секунды нашего знакомства у меня было ощущение, будто я знаю его уже давно. Отбросив пространные объяснения, можно свести все к одной простой мысли: я встретила его – своего мужчину, кого ждала столько лет и без устали искала всю сознательную жизнь. Похоже, ему в голову в тот момент пришла точно такая же мысль, и, быть может, он сделал для себя точно такие же выводы; впрочем, внешние проявления наших чувств никогда полностью не совпадали – сказывались свойственная Рольфу рациональность и другой, чем у меня, темперамент. Мы долго целовались и обнимались, нашептывая друг другу те слова, которые отваживаются произнести лишь люди, только что влюбившиеся; это право дано только им, потому что у них еще сохраняется иммунитет к пошлости и вульгарности.

Поцеловав нас на прощание последним соскользнувшим со ствола эвкалипта лучом, солнце ушло за горизонт; стало темнеть, и почти тотчас же похолодало, как всегда бывает в горах. Мы не пошли, а почти полетели, паря в воздухе, по направлению к дому. Нам не терпелось сообщить всему миру о нашей только что обретенной любви. Дядя Руперт сразу же известил о столь важном событии обеих дочерей и немедленно спустился в погреб, чтобы взять несколько бутылок старого, специально припасенного для подобных случаев вина; тетя Бургель разволновалась до такой степени, что ни с того ни с сего запела какую-то песню на родном языке; при этом она немедленно принялась строгать, резать и шинковать все необходимые ингредиенты для знаменитого блюда-афродизиака. Собаки устроили в вольере веселую возню, сопровождавшуюся радостным лаем; именно они первыми почувствовали пьянящую вибрацию нашего чувства. Стол накрыли с размахом, как для настоящего роскошного пира: на скатерть была выставлена праздничная посуда, мужья кузин – хозяева свечной фабрики – с радостью выпили за здоровье и счастье своего давнего соперника, сами же сестры, хихикая и перешептываясь, отправились взбивать перины и ставить свежие цветы в кувшины в лучшей гостевой комнате, той самой, где много лет назад они вместе с кузеном осваивали первые уроки восхитительных земных радостей. Когда семейный ужин подошел к концу, мы с Рольфом удалились в приготовленную для нас комнату. Я впервые оказалась в этом просторном помещении с камином, в котором уже горели сухие ветки боярышника, и с установленной на возвышении большой кроватью, накрытой невероятно мягкой, просто воздушной периной. Из-под потолка к кровати спускался балдахин – белоснежный, как фата невесты. И в ту, и в последующие ночи мы любили друг друга с такой страстью, что вся мебель и все деревянные конструкции в доме засверкали, будто заново отполированные и позолоченные.

А потом мы любили друг друга все спокойнее и спокойнее, пока наконец любовь совсем не обтрепалась и не протерлась до дыр.

А может быть, все было не так. Может, нам выпало счастье обрести особенную любовь, и мне уже не пришлось ничего придумывать; я лишь приодела ее в нарядное платье, чтобы она лучше сохранилась у меня в памяти; в конце концов, кто сказал, что нельзя построить свою жизнь и окружающий мир такими, какими ты сам хочешь их видеть. Да, я немного преувеличивала, когда писала, например, что наш медовый месяц был жарким до безумия, что мы заново пробудили интерес к жизни в этом опереточном городке, что все здесь стало по-другому, что все улицы и переулки наполнились горячим дыханием и жадным шепотом, что в часах с кукушкой свили гнезда голуби, что в одну прекрасную ночь на кладбище расцвел миндаль и что сезон любви у собак дяди Руперта начался в тот год гораздо раньше обычного. Лучше я напишу о том, как в этот замечательный месяц время словно остановилось, словно спряталось внутрь себя, свернулось, как платок в руках фокусника; я напишу, как Рольф Карле, от мрачности которого не осталось и следа, а все тщеславие рассыпалось в пыль, забыл о мучивших его кошмарах и вновь запел песни своего детства и отрочества, а я под его пение исполняла для него танец живота, которому научилась на кухне в доме Риада Халаби; а еще между смехом, улыбками и бокалами вина я рассказывала ему историю за историей, и некоторые из них были даже со счастливым концом.

Истории Евы Луны

Уильяму Гордону, в память о времени, что мы провели вместе.

И. А.

Царь велел своему визирю каждую ночь приводить к нему невинную девушку, а на рассвете приказывал убить ее. Так продолжалось три года, и в городе уже не осталось ни одной девушки, пригодной для брачной жизни. Но у визиря была дочь необычайной красоты, и звалась она Шахерезада… и была она красноречива, и слушать ее было настоящим удовольствием.

«Тысяча и одна ночь»

Ты снимала пояс с талии, стряхивала с себя сандалии, швыряла в дальний угол комнаты хлопчатую юбку и распускала волосы, стянутые в конский хвост. У тебя бегали мурашки по коже, и ты смеялась. Мы с тобой были так близки, что не видели друг друга, поглощенные неотложным действом, окутанные нашим общим теплом и ароматом. Я пробирался по влажным тропинкам твоего тела, мои руки обнимали твою мятежную талию, и твои руки не знали покоя. Ты скользила по моему телу, карабкалась по нему, ты обхватывала меня своими сильными ногами, ты звала меня по имени тысячу раз, тесно прижав свои губы к моим. В последнее мгновение над нами зависала тень одиночества, и каждый из нас проваливался в свою собственную горящую пропасть, но вскоре мы вновь обретали себя по ту сторону огня, слившись в объятиях среди разбросанных подушек под белой москитной сеткой. Я убирал тебе волосы с лица, чтобы заглянуть в глаза. Иногда ты усаживалась рядом со мной, поджав ноги и накинув на плечи шелковую шаль в тишине спускавшейся на землю ночи. Такой я тебя помню – спокойной.

Ты подбираешь слова, для тебя речь – это нескончаемая нить, которую ты прядешь, как будто из твоего рассказа рождается жизнь. Я же думаю об образах, застывших на фотографии. Но жизнь не отпечатана на фотографической пластине: она скорее нарисована тонким перышком. Это подробное и полное воспоминание, объемное, написанное теплыми красками, как в эпоху Возрождения. Это попытка запечатлеть мгновение на зернистой фотобумаге или на ткани. Это пророческий момент, в нем все наше существование: все, что мы прожили, и все, что нам предстоит прожить, вся сиюминутность, без начала и без конца. Я отстраненно смотрю на этот рисунок, где есть и мое изображение. Я – зритель, и я – главный герой. Я в тени, за полупрозрачной завесой. Я знаю: это я. Но я также тот, кто смотрит на рисунок со стороны. Мне ведомы чувства мужчины, лежащего в постели на смятых простынях в сводчатой комнате с темными деревянными балками, где все происходящее выглядит как сцена древней церемонии. Я там, рядом с тобой, и в то же время я тут, в одиночестве, в ином временно́м измерении. На картине мужчина и женщина отдыхают после любовного соития, тела их блестят каплями пота. Глаза мужчины закрыты, одна рука его лежит на груди, а другую он положил на бедро женщины в знак интимного сообщничества.

Перед моими глазами часто возникает это видение: ничего не меняется. Всегда все та же безмятежная улыбка мужчины, все та же томная поза женщины, те же складки на простынях и тени по углам. Ракурс тот же, лампа так же слегка освещает грудь и скулы женщины, и всегда присутствуют шелковая шаль и темные волосы, ниспадающие в лирическом беспорядке.

Каждый раз, когда я думаю о тебе, я вижу тебя такой. Я вижу нас такими, запечатленными на этой картине, неподвластной тлену забвения. Я могу долго созерцать эту сцену – до тех пор, пока мне не начинает казаться, что я вхожу в пространство картины. И вот я уже не созерцатель, а мужчина, лежащий рядом с этой женщиной. И тогда нарушается спокойная симметрия картины, и я слышу рядом наши голоса.

– Расскажи мне какую-нибудь историю, – говорю я.

– Какую ты хочешь?

– Расскажи мне такую историю, какую ты никогда и никому не рассказывала…

Рольф Карле

Два слова

Она звалась Белиса Крепускуларио[19], но имя это получено было ею не при крещении, досталось ей не по выбору матери, а потому, что она сама себе искала имя, нашла и надела его на себя, как платье. Женщина занималась продажей слов. Она ходила по стране от горных холодных районов до тропических берегов, останавливалась на рынках и ярмарках, где натягивала свой холщовый навес на четыре палки. Под этим навесом она спасалась от жаркого солнца и от дождей, обслуживая клиентов. Ее товар не нуждался в рекламе: она так долго ходила по стране туда-сюда, что все люди ее уже знали. Некоторые ждали ее из года в год, и, когда она появлялась в деревне с узелком под мышкой, перед ее навесом сразу выстраивалась очередь. Торговала Белиса по твердым ценам. За пять сентаво у нее можно было приобрести стихи для заучивания наизусть, за семь сентаво она улучшала качество сновидений, за девять – писала письма от имени влюбленных, а за двенадцать сочиняла оскорбления в адрес заклятых врагов. Она продавала также рассказы, но не волшебные сказки, а длинные повествования, основанные на реальных событиях. Эти истории она бойко пересказывала наизусть, не упуская ни одной детали. Так Белиса распространяла новости от деревни к деревне. Люди платили ей за написание одной-двух строчек: родился ребенок, умер родственник, наши дети поженились, урожай сгорел. В каждом селении вокруг женщины собиралась группа желающих послушать ее речи: благодаря им люди узнавали о жизни других людей, о далеких родственниках, о событиях гражданской войны. Клиенту, сделавшему покупку на пятьдесят сентаво, Белиса дарила секретное слово, чтобы отгонять меланхолию. Конечно же, слово было для каждого свое, иначе вышел бы коллективный обман. Получив слово, каждый был уверен, что никто больше не будет им пользоваться до скончания веков и даже после.

Белиса Крепускуларио родилась в нищей семье, где рождавшимся на свет младенцам не давали даже имен. Ее детство прошло в местах, трудных для проживания: дожди там превращались в ливни, что смывали все на своем пути, а в иные годы с неба не падало ни капли влаги, солнце разрасталось и занимало весь горизонт, и весь мир становился пустыней. До двенадцати лет перед девочкой стояла только одна задача – пережить голод и неизбывную усталость. Во время нескончаемой засухи ей довелось похоронить четверых младших братьев, а сообразив, что скоро придет и ее черед умирать, она решила отправиться в путь по долинам к морю в надежде перехитрить смерть. Земля была покрыта глубокими трещинами и усыпана камнями, сухими ветками деревьев и колючих кустарников, выгоревшими на солнце скелетами животных. Иногда девочка встречала целые семьи, направлявшиеся к югу в поисках воды. Некоторые пускались в путь, таща на плечах или погрузив на тачку скромные пожитки, но силы скоро иссякали, и вещи приходилось бросать. Путники продвигались медленно, с трудом волоча свои кости; кожа их напоминала шкурку ящерицы, а глаза иссушил блеск солнечных лучей. Белиса приветствовала их взмахом руки, но никогда не останавливалась: ей нельзя было тратить силы на сострадание. Многие люди падали без сознания, где стояли. Но девочка была упряма – она смогла пересечь весь этот ад и наконец добралась до тех мест, где из земли уже сочились первые источники – тонкие, почти незаметные струйки воды, питавшие чахлую растительность. Чуть дальше источники превращались в ручейки и речушки.

Белиса Крепускуларио спасла свою жизнь и, кроме того, совершенно случайно открыла для себя письменность. В одной приморской деревушке ветер принес к ее ногам газету. Она подняла желтоватый, ломкий лист бумаги и долго смотрела на него, гадая, зачем он нужен. Любопытство победило робость. Она подошла к мужчине, который купал коня в той же мутной луже, из которой Белиса только что пила воду.

– Что это? – спросила девочка.

– Страница газеты со спортивными новостями, – ответил мужчина, ничуть не удивившись ее невежеству.

Ответ ошеломил девочку, но она не хотела выглядеть наглой и только спросила, что означают эти мушиные лапки, нарисованные на бумаге.

– Это слова, девочка. Тут говорится, что Фульхенсио Барба отправил в нокаут Негра Тизнао в третьем раунде.

В тот день Белиса Крепускуларио узнала, что слова гуляют на свободе: у них нет хозяина, и любой мало-мальски умелый человек может ими завладеть и торговать. Она прикинула свое положение и пришла к выводу, что, помимо проституции или работы кухаркой в богатом доме, у нее очень мало шансов трудоустроиться. Торговля словами показалась ей достойным занятием. Белиса избрала ее своим ремеслом и никогда не желала иного. Вначале она еще не знала, что слова живут не только в газетах. А когда узнала, оценила свои широкие перспективы, из сбережений заплатила двадцать песо священнику, который научил ее чтению и письму, а на оставшиеся три песо купила словарь. Изучив словарь от А до Я, она бросила его в море, потому что не собиралась обманывать клиентов, подсовывая им консервированные слова.

Через несколько лет, одним августовским утром Белиса Крепускуларио сидела на деревенской площади под своим тентом и продавала доказательства для судебного заседания одному старику, который вот уже семнадцать лет добивался назначения пенсии. День был базарный, и вокруг суетилось много народу. Вдруг послышались крики и топот копыт. Белиса оторвала взгляд от бумаги и увидела сначала облако пыли, а потом группу ворвавшихся в деревню всадников. То были люди Полковника под предводительством Мулата, известного в тех местах головореза, преданного своему командиру. Оба они, Полковник и Мулат, посвятили жизнь гражданской войне, и в сознании людей их имена тесно переплелись с понятиями «горе» и «беда». Солдаты пронеслись по деревне, словно перепуганное стадо, поднимая шум, распространяя запах пота и сея страх на своем пути. Во все стороны с кудахтаньем разлетались куры, собаки разбегались со скоростью пули, убегавшие крестьянки крепко прижимали к груди младенцев, и вскоре на площади не осталось ни одной живой души, за исключением Белисы Крепускуларио. Она никогда в жизни не встречалась с Мулатом и очень удивилась, когда он направился прямо к ней.

– Вот ты-то мне и нужна! – закричал он, тыча в нее хлыстом, намотанным на рукоятку.

И не успел он договорить, двое его людей бросились на Белису, обрушив палатку и разбив чернильницу. Они связали Белису по рукам и ногам и положили ее поперек седла на лошадь Мулата, словно моряцкий баул. Пустив коней галопом, головорезы ускакали в горы.

Несколько часов спустя, когда Белиса Крепускуларио уже была ни жива ни мертва, а сердце ее после долгой тряски разваливалось на части, скачка вдруг прекратилась. Четыре мощные руки стащили ее с лошади и положили на землю. Она попыталась встать и с достоинством поднять голову, но на это не было сил, и, вздохнув, она вновь провалилась в мутный сон. Проснулась Белиса, когда в воздухе уже слышались ночные шорохи. Она не успела понять, что это шуршало. Открыв глаза, она увидела, что Мулат, встав на колени, нетерпеливо смотрит на нее.

– Наконец-то ты проснулась, женщина, – сказал он, протянув ей для подкрепления сил флягу самогона, пахнувшего порохом.

Белиса спросила, почему с ней так грубо обращаются. Мулат объяснил, что в ее услугах нуждается сам Полковник. Мулат позволил женщине ополоснуть лицо водой и отвел ее на другой конец лагеря, где в гамаке между деревьями лежал самый грозный в стране человек. Белисе не удалось разглядеть Полковника: его лицо скрывали лиственное кружево и плотная тень долгих лет разбойничьей жизни. Вероятно, подумала Белиса, Полковник – настоящий бандит, если даже его здоровенный адъютант обращается к нему так подобострастно. Женщина удивилась, услышав его голос – мягкий, хорошо поставленный, учительский.

– Ты и есть та женщина, что продает слова? – спросил Полковник.

– К вашим услугам, – промямлила Белиса.

Полковник поднялся на ноги, и свет факела в руках Мулата озарил его лицо. Увидев его смуглую кожу и желтые глаза пумы, Белиса поняла, что перед ней самый одинокий человек в мире.

– Я хочу стать президентом, – сказал он.

Ему надоело бороздить страну из конца в конец ради бессмысленных войн, надоело терпеть поражения, которые никоим образом нельзя было подать как победы. Вот уже много лет он спал под открытым небом, страдал от укусов москитов, питался ящерицами и змеиным супом; но не из-за этих мелких неудобств он стремился изменить свою судьбу. Ему действительно обрыдло видеть ужас в глазах людей. Он мечтал входить в селения через триумфальные арки, среди разноцветных знамен и цветов, он хотел аплодисментов и подношений в виде свежих яиц и хлеба, только что вынутого из печи. Ему надоело видеть, как разбегаются при его появлении мужчины; надоело провоцировать выкидыши у женщин и вызывать трясучку у детей. Вот почему он решил стать президентом. Мулат предложил ему скакать в столицу и захватить власть, штурмом взяв президентский дворец. Таким образом, не прося ни у кого разрешения, они захватили уже очень много чего. Однако Полковника совсем не прельщала перспектива стать еще одним тираном. Сколько их уже таких было? Кроме того, подобным образом не заслужишь народную любовь. Он планировал избраться на пост президента на всенародных выборах в декабре.

– Для этого я должен говорить как кандидат. Можешь продать мне слова для предвыборной речи? – спросил Белису Полковник.

Она получала много разных заказов, но такого – никогда. Однако ответить «нет» она не могла – боялась получить от Мулата пулю в лоб или, что еще страшней, увидеть слезы Полковника. Вдобавок ей вдруг захотелось помочь ему: во всем ее теле пульсировал жар, и ее непреодолимо тянуло дотронуться до него, провести руками по его телу, сжать его в объятиях.

Всю ночь и почти весь следующий день Белиса Крепускуларио искала в своем арсенале слова, подходящие для президентской речи. Мулат следил за ней неотрывно, не спуская глаз с ее крепких ног путешественницы и высокой девичьей груди. Белиса отмела слова колючие и сухие, а также слишком цветистые, утратившие блеск от слишком частого употребления. Не подошли ей и слова невыполнимых обещаний, слова лживые и расплывчатые. Оставались ей только слова, способные затронуть мужской разум и женскую интуицию. Применив все свои знания, купленные за двадцать песо у священника, Белиса написала речь на листочке бумаги и жестом подозвала Мулата, чтобы он развязал веревку, которой ее привязали за щиколотку к дереву. Белису отвели к Полковнику, при виде которого ее охватила тревога, как и в первую их встречу. Белиса протянула ему текст речи и замерла, а Полковник смотрел на листок, держа его двумя пальцами.

– О чем, черт возьми, тут говорится? – наконец спросил он.

– Ты не умеешь читать?

– Я умею только воевать, – ответил он.

Женщина громко прочитала вслух. Прочитала три раза, чтобы клиент смог запомнить речь наизусть. Дочитав, она заметила волнение на лицах собравшихся солдат. Заметила она и воодушевление в желтых глазах Полковника: он был уверен, что с такой речью президентское кресло у него в кармане.

– Обязательно сработает, – одобрительно сказал Мулат. – Ребята вон прослушали трижды – а все стоят с открытым ртом.

– Сколько я тебе должен за труды, женщина? – спросил Полковник.

– Один песо, Полковник.

– Недорого, – заметил тот, открыв висевший на поясе кошель с остатками добычи от последнего набега.

– А еще ты имеешь право на добавку. Тебе положены два секретных слова, – продолжала Белиса Крепускуларио.

– Как это?

Она объяснила Полковнику, что за каждые пятьдесят сентаво, уплаченных клиентом, она дарит ему особое слово. Военачальник пожал плечами. Предложение его не заинтересовало, но он не рискнул показаться нелюбезным той, кто сослужила ему такую хорошую службу. Белиса медленно приблизилась к кожаному табурету, на котором он сидел, и наклонилась, чтобы передать свой подарок. И тогда он ощутил ее запах дикого животного, а еще жар, источаемый ее бедрами, и мятное дыхание, окутавшее два тайных слова, которые Белиса прошептала ему на ухо.

– Слова твои, Полковник, – сказала она, уходя. – Можешь ими пользоваться когда захочешь.

Мулат проводил Белису до обочины дороги, не сводя с нее умоляющих глаз, как потерявшийся пес. Но когда он протянул руку, желая дотронуться до нее, она осадила его потоком вымышленных слов, которые тут же охладили его похоть: он решил, что слышит ужасное проклятье.

В сентябре, октябре и ноябре Полковник выступал со своей речью столько раз, что она наверняка превратилась бы в пепел, если бы не состояла из блестящих и прочных слов. Он объездил всю страну вдоль и поперек, вступая в города через триумфальные арки и останавливаясь в самых отдаленных деревнях, где о присутствии людей можно было судить лишь по мусору на улицах. Полковник убеждал избирателей отдать за него голоса. Пока он выступал с подмостков на центральных площадях, Мулат и его люди раздавали в толпе конфеты и золотой краской выводили на стенах имя кандидата. Но никто не обращал внимания на эти предвыборные ухищрения: всех ошеломляла четкость планов кандидата и поэтическая ясность его аргументов, подкрепленных желанием исправить исторические ошибки. Впервые в жизни люди радовались. По завершении предвыборной речи солдаты палили в воздух и запускали петарды. Уезжая, команда Полковника оставляла по себе шлейф надежды, что витал в воздухе еще несколько дней, точно хвост кометы. Вскоре Полковник стал самым популярным политиком в стране. Такого в истории еще не бывало: этот человек, возникший из чрева гражданской войны и весь покрытый шрамами, говорил как профессор. Авторитет его рос, о нем писали в газетах. Журналисты приезжали издалека, чтобы взять у него интервью и потом цитировать его фразы, отчего число его сторонников и противников только росло.

– Дела идут хорошо, Полковник, – заключил Мулат спустя двенадцать дней успешных выступлений.

Но кандидат не слушал. Он повторял два своих тайных слова и делал это все чаще и чаще. Он твердил их в приступах ностальгии, шептал во сне, произносил в седле, думал о них, декламируя свою знаменитую речь, и смаковал их в минуты забвения. И каждый раз, когда в голове у него всплывали эти два слова, он вспоминал Белису Крепускуларио, и чувства его приходили в смятение. Он вспоминал ее запах дикого животного, обжигающий жар ее тела, ее прикосновение и мятный аромат ее дыхания. В конце концов он стал как сомнамбула, и даже люди из его команды стали опасаться, что он уйдет из жизни, так и не завоевав кресла президента.

– Что с тобой, Полковник? – не раз спрашивал его Мулат.

И однажды командир не сдержался и признался адъютанту, что все дело в двух секретных словах, занозой вонзившихся в его тело.

– Скажи мне эти слова! Вдруг они тогда утратят силу? – предложил верный адъютант.

– Нет, не скажу. Они только мои, – ответил Полковник.

Устав смотреть на страдания командира, Мулат повесил винтовку на плечо и поскакал на поиски Белисы Крепускуларио. По ее следам он объездил всю страну и в итоге обнаружил женщину в одной южной деревушке. Белиса сидела под навесом и занималась своим ремеслом, пересказывая людям сводку новостей. Мулат воздвигся перед нею, широко расставив ноги и сжимая в руках оружие.

– Ты едешь со мной, – приказал он Белисе.

Она этого ждала. Убрав чернильницу, она сложила холщовый навес, накинула на плечи шаль и молча взобралась на круп лошади. За всю дорогу они не обменялись ни словом: Мулат так желал эту женщину, что в ярости готов был исхлестать ее кнутом, если бы не боялся ее острого языка. Он также не сказал, что Полковник потерял рассудок и что долгие годы сражений не смогли сотворить с ним то, чего достигла Белиса, прошептав ему на ухо два заколдованных слова.

Через три дня они добрались до лагеря, и Мулат на виду у солдат незамедлительно доставил пленницу к кандидату в президенты.

– Я привез тебе эту ведьму, Полковник. Верни ей два слова, и пусть она вернет тебе мужественность, – сказал он, целясь из винтовки женщине в макушку.

Полковник и Белиса Крепускуларио издали обменялись долгим взглядом. И люди Полковника поняли, что их предводитель уже не в силах освободиться от чар двух проклятых слов: все увидели, что его хищные, желтые, как у пумы, глаза, стали кроткими, едва женщина шагнула вперед и взяла его за руку.

Развратная девчонка

В одиннадцать лет Елена Мехиас еще оставалась тощим заморышем с тусклой кожей одинокого ребенка. Зубы у нее прорезывались с опозданием, и многих пока еще не хватало. Ее волосенки были мышиного цвета, а кости скелета казались несоразмерно длинными для такого тела и словно грозили вот-вот прорвать кожу на острых коленках и локтях. Внешне ничто не выдавало ее горячих мечтаний и не намекало на страстную натуру, таившуюся в невзрачном тельце. Елена незаметно бродила среди скромной мебели и выцветших занавесок по пансиону, принадлежавшему ее матери. Девочка чем-то напоминала грустную кошку, игравшую во дворе между пыльных кустов герани и папоротника. За ужином Елена сновала из кухни в столовую, подавая постояльцам тарелки с едой. Редко кто из гостей обращал на хозяйскую дочь внимание, а если и заговаривали с ней, то разве что велели побрызгать инсектицидом тараканьи гнезда или натаскать воды в бак ванной комнаты, когда скрипучий насос отказывался качать воду на второй этаж. Мать Елены, измученная жарой и вечными домашними хлопотами, не имела ни времени, ни желания не только приласкать дочь, но и просто за ней понаблюдать, а потому совершенно не заметила, когда девочка начала меняться. В детские годы Елена была тихой и робкой, играла в какие-то загадочные игры, пряталась по углам, разговаривала сама с собой и не выпускала палец изо рта. Из дому она выходила только в школу или на рынок. Шумные уличные игры сверстников девочку не привлекали.

Перемены в поведении Елены Мехиас совпали с появлением в пансионе нового постояльца по имени Хуан Хосе Берналь по прозвищу Соловей. Он сам придумал себе это прозвище, и оно значилось на афише, которую гость прибил на стену в своей комнате. Бо́льшую часть постояльцев составляли студенты или служащие каких-то непонятных административных учреждений. Достойные дамы и господа, как говорила мать Елены, гордясь тем, что под крышей ее дома не было места всякой шушере. Нет, у нее квартировали только люди достойные, трудоустроенные, благонадежные, достаточно состоятельные, чтобы вносить плату за месяц вперед, и готовые соблюдать правила пансиона, походившие скорее на уклад духовной семинарии, чем на распорядок гостиницы. «Вдова должна заботиться о своей репутации, чтобы ее уважали! Не хочу, чтобы мой дом стал прибежищем бродяг и развратников», – часто повторяла хозяйка пансиона, и все, включая Елену, хорошо запомнили эти слова. Одной из обязанностей девочки была слежка за постояльцами. Елена должна была докладывать матери о любой подозрительной мелочи. Эта слежка выработала в девочке какую-то бестелесность: умение растворяться в полумраке комнат, беззвучно перемещаться в пространстве и неожиданно появляться из ниоткуда, словно материализуясь из другого измерения. Мать и дочь работали по дому вместе; каждая погружалась в собственную рутину, и между собой они почти не разговаривали. Они вообще говорили мало, а если и общались, то во время сиесты. Главной темой их бесед были постояльцы. Подчас Елена пыталась как-то приукрасить серую жизнь этих мужчин и женщин, что проходили по дому чередой, не оставляя по себе ни малейшей памяти. Девочка приписывала им небывалые приключения, раскрашивала их жизни историями о тайной любви или страшной трагедии. Однако мать интуитивно распознавала эти фантазии. И вдобавок чуяла, когда дочь пыталась что-то от нее утаить. Хозяйка пансиона отличалась практичностью и всегда прекрасно знала, что творится под крышей ее дома: знала, чем занимается тот или иной постоялец в тот или иной час дня либо ночи, знала, сколько сахара осталось в кладовке, кого зовут к телефону и где лежат ножницы. В юности мать была веселой и красивой. Даже грубо сшитые платья не могли скрыть изгибы все еще молодого женского тела. Но много лет мелочных забот иссушили ей душу и лишили ее жизнерадостности.

Но когда приехал Хуан Хосе Берналь и захотел снять комнату, жизнь хозяйки пансиона и ее дочери переменилась совершенно. Мать, завороженная модуляциями голоса Соловья и восхищенная его именем на афише, отступила от своих правил и поселила гостя в своем заведении – притом что он ни в коей мере не отвечал требованиям, предъявляемым в пансионе к идеальному постояльцу. Берналь сказал, что по ночам поет в таверне и поэтому днем должен отсыпаться. У него сейчас нет постоянной работы, и заплатить за месяц вперед он не может. К тому же он очень педантичен в пищевых и гигиенических привычках: он вегетарианец и привык принимать душ дважды в день. Елена с удивлением смотрела, как мать безропотно заносит имя мужчины в регистрационную книгу и провожает его в комнату, волоча за собой тяжелый чемодан постояльца, в то время как сам Берналь несет чехол с гитарой и картонный тубус с драгоценной афишей. Прижавшись к стене, девочка тихо поднялась вслед за ними на второй этаж и заметила, с каким напряженным лицом новый постоялец пялится на влажный от пота ситцевый халат, облегающий материны ягодицы. Войдя в комнату Берналя, Елена щелкнула выключателем, и на потолке со ржавым скрипом закрутились огромные лопасти вентилятора.

С того дня порядки в пансионе поменялись. Работы по дому стало больше: Берналь спал, когда остальные постояльцы уходили на службу. Он часами занимал ванную комнату, в огромных количествах поглощал свою кроличью еду, которую приходилось готовить отдельно. Он то и дело говорил по телефону и часто включал утюг, чтобы подгладить свои щегольские рубашки, причем хозяйка пансиона не требовала от него никакой доплаты. Елена возвращалась из школы в час сиесты, когда день терял свои краски под белым ярким солнцем. В эту пору Берналь видел свой первый сон. По приказу матери девочка сразу снимала ботинки, чтобы не нарушить царящую в доме тишину. Елена отметила, что мать меняется на глазах. Первые перемены стали заметны ей сразу, еще до того, как остальные обитатели пансиона начали шушукаться о хозяйке за ее спиной. Прежде всего люди ощутили назойливый цветочный аромат, сопровождавший хозяйку из комнаты в комнату. Елена знала в доме каждый уголок и к тому же имела солидный опыт слежки за постояльцами, поэтому без труда обнаружила флакон духов, спрятанный в кладовке за пачками риса и консервными банками. Потом девочка заметила черную линию, проведенную карандашом вдоль век, следы помады на губах, новое нижнее белье и неизменную улыбку, с которой мать встречала после полудня появление в столовой выспавшегося и только что принявшего душ Берналя с еще влажными волосами. Он садился за стол и начинал поглощать свою странную еду факира, а мать присаживалась напротив и слушала рассказы о жизни артиста, на пикантные эпизоды из жизни Соловья отзываясь громким утробным смехом.

В первые недели пребывания Берналя в пансионе Елена его ненавидела: постоялец оккупировал весь дом и всецело завладел вниманием матери. Девочке внушали отвращение его набриолиненные волосы, отполированные ногти, привычка ковыряться во рту зубочисткой, его педантизм и то бесстыдство, с которым он повелевал себя обслуживать. Она не могла понять, что такого нашла мать в этом невзрачном авантюристе, безвестном певце, выступавшем в дешевых барах, а может, негодяе и подонке, как шепотом предположила сеньорита София, одна из самых давних постоялиц. Но однажды в жаркий воскресный вечер, когда делать было нечего и время в стенах пансиона как бы замерло, Хуан Хосе Берналь вышел во двор с гитарой, уселся на скамью под смоковницей и начал перебирать струны. На звук музыкального инструмента один за другим стали выглядывать остальные жильцы: сначала робко, не совсем понимая причину оживления, а потом, осмелев, люди вынесли во дворик стулья из столовой и уселись вокруг Соловья. Голос у него был несильный, но приятный и без фальши. Он знал все старые болеро и мексиканские ранчеры, а также несколько партизанских песен, изобилующих ругательствами и богохульствами, от которых дам бросало в краску. Впервые с тех пор, как Елена себя помнила, в доме воцарился праздник. Когда стемнело, зажгли две парафиновые лампы и повесили их на деревья, во двор вынесли пиво и даже бутылку рома, хранившегося с давних пор для лечения простуды. Девочка дрожащими руками принесла из дому стаканы. Слова песен и плач гитары отзывались в ее теле болью, точно приступы лихорадки. Сидевшая рядом хозяйка притопывала в такт музыке, потом вдруг встала, взяла Елену за руки, и они обе закружились в танце, а за ними – все обитатели пансиона, включая нервную и жеманную сеньориту Софию. Некоторое время Елена двигалась под музыку Берналя, тесно прижавшись к телу матери и вдыхая ее новый цветочный аромат. Девочка была счастлива. Потом мать мягко отстранила ее и продолжила танец в одиночку. Закрыв глаза и откинув голову назад, женщина изгибалась всем телом, как развевающаяся на ветру простыня. Елена села. Вскоре все постояльцы вернулись на свои стулья, а хозяйка посреди двора продолжала двигаться в сольном танце.

С того самого вечера Елена стала смотреть на Берналя другими глазами. Она забыла и про ненавистный бриолин, и про зубочистки, и про высокомерие. Когда Соловей проходил мимо или с кем-нибудь при ней разговаривал, девочка вспоминала, как он пел на той импровизированной вечеринке, и у нее вновь горела кожа; она чувствовала смятение в душе и необъяснимый жар в теле. Елена украдкой разглядывала постояльца, не приближаясь к нему, и открывала для себя то, чего раньше не замечала: его сильные плечи и шею, чувственный изгиб полных губ, прекрасные зубы, элегантные руки с длинными тонкими пальцами. Ей страшно хотелось подойти к нему вплотную, уткнуться лицом в его смуглую грудь, услышать вибрации воздуха у него в легких, почувствовать биение сердца, вдохнуть аромат его тела – сухой и резкий, напоминавший запах дубленой кожи и табака. Она мысленно играла с завитками его волос, щупала мышцы его спины и ног, изучала форму ступни, мечтала превратиться в струйку дыма, чтобы проникнуть через горло в это мужское тело и завладеть им изнутри. Но если Берналь поднимал глаза и встречался с ней взглядом, Елена, дрожа, убегала и пряталась в самых дальних закутках двора. Постоялец заполонил все ее мысли, и она уже не могла долго находиться вдали от него. В школе она пребывала как во сне, не видела и не слышала ничего вокруг: везде ей мерещился Берналь. Что он сейчас делает? Может, спит, уткнувшись лицом в подушку, лежа на кровати в полутемной комнате с задернутыми шторами, а лопасти вентилятора гоняют по углам горячий воздух, и по его позвоночнику стекают струйки пота. Как только звенел звонок, оповещавший о конце уроков, Елена со всех ног бежала домой, моля Бога, чтобы Берналь не проснулся до ее возвращения и чтобы ей хватило времени помыться, переодеться в чистое платье и занять свое место на кухне в ожидании постояльца. Девочка делала вид, что учит уроки, а то ведь мать тут же загрузит ее работой по дому. Потом, слыша, как Берналь, насвистывая, выходит из ванной, она теряла голову от страха и нетерпения и наверняка умерла бы от блаженства, если бы он дотронулся до нее или хотя бы с ней заговорил. Девочке так хотелось, чтобы это случилось, но в то же время она готова была тут же раствориться в пространстве среди мебели и занавесок. Она не могла без него жить, однако его горячее присутствие казалось ей невыносимым. Елена повсюду тайно следовала за ним, выполняла все его просьбы, предугадывая каждое его желание еще до того, как он успевал открыть рот. При этом девочка скользила как тень, стараясь не привлекать к себе внимания.

Ночью Елена не могла заснуть, пока Берналь не вернется домой. Она вылезала из гамака и как привидение бродила по первому этажу, набираясь смелости, чтобы в конце концов осторожно проникнуть к Берналю в комнату. Войдя, она закрывала за собой дверь и приоткрывала штору, чтобы луч уличного фонаря осветил церемонию, придуманную ею ради завоевания частиц души этого мужчины – тех, что отпечатались на принадлежащих ему предметах. Елена долго смотрела на свое отражение в зеркале, темном и блестящем, как грязная лужа. Раньше в это зеркало смотрелся он, и оба отражения могли совпасть в воображаемом объятии. Девочка приближала к зеркалу лицо, широко раскрыв глаза и пытаясь увидеть себя глазами Берналя. Она целовала холодное отражение своих губ, и оно обжигало ее, как губы любимого мужчины. Она прижималась к зеркалу грудью, и крошечные вишни ее сосков твердели, причиняя тупую боль, что пронизывала все тело и укоренялась точно между ног. Елена вызывала эту боль еще и еще. Она доставала из шкафа рубашку и сапоги Берналя и надевала все это на себя. Стараясь не шуметь, она делала несколько осторожных шагов в мужских сапогах. В таком облачении она рылась в ящиках стола, причесывалась его расческой, брала в рот его зубную щетку, облизывала крем для бритья, ласкала его грязное белье. Сама не зная зачем, она снимала с себя рубашку, сапоги и свою ночную сорочку и нагишом ложилась в кровать постояльца, жадно втягивая ноздрями его запах, кутаясь в простыни, хранившие его тепло. Она ощупывала свое тело, начиная с головы, прозрачных ушных раковин, глазных впадин и полости рта, и дальше вниз, по костям, по складкам кожи и изгибам тощей фигурки, которая и была Еленой. Она мечтала стать огромной, тяжелой и упругой, как самка кита. Девочке представлялось, что ее тело постепенно наполняется вязкой жидкостью, сладкой как мед, надувается и превращается в огромную куклу, занимающую своим упругим телом всю кровать, всю комнату и весь дом. Иногда, обессилев, она на несколько минут засыпала.

Однажды субботним утром Елена увидела через окно, как Берналь со спины приближается к матери, склонившейся над корытом с бельем. Мужчина положил руку ей на талию, но мать не шевельнулась, словно эта тяжелая рука была частью ее тела. Девочка отметила и этот собственнический жест Берналя, и готовность матери ему принадлежать. Между ними угадывалась близость; их объединяла общая тайна. Волна жара окатила Елену, покрыла все тело потом с головы до ног. У нее перехватило дыхание, сердце забилось между ребрами, как испуганная птица, руки и ноги зачесались, и казалось, что из пальцев вот-вот брызнет кровь. С того дня Елена стала шпионить за матерью.

Постепенно перед ней сложилась очевидная картина: сначала только взгляды, потом слишком долгое прощание, улыбка сообщников, подозрение, что их колени соприкасаются под столом и что они ищут повода остаться наедине. Однажды ночью, возвращаясь из комнаты Берналя после выполнения своих любовных ритуалов, Елена услышала, как у матери в комнате смыли воду в унитазе, и поняла, что все это время, пока она думала, что Берналь зарабатывает на жизнь пением в ночном баре, мужчина был тут, по другую сторону коридора. Пока она целовала его воображаемое лицо в зеркале и ловила его след в простынях, Берналь проводил время в объятиях ее матери. Ловко и бесшумно открыв дверь в мамину спальню, девочка увидела любовников. Сквозь абажур с кистями люстра бросала теплый свет на кровать. Мать превратилась в крупную розовотелую стонущую самку, напоминавшую актинию – сплошные щупальца и присоски: рот, руки, ноги, отверстия… Она извивалась вокруг Берналя, будто не в силах оторваться от его тела, показавшегося девочке твердым, неуклюжим, судорожно двигающимся обрубком дерева. До той минуты Елена никогда не видела обнаженных мужчин, и ее потрясло фундаментальное отличие мужского тела от женского. Мужское естество показалось ей брутальным; она не сразу смогла побороть ужас и заставить себя смотреть дальше. Тем не менее увиденная сцена вскоре ее захватила, и она продолжала смотреть. Девочка подглядела у матери жесты и прикосновения, с помощью которых та отвоевала Берналя у дочери. Эти жесты были сильнее всех девичьих мечтаний, любовных томлений и молитв, они были красноречивее всех немых призывов Елены и всех ее магических обрядов. Елена поняла, что подсмотренные ею ласки, подслушанный страстный шепот и есть ключи к тайне. И если у нее получится овладеть этим искусством, Хуан Хосе Берналь будет спать вместе с ней в гамаке, который она вешала каждую ночь в гардеробной.

Следующие несколько дней Елена провела как в бреду. Окружающий мир совсем перестал интересовать ее, включая Берналя, который переместился в самый дальний уголок ее сознания. Девочка перенеслась в воображаемый мир, целиком вытеснивший повседневную рутину. Она продолжала по привычке выполнять свои обязанности, но душа ее витала в другом измерении. Заметив, что дочь вообще ничего не ест, мать приписала это наступлению переходного возраста, хотя Елена явно не достигла пубертата. Мать наконец нашла время уединиться с Еленой на кухне и поведать дочери о «счастье» родиться женщиной. Разглагольствования о библейском проклятии и менструальных кровотечениях девочка выслушала молча, в полной уверенности, что с ней это никогда не случится.

В среду Елена впервые за неделю проголодалась. Вооружившись консервным ножом и ложкой, девочка заглянула в кладовку и слопала там три банки гороха, а потом сняла красную восковую оболочку с головы голландского сыра и съела его целиком, как яблоко. После этого ей пришлось пулей выбежать во двор, где ее, согнувшуюся пополам, вырвало зеленоватой жижей прямо на кусты герани. Боль в желудке и горечь во рту вернули девочку к реальности. В эту ночь она спала спокойно, свернувшись клубочком в гамаке и посасывая палец, как в детстве. В четверг она проснулась бодрой, помогла матери сварить кофе для постояльцев, потом они вдвоем позавтракали на кухне, и девочка ушла в школу. Однако там она сразу стала жаловаться на сильные спазмы в животе и со страдальческим лицом так часто отпрашивалась в туалет, что учительница отпустила ее домой еще до полудня.

Елена долго кружила по району, избегая главных улиц, и подошла к дому со стороны задней стены сада, выходившей на обрыв. Ей удалось вскарабкаться на стену и спрыгнуть во двор – оказалось не так трудно, как она думала. Девочка прикинула, что в этот час мать еще на рынке и, поскольку сегодня рыбный день, вернется она не скоро. Дома оставались только Хуан Хосе Берналь и сеньорита София, которая уже неделю не ходила на работу из-за разыгравшегося артрита.

Елена спрятала учебники и ботинки под какими-то одеялами и прошмыгнула в дом. Прижимаясь к стенке и стараясь не дышать, она поднялась по лестнице. Услышав громкое радио из комнаты сеньориты Софии, она успокоилась. Дверь в комнату Берналя открылась легко. Внутри было темно, и после залитой солнцем улицы девочка сначала ничего не увидела. Но она ориентировалась по памяти, знала, где стоит мебель, помнила, где скрипят половицы и сколько шагов между дверью и кроватью. На всякий случай Елена дождалась, пока глаза привыкнут к полутьме и во мраке проступят контуры мебели. Вскоре она разглядела мужчину в постели. Он не лежал, уткнувшись лицом в подушку, как она столько раз себе представляла. Берналь спал на спине в одних трусах, не укрывшись простыней. Одну руку он вытянул вдоль тела, а другую положил на грудь. Прядь волос закрывала ему глаза. Накопившийся страх и нетерпение вдруг исчезли без следа. Сейчас Елена с чистой совестью и полным спокойствием сделает то, что должна. Ей казалось, что она уже много раз переживала этот момент. Успокаивая себя словами «ничего страшного», она приготовилась выполнить очередной ритуал, чуть отличавшийся от прежних. Медленно сняла школьную форму, но не решилась стянуть с себя хлопковые трусики. Подошла к кровати. Теперь она лучше различала Берналя. Присев на краешек кровати рядом с рукой спящего и стараясь не давить своим весом на простыню, девочка медленно склонилась над спящим, приблизив лицо к его лицу так, что ощутила жар его дыхания и сладковатый запах мужского тела. Очень осторожно девочка улеглась рядом с Берналем, вытянув сначала одну, потом другую ногу, чтобы его не разбудить. Выждав некоторое время, она отважилась робко приласкать его, положив ладонь ему на живот. Прикосновение к мужскому телу вызвало в ней волну жара. Казалось, ее сердце колоколом гремит по всему дому и вот-вот разбудит Соловья. Девочке понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Увидев, что Берналь не пошевелился, она расслабила мышцы и опустила тонкую руку мужчине на живот. Но и это не нарушило покоя спящего. Елена припомнила, что делала мать, просунула пальцы под резинку мужских трусов, потянулась губами ко рту Берналя и поцеловала его так, как много раз целовала его воображаемое отражение в зеркале. Берналь застонал во сне и одной рукой обнял девочку за талию, а другой направил ее руку куда следует. Он потянулся к ней губами, чтобы ответить на поцелуй, и пробормотал имя любовницы. Услышав имя матери, Елена не отпрянула, а, наоборот, еще крепче прижалась к мужскому телу. Берналь схватил ее за талию и потянул на себя, готовясь совершить первые любовные движения. И лишь тогда, ощутив хрупкость этого птичьего тельца на своей груди, Берналь вынырнул из ватной пелены сна и открыл глаза. Елена почувствовала, что его тело напряглось. Он схватил ее за ребра и оттолкнул с такой силой, что она свалилась на пол, но тут же вскочила и бросилась к нему в объятия. Берналь ударил ее по лицу и в ужасе выпрыгнул из постели: он только что чуть не нарушил вековое табу.

– Развратная, развратная девчонка! – закричал он.

Дверь комнаты открылась. На пороге стояла сеньорита София.

Следующие семь лет Елена провела в интернате при женском монастыре, затем три года в столичном университете, а потом стала работать в банке. Тем временем ее мать вышла замуж за своего любовника, и они вдвоем управляли пансионом до тех пор, пока не накопили на покупку домика в деревне, где они стали выращивать на продажу гвоздики и хризантемы. Соловей поместил свою афишу в золотую рамку; он больше никогда не выступал с ночными концертами, и никто по нему не тосковал. Он также никогда не ездил с женой навещать падчерицу и не задавал о ней никаких вопросов, чтобы не ворошить воспоминания, таившиеся в глубине души. Однако он часто думал о Елене. Образ девочки сохранился в его памяти: годы не стерли его. В представлении отчима Елена оставалась той сладострастной малышкой, которая страдала от любви к нему и которую он отверг. По правде говоря, с годами воспоминания о легких косточках, о детской ладошке на его животе, о языке девочки у него во рту превратились в настоящее наваждение. Обнимая отяжелевшее тело супруги, Берналь воскрешал в воображении Елену, чтобы хоть как-то оживить в себе угасающую страсть. В зрелые годы он ходил в магазин детской одежды и покупал там хлопковые трусики, чтобы с наслаждением ласкать их и себя. Потом ему становилось стыдно за эту слабость, и он предавал трусики огню или закапывал глубоко в землю в дальнем углу двора, надеясь забыть о них навсегда. Он пристрастился к прогулкам вокруг школ и парков, где наблюдал за девочками-подростками. Эти подглядывания на время возвращали его в пропасть того незабываемого четверга.

Елене было двадцать семь лет, когда она впервые отправилась в деревню навестить мать, чтобы представить ей своего жениха – армейского капитана, который уже сто лет ухаживал за ней и просил стать его женой. В один прохладный ноябрьский вечер молодые люди приехали в деревню. Жених был в штатском, чтобы не выглядеть слишком надменно в военной форме и с наградами. Елена привезла кучу подарков.

Берналь ожидал их визита с нетерпением подростка. Накануне он то и дело смотрелся в зеркало, изучая собственное отражение и задаваясь вопросом, заметит ли Елена, как он изменился с возрастом, или же для нее Соловей навсегда останется неподвластным безжалостному ходу времени. Он подготовился к встрече, подобрав каждое слово и продумав все возможные варианты ответов. Вот только ему не приходило в голову, что вместо страстной малышки, по которой он столько лет страдал, его глазам предстанет бесцветная робкая женщина. Берналь почувствовал себя обманутым.

Вечером, когда улеглась радость долгожданной встречи и мама с дочкой уже обменялись новостями, все семейство вытащило стулья на улицу посидеть в холодке. В воздухе сильно пахло гвоздиками. Берналь предложил выпить вина, и Елена следом за ним пошла в дом – принести бокалы. В тесной кухне они ненадолго остались вдвоем. И тогда мужчина, так долго ждавший этой возможности, взял Елену под руку и сказал ей, что все случившееся было чудовищной ошибкой, что тем далеким утром он был в полусне и сам не знал, что творит, что он и не думал швырять ее на пол и оскорблять такими словами. Он умолял ее проявить сострадание и простить его. Может, тогда он вновь обретет ясность ума, потому что все эти годы страстная любовь к ней не оставляла его в покое, отравляла ему кровь и разъедала душу. Елена глядела на него в изумлении и не находила, что сказать в ответ. О какой развратной девчонке он говорит? Ее детство осталось далеко позади. Боль первой любви к мужчине, который ее отверг, заперта на замок и хранится за семью печатями в самой дальней каморке ее памяти. У Елены не сохранилось никаких воспоминаний о том далеком четверге.

Клариса

Клариса родилась, когда в городе еще не было электрического освещения. Она видела по телевизору, как первый астронавт парил над поверхностью Луны. А умерла она от удивления, когда к нам прибыл с визитом папа римский и ему навстречу вышли гомосексуалы, переодетые монашками. Клариса провела детство среди коридоров, освещенных масляными лампами, и зарослей папоротников. В те времена дни тянулись медленно. Клариса так и не смогла привыкнуть к разительным переменам наших дней. Мне всегда казалось, что она застыла в атмосфере цвета сепии, как на фотопортретах прошлого века. Наверное, у нее когда-то была тонкая девичья талия, грациозная походка и профиль камеи, но, когда мы познакомились, Клариса была довольно смешной старушкой с приподнятыми плечами, напоминавшими два мягких горба. Ее благородную голову венчал жировик размером с голубиное яйцо, вокруг которого она укладывала седые кудри. Взгляд Кларисы был озорным и глубоким, умел рассмотреть любое зло, как бы глубоко оно ни таилось, и при этом не подпасть под его влияние. За долгие годы жизни эта женщина снискала славу святой, и после ее смерти на многих домашних алтарях наряду с другими самыми почитаемыми образами хранятся фотографии Кларисы. Люди, глядя на ее портрет, просят у нее помощи при всяких житейских затруднениях, несмотря на то что чудотворные способности старушки еще не признаны Ватиканом и, скорее всего, никогда признаны не будут. Сотворенные ею чудеса неоднозначны: она не исцеляет слепцов, как святая Луция, и не посылает девушкам мужей, как святой Антоний. Но люди говорят, что Клариса может помочь преодолеть похмелье, тяготы военной службы по призыву и тоску одиночества. Ее чудеса просты и невероятны, но они так же востребованы, как и великие деяния святых, удостоенных церковного признания.

Мы познакомились с Кларисой, когда я была еще девочкой-подростком и служила в доме Сеньоры – «ночной бабочки», как старушка именовала работниц этой профессии. Уже тогда было непонятно, в чем держалась душа Кларисы. Казалось, что она вот-вот оторвется от земли и вылетит в окно. У нее был руки целительницы, и люди, не имевшие возможности оплатить визит к врачу или же разочаровавшиеся в официальной медицине, вставали в очередь, чтобы женщина сняла им приступ боли или утешила в несчастье. Моя хозяйка обычно звала ее для массажа спины. Попутно Клариса вела с Сеньорой душеспасительные беседы, чтобы повлиять на ее судьбу и наставить на путь истинный. Однако хозяйка не имела ни малейшего желания следовать этому пути – иначе она бы разорилась. Минут десять-пятнадцать – в зависимости от интенсивности болей – Клариса передавала хозяйке целебное тепло своих ладоней, а потом соглашалась выпить фруктового сока в качестве платы за труды. Сидя на кухне лицом к лицу, женщины болтали о земном и о Божественном; причем хозяйка больше говорила о первом, а Клариса – о втором. Однако обе соблюдали взаимное уважение и правила хорошего тона. Потом я сменила работу и лет на двадцать потеряла Кларису из вида. Когда жизнь свела нас снова, мы подружились и навсегда сохранили добрые отношения, несмотря на разные препятствия, иногда возникавшие между нами, включая ее смерть, внесшую некоторый беспорядок в наше общение.

Даже когда старость не позволяла ей двигаться так же быстро, как в прежние годы ее миссионерской деятельности, Клариса всегда была готова помочь ближнему и часто делала это вопреки его воле. Так произошло с сутенерами на улице Республики, которым нередко приходилось с неудовольствием публично выслушивать из уст этой доброй женщины призывы встать на путь истинный. Клариса была готова отдать страждущим все, что ей принадлежало, а принадлежало ей, по сути, только то, что было на ней надето. К концу ее жизни трудно было отыскать человека беднее, чем она. Благотворительность Кларисы превратилась в дорогу с двухсторонним движением: уже неясно было, кто жертвует и кто принимает жертву.

Женщина жила в собственном старом трехэтажном доме. Несколько комнат в нем пустовало, а другие сдавались под склады хозяину рюмочной, поэтому во всем здании стоял кислый запах от дыхания пьяных. Клариса не хотела переезжать из этого дома, доставшегося ей в наследство от родителей. Дом напоминал ей о славном прошлом, и там, в самой дальней комнате, более сорока лет тому назад заживо похоронил себя ее супруг. Он был судьей в далекой провинции и достойно выполнял свои обязанности до тех пор, пока в семье не родился второй ребенок. Это событие так разочаровало судью, что он утратил желание противостоять судьбе и кротом зарылся в зловонную нору своей комнатушки. Выходил он оттуда крайне редко: как мимолетная тень, приоткрывал дверь, чтобы выставить наружу полный ночной горшок и забрать еду, которую Клариса каждый день приносила к порогу. Супруг общался с ней посредством бумажек, написанных каллиграфическим почерком, и стуком в дверь: два удара означали «да», а три удара – «нет». В его комнате раздавалось астматическое покашливание, а иногда – отборная пиратская брань, неизвестно кому адресованная.

– Бедняга! Пусть Бог поскорей призовет его к себе и позволит ему петь в хоре ангелов, – вздыхала Клариса без всякой иронии.

Но кончина супруга в ближайшем будущем не входила в планы Божественного провидения, поскольку судья пережил свою супругу и жив до сих пор, хотя ему уже, наверное, лет сто. Может, он и умер, а кашель и проклятья – лишь эхо давних звуков.

Клариса вышла замуж за этого человека, потому что он первым попросил ее руки, а родителям девушки казалось, что судья составит ей очень хорошую партию. Клариса покинула строгое богатство отчего дома и смирилась с алчностью грубого мужа, не мечтая о лучшей доле. Один-единственный раз она с ностальгией отозвалась о прошлой жизни, упомянув рояль, на котором с наслаждением играла в детстве. Так нам стало известно о ее увлечении музыкой, и много лет спустя, когда она уже была старушкой, друзья в складчину подарили ей скромное пианино. К тому времени Клариса лет шестьдесят не подходила к инструменту, однако тут же уселась на табурет и уверенно сыграла по памяти ноктюрн Шопена.

Через пару лет после свадьбы с судьей у Кларисы родилась дочь-альбинос, которая, едва встав на ножки, отправилась с матерью в церковь. Малышка пришла в такой восторг от блеска литургии, что дома стала срывать портьеры и мастерить из них себе облачение, как у епископа. Вскоре любимым занятием девочки стала игра в церковную службу с песнопениями на воображаемой латыни. Дочь Кларисы росла умственно отсталой, и с этим ничего нельзя было поделать: она бормотала непонятные слова на своем языке, пускала слюни и испытывала неконтролируемые приступы агрессии, во время которых приходилось ее связывать, как скот на ярмарке, чтоб она не грызла мебель и не бросалась на людей. С наступлением переходного возраста девочка поуспокоилась и начала помогать матери в заботах по дому. Второй ребенок Кларисы появился на свет с солнечным азиатским лицом, на котором не выражалось ни тени любопытства. Единственным его достижением стало умение держаться в седле велосипеда, но мальчику оно особо не пригодилось, поскольку мать не отваживалась выпускать его из дому. Так он и провел всю жизнь, крутя педали велосипеда без колес, установленного на подиуме во внутреннем дворике.

Ненормальность детей не поколебала оптимизма Кларисы, видевшей в них чистые души, не подверженные злому влиянию. Мать всегда находила для детей только ласковые слова. Своей главной задачей она считала защиту дочери и сына от земных страданий. Клариса часто спрашивала себя, кто позаботится о детях после ее смерти. Отец, напротив, никогда не говорил о наследниках. Он использовал умственно отсталых отпрысков как предлог, чтобы погрузиться в пучину стыда, бросить службу, забыть друзей, отказаться от свежего воздуха и заживо похоронить себя в комнатушке, где он с терпением, достойным средневекового монаха, переписывал газеты в нотариальную книгу. Между тем его жена истратила на содержание семьи все свое приданое и все наследство до последней монеты и была вынуждена браться за любую подработку. Собственные беды не отдалили ее от чужих несчастий, и даже в самые тяжелые времена она не переставала заниматься благотворительностью.

Клариса очень хорошо знала человеческие слабости. Однажды ночью она, уже седовласая старушка, сидела в своей комнате за шитьем и вдруг услышала странный шум. Она встала, чтобы посмотреть, откуда исходят эти звуки, но не успела выйти за дверь, как столкнулась на пороге с незнакомцем, приставившим нож ей к горлу.

– Молчи, шлюха, а не то я тебя прикончу одним ударом, – пригрозил мужчина.

– Ты ошибся, сынок: «ночные бабочки» на другой стороне улицы – там, где играет музыка.

– Шутки в сторону! Это ограбление!

– Что ты такое говоришь? – недоверчиво улыбнулась Клариса. – Что же ты собрался у меня украсть?

– Сядь на стул: я тебя свяжу.

– Ни в коем случае, сынок! Я тебе в матери гожусь: прояви хоть немного уважения.

– Садись!

– Не кричи: ты испугаешь моего мужа, а он слаб здоровьем. И кстати, убери ножик, а то еще поранишь кого-нибудь, – сказала старушка.

– Послушайте, сеньора, я пришел вас грабить, – пробормотал обескураженный налетчик.

– Нет, это не грабеж. Я уберегу тебя от греха. Я сама дам тебе немного денег. Ты у меня ничего не отнимаешь: это я сама тебе их даю, понятно? – Клариса пошла за кошельком и вытащила оттуда все деньги, что оставались у нее до конца недели. – Больше у меня нет. Как видишь, у нас бедная семья. Пойдем на кухню, я чайник поставлю.

Грабитель убрал нож и последовал за старушкой, держа деньги в руке. Клариса налила две чашки чая, выложила оставшееся у нее печенье и пригласила грабителя за стол в зале.

– Откуда у тебя взялась эта глупая идея – ограбить бедную старуху?

И грабитель поведал, что следил за ней несколько дней. Он думал, что Клариса живет одна, и решил, что в таком большом доме будет чем поживиться. Это его первый грабеж. Работы нет, дома четверо детей. Он просто не может вернуться домой с пустыми руками. Клариса объяснила ему, насколько велик был риск. Ведь грабителю грозил не только арест: он мог обречь свою душу на вечные мучения в аду… Впрочем, Клариса сомневалась, что Бог покарает его так строго. Вероятнее всего, грабитель попадет в чистилище, если, конечно, раскается и больше никогда не пойдет на преступление. Клариса предложила внести его имя в список своих протеже и дала слово, что не заявит в полицию о попытке грабежа. На прощание они обнялись и чмокнули друг друга в щечку. Следующие десять лет – до самой смерти Кларисы – этот человек каждый год посылал ей по почте небольшой подарок на Рождество.

Не все знакомые Кларисы были такого пошиба. Она общалась и с уважаемыми людьми: знатными дамами, богатыми торговцами и государственными мужами. Этим людям она наносила визиты, ходатайствуя о помощи ближнему. При этом Клариса ни на минуту не задумывалась, как будет воспринята ее просьба. Однажды она пришла в приемную депутата по имени Диего Сифуэнтес, известного своими пламенными речами. Диего был одним из немногих неподкупных политиков в стране, что не помешало ему дорасти до министра и войти в учебники истории в качестве вдохновителя какого-то мирного договора. В те далекие времена Клариса была молода и робка, но уже отличалась непреклонностью, прославившей ее в старости. Она пришла к депутату с просьбой помочь монахиням из ордена Святой Терезы получить новый современный холодильник. Депутат ошарашенно уставился на нее, не понимая, с какой стати он должен помогать своим идеологическим противникам.

– В трапезной монахинь ежедневно получают бесплатные обеды сто детишек, и почти все они из семей коммунистов и евангелистов, отдающих за вас свои голоса на выборах, – кротко ответила Клариса.

Так между ними зародилась тайная дружба, ради которой политик выполнил много просьб и совершил немало добрых дел. С той же неопровержимой логикой Клариса добивалась от иезуитов школьных стипендий для учеников-атеистов, от Лиги дам-католичек – бывшей в употреблении одежды для проституток, от Немецкого института – музыкальных инструментов для еврейского хора, от владельцев виноградников – денег на программы по лечению алкоголиков.

Ни муж, заживо погребенный в мавзолее собственной комнаты, ни долгие часы ежедневного изнурительного труда не помешали Кларисе забеременеть снова. Повитуха предупредила женщину, что велика вероятность рождения еще одного ненормального ребенка. Однако Клариса успокоила ее, сказав, что Бог следит за равновесием во Вселенной: если отдельные создания Творца получились кривыми, то другие обязательно выйдут прямыми. На каждую добродетель положено по греху, за радостью следует печаль, после зла приходит добро, и так бывает из века в век, пока крутится колесо жизни. «Маятник качается сначала в одну сторону, а потом в другую», – говорила Клариса.

Она хорошо перенесла беременность и родила третьего ребенка – сына. Роды прошли дома в присутствии повитухи и двух старших умственно отсталых детей – безобидных существ с вечной улыбкой на лице, проводивших все время в играх. Старшая сестра в облачении епископа бормотала непонятные молитвы, а ее брат стремился неизвестно куда, крутя педали неподвижного велосипеда. На этот раз, ради сохранения гармонии и соблюдения справедливости, чаша весов склонилась в нужную сторону. На свет появился крепкий малыш с мудрыми глазами и сильными руками. Благодарная мать приложила сына к груди. Четырнадцать месяцев спустя Клариса родила еще одного мальчика – такого же, как предыдущий.

– Эти дети вырастут здоровыми и будут помогать мне заботиться о старшеньких, – решила женщина, придерживаясь своей теории о вселенском равновесии.

Все вышло именно так, как сказала мать. Младшие дети росли ввысь, как побеги тростника, и добротой их Бог не обделил.

Кларисе каким-то образом удавалось содержать четверых детей без помощи мужа. При этом она сохраняла достоинство благородной дамы и никогда не просила о милосердии для себя. Мало кто был в курсе ее финансовых затруднений. С неизменным упорством она работала ночами, делая тряпичных кукол или выпекая свадебные торты на продажу. Она без устали боролась с запустением в доме, на стенах которого уже выступала зеленая плесень. В младших сыновьях она воспитывала оптимизм и щедрость. И воспитание принесло чудесные плоды: в последующие десятилетия мальчики поддерживали мать, разделяя с ней бремя ухода за старшими детьми. Но однажды старшенькие застряли в закрытой ванной, и утечка газа тихо отправила их на тот свет.

Визит папы римского состоялся накануне восьмидесятилетия Кларисы, хотя ее возраст непросто было определить, так как она сама себе прибавляла годы из кокетства – просто чтобы чаще слышать от людей комплименты типа «как хорошо вы выглядите в свои восемьдесят пять!». Характер у нее был твердый, а вот тело уже подводило: ей стало трудно ходить, она плохо ориентировалась на городских улицах, почти утратила аппетит и к концу жизни питалась лишь цветами и медом. Ее душа постепенно отделялась от тела, а зачатки крыльев становились все заметнее. Однако предстоящий визит папы римского вновь пробудил в ней энтузиазм и интерес к земным делам. Она не согласилась смотреть прибытие понтифика по телевизору, потому что не доверяла этому прибору. Старушка была уверена, что даже высадка астронавтов на Луну была фикцией, снятой на пленку в павильонах Голливуда, точно так же как лживые истории о любовниках, которые понарошку умирают, а через неделю их лица вновь мелькают на телеэкранах, где их герои проживают новые жизни. Клариса хотела видеть понтифика собственными глазами, чтобы никто не посмел предъявить ей на экране актера в папском облачении. И мне пришлось сопровождать старушку на улице, где все шумно приветствовали папский кортеж. Проведя пару часов в толпе верующих, обороняясь от продавцов, что торговали свечами, майками с портретами папы, цветными картинками и фигурками святых, мы все-таки разглядели понтифика под стеклянным колпаком. Он напоминал дельфина-альбиноса в гигантском аквариуме. Клариса упала на колени, и ее чудом не затоптали религиозные фанатики и охранники из папской гвардии. И вот, когда мы находились от папы на таком расстоянии, что в него можно было камнем попасть, из переулка вышла процессия мужчин в рясах монашек. Их лица были размалеваны, а в руках они несли плакаты с требованиями разрешить аборты, разводы, педерастию, а также поддержать стремление женщин становиться служительницами религиозного культа. Клариса дрожащей рукой полезла в сумку, вытащила оттуда очки и нацепила их на нос – хотела убедиться, что перед ней не галлюцинация.

– Пойдем отсюда, доченька. Я уже насмотрелась, – сказала она мне, побледнев.

Она была совершенно ошеломлена увиденным, и я, чтобы ее отвлечь, предложила купить для нее прядь волос папы. Но Клариса не захотела никаких волос, так как не было гарантии их подлинности. Количество папских волос, предлагаемых торговцами, было так велико, что ими можно было набить пару матрасов, как написала потом одна социалистическая газета.

– Я такая старая, что этот мир для меня уже непостижим. Пойдем-ка домой, деточка.

Она еле добралась до дома под колокольный звон и громкие приветствия в адрес понтифика, до сих пор звучавшие в ушах. Я ушла на кухню сварить суп для судьи и заварить ромашковый чай для Кларисы, чтобы хоть как-то ее успокоить. Тем временем старушка в глубокой меланхолии привела свои вещи в порядок и отнесла мужу последнюю тарелку супа. Поставив поднос на пол у запертой двери, она постучалась впервые за сорок лет или даже больше.

– Сколько раз я просил меня не беспокоить! – раздался слабый голос судьи.

– Извини, дорогой, я только хотела предупредить, что готовлюсь умереть.

– Когда?

– В пятницу.

– Хорошо, – ответил судья, но дверь не открыл.

Клариса позвала сыновей, сообщила им о своей скорой кончине, а потом легла в постель. У нее была большая комната, где всегда царила полутьма. Там стояла тяжелая резная мебель красного дерева, так и не превратившаяся в антиквариат, поскольку задолго до этого дня развалилась. На комоде возвышалась хрустальная ваза с восковым младенцем Иисусом внутри. Фигурка была сделана очень искусно: младенец был как живой.

– Мне бы хотелось, Ева, чтобы ты забрала младенца себе и продолжала о нем заботиться.

– Вы же не вправду собрались на тот свет? Не надо меня пугать, Клариса.

– Его надо держать в тени: на солнце он растает. Ему сто лет, и он еще столько же проживет, если за ним правильно ухаживать и беречь его от жары.

Я зачесала наверх ее снежно-белые, как безе, волосы, украсила прическу лентой и присела рядом, чтобы помочь старушке пережить нелегкий момент. Непонятно было, что происходит. Никакой патетики не наблюдалось, будто речь шла не об агонии, а о банальной простуде.

– Хорошо бы мне исповедаться, правда, дочка?

– В каких грехах вы собираетесь покаяться, Клариса?

– Жизнь длинная, и для злых дел времени более чем достаточно…

– Вы вознесетесь прямиком в рай, если он есть.

– Конечно есть. Но вот пустят ли меня туда – это вопрос. Там все так строго… – проговорила она. И после долгой паузы добавила: – Среди всех моих ошибок есть одна – очень серьезная…

Я вздрогнула, решив, что сейчас эта святая женщина признается, что нарочно убила своих умственно отсталых детей, желая облегчить задачу Божественному провидению. Или заявит, что не верила в Бога, а добрые дела творила лишь из чувства долга, потому что ей выпала такая судьба, – хотела компенсировать творимое другими людьми зло, поскольку все в мире стремится к равновесию. Но Клариса не призналась ни в чем ужасном. Она отвернулась к окну и, зардевшись, сказала, что уклонялась от выполнения супружеского долга.

– Это в каком смысле? – спросила я.

– Ну… Я хотела сказать, что не удовлетворяла плотских желаний супруга, понимаешь?

– Нет.

– Если женщина отказывает мужу в доступе к своему телу, он может впасть в соблазн и искать утешения в объятиях другой женщины. Жена в моральном долгу перед мужем.

– Поняла. Судья прелюбодействует, а грех ваш.

– Нет-нет. Мне кажется, грех общий. Надо будет уточнить.

– У мужа такие же обязанности перед женой?

– А?

– Я говорю, если бы у вас был другой мужчина, грех был бы не только ваш, но и вашего мужа?

– Что только тебе не лезет в голову, доченька… – Она удивленно посмотрела на меня.

– Не переживайте. Если ваш самый страшный грех в том, что вы уклонялись от половых контактов с судьей, то Бог над этим только посмеется, я уверена.

– Не думаю, что у Бога такое чувство юмора…

– А вот сомневаться в Божественном совершенстве – действительно большой грех, Клариса.

У старушки был до того здоровый вид, что трудно было вообразить ее близкую кончину. Однако мне пришло в голову, что святые – в отличие от простых смертных – умеют умирать без страха и в здравом рассудке. Авторитет Кларисы был так велик, что многие уверяли, будто видят светящийся нимб над ее головой и в ее присутствии слышат небесную музыку. Поэтому, когда я переодевала старушку в ночную сорочку, меня ничуть не удивили два воспаленных бугра на ее плечах, как будто из них вот-вот прорежется пара ангельских крыльев.

Слух о том, что Клариса при смерти, быстро разошелся по городу. Мы с ее сыновьями только и успевали принимать нескончаемый поток людей, просивших старушку о заступничестве перед Всевышним или просто пришедших проститься. Многие ожидали, что в самый последний момент случится чудо: например, висящий в воздухе кислый запах спиртного вдруг превратится в аромат камелий или же тело Кларисы засияет всеми цветами радуги. Среди пришедших проститься с Кларисой был ее знакомый налетчик, так и не вставший на путь истинный, а, наоборот, значительно преуспевший в грабежах. Он присел у ложа умирающей и без тени стыда поведал ей о своих похождениях.

– Дела у меня идут хорошо. Я теперь работаю только в богатых кварталах: граблю толстосумов, а это не грех. Я никогда не прибегаю к насилию, работаю чисто, как джентльмен, – сказал он даже с гордостью.

– Мне придется много молиться за тебя, сынок.

– Молитесь, бабуля, это мне не повредит.

Пришла сказать последнее «прости» и моя прежняя хозяйка – Сеньора. Со скорбным выражением лица она принесла цветы на венок, а также сласти для тех, кто приходил проститься со старушкой. Сеньора меня не вспомнила, а я ее узнала без труда. Она не очень изменилась, выглядела хорошо, несмотря на полноту, парик и экстравагантные пластмассовые туфли с золотыми звездочками. В отличие от налетчикa, моя прежняя хозяйка пришла сообщить Кларисе, что зерна, когда-то посеянные старушкой, упали на благодатную почву и теперь Сеньора – достойная христианка.

– Расскажите об этом святому Петру, чтобы он вычеркнул мое имя из черного списка, – попросила Сеньора.

– Какое ужасное разочарование ждет всех этих добрых людей, если я, вместо того чтобы попасть в рай, угожу в адский котел… – вздохнула умирающая, когда я наконец-то закрыла дверь за последним визитером, чтобы Клариса немного отдохнула.

– Если это случится, то там, наверху. А здесь, внизу, никто ничего не узнает, Клариса.

В пятницу с раннего утра на улице собралась толпа, и сыновья Кларисы с трудом сдерживали натиск верующих, готовых разнести весь дом, чтобы завладеть какой-нибудь реликвией, от клочка обоев до лоскутка одежды святой женщины. Клариса угасала прямо на глазах, и впервые стало ясно, что она действительно умирает. Около десяти часов рядом с домом остановился синий автомобиль с государственными номерами конгресса. Шофер помог подняться с заднего сиденья старику, который был тут же узнан собравшимися. То был Диего Сифуэнтес, после нескольких десятилетий на службе народу снискавший славу Отца Нации. Сыновья Кларисы вышли сенатору навстречу и помогли ему подняться на второй этаж. Увидев его на пороге комнаты, Клариса ожила: щеки ее порозовели, а глаза заблестели вновь.

– Пожалуйста, выпроводи всех из комнаты и оставь нас с ним наедине, – шепнула старушка мне на ухо.

Двадцать минут спустя дверь распахнулась, и вышел Диего Сифуэнтес, с трудом волоча ноги и утирая слезы. Выглядел он больным и жалким, но при этом улыбался. Сыновья Кларисы, поджидавшие старика в коридоре, помогли ему спуститься с лестницы. И, увидев их троих вместе, я убедилась в своих подозрениях: у всех была одинаковая осанка, одинаковый профиль, спокойная уверенность в себе, мудрый взгляд и сильные руки.

Я дождалась, пока они сойдут на первый этаж, и вошла к старой подруге. Поправляя ей подушки, я заметила у нее в глазах слезы радости – такие же, как у ушедшего сенатора.

– Дон Диего и есть ваш самый большой грех, правда? – спросила я шепотом.

– Это не грех, доченька, это была моя помощь Божественному провидению, чтобы привести в равновесие баланс судьбы. И видишь, как хорошо все сложилось: за двух умственно отсталых детей Бог послал мне двоих здоровых, чтобы заботиться о старшеньких.

Ночью Клариса тихо скончалась. «От рака», – изрек врач, посмотрев на бугорки ее крыльев. «От святости», – заключили верующие, стоявшие на улице со свечами и цветами. «От удивления», – говорю я, потому что мы были вместе с Кларисой во время визита папы римского в наш город.

Жабий рот

Юг переживал тяжелые времена. Речь идет не о юге страны, а о юге земного шара, где времена года поменялись местами, и Рождество там бывает не зимой, как в цивилизованных странах, а в середине года, как в странах варварских. Камни, койрон[20] и лед; обширные пространства вплоть до Огненной Земли распадаются на четки островов с верхушками заснеженных холмов на горизонте. Тишина, царящая в этих краях с сотворения мира, изредка нарушается подземными вздохами ледников, медленно сползающих к морю. Среди этой суровой природы живут грубые люди. В начале века англичанам уже нечего было увозить с собой из тех мест, но им удалось получить концессию на разведение овец. За несколько лет овечье поголовье так увеличилось, что издали стада походили на облака, спустившиеся до самой земли. Овцы съели все растения и растоптали последние алтари индейских цивилизаций. В этих краях Эрмелинда и промышляла своими затейливыми играми.

Посреди высокогорной равнины возвышалось, словно торт на пустом столе, большое здание правления животноводческой компании, окруженное нелепыми газонами. За газонами ухаживала супруга администратора, которая не могла смириться с жизнью вдали от сердца Британской империи и упрямо продолжала переодеваться к ужину в вечернее платье. Компанию ей составлял только муж, флегматичный господин, тоже цеплявшийся за отжившие традиции. Поденщики-креолы жили в бараках лагеря, отделенного от хозяйского дома изгородью из колючих кустов и шиповника. Живая изгородь была попыткой зрительно ограничить масштабы пампасов и воссоздать для иностранцев иллюзию английских равнин.

Работники компании под надзором управляющих влачили такое же жалкое существование, как и вверенный им скот. Люди страдали от холода и месяцами не ели горячего супа. Вечерами кто-нибудь брал в руки гитару, и вокруг раздавались сентиментальные песни. Жажда любви была так сильна, что, несмотря на квасцы, добавлявшиеся поваром в пищу для ослабления плотских желаний, батраки вступали в сексуальные контакты с овцами и даже с тюленями, если несчастные животные близко подплывали к берегу и их удавалось поймать. У тюлених большие грудные железы, напоминающие материнскую грудь, и, если содрать с животных кожу, пока они еще живые и теплые, охваченный похотью мужчина может закрыть глаза и вообразить в своих объятиях русалку. Однако, несмотря на все тяготы жизни, работники компании развлекались больше, чем хозяева, и все благодаря запретным играм Эрмелинды.

Она была единственной молодой женщиной в тех краях, если не считать англичанку, выходившую из-за живой изгороди только для того, чтобы пострелять зайцев из ружья. Во время охоты сквозь завесу пыли различалась вуаль ее шляпки, а вдали слышался лай гончих. Эрмелинда же была женщиной земной – близкой и понятной. В ее жилах текла буйная смесь кровей, и она всегда была не прочь повеселиться. Эрмелинда выбрала роль утешительницы мужчин по призванию: ей нравились представители сильного пола вообще и каждый в отдельности. Среди них она чувствовала себя королевой улья. Ей нравился запах их кожи, потной от работы и вожделения, хриплый голос, небритые щеки, сильные тела, истосковавшиеся по женской ласке, становившиеся столь уязвимыми в ее руках; ей нравились их боевой дух и бесхитростные сердца. Ей была известна иллюзорная твердость и крайняя слабость клиентов, но она не пользовалась ни тем ни другим. Напротив, она жалела мужчин. В ее суровом характере подчас случались проблески материнской нежности: ночами она часто пришивала заплатки к мужским рубашкам, варила курицу для заболевших батраков и даже писала любовные письма их далеким невестам. Она по крупицам собирала свое состояние на матрасе, набитом овечьей шерстью, под дырявой цинковой крышей. Сквозь щели в кровле проникал ветер, порождавший звуки флейт и гобоев. Тело Эрмелинды было крепким, кожа – чистой, а смех – звонким. Характер у нее был сильный: не то что у испуганной овцы или освежеванной тюленихи. В каждом объятии женщины, даже самом коротком, ощущалось воодушевление и озорство. Молва о ее сильных ногах всадницы, о ее крепких и щедрых грудях распространилась на шестьсот километров окрест. Влюбленные в женщину батраки съезжались отовсюду, чтобы провести досуг в ее компании. По пятницам всадники пускали лошадей галопом на такие расстояния, что бедные животные приходили в мыле и валились с ног. Хозяева-англичане запрещали работникам употреблять спиртные напитки, но Эрмелинде удавалось тайно гнать самогон, значительно поднимавший настроение гостям и одновременно разрушавший им печень. Кроме того, самогон использовался как горючее для светильников в часы развлечений. Мужчины начинали делать ставки после третьей рюмки ликера, когда уже невозможно сосредоточить взгляд и трезво оценить происходящее.

Женщина научилась извлекать выгоду честным путем. Кроме карт и костей, в распоряжении мужчин были и другие игры, в которых единственным выигрышем всегда была она, Эрмелинда. Проигравшие отдавали ей свои деньги, да и выигравшие тоже. Но вторые получали право провести какое-то время в ее компании без всяких прелюдий и уловок, и не потому, что Эрмелинда ничего такого не хотела. Просто у нее не было времени уделять каждому особое внимание. Участники игры в жмурки снимали штаны, оставаясь при этом в жилетках, шапках и сапогах на ягнячьем меху для защиты от антарктического холода, со свистом проникавшего сквозь щели. Женщина завязывала игрокам глаза, и преследование начиналось. Иногда поднимался такой шум, что смех и жаркое дыхание игроков перелетали через ограду из шиповника и доносились до ушей англичан. Хозяева приписывали эти звуки ветрам пампасов и, сохраняя невозмутимость, допивали последнюю чашечку цейлонского чая, прежде чем отправиться в постель. Тот игрок, кому удавалось первым дотронуться до Эрмелинды, радостно кудахтал, благодаря судьбу за выпавший шанс потискать красотку. Другая игра называлась «качели». Женщина усаживалась на доску, привязанную к потолку двумя веревками. Перед жадными взорами мужчин она разводила ноги в стороны, и все видели, что под желтой юбкой у нее нет трусов. Игроки вставали в очередь, и у каждого была одна попытка запрыгнуть на качели. Тот, кому это удавалось, возносился до потолка, зажатый бедрами женщины, в ворохе ее юбок, пробираемый дрожью до самых костей. Но таких счастливчиков было очень мало: большинство игроков валилось на пол под общий смех.

В игре «жаба» можно было за четверть часа просадить месячное жалованье. Эрмелинда мелом рисовала на полу черту, а на расстоянии четырех шагов от черты – широкий круг. Женщина ложилась в центр круга, раздвинув ноги, казавшиеся золотистыми при свете коптилки. Взорам собравшихся приоткрывался темный вход в ее лоно, напоминавший надрезанный плод или забавный жабий рот. Воздух в комнате становился плотным и горячим. Игроки выстраивались по ту сторону от меловой черты и начинали метать в цель монеты. Некоторые батраки были меткими стрелка́ми и запросто останавливали на бегу животное, бросив в него болеадорас[21]. Однако Эрмелинда умела незаметным телодвижением в последний момент уклониться от монеты. Деньги, падавшие внутрь круга, отходили в собственность женщины. Если кто-нибудь попадал в цель, его ждала награда, достойная султана: два часа за занавеской наедине с красоткой – абсолютное счастье, позволявшее на время выкинуть из головы все невзгоды и погрузиться в радости рая. Счастливчики, удостоившиеся пары часов наедине в Эрмелиндой, говорили, что ей известны секреты любви, способные доставить мужчине неземное наслаждение: довести до порога смерти и вернуть его, умудренного, на землю.

До того как объявился астуриец Пабло, не многим удавалось выиграть пару часов наслаждения, хотя некоторые удостоились чего-то подобного, но не за какие-то жалкие монетки, а за половину жалованья. К тому времени женщина сколотила небольшое состояние, но пока еще не думала вернуться к обычному образу жизни. Она действительно любила свое ремесло и гордилась тем, что может предложить батракам крупицы счастья. Пабло был худой и малорослый, с цыплячьими костями и детскими руками. Внешний вид астурийца не соответствовал его жутко упрямому характеру. Рядом с пышнотелой и веселой Эрмелиндой он казался злым гномом, но товарищи, решив над ним потешиться, потерпели горькое разочарование. Маленький чужестранец отреагировал на первую же провокацию, как змея, готовая броситься на любого соперника. Потасовка закончилась, так и не начавшись, так как первое правило Эрмелинды гласило: «Никаких драк под крышей моего дома». Защитив свою честь, Пабло успокоился. Его лицо выражало мрачную решимость, говорил он мало, а если говорил, то с явным испанским акцентом. В свое время Пабло уехал из Испании, скрываясь от полиции. Он зарабатывал на жизнь, возя контрабанду через перевалы в Андах. До описываемых событий он был угрюмым отшельником и забиякой, насмехавшимся над климатом, овцами и англичанами. Пабло ни от кого не зависел, он не знал ни чувства любви, ни чувства долга. Но лет ему уже было немало, и одиночество начинало отзываться болью в его костях. Иногда на рассвете Пабло просыпался, лежа на холодном полу под темным кастильским покрывалом, с седлом под щекой вместо подушки. Боль исходила не от затекшего тела, а от затаенной грусти и одиночества. Астуриец устал волком скитаться по земле. Но и тихий семейный уют тоже был не для него. Пабло приехал в те далекие места, потому что до него дошел слух, будто на краю света живет женщина, способная изменить направление ветра, и ему захотелось увидеть ее собственными глазами. Долгий путь и многочисленные опасности не испугали его, и когда он наконец оказался в таверне и увидел Эрмелинду вблизи, ему стало ясно, что оба они сделаны из одного и того же прочного металла. И Пабло решил, что для него, проделавшего столь долгий путь, жить дальше без этой женщины нет смысла. Усевшись в углу таверны, он принялся наблюдать за Эрмелиндой и прикидывать свои шансы.

У астурийца был луженый желудок, и он спокойно выпил несколько стаканов приготовленного хозяйкой забористого ликера. Он отказался раздеться, чтобы участвовать в «хороводе святого Мигеля», играть в «мандандирун-дирун-дан»[22] или в другие игры, показавшиеся ему детскими забавами. Но ближе к утру, когда наступил черед игры в «жабу», Пабло стряхнул с себя остатки хмеля и вместе с другими батраками встал в очередь за меловой чертой. Эрмелинда показалась ему красивой и неукротимой, как горная львица. Он почувствовал пробуждающийся охотничий инстинкт, а острая боль одиночества, мучившая его на долгом пути, сменилась предвкушением радости. Глядя на длинные мускулистые ноги женщины, обутые в короткие сапожки и вязаные чулки с резинками под коленями, мужчина понял, что у него есть лишь один шанс завоевать Эрмелинду. Пабло занял исходную позицию, опершись на одну ногу, и балансировал всем телом, пока не нащупал нужную ось. Его взгляд, словно нож, пригвоздил женщину к месту. Или, может, все было не так: это она выбрала астурийца из всех мужчин и задумала принести себя ему в дар. Пабло прищурился, выдохнул весь воздух из легких и, сконцентрировавшись на несколько секунд, метнул монету. Всем было видно, как монета описала безупречную дугу и угодила точно в цель. Шквал аплодисментов и завистливого свиста ознаменовал победу. Контрабандист невозмутимо поправил ремень, взял женщину за руку и помог ей встать. Он был готов доказать ей за те два часа, которые ему полагались, что и ей нет смысла дальше жить без него. Пабло почти тащил Эрмелинду за собой. Другие мужчины глянули на часы и уселись потягивать свой ликер, ожидая, пока истекут премиальные два часа. Но вот время закончилось, но ни Эрмелинда, ни чужестранец не вернулись в зал. Прошло три, четыре часа; прошла вся ночь. Рассвело, зазвучал колокол, оповещавший о начале рабочего дня, а дверь все не открывалась.

В полдень любовники вышли из комнаты. Ни на кого не глядя, Пабло направился седлать коней: одного для себя, другого для Эрмелинды, и еще мула для багажа. Женщина была в брюках и дорожной куртке. К поясу она привязала холщовую сумку с монетами. Во взгляде женщины появилось новое выражение; при ходьбе она удовлетворенно покачивала бедрами. Они без спешки закрепили пожитки Эрмелинды на спинах животных и отправились в путь. На прощание Эрмелинда едва заметно махнула рукой своим осиротевшим поклонникам и последовала за астурийцем по лысым равнинам, больше не оглядываясь. Назад она не вернулась.

Отъезд Эрмелинды вызвал такое замешательство, что для развлечения рабочих животноводческая компания установила качели, закупила дротики и стрелы для метания в цель, а также выписала из Лондона огромную парусиновую жабу с открытым ртом, чтобы батраки могли упражняться в меткости, швыряя монеты в жабий рот. Но ввиду общего безразличия эти игрушки в конце концов очутились на террасе здания администрации, где ими иногда пользуются англичане, разгоняя праздную тоску.

Золото Томаса Варгаса

До начала этой заварухи с прогрессом если у кого и были сбережения, то их хоронили, то есть просто закапывали в землю. Таков был общепринятый способ хранить деньги – это уже потом народ стал доверять банковским учреждениям. Когда построили дорогу, чтобы проще было добираться до города на автобусе, золотые и серебряные монеты стали менять на разноцветные банкноты и хранить в сейфах, как сокровища. Томас Варгас над такими людьми смеялся до колик: он никогда не доверял банковской системе. Время подтвердило его правоту. Когда закончилось правление Благодетеля Отечества, длившееся лет тридцать, банкноты превратились в бумажки, которыми обклеивали стены в качестве напоминания о непростительной наивности их обладателей. Пока соотечественники строчили письма новому президенту и во все газеты с жалобами на то, что с введением новой денежной единицы они стали жертвой коллективного мошенничества, Томас Варгас продолжал держать свои золотые слитки в укромном месте. Однако это обстоятельство не умалило его жадности и не лишило его нищебродских привычек. Томаса нельзя было считать порядочным человеком: он брал деньги в долг, не собираясь их возвращать, морил детей голодом, держал жену в черном теле, а сам носил дорогие широкополые шляпы из велюра и курил сигары. Он даже не платил за школьное обучение своих шестерых законных отпрысков: учительница Инес поклялась, что, пока она в здравом рассудке и в силах работать, ни один ребенок в деревне не останется неграмотным. Шли годы; Томас по-прежнему был драчуном, пьяницей и бабником. Он гордился сомнительной славой главного самца в округе, о чем, будучи во хмелю, заявлял во всеуслышание на центральной площади, выкрикивая имена соблазненных им девушек и внебрачных детей, в чьих жилах текла его кровь. Если верить Томасу, бастардов у него было около трехсот, потому что в каждом припадке откровенности он называл все новые имена. Несколько раз его задерживала полиция, и лейтенант собственноручно бил Томаса саблей плашмя по мягкому месту, чтобы наставить на путь истинный. Однако результат экзекуций был нулевым, и эффект от нравоучений священника тоже. По правде говоря, Томас уважал только хозяина магазина – араба Риада Халаби по прозвищу Турок. Поэтому, заподозрив, что Томас вышел за рамки дозволенного, избивая жену и детей, соседи обращались за помощью к Риаду. В таких случаях араб поспешно выбегал из-за прилавка, даже не успевая запереть магазин, и, задыхаясь от праведного гнева, врывался на ранчо семьи Варгас, чтобы призвать дебошира к порядку. Ему не приходилось даже говорить: при виде Риада Томас Варгас немедленно успокаивался. Араб был единственным человеком, способным устыдить драчуна.

Антония Сьерра, жена Томаса, была моложе его на двадцать шесть лет. К сорока годам она очень постарела; во рту у нее почти не осталось целых зубов, а ее выносливое тело мулатки износилось от тяжелой работы, родов и выкидышей. Однако женщина сохраняла достоинство и следы былой красоты, ходила по деревне с высоко поднятой головой и из гордости никому не позволяла себя жалеть. Чтобы справиться со всеми делами, Антонии не хватало часов в сутках: кроме заботы о детях и домашней птице и работы в огороде, она за скромную плату варила обеды полицейским, стирала соседям белье и убирала здание школы. Временами ее тело сплошь покрывали синяки, и каждый житель деревни Аква-Санта прекрасно знал, что ее избивает муж. Только Риад Халаби и учительница Инес иногда отваживались делать Антонии скромные подарки, всегда находя предлог, чтобы не обидеть ее своими подношениями: они приносили ей кое-что из одежды, еды, а также тетрадки и витамины для детей.

Много унижений пришлось вынести Антонии от мужа, включая появление сожительницы Томаса под крышей дома семьи Варгас.

Конча Диас приехала в Аква-Санту в кузове грузовика нефтедобывающей компании. Она была безутешна и печальна, как призрак. Шофер грузовика сжалился над ней, бредущей босиком по дороге с узелком за спиной и беременным пузом впереди. Проезжая по деревне, грузовики всегда останавливались у магазина, поэтому Риад Халаби узнал о прибытии Кончи раньше всех. Он увидел ее на пороге магазина и по жесту, которым девушка сняла со спины и бросила на пол свой узелок, араб понял, что путница не просто мимо проезжала: она прибыла в деревню навсегда. Конча была совсем молоденькая, смуглая, низкорослая. Ее пышные, выгоревшие на солнце волосы давно не знали гребня. Риад Халаби, как обычно в подобных случаях, предложил гостье присесть и угостил ее ананасовым напитком, готовясь выслушать рассказ о несчастьях. Но Конча говорила мало и сморкалась в кулак, уставившись в пол. Слезы катились по ее щекам, а с губ срывалась череда проклятий. Наконец араб понял, что она приехала к Томасу Варгасу, и послал за ним в таверну. Риад ждал старика у дверей магазина; едва Томас подошел к порогу, Риад взял его под руку и, не дав оправиться от удивления, поставил лицом к лицу с Кончей.

– Она утверждает, что ребенок от тебя, – сказал Риад тихо, как он говорил всегда, когда был зол.

– Это невозможно доказать, Турок! Кто мать ребенка – ясно всегда, а вот кто отец – это еще вопрос… – ответил Томас в замешательстве, при этом лукаво подмигнув, чего присутствующие, однако, не оценили.

Тут девушка зарыдала, крича, что не отправилась бы в такую даль, если бы не знала наверняка, кто отец ее будущего ребенка. Риад Халаби спросил Томаса, не стыдно ли ему: по возрасту он годится Конче в дедушки. Если Томас думает, что вся деревня снова будет расплачиваться за его грехи, то он очень ошибается. Но когда плач девушки стал еще громче, араб произнес те слова, которых от него ожидали:

– Ладно, девочка, успокойся. Можешь пока остаться в моем доме, по крайней мере до рождения ребенка.

Конча Диас зарыдала во весь голос и заявила, что не намерена жить нигде, кроме как с Томасом Варгасом: именно для этого она и приехала. В магазине воцарилась тишина. Слышен был лишь скрип лопастей вентилятора под потолком, прерываемый иногда всхлипами Кончи. Араб не решался сказать девушке, что старик Варгас женат и у него шестеро детей. Наконец Томас взял узелок путешественницы и помог ей подняться на ноги.

– Хорошо, Кончита, если ты этого хочешь, то не о чем больше говорить. Мы немедленно отправимся ко мне домой, – сказал он.

Вот так, придя с работы, Антония Сьерра столкнулась с незнакомой женщиной, лежавшей в ее гамаке. И впервые в жизни гордость не помешала Антонии скрыть эмоции. Извергаемые ею проклятья разносились по всей главной улице; их эхо дошло до площади и отозвалось в каждом доме. Все узнали, что Конча – мерзкая крыса и Антония ей устроит такую жизнь, что бесстыдница сбежит снова в свою нору, откуда ей не следовало высовывать нос. Если Конча думает, что дети Антонии будут жить с голохвостой мерзавкой под одной крышей, то ее ждет неприятный сюрприз. Антония не дура, а мужу следует опасаться ее гнева. Она вытерпела столько страданий и разочарований – и все ради бедняжек-детей, – но теперь хватит! Скоро все узнают, каково это – иметь дело с Антонией Сьеррой. Гнев матери семейства не стихал неделю, а затем крики сменились постоянными причитаниями. Антония враз утратила остатки былой красоты, не шествовала больше гордой походкой, а брела по улице как побитая собака. Соседи пытались объяснить ей, что Конча ни в чем не виновата, а виноват Томас Варгас, но оскорбленная до глубины души женщина не внимала советам соблюдать справедливость и выдержку.

Жизнь в доме этой семьи никогда не была легкой, однако с появлением наложницы превратилась в беспрестанное мучение. Антония проводила ночи, свернувшись калачиком в детской кровати и бормоча проклятья, а рядом на веранде похрапывал ее супруг в обнимку с молодой сожительницей. С восходом солнца Антонии приходилось рано вставать, варить кофе, печь лепешки, отправлять детей в школу, работать в огороде, готовить обед полицейским, стирать и гладить белье. Она выполняла свои обязанности машинально, а душа ее сочилась горечью. Антония наотрез отказывалась кормить мужа, и этим пришлось заниматься Конче после ухода законной жены из дома, чтобы двум женщинам не встречаться на кухне лицом к лицу. Ненависть Антонии к сопернице была так велика, что соседи опасались, не прикончит ли она в конце концов любовницу мужа. Люди даже просили Риада Халаби и учительницу Инес вмешаться, пока не поздно.

Однако трагической развязки не последовало. Через пару месяцев пузо Кончи стало похоже на тыкву и ноги у нее отекли так, что вены чуть не лопались. От страха и одиночества девушка постоянно плакала. Томас устал от ее слез и отправился спать в одиночку под крышу дома. У женщин отпала необходимость стряпать по очереди. Конча перестала одеваться и не вставала с гамака, целыми днями глядя в потолок. Она даже кофе себе налить не могла. В первый день такой ее прострации Антония не обращала на соперницу никакого внимания, но ближе к ночи велела одному из детей отнести беременной тарелку супа и стакан горячего молока, чтобы потом люди не говорили, что она, Антония, у себя дома уморила женщину голодом. Так продолжалось изо дня в день, и вскоре Конча поднялась на ноги и стала есть вместе с остальными членами семьи. Антония притворялась, что не видит Кончу, но, по крайней мере, перестала во весь голос оскорблять любовницу мужа всякий раз, когда та проходила мимо. Постепенно мать семейства сменила гнев на жалость. Увидев, что Конча худеет с каждым днем, превращаясь в пугало с огромным животом и темными кругами вокруг глаз, Антония стала резать кур на бульон, а когда их уже не осталось, она решилась на небывалый шаг, обратившись за помощью к Риаду Халаби.

– Я родила шестерых, не считая тех, что скончались при рождении, но никогда не видела, чтобы женщина так болезненно переносила беременность, – объяснила она, покраснев. – Знаешь, Турок, от нее остались лишь кожа да кости. Она ничего не ест, а как возьмет что-нибудь в рот, у нее тут же начинается рвота. Мое дело сторона – я тут ни при чем. Но что я скажу ее матери, если Конча умрет? Я не хочу ни за что отвечать!

Риад Халаби на своем грузовичке отвез Кончу в больницу, и Антония тоже поехала с ними. Вернулись они с пакетом разноцветных пилюль и новым платьем для будущей мамы: старое было ей уже по пупок. Несчастье другой женщины заставило Антонию вновь пережить злоключения собственной молодости: она вспомнила свою первую беременность со всеми ее тяготами. Несмотря на обиду, она не желала сопернице такой же горькой судьбы, какая выпала на долю ей. Антония не злилась на Кончу – лишь тихо ей сочувствовала. Она стала относиться к любовнице мужа как к заблудшей дочери – с грубой заботой, под которой таилась нежность. Девушка в ужасе наблюдала за отвратительными преображениями своего тела. Она стыдилась своей бесформенной фигуры, подтекания мочи, утиной походки, отвращения ко всему, что ее окружало, и нежелания жить. Бывали дни, когда Конча просыпалась совсем больная и не могла встать с кровати, и тогда Антония велела детям по очереди ухаживать за беременной, пока сама она отлучалась по делам. Она старалась побыстрее закончить работу и пораньше вернуться домой к Конче. Однако иногда девушка просыпалась в бодром настроении, и когда Антония без сил приползала домой, ее встречал чисто прибранный дом и готовый ужин. Конча наливала ей кофе и стояла рядом, пока Антония его не выпьет, глядя на хозяйку дома ясными глазами благодарного животного.

Ребенок родился в городской больнице. Он не торопился появляться на свет, и Конче Диас сделали кесарево сечение. Антония не отходила от нее восемь дней, и все это время детьми семьи Варгас занималась учительница Инес. Антония вместе с молодой матерью и младенцем возвратилась домой на грузовичке хозяина магазина, и вся деревня Аква-Санта вышла приветствовать их. Конча улыбалась, а Антония демонстрировала соседям новорожденного с гордостью бабушки, объявляя всем, что малыша назовут Риад Варгас Диас – в честь Турка. Без него мать мальчика не смогла бы вовремя попасть в родильный дом. И, кроме того, именно Риад взял на себя все расходы: ведь папаша Варгас полностью устранился от дел, притворившись пьяным в стельку, чтобы не тратить свое закопанное в землю золото.

Через две недели после родов Томас потребовал, чтобы Конча Диас вернулась к нему в гамак, несмотря на свежий рубец от кесарева сечения и огромную повязку на животе. Но тут, подбоченившись, вышла вперед Антония Сьерра: впервые в жизни она решилась не идти на поводу у мужа. Старик попытался вытащить из брюк ремень и выпороть жену, как раньше, однако она ему не позволила – накинулась на него с такой яростью, что удивленному мужу пришлось отступить. И эта капитуляция стала началом его конца. Наконец-то Антония поняла, кто из них сильнее. Тем временем Конча Диас, оставив новорожденного сына в уголке, схватила тяжелую глиняную миску с явным намерением швырнуть ее в голову Томасу Варгасу. Тот сообразил, что преимущество не на его стороне, и ушел из дома, бормоча проклятья. Вся деревня узнала о случившемся, потому что сам Варгас поведал об этом девочкам в борделе, которые тоже подтвердили, что старик уже не тот, что раньше, и его попытки строить из себя племенного жеребца – всего лишь хвастовство, не имеющее под собой ни малейших оснований.

После этого происшествия все изменилось. Конча Диас быстро выздоровела, и, когда Антония уходила на работу, именно Конча копалась в огороде и вела домашнее хозяйство. Томас Варгас смирился с унижением и покорно возвратился в свой гамак, где спал в одиночестве. Он отводил душу, мучая детей и разглагольствуя в таверне о том, что женщины – они как мулы: понимают только кнут. Однако дома старик больше не пытался прибегнуть к физическим наказаниям. Напиваясь, он кричал во всеуслышание, что двоеженство не лишено преимуществ. Священник посвятил несколько воскресных проповедей опровержению данного мнения Томаса, чтобы у этого убеждения, способного отправить в тартарары христианский постулат о моногамии, не возникало новых сторонников.

В деревне Аква-Санта могли закрыть глаза на то, что кто-то держит свою семью в черном теле, буянит и не возвращает одолженные деньги – за исключением проигрышей в азартные игры. Когда проводились петушиные бои, зрители держали свернутые банкноты между пальцев, чтобы никто не смог подсмотреть, о какой сумме идет речь. А при игре в домино, в кости или в карты деньги размещали на столе слева от игрока. Иногда водители грузовиков нефтяной компании задерживались в деревне на некоторое время, чтобы сыграть в покер. Они, хоть и не показывали своих денег перед началом партии, в конце игры платили до последнего цента. По субботам в бордель приходили охранники из тюрьмы Санта-Мария и проигрывали в таверне свое недельное жалованье. И даже они, будучи бо́льшими негодяями, чем охраняемые ими заключенные, не отваживались сесть за стол, если не могли заплатить в случае проигрыша. Правил не нарушал никто.

Томас Варгас никогда не делал ставок, но любил смотреть за игроками. Он наблюдал за игрой в домино, в первых рядах смотрел петушиные бои и записывал выигрышные номера лотереи, которые объявляли по радио, хотя сам никогда в жизни не купил ни единого лотерейного билета. Его защищала от искушения врожденная жадность. Тем не менее, когда железная спайка жены и сожительницы укоротила его мужское самолюбие, он предался азартным играм. Сначала он ставил небольшие суммы, и только самые жалкие пьяницы садились с ним за игорный стол, однако в картах Томасу везло больше, чем с женщинами, и вскоре жажда легкой наживы стала разъедать всю его гнилую жизнь. Распаляемый мечтой внезапно разбогатеть и попутно на гребне выигрыша восстановить пошатнувшуюся славу племенного жеребца, Томас начал увеличивать ставки. Скоро его партнерами стали самые рисковые игроки, а остальные вставали в круг, чтобы наблюдать за перипетиями партии. Томас не выкладывал развернутые банкноты на стол, как делали другие, но в случае проигрыша выплачивал свой долг. В дом семьи Варгас пришла бедность, и Конча тоже вышла на работу. Дети оставались дома одни, и учительница Инес приходила кормить их, чтобы малыши не приучались просить милостыню по деревне.

Проблемы Томаса Варгаса усугубились, когда он принял вызов лейтенанта и после шестичасового тура выиграл у него двести песо. Чтобы заплатить долг Томасу, лейтенант отобрал жалованье у подчиненных. Этот офицер был смуглым красавцем с моржовыми усами и в постоянно расстегнутом мундире, чтобы девушки могли оценить его волосатую грудь и коллекцию золотых цепочек на ней. В деревне лейтенанта не уважали. Это был человек непредсказуемый, считавший возможным устанавливать новые законы по собственному усмотрению. До его появления в Аква-Санте полицейский участок представлял собой лишь пару комнатушек, где задержанные проводили ночь после драки. Ведь в деревне никогда не совершалось опасных преступлений, а единственными нарушителями закона были пересыльные заключенные, следовавшие в тюрьму Санта-Мария. Однако лейтенант постарался сделать так, чтобы каждый задержанный в его участке на своей шкуре испытал, что такое побои. Именно он заставил людей страшиться закона. Лейтенант не смог смириться с проигрышем двухсот песо, но отдал Томасу свои деньги без возражений и даже с этакой элегантной небрежностью. Даже он, наделенный властью, не мог себе позволить встать из-за игорного стола, не уплатив долга.

Томас Варгас два дня хвастался своим триумфом, пока лейтенант не объявил, что в субботу приглашает его, дабы взять реванш. Теперь на кон ставилась тысяча песо. Об этом офицер заявил таким тоном, что его соперник живо вспомнил о полученных им ударах по заднице и уже не осмелился возражать. В субботу вечером таверна была забита до отказа. Внутри дышать было нечем, поэтому пришлось вытащить стол на улицу, чтобы свидетелями партии могли стать все желающие. Таких больших ставок в деревне еще никто не делал. Арбитром назначили Риада Халаби. Тот потребовал, чтобы публика отступила на два шага во избежание всяких хитростей и уловок. Лейтенант и другие полицейские должны были на время сдать оружие.

– Прежде чем начнется игра, оба участника должны положить свои деньги на стол, – изрек арбитр.

– Моего слова достаточно, Турок, – ответил лейтенант.

– В таком случае моего слова тоже достаточно, – сказал Томас Варгас.

– Как вы будете платить в случае проигрыша? – уточнил Риад.

– У меня дом в столице. Если проиграю, завтра у Варгаса будут документы на мою недвижимость.

– Хорошо, а ты как заплатишь?

– Я буду платить золотом, которое у меня зарыто в надежном месте.

Эта партия была самой напряженной из всех, что когда-либо проводились в деревне. Вся Аква-Санта от мала до велика высыпала на улицу. Не было в толпе лишь Антонии Сьерры и Кончи Диас. Ни лейтенант, ни Томас ни у кого симпатии не вызывали: людям было все равно, кто выиграет, а кто проиграет. Соседи развлекались, делая ставки на того или другого игрока. В пользу Томаса говорил тот факт, что прежде ему в картах всегда везло. Но лейтенант славился хладнокровием и упорством.

В семь часов вечера игра закончилась, и, согласно правилам, Риад Халаби объявил победителем лейтенанта. Выигравший не утратил спокойствия. Он вел себя точно так же, как накануне, потерпев поражение. Ни насмешливой улыбки, ни необдуманного слова… Он просто сидел на стуле, ковыряя в зубах ногтем мизинца.

– Итак, Варгас, пришла пора выкапывать ваше золото, – сказал лейтенант, когда стихли вопли зевак.

У Томаса Варгаса кожа стала землистого цвета, рубаха взмокла от пота. Казалось, ему не хватало воздуха. Пару раз он попытался встать на ноги, но они подкашивались. Риад Халаби не дал ему упасть. В конце концов Томас собрался с силами и в сопровождении шумной процессии – лейтенанта, полицейских, хозяина магазина, учительницы Инес и всех остальных селян – зашагал к шоссе. Люди прошли пару миль, а затем Варгас свернул направо и нырнул в заросли, стеной окружавшие деревню. Тропинки там не было, но он решительно прокладывал себе путь среди гигантских деревьев и папоротников. Так он добрался до едва заметного ущелья, скрытого за ширмой непроходимой сельвы. Там люди остановились, а лейтенант направился вниз вместе с Варгасом. Стояла влажная жара, хотя до заката оставалось уже мало времени. Томас жестами попросил оставить его одного, встал на четвереньки и ползком скрылся за филодендронами с мясистыми зелеными листьями. Прошла минута, показавшаяся вечностью. И вдруг раздался вопль. Лейтенант бросится в кусты, схватил Томаса за щиколотки и вытащил наружу.

– В чем дело?

– Ах, его нет, его нет!

– Как это нет?

– Клянусь, лейтенант, я ничего не знаю! Меня обокрали! У меня отобрали мое сокровище!

И он заплакал, словно женщина, потерявшая мужа, – так безутешно, что даже не замечал пинков лейтенанта.

– Козел! Ты мне за все заплатишь! Мамой клянусь!

Риад Халаби бросился в ущелье и схватил лейтенанта за руки, прежде чем тот успел превратить Варгаса в отбивную. Арабу удалось успокоить лейтенанта: ведь дракой проблему не решишь. Затем он помог старику выбраться из ущелья. Томас Варгас трясся всем телом, захлебывался слезами и чуть не терял сознание, поэтому Риаду пришлось практически нести его на себе всю обратную дорогу до самого дома. На пороге ранчо Антония Сьерра и Конча Диас сидели на плетеных стульях и любовались закатом. Обе, узнав о случившемся, не выказали никакого удивления и спокойно продолжали попивать кофе.

Томас Варгас больше недели пролежал в лихорадке, бредя золотыми слитками и краплеными картами. Однако, будучи крепким мужчиной, он не умер от переживаний, как предсказывали многие, а выздоровел. Встав на ноги, он несколько дней не отваживался выходить из дому. Но любовь к гулянкам оказалась сильнее здравого смысла. Старик взял свою дорогую велюровую шляпу и, все еще дрожа от страха, направился в таверну. Домой он не вернулся. Два дня спустя кто-то принес в деревню весть, что Томас Варгас валяется с распоротым животом в том самом ущелье, где, по его словам, было спрятано сокровище. Позже тело старика обнаружили: его прирезали, как скотину. И все знали, что именно так он и закончит свои дни – рано или поздно.

Антония Сьерра и Конча Диас похоронили Томаса без особых переживаний. На кладбище гроб с телом покойного провожали, кроме жены и любовницы, Риад Халаби и учительница Инес. Да и те пришли только ради вдовы и сожительницы Томаса, а не с целью воздать последние почести умершему, которого при жизни презирали. Обе женщины продолжали жить под одной крышей, помогая друг другу растить детей и вести домашнее хозяйство. Через некоторое время после похорон Томаса женщины приобрели кур, кроликов и поросят. Потом обе отправились на автобусе в город, где накупили одежды на всю семью. В тот же год они обшили дом новыми досками, пристроили к нему еще две комнаты, выкрасили стены в голубой цвет и установили газовую плиту на кухне. Затем они наладили производство продуктов питания с доставкой на дом. Каждый полдень обе женщины с детьми отправлялись разносить еду – в полицейский участок, в школу, на почту, – а если оставались невостребованные порции, их отдавали в магазин Риада Халаби для водителей транзитных грузовиков. И так Антония с Кончей вырвались из нищеты и даже начали преуспевать в делах.

Если б мое сердце отозвалось

Амадей Перальта вырос в бандитском клане своего отца и стал таким же головорезом, как и все его родственники. Отец считал, что образование стремятся получать одни педики и для того, чтобы преуспеть в жизни, нужны не книги, а крепкие яйца и хитрость. Поэтому он растил сыновей в суровой обстановке. Со временем, однако, до старика дошло, что мир быстро меняется и теперь дела нужно вести на более стабильной основе. Эпоха неприкрытого грабежа сменилась коррупцией и завуалированным воровством. Пришла пора управлять состоянием семьи Перальта современными методами и задуматься об улучшении имиджа. Отец собрал сыновей и поставил перед ними задачу завязать дружбу с влиятельными людьми и научиться разбираться в законах, чтобы и дальше невозбранно процветать. Старик также велел сыновьям найти невест среди наследниц самых знатных семей в округе: вдруг удастся таким образом обелить фамилию Перальта, смыв с нее пятна грязи и крови. К тому времени Амадею уже исполнилось тридцать два года и он снискал дурную славу растлителя невинных девушек, которых потом бросал. Идея женитьбы не вызвала у Амадея ни малейшего энтузиазма, но перечить отцу он не посмел. Он начал ухаживать за дочерью одного помещика, чьи предки жили в тех краях на протяжении шести поколений. Несмотря на сомнительную репутацию претендента на руку и сердце девицы, ее семья приняла его предложение, так как невеста не отличалась красотой и страшилась остаться старой девой. Начался период скучного ухаживания, как это принято в провинции. Чувствуя себя неловко в белом льняном костюме и начищенных до блеска ботинках, Амадей каждый день прибывал с визитом в дом невесты. Под внимательным взором будущей свекрови или какой-нибудь тетушки сеньорита угощала жениха кофе с пирожными из гуайявы, а он тайком поглядывал на часы, выжидая удобного момента, чтобы откланяться.

За несколько недель до свадьбы Амадею пришлось отправиться по делам в один провинциальный городок. На полпути он очутился в деревне Аква-Санта, где никто не задерживается надолго, так что путешественники даже не запоминают название этого населенного пункта. В час сиесты Амадей шел по узкой улочке, проклиная жару и витавший в воздухе приторный запах мангового повидла. И вдруг он услышал кристально чистый звук, напоминавший журчание ручья среди камней. Звук исходил из невзрачного дома с облупившейся от солнца и дождей краской на стенах. Так выглядят почти все дома в Аква-Санте. Сквозь ограду Перальта разглядел беленый коридор, вымощенный темной плиткой, а за домом – дворик, где, скрестив ноги, сидела на земле прекрасная, как виденье, девушка, державшая на коленях цимбалы из светлого дерева. Мужчина замер, не в силах оторвать от нее глаз.

– Пойдем со мной, девочка, – проговорил он наконец; она подняла на него взгляд, и Амадей издали увидел на ее почти детском лице удивление и неуверенную улыбку. – Пойдем со мной, – приказал Амадей прерывающимся голосом.

Она колебалась. Последние ноты цимбал вопросительно повисли в воздухе. Перальта опять позвал ее, она встала и подошла к забору. Тогда мужчина просунул руку между прутьями ограды, отодвинул шпингалет, открыл калитку и взял девушку за руку, сопровождая все это фразами из лексикона покорителя женских сердец. Он клялся, что видел ее во сне, что искал ее всю жизнь, что не может ее потерять, что она предназначена ему судьбой… Все эти слова он мог бы спокойно оставить при себе, потому что девушка была недалекого ума и не совсем понимала смысл сказанного. Возможно, ее заворожил голос. Девушку звали Гортензия, ей только что исполнилось пятнадцать лет, и ее тело уже созрело для первых объятий, хотя сама она пока не осознавала причину своего душевного томления. Амадею не составило труда усадить девушку в автомобиль и увезти далеко в поле. Прошел час, и Перальта о ней и думать перестал. Он даже не вспомнил ее через неделю, когда она неожиданно появилась на пороге его дома, отстоящего от Аква-Санты на сто сорок километров. На девушке было желтое хлопковое платье и льняные альпаргаты[23], под мышкой она несла цимбалы, а в ее глазах пылал огонь любви.

Через сорок семь лет, когда Гортензию вызволили из подземелья, где она просидела все это время, похороненная заживо, и со всех концов страны понаехали журналисты с фотоаппаратами, она уже не помнила ни своего имени, ни как она сюда попала.

– Почему вы держали ее взаперти, как скотину? – приставали репортеры к Перальте.

– Потому что мне так захотелось, – спокойно отвечал он.

В то время Амадею было уже восемьдесят, он находился в здравом уме, но не понимал, почему вдруг поднялась такая шумиха по поводу столь давнего события.

Амадей не планировал объясняться. Это был своевольный старик, патриарх и прадед. Никто не осмеливался смотреть ему прямо в глаза, и даже священники приветствовали его, опустив голову. За долгие годы жизни он приумножил состояние, унаследованное от отца, завладел всеми землями от развалин испанского форта до государственной границы, а потом занялся политикой, став первым лицом в провинции. Он женился на дурнушке – дочери помещика; жена родила ему девятерых детей, а уж бастардов от других женщин было не счесть. Ни одна женщина не затронула его сердца, потому что это сердце было не способно любить. Единственной женщиной, о которой Перальта не мог забыть, была Гортензия, обитавшая в его сознании как неотступный кошмар. После краткой близости с этой девушкой среди цветов и полевых трав он вернулся домой к своим делам и постылой невесте из благородной семьи. Гортензия сама его нашла – она сама встала у него на пути, вцепившись в его рубашку с покорностью рабыни. «Вот тебе раз! – подумал тогда Амадей. – У меня впереди пышная свадьба, а тут явилась эта сумасшедшая девчонка…» Он хотел отделаться от Гортензии, но, увидев ее желтое платьице и заглянув в умоляющие глаза, решил, что глупо будет не воспользоваться такой возможностью; но сначала надо спрятать ее, пока не подвернется хоть какой-то выход из этой ситуации.

И вот так, практически по недосмотру, Гортензия очутилась в подвале старого сахарного завода, принадлежавшего семье Перальта. Там она просидела взаперти всю жизнь. Подвал был большой, сырой и темный; летом там стояла ужасающая жара, а в сухой сезон по ночам было холодно. В подвале хранилась кое-какая старая мебель, а на полу лежал тюфяк. У Амадея Перальты так и не нашлось времени обустроить помещение, хотя иногда его посещали мечты сделать из девушки наложницу из восточных сказок, нарядить ее в прозрачные одежды, украшенные павлиньими перьями и отороченные парчой. Ему бы хотелось повесить в подвале мозаичные светильники, поставить золоченую мебель на гнутых ножках, постелить пушистые ковры, по которым он бы мог ходить босиком. Может, Амадей так бы и сделал, если бы Гортензия напоминала ему про эти обещания. Но девушка была как гуачаро – слепая ночная птица, что прячется в глубине пещеры. Гортензии не нужно было ничего, кроме кое-какой пищи и воды. Желтое платье сгнило прямо на ее теле, и в итоге она осталась голой.

– Он любит меня, он всегда меня любил, – заявила она, когда соседи вытащили ее из подвала.

За столько лет взаперти она почти разучилась говорить: слова срывались с ее губ резко, точно предсмертные хрипы.

В первые недели после прибытия Гортензии Перальта проводил в подвале много времени, удовлетворяя нескончаемую похоть. Из страха, что девушку обнаружат, и из дикой ревности он не выпускал ее наружу, и она жила без света. Лишь иногда тонкий лучик пробивался внутрь подвала сквозь вентиляционное отверстие. В темноте любовники резвились на тюфяке в смятении чувств; кожа их пылала, а сердца напоминали голодных крабов. В подземелье запахи и звуки приобретали особые качества. Соприкасаясь в полутьме, эти двое постигали суть друг друга, угадывали все тайные поползновения своего визави. Их голоса отзывались многократным эхом, стены возвращали звуки поцелуев. Подвал превратился в запечатанный сосуд, где любовники кувыркались, как близнецы в околоплодных водах: два молодых упругих тела. Какое-то время их связывала абсолютная близость, которую они принимали за любовь.

Когда Гортензия засыпала, ее любовник отлучался за едой и к пробуждению девушки возвращался, желая новых объятий. Так бы они и любили друг друга до изнеможения, сгорая, словно двойной факел, – но нет. Случилось нечто будничное и заурядное – то, что можно было предвидеть и предсказать. Еще и месяца не прошло, а Перальта уже устал от любовных игр, которые к тому же начинали повторяться. От сырости у него заныли суставы, и он стал задумываться о том, что происходит снаружи. Пора было возвращаться в мир живых людей и брать в руки бразды правления судьбой.

– Подожди меня тут, девочка. Я пойду наверх, разбогатею и принесу тебе много подарков, платьев и королевских драгоценностей, – сказал он на прощанье.

– Я хочу детей, – сказала Гортензия.

– Детей у тебя не будет, но будут куклы.

Впоследствии Перальта благополучно забыл о платьях, драгоценностях и куклах. Он навещал Гортензию, когда вспоминал о ней, и не всегда они занимались любовью. Иногда Амадей приходил послушать, как девушка играет старинные мелодии на цимбалах. Ему нравилось смотреть, как, склонившись над инструментом, она перебирает струны пальцами. Часто Амадей так спешил, что не успевал сказать ей ни слова. Он наполнял кувшины водой, оставлял сумку с провизией и уходил. Однажды он забыл об этой обязанности на целых девять дней и, явившись, обнаружил Гортензию при смерти. Тогда до него дошло, что нужно найти помощника, который заботился бы о пленнице. Ведь семья, путешествия, дела и общественные обязанности занимали почти все его время. Для обслуживания Гортензии он нанял молчаливую индианку, которая хранила у себя ключ от навесного замка и регулярно приходила навести порядок в подземелье. Она отскребала росший на теле девушки бледный лишай, почти невидимый издали и пахнувший свежевскопанной землей и запустением.

– Вам не было жаль эту бедную женщину? – спросили потом у индианки, когда ее тоже арестовали как пособницу в похищении человека.

Но индианка ничего не ответила; некоторое время она бесстрастно смотрела перед собой, а потом смачно выплюнула слюну, черную от табака.

Нет, никакой жалости не было: по ее мнению, Гортензия родилась для рабской жизни или же с рождения была идиоткой, а таким людям лучше сидеть взаперти, чем подвергаться на улице издевательствам и угрозам. Пленница не смогла опровергнуть мнение надсмотрщицы. Она никогда не интересовалась, что происходит во внешнем мире, не пыталась выйти наружу, чтобы подышать свежим воздухом, и ни на что не жаловалась. Казалось, ей не было скучно: ее мозг занимали воспоминания детства, и одиночество совсем ее не тяготило. Она превратилась в подземное существо. В подвале ее чувства обострились, перед ней возникали видения, ее окружали призрачные духи, сопровождавшие ее в странствиях по иным мирам. Тело ее находилось в уголке склепа, а душа перемещалась по звездным пространствам как посланница тьмы из-за границ разума. Если бы у Гортензии было зеркало, она бы ужаснулась своему отражению. Но Гортензия не могла себя видеть и не представляла, насколько разрушилось ее тело. Она не знала, что кожа ее покрывается чешуей, что в ее длинных волосах, превратившихся в паклю, размножаются черви шелкопряда, что глаза ее ничего не видят из-за свинцовых бельм, закрывших зрачки, что так долго вглядывались в темноту. Она не заметила, как выросли ее уши, что прислушивались к тихим далеким звукам извне – детскому смеху на школьной перемене, колокольчику мороженщика, хлопанью птичьих крыльев в полете, журчанию реки. Гортензия не поняла, что ее некогда красивые и сильные ноги искривились из-за неподвижного образа жизни и перемещения ползком. Ногти на ногах отросли настолько, что превратились в копыта. Кости стали хрупкими, как стеклянные трубки, живот ввалился, а на спине вылез горб. Лишь руки ее сохранили прежнюю форму и ловкость благодаря игре на цимбалах. Но пальцы уже забыли, как наигрывать выученные мелодии, и извлекали из инструмента только стоны, таившиеся в ее груди. Издалека Гортензия напоминала грустную ярмарочную обезьянку, а вблизи вызывала безграничное сострадание. Она и понятия не имела, какие ужасные трансформации произошли с ее телом. В своем представлении Гортензия оставалась девочкой, которая в последний раз видела свое отражение в окне автомобиля Амадея Перальты в тот самый день, когда он привез ее в это логово. Она считала себя красавицей и вела себя соответственно. Память о ее красоте таилась глубоко внутри, и любой человек, вглядевшись, различил бы эту красоту, спрятанную под обликом доисторического гнома.

Тем временем Амадей Перальта, богатый и грозный, распространял свою власть на всю провинцию. По воскресеньям он усаживался во главе длинного стола в компании сыновей и внуков, подручных и сообщников, а также некоторых гостей – политиков и военачальников. С гостями он общался с показной сердечностью, не лишенной доли высокомерия, чтобы было видно, кто тут хозяин. За его спиной ходили разговоры о его жертвах, о разоренных семьях, о пропавших без вести людях, о взятках власть имущим и о контрабандном происхождении половины состояния семьи Перальта. Но никто не решался искать доказательства. Были слухи и о том, что хозяин держит в подвале пленницу. Эта зловещая легенда передавалась из уст в уста даже чаще, чем слух о незаконных сделках Амадея. Многие об этом знали, и со временем слух о пленнице стал секретом Полишинеля.

Однажды жарким днем трое учеников убежали с уроков, чтобы искупаться в реке. Два часа они резвились и барахтались в мутной воде у берега, а потом отправились слоняться около старого сахарного завода семьи Перальта, закрытого уже лет двадцать, с тех самых пор, как сахарный тростник перестал приносить доход. Территория завода прослыла заколдованным местом: говорили, что оттуда раздаются дьявольские звуки, а некоторые видели там патлатую ведьму, которая вызывала из потустороннего мира души умерших рабов. Охваченные жаждой приключений, мальчишки пробрались на территорию завода и подошли к основному корпусу. Осмелев, они проникли в полуразвалившееся здание, побродили по большим цехам со стенами из необожженного кирпича и колоннами, изъеденными жучком. На полу рос бурьян, лежали кучи мусора и собачьего дерьма, валялась гнилая черепица, в которой гнездились змеи. Подбадривая друг друга шутками и толчками, дети вошли в мельничный цех – огромное помещение под открытым небом с остатками сломанных станков. Там, питаясь солнечными лучами и дождевой водой, вырос непроходимый сад. В воздухе сохранился резкий запах сахара и пота. Когда мальчишки освоились, до них донеслось странное песнопение. Они в ужасе чуть не убежали, но любопытство пересилило страх, и дети, застыв на месте, дослушали пение до последней ноты. Постепенно оцепенение прошло, ужас отступил, и дети стали искать источник пения, совсем не похожего на обычную музыку. Так они набрели на люк в полу, на двери которого висел замок. Дети подергали люк, и в лицо им ударила вонь, как от зверя в неволе. Мальчишки стали звать того, кто был внизу, но им не ответили, хотя все трое ясно слышали чье-то глухое дыхание. Тогда дети убежали с территории завода, громко крича, что нашли дверь в преисподнюю.

Дети подняли такой переполох, что стало понятно: дальше молчать нельзя. В конце концов соседи убедились в справедливости своих многолетних подозрений. Сначала прибежали матери мальчиков и стали подглядывать в дверные щели. Они тоже услышали жуткие звуки цимбал, разительно отличавшиеся от тех простых песенок, что привлекли слух Амадея Перальты на узкой улочке селения Аква-Санта, когда он остановился утереть пот со лба. После родительниц учеников прибежали любопытные соседи, а когда на территории старого завода собралась уже целая толпа зевак, подоспели полицейские и пожарные, которые взломали люк топориками и пролезли внутрь, освещая подземелье фонарями. В склепе они обнаружили голое существо с бледной кожей, свисавшей дряблыми складками. Существо влачило за собой седые космы и от шума и яркого света стонало в ужасе. То была Гортензия. Под безжалостным светом фонарей пожарных ее тело блестело как перламутр. Женщина была почти слепая, зубы у нее сгнили; она едва держалась на ногах. Единственным свидетельством принадлежности ее к роду человеческому были цимбалы, которые она прижимала к груди.

Известие о найденной пленнице вызвало волну возмущения по всей стране. На экранах телевизоров и на страницах газет появились изображения женщины, вызволенной из плена длиною в жизнь. Кто-то прикрыл ее наготу, накинув ей на плечи одеяло. Почти полвека пленницу окружало безразличие, сменившееся теперь страстным желанием спасти Гортензию и отомстить за ее страдания. Вознамерившись устроить самосуд над Амадеем Перальтой, соседи сбились в стаю, ворвались в его дом и волоком вытащили на улицу. Если бы жандармы не подоспели вовремя и не отняли старика у разъяренной толпы, люди разорвали бы его на куски. Чтобы совесть не мучила их за почти полувековое бездействие, соседи взялись помочь Гортензии. Собрали деньги, чтобы платить ей пенсию, а также тонны одежды и лекарств, в которых она не нуждалась. Несколько благотворительных организаций привели в порядок ее кожу, постригли ей волосы, одели ее с головы до ног, и Гортензия стала обычной старухой. Монахини выделили ей койко-место в приюте для неимущих, где первое время ее держали связанной, чтобы она не сбежала снова в подвал. В конце концов она привыкла к дневному свету и смирилась с человеческим образом жизни.

Решив воспользоваться поднятой журналистами волной общественного негодования, многочисленные враги Амадея Перальты собрались с силами, чтобы нанести ему удар. Власти, много лет закрывавшие глаза на его злоупотребления, обрушились на старика со всей строгостью закона. Новость о преступлении Амадея Перальты продержалась в центре внимания довольно долго, и старого разбойника наконец-то отправили за решетку. А потом эта история стала забываться и совсем исчезла из памяти. Отвергнутый родными и друзьями, превратившийся в символ мерзости, подвергаемый нападкам со стороны охранников и заключенных, он пробыл в тюрьме до самой смерти. Старик сидел в своей камере и никогда не выходил на прогулку во двор вместе с другими заключенными. Из камеры он слышал звуки с улицы.

Каждое утро, ровно в десять часов, Гортензия, неуверенно ступая, подходила к тюремным воротам и передавала охраннику котелок с горячей пищей для узника.

– Он почти никогда не заставлял меня голодать, – говорила она охраннику извиняющимся тоном.

Затем женщина усаживалась на лавочку и начинала играть на цимбалах, извлекая из инструмента невыносимо жалобные звуки. Некоторые прохожие кидали ей монетки – жалели ее или хотели, чтоб она перестала музицировать.

По ту сторону тюремных стен Амадей Перальта, съежившись, слушал звуки, что раздавались будто из-под земли, и нервы его рвались в клочья. Ежедневный упрек должен был что-то означать, однако старик уже не помнил, что именно. Иногда его накрывали приступы раскаяния, но память отказывалась указать на его причину, и все призраки прошлого тонули в густом тумане. Он не знал, почему сидит в этом склепе. Постепенно Амадей забыл о мире, где светит солнце, и с головой погрузился в пучину несчастья.

Подарок для любимой

Горацию Фортунато исполнилось сорок шесть лет, когда в его жизнь вошла тощая еврейка, почти заставившая его бросить замашки шута и хвастуна. Он происходил из семьи циркачей – тех, у кого с рождения кости гибкие, как каучук, и способность крутить сальто-мортале. В том возрасте, когда большинство детей едва ползают, подобно червякам, цирковые висят на трапеции вниз головой и чистят зубы львам. Цирк семьи Фортунато прошел через многие испытания, прежде чем отец Горация не превратил его из балагана прежних лет в солидное заведение. Были времена потрясений и беспорядков, когда вся труппа состояла из двух-трех циркачей, бороздивших страну в раздолбанной колымаге с заштопанным шатром, который ставили в забытых богом деревнях. Дедушка Горация годами вывозил на своих плечах все представление, ходил по слабо натянутому канату, жонглировал горящими факелами, глотал толедские шпаги, извлекал из цилиндра то апельсины, то змей и танцевал уморительный менуэт со своей единственной партнершей – обезьянкой в кринолине и шляпке с пером.

При всем при этом деду удалось преодолеть невзгоды, и во времена, когда другие цирки приказали долго жить под натиском современных развлекательных заведений, Фортунато спас свой балаган и на склоне лет смог уйти на заслуженный отдых, купив земельный участок на юге материка, где с полной самоотдачей занялся выращиванием спаржи и клубники.

Его сын, Фортунато Второй, получил от отца цирк без долгов. Этот Фортунато не унаследовал скромность от папы. Он был не способен прогуливаться по канату и крутить пируэты с шимпанзе, однако природа одарила его талантом коммерсанта. Под его началом цирк вырос, а с ним и престиж владельца. Цирк семьи Фортунато стал самым крупным в стране. Три огромных полосатых шатра заменили видавшую виды цирковую палатку, дрессированные животные в своих вольерах представляли собой целый зоосад, и множество причудливых повозок перевозили с места на место циркачей, среди которых был уникальный карлик-гермафродит и чревовещатель в одном лице. Вишенкой на торте «Большого международного цирка семьи Фортунато» была точная копия каравеллы Христофора Колумба, поставленная на колеса. Весь этот огромный караван уже не плыл по течению судьбы, как прежде дедушкин балаганчик: он продвигался вперед по главным магистралям страны от Рио-Гранде до самого Магелланова пролива, останавливаясь только в крупных городах, куда въезжал под барабанный бой со слонами и паяцами, а во главе процессии плыла огромная каравелла, символ покорения Америки, и каждый горожанин был в курсе: цирк приехал.

Фортунато Второй женился на акробатке, которая родила ему сына. В каком-то селении акробатка отстала от цирка в надежде обрести независимость от супруга и зарабатывать себе на жизнь своей ненадежной профессией. Сына она оставила с отцом. В сознании ребенка о маме сохранились лишь размытые воспоминания, поэтому мальчик переносил образ матери на многочисленных акробаток, встречавшихся ему на жизненном пути. Когда ему исполнилось десять лет, отец опять женился на циркачке, на этот раз – на эквилибристке, которая умела стоять на голове на галопирующей лошади и после с завязанными глазами перепрыгивала на круп другого коня. Она была красавица. Сколько бы она ни мылась душистым мылом, сколько бы духов на себя ни лила, ей не удавалось избавиться от конского запаха – сухого аромата пота и усилий. В ее объятиях брошенный матерью Гораций, окутанный непередаваемым ароматом, находил утешение. Но со временем эквилибристка тоже отбыла в неизвестном направлении. В зрелые годы Фортунато Второй вступил в третий брак с одной швейцаркой, приехавшей познавать Америку на туристическом автобусе. Фортунато-отец уже устал жить бедуином и чувствовал, что для новых потрясений староват. Поэтому, когда жена попросила, он без колебаний променял цирк на оседлость и обосновался в альпийском поместье, среди холмов и буколических лесов. Сын его, Гораций, двадцати четырех лет от роду, оказался во главе цирка.

Гораций рос, не зная, где его застанет ночь, в пути или под сенью шатра, но был доволен судьбой и ничуть не завидовал другим детям, которые, облачившись в серую униформу, ежедневно ходили в школу и жили строго по плану, предначертанному еще до их появления на свет. Он же, напротив, ощущал свою силу и свободу. Ему были ведомы все цирковые секреты; он с одинаковым смирением убирал экскременты животных и балансировал в костюме гусара под куполом цирка на пятидесятиметровой высоте, покоряя публику своей деланой цирковой улыбкой. Если он и тосковал по стабильности, то ни за что не признался бы, даже во сне. Привычка быть брошенным – сначала родной матерью, потом мачехой – воспитала в нем недоверие, прежде всего к женщинам; при этом он не превратился в циника, так как от деда унаследовал большое сердце. В цирковом плане он был очень одарен, но коммерческая сторона предприятия его интересовала не меньше, чем искусство. С юных лет Гораций поставил перед собой цель разбогатеть, ведомый наивным расчетом ценой денег достичь уверенности, которой не было у него в родной семье. Он расширил бизнес, купив сеть боксерских рингов в нескольких столицах. От бокса он естественным образом перешел к вольной борьбе и, будучи человеком с живым воображением, трансформировал этот грубый вид спорта в драматическое представление. С его легкой руки на ринге появилась мумия в египетском саркофаге и Тарзан, прикрывавший срам набедренной повязкой из тигровой шкуры, такой крошечной, что при каждом прыжке борца публика, затаив дыхание, ожидала узреть самое сокровенное. Был там и златовласый ангел, который на каждом представлении лишался своей шевелюры под ножницами свирепого Курамото – индейца-мапуче, загримированного под самурая. На следующий день ангел вновь представал перед публикой с нимбом золотистых кудрей, что неопровержимо свидетельствовало о его божественной природе.

Эти и другие маркетинговые находки, как и появление на людях в сопровождении пары телохранителей, дабы внушить страх конкурентам и разжечь любопытство дам, снискали Горацию недобрую славу, чему он ужасно радовался. Он жил на широкую ногу, путешествовал по всему миру, подписывая новые контракты, отыскивая все новых монстров, посещая клубы и казино. Он владел особняком из стекла в Калифорнии и ранчо на полуострове Юкатан, однако в основном проживал в дорогих отелях. Гораций наслаждался компанией блондинок-эскортниц, выбирая тех, у кого был легкий характер и внушительный бюст, словно в память о мачехе. По поводу амурных дел он никогда не переживал, а когда дед требовал, чтобы он наконец-то женился и завел детишек, «дабы династия Фортунато не осталась без наследников», внук отвечал, что еще не окончательно сошел с ума и не желает добровольно взойти на матримониальный эшафот.

Гораций был крупный брюнет, прилизанные волосы расчесывал на косой пробор, любил стрелять глазами и говорил начальственным тоном, который подчеркивал его веселую вульгарность. Он придавал большое значение элегантности в одежде и покупал себе костюмы аристократов. И вместе с тем все его костюмы выглядели чуть вызывающими, галстуки – слишком смелыми, рубиновый перстень излишне привлекал внимание, а запах его парфюма казался очень резким. У него была натура укротителя львов, и ни один, даже самый лучший английский портной не мог этого скрыть.

И вот этот мужчина, бо́льшую часть жизни соривший деньгами направо и налево, в один мартовский вторник столкнулся с Патрицией Циммерман – и эта встреча положила конец всем его причудам и ясности мыслей. Он сидел в единственном городском ресторане, куда до той поры неграм был вход запрещен, в компании четырех дружков и красотки, которую планировал взять с собой на недельку на Багамы. И тут под руку с супругом в обеденный зал вошла Патриция, одетая в шелка и в бриллиантовых украшениях, прославивших фирму «Циммерман и Ко». Как разительно не похожа была она на приснопамятную мачеху, пропахшую лошадиным по́том, или на его непритязательных спутниц-блондинок… Вот она приближается: маленькая, тонкая, из выреза платья выступают ключицы, каштановые волосы собраны в строгий пучок. Гораций почувствовал слабость в коленях и невыносимый жар в груди. Всю жизнь его привлекали женщины простые, которые всегда не прочь выпить и повеселиться. А к этой даме надо было присматриваться вблизи, дабы оценить ее достоинства, и даже тогда их мог разглядеть только очень наметанный глаз, способный улавливать тончайшие оттенки, чего никак нельзя было сказать о Горации Фортунато. Если бы ясновидящая из цирка, глядя в свой стеклянный шар, напророчила, что он с первого взгляда влюбится в сорокалетнюю высокомерную аристократку, он бы от души рассмеялся. Но именно это и произошло с ним при виде приближающейся женской фигуры в темном облачении, озаряемом блеском бриллиантов на белой шее, похожей на тень вдовствующей императрицы. Патриция прошла рядом, на миг задержавшись перед гигантом с салфеткой, торчащей над лацканами жилетки, и с остатками соуса в складках рта. Гораций Фортунато ощутил аромат ее духов, оценил ее орлиный профиль и напрочь забыл про сопровождавшую его красотку, про телохранителей, про бизнес и про все свои жизненные принципы. Он на полном серьезе решил отбить эту женщину у ювелира и любить ее всей душой. Отодвинув стул от стола и сев вполоборота, не обращая внимания на свою свиту, он стал прикидывать дистанцию между собой и Патрицией, а мадам Циммерман задалась вопросом, с какой такой целью подозрительный незнакомец разглядывает ее драгоценности.

Тем же вечером по адресу Циммерманов доставили огромный букет орхидей. Патриция взглянула на визитную карточку – прямоугольную картонку цвета сепии, на которой золотыми буквами было написано имя ее владельца, словно в дешевом романе. «Что за безвкусица!» – прошептала она, тут же вспомнив набриолиненного типа из ресторана, и приказала выставить букет на улицу в надежде, что отправитель, слоняясь по кварталу, таким образом узнает о судьбе своего букета. На следующий день Патриции вручили хрустальную шкатулку с единственной безупречной розой, теперь уже без визитной карточки. Это розу мажордом также отправил в мусорный бак. До конца недели Патриции доставляли разнообразные букеты: корзину лесных цветов на подложке из лаванды, пирамиду белых гвоздик в серебряном кубке, дюжину привезенных из Голландии редких черных тюльпанов и всякую другую флору, трудновообразимую в этих жарких краях. Все букеты повторили судьбу самого первого, что не охладило пыла кавалера. Он преследовал Патрицию Циммерман с такой назойливостью, что она уже не отваживалась подходить к телефону, боясь услышать из трубки его голос, как это было в два часа ночи в тот вторник, когда они встретились. Письма возвращались к Горацию нераспечатанными. Патриция перестала выходить из дому, поскольку обожатель караулил ее в самых неожиданных местах: разглядывал ее из соседней ложи в опере; на улице, пользуясь замешательством ее шофера, бросался открывать перед ней дверцу автомобиля; привидением возникал в лифте или на лестничном марше. Испуганная Патриция чувствовала себя пленницей в собственном доме. «Ему это надоест, ему это скоро наскучит», – внушала она себе, но Фортунато не исчезал, как дурной сон. Он словно был рядом, за стеной, она слышала его сопение. Женщина уже думала обратиться в полицию или прибегнуть к помощи мужа, но, опасаясь скандала, отказалась от этих мыслей. Однажды утром, когда она разбирала почту, мажордом доложил ей о визите председателя компании «Фортунато и сыновья».

– Он в моем доме? Да как он посмел? – пробормотала Патриция, и сердце ее бешено забилось. Чтобы побороть дрожь в руках и в голосе, она призвала на помощь всю свою железную дисциплину, выработанную за многие годы вращения в светских кругах. У нее промелькнула мысль дать отпор безумцу своими силами и покончить с этой историей раз и навсегда, но она поняла, что ее сил здесь не хватит: она предчувствовала свое поражение. – Скажите ему, что меня нет дома. Проводите его вон и предупредите всех слуг, что двери этого дома для этого джентльмена закрыты, – приказала она.

На следующее утро к завтраку экзотических цветов не доставили, и Патриция со вздохом облегчения (а может, и неудовольствия) решила, что до обожателя наконец-то дошел смысл ее поступков. Тем утром она впервые за всю неделю ощутила свободу и отправилась играть в теннис, а потом в салон красоты. Вернулась она в два часа дня с новой стрижкой и с сильной головной болью. Войдя в прихожую, она увидела на столике бархатный лиловый футляр с золотым логотипом фирмы Циммерман. Патриция машинально открыла футляр, подумав, что его тут оставил муж. Внутри она обнаружила изумрудное колье, к которому прилагалась вычурная визитка цвета сепии. Эти визитки Патриция уже научилась узнавать и отвергать. Головная боль сменилась паникой. Этот проходимец вознамерился разрушить ее жизненный уклад: он не только купил у ее собственного мужа драгоценность, которую невозможно скрыть. Он еще набрался наглости доставить эту драгоценность к ней домой. На сей раз не представлялось возможным выбросить подарок на помойку, как она раньше поступала с охапками цветов. Прижав футляр к груди, женщина заперлась в своем кабинете. Полчаса спустя она вызвала шофера и приказала ему вернуть пакет по тому же адресу, по которому он возвращал письма. Отделавшись от ожерелья, Патриция не испытала ни малейшего облегчения. Напротив, ей казалось, что ее все глубже засасывает трясина.

Между тем и Гораций ходил по зыбкой почве на ощупь, не продвигаясь вперед ни на шаг. Никогда в жизни ему не требовалось столько времени и денег для покорения женского сердца, хотя надо признать, что все его прежние женщины разительно отличались от этой. Впервые в своей жизни циркача он чувствовал себя нелепо. Так не могло больше продолжаться. Его могучее здоровье начинало сбоить, спал он плохо, то и дело просыпаясь в холодном поту от нехватки воздуха в легких, сердце сбивалось с ритма, желудок горел, в ушах звенело. Вдобавок муки страсти отрицательно сказывались на бизнесе. Гораций принимал поспешные решения, приводившие к финансовым потерям. «Черт возьми, я уже не знаю, кто я такой и где нахожусь, будь все проклято!» – ворчал он, утирая пот. Однако ни на секунду его не посещала мысль положить конец преследованию Патриции.

С лиловым футляром в руках Фортунато сидел в своем отеле, откинувшись на спинку кресла. И вдруг он вспомнил про деда. Об отце он думал редко, но часто возвращался в мыслях к своему замечательному деду, который в девяносто с гаком лет выращивал овощи на своем огороде. Гораций снял телефонную трубку и заказал междугородний разговор.

Старый Фортунато почти ничего не слышал и с трудом представлял себе принцип действия этой чертовой штуки, которая доносила до него голос с другого конца планеты. Однако даже в глубокой старости он не утратил ясности ума. Он терпеливо выслушал печальный рассказ внука, не перебив его ни разу.

– Итак, эта вертихвостка позволяет себе издеваться над моим мальчиком?

– Она даже не смотрит на меня, деда. Она богатая, красивая, благородная, и все-то у нее есть.

– Ага… и муж у нее есть.

– Да, но это не важно. Хоть бы раз она позволила мне с ней поговорить!

– Поговорить? А зачем? Тебе нечего сказать таким женщинам, мой мальчик.

– Я подарил ей королевское колье, а она мне его вернула без единого слова…

– Дай ей то, чего у нее нет.

– Например?

– Хороший повод посмеяться. С женщинами это всегда срабатывает.

И дед задремал с телефонной трубкой в руке, и ему снились девушки, что любили его в те годы, когда он крутил на трапеции сальто-мортале и танцевал менуэт с мартышкой.

На следующий день в офис ювелира Циммермана пришла очаровательная посетительница, представившаяся маникюршей. Она объяснила свой визит желанием предложить ему за полцены то же самое изумрудное колье, которое было им продано двое суток тому назад. Ювелир прекрасно помнил покупателя – как такого забудешь? Напыщенный мужлан.

– Мне нужна такая драгоценность, чтобы я смог покорить сердце одной неприступной дамы, – были его слова.

Циммерман мельком оглядел его и решил, что перед ним очередной нувориш, сколотивший состояние на нефти или на кокаине. Ювелир презирал вульгарность. Он привык общаться с людьми иного сословия. Циммерман редко сам обслуживал покупателей, но этот клиент, без колебаний готовый к любым тратам, настоятельно желал видеть его лично.

– Что вы мне порекомендуете? – спросил покупатель, глядя на витрину с самыми дорогими украшениями.

– Зависит от дамы. Рубины и жемчуг хорошо смотрятся на смуглой коже, изумруды для белокожих дам, бриллианты подходят абсолютно всем.

– У нее этих бриллиантов хоть пруд пруди. Муж дарит их ей, как леденцы.

Циммерман кашлянул. Он терпеть не мог подобные откровения. Покупатель взял в руки колье и бесцеремонно посмотрел сквозь него на свет, потряс ожерелье, будто связку колокольчиков, и воздух наполнился треньканьем изумрудов и зелеными искрами, а язва ювелира предательски заныла.

– Как вы думаете, изумруды приносят удачу?

– Я полагаю, что все драгоценные камни выполняют эту функцию, сеньор, но я не суеверен.

– Речь идет об особенной женщине. Я не могу ошибиться с подарком, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

Однако, видимо, именно это и произошло, подумал Циммерман, едва скрывая саркастическую усмешку, когда девушка принесла ему колье обратно. Нет, с ожерельем все было в порядке, а ошибка заключалась в самой девушке. Ювелир представлял себе весьма утонченную даму, а не какую-то там маникюршу с сумкой из кожзаменителя и в простой блузке. Но девушка его заинтриговала: было в ней что-то уязвимое и одновременно страстное.

– Будет лучше, дитя мое, если вы мне расскажете все как на духу, – сказал Циммерман.

Девушка выпалила ему заученную историю от начала до конца и час спустя вышла из офиса легкой походкой. Как и предполагал Гораций, ювелир не только выкупил изумрудное колье, но и пригласил девицу на ужин. Циркач без труда понял, что Циммерман, хитрый и недоверчивый в делах, во всех остальных вопросах был наивен, как ребенок. Будет совсем не трудно удерживать его на расстоянии во время проведения операции, задуманной и оплаченной Горацием Фортунато.

И вот наступил незабываемый вечер для Циммермана, который рассчитывал на ужин, а в итоге окунулся в пучину страсти. На следующий день у него состоялось еще одно свидание с новой подругой, а ближе к концу недели он, запинаясь, сообщил Патриции, что на несколько дней отбывает в Нью-Йорк для участия в аукционе сокровищ из России – тех, что уцелели после убийства царской семьи в Екатеринбурге. Супруга оставила эту новость без внимания.

Оставшись дома одна, Патриция решила посвятить субботу восстановлению сил: желания выйти в свет не было, головная боль то и дело накатывала и не давала ей покоя. Она устроилась на террасе и принялась листать журналы мод. Всю неделю не было дождя, воздух стал сухим и плотным. Женщина немного почитала, но вскоре ее разморило на солнце. Тело ее налилось тяжестью, веки сомкнулись, и журнал выскользнул из рук. И тут из глубины сада послышался рокот. Она подумала, что это работает садовник – упрямый малый, который меньше чем за год превратил их сад в джунгли, выкорчевал кусты хризантем и освободил место для бурного роста тропической растительности. Она открыла глаза, посмотрела против света и заметила какой-то необычный предмет, раскачивавшийся на верхушке дерева авокадо. Патриция сняла темные очки и привстала. Да, без сомнения, там, наверху, раскачивалась какая-то тень. Не листва, а что-то другое.

Патриция Циммерман встала с кресла и сделала пару шагов вперед. Теперь она ясно видела фигуру в голубой одежде и в золотистом плаще, которая на высоте нескольких метров перелетала с дерева на дерево. Вот это существо сделало пируэт в воздухе и на секунду замерло, пытаясь послать ей воздушный поцелуй. Женщина едва не вскрикнула от страха, что виденье камнем упадет к ее ногам и от удара оземь разобьется. Но золотистый плащ вдруг наполнился воздухом, летучий скарабей вытянул руки и схватился за ветви ближайшей мушмулы. И тут же рядом возникла еще одна голубая фигура, висевшая вниз головой на верхушке другого дерева. Она раскачивала девочку в цветочном венке, держа ее за запястья. Первый акробат подал знак второму, который тут же швырнул ему малышку, выпустившую в полете целый дождь бумажных бабочек, прежде чем первый акробат поймал ее за щиколотки. Патриция стояла как изваяние, пока в вышине беззвучно летали эти голубые птицы в золотистых плащах.

Вдруг в саду раздался крик, долгий и дикий вой, отвлекший женщину от воздушных гимнастов. Она увидела на боковой стене дома толстый канат, по которому спускался Тарзан собственной персоной – тот самый, которого показывали в кино на дневных сеансах, герой комиксов ее детства. На нем была такая же точно набедренная повязка из тигровой шкуры, а на бедре у него сидела настоящая обезьянка, обнимавшая его за талию. Повелитель джунглей изящно приземлился, постучал себе в грудь кулаками и вновь издал утробный рев, привлекая внимание всех слуг семьи Циммерман, высыпавших на террасу. Патриция жестом приказала им не двигаться. Тем временем клич Тарзана смолк. Его сменил зловещий барабанный бой, возвещавший приближение свиты из четырех египтянок, продвигавшихся боком, странно вывернув голову и ступни; следом шел горбун в полосатом капюшоне, таща за собой на цепи черную пантеру. Затем появились два монаха, несшие саркофаг, а за ними – златовласый ангел. Замыкал кортеж индеец, загримированный под японца, в пеньюаре и на роликовых коньках. Все персонажи остановились по ту сторону бассейна, монахи опустили саркофаг на газон, весталки запели песню на каком-то мертвом языке, ангел и Курамото выставили напоказ свои великолепные мускулистые тела. В это время поднялась крышка саркофага, и из глубины его вылезло кошмарное существо, забинтованное с ног до головы. Когда оно поднялось на ноги, все увидели перед собой мумию в добром здравии. И тут Тарзан вновь издал свой клич и принялся скакать вокруг египтян, подбрасывая обезьянку. Мумия утратила свое тысячелетнее терпение, подняла руку и ударила ею, как дубиной, дикаря по затылку. Тот упал и некоторое время неподвижно лежал, зарывшись лицом в траву. Мартышка с визгом вскарабкалась на дерево. Прежде чем забальзамированный фараон успел прикончить Тарзана еще одним ударом, дикарь вскочил на ноги и с рыком набросился на мумию. Сцепившись в невообразимый узел, оба покатились по земле, но тут сорвалась с цепи черная пантера. И все кинулись врассыпную искать убежища среди деревьев, а всех слуг как ветром сдуло на кухню. Патриция чуть не прыгнула в бассейн, как вдруг чудом появился человек во фраке и цилиндре, который звонким ударом хлыста остановил дикого зверя. Пантера, урча, словно кошка, легла на спину и стала перебирать лапами в воздухе, что позволило горбуну снова взять ее на цепь, а человек во фраке тем временем снял цилиндр и извлек из него торт безе, который принес к террасе и возложил к ногам хозяйки дома.

Из глубины сада показались остальные участники труппы. Оркестранты играли военные марши, клоуны отвешивали друг другу оплеухи, за клоунами шли карлики из королевской свиты времен Средневековья, эквилибристка скакала на лошади, стоя в седле, за ней шла бородатая женщина, собаки ехали на велосипедах, потом вышагивал страус в платье Коломбины, а замыкала процессию шеренга крепышей в сатиновых трусах и боксерских перчатках. Они толкали перед собой подиум на колесах, на котором возвышалась картонная арка, раскрашенная в разные цвета. И на этой сцене посреди всего циркового антуража, как император, стоял Гораций Фортунато, с напомаженными волосами, неизменной улыбкой покорителя сердец, довольный жизнью и собой, в окружении своего фантастического цирка, под звуки фанфар и звон тарелок – самый счастливый, самый влюбленный и самый смешной на свете.

Патриция рассмеялась и шагнула ему навстречу.

Тоска

Отец усадил ее за пианино, когда девочке было пять лет, а в девять Мауриция Руджиери дала свой первый концерт в клубе имени Гарибальди. На ней было розовое платье из органзы и лакированные туфельки. Ее игре внимала благожелательная публика, состоявшая главным образом из членов итальянской диаспоры. После выступления к ногам девочки принесли несколько цветочных корзин, а президент клуба вручил ей памятную медаль и фаянсовую куклу в кружевном одеянии.

– Мауриция Руджиери, приветствуем тебя как юное дарование и нового Моцарта! Тебя ожидают лучшие сцены мира, – произнес президент.

Девочка дождалась, пока стихнут аплодисменты, и, заглушая счастливые всхлипы гордой матери, громко заявила с неожиданным высокомерием:

– Сегодня я играла на фортепиано в последний раз. Я хочу стать певицей, – произнесла она и ушла со сцены, волоча куклу за ногу.

Оправившись от стыда, отец организовал ей уроки пения под началом самого строгого учителя, бившего девочку по рукам за каждую неверно взятую ноту. Однако это не лишило ее желания быть оперной певицей. Уже на исходе отрочества стало ясно, что голосок у нее слабый. С таким голосом разве что младенца баюкать… Так что пришлось отказаться от карьеры сопрано и избрать более банальную жизненную стезю. В девятнадцать лет она вышла замуж за Эцио Лонго, иммигранта в первом поколении, архитектора без диплома и строителя по профессии. Жених задался целью основать империю из бетона и стали, и к тридцати пяти годам ему это почти удалось.

Эцио Лонго влюбился в Маурицию Руджиери с той же решимостью, с какой застраивал столицу своими зданиями. Мужчина он был низкорослый, ширококостный, с воловьей шеей, энергичным, несколько простоватым лицом и черными глазами. Профессия обязывала его носить грубую одежду; от долгого пребывания на солнце кожа у него потемнела и покрылась морщинами, словно задубев. Характер у него был добрый и щедрый, он часто смеялся, любил народные песни и простые обильные застолья. Под этой простецкой личиной таилась нежная душа и деликатность, которую он не умел выразить ни словами, ни жестами. Когда он смотрел на Маурицию, в его глазах часто блестели слезы нежности, которую он смущенно отгонял от себя взмахом руки. Эцио был не способен высказать переполнявшие его чувства и думал, что, заваливая юную супругу подарками и стоически перенося ее капризы, перепады настроения и мнимые недомогания, он компенсирует свои оплошности в роли влюбленного. Мауриция постоянно возбуждала в нем желание; с каждым днем он любил ее все сильнее. Эцио в отчаянии обнимал жену, пытаясь преодолеть дистанцию между ними, но вся его страсть разбивалась о жеманство Мауриции: ее воображение будоражили лишь любовные романы и пластинки с записями опер Верди и Пуччини. Эцио проваливался в сон после тяжелого трудового дня, его мучили кошмары кривых стен и винтовых лестниц. Просыпался он на рассвете, садился на кровати и наблюдал за спящей женой с таким вниманием, что казалось, угадывал ее сны. Он бы жизнь отдал за то, чтобы Мауриция ответила на его чувства с такой же страстью. Он построил для жены огромный дом с колоннами. Строение отличалось эклектичностью и таким обилием украшений, что внутри легко можно было заблудиться. Четыре служанки трудились не покладая рук: полировали бронзу, натирали до блеска полы, мыли хрустальные шарики на люстрах, выбивали пыль из мебели с позолоченными ножками и фальшивых персидских ковров, привезенных из Испании. В их саду имелся небольшой амфитеатр с динамиками и огнями рампы. На сцене этого театра Мауриция Руджиери обычно пела для гостей. Эцио даже под страхом смерти не признался бы в том, что не способен оценить слабые воробьиные трели жены – не только из желания скрыть пробелы в своих знаниях о музыкальной культуре, но главным образом из уважения к артистическим наклонностям супруги. Муж был оптимистом, весьма уверенным в себе. Но когда Мауриция в слезах сообщила ему, что беременна, его накрыла волна неконтролируемого страха: Эцио чувствовал, что его сердце разваливается на части, словно переспелая дыня, что в этой юдоли слез нет места огромному счастью, охватившему его. В голову лезли страхи: а вдруг какая-нибудь ужасная катастрофа разрушит его хрупкий рай? И он решил во что бы то ни стало защитить свой мир от вмешательства извне.

Катастрофа материализовалась в лице студента-медика, с которым Мауриция столкнулась в трамвае. К тому времени в семье Лонго уже появился наследник. Мальчик рос подвижным, как его отец, и казалось, никакое зло, включая дурной глаз, не сможет ему навредить. Молодая мать вновь обрела тонкую талию. Студент занял место рядом с Маурицией в трамвае, который следовал в центр города. Юноша был худ и бледен; в профиль он напоминал римскую статую. Он читал партитуру «Тоски», насвистывая арию из последнего акта. Мауриция почувствовала, как полуденное солнце обжигает ей щеки и капли пота выступают в вырезе корсета. Не в силах сдержаться, она пропела слова несчастного Марио[24], приветствующего свой последний рассвет перед гибелью. Так, между строчками партитуры, и вспыхнул их роман. Юношу звали Леонард Гомес, и он был таким же поклонником бельканто, как и Мауриция.

В последующие месяцы студент усердно занимался, чтобы получить диплом врача, а молодая жена Эцио Лонго пережила одну за другой все оперные трагедии, а также судьбы некоторых героинь мировой литературы: ее поочередно убивали дон Хосе[25], туберкулез, проклятье египетской гробницы, кинжал и яд. Влюбленная женщина пела по-итальянски, по-французски, по-немецки; она была Аидой, Кармен и Лючией ди Ламмермур[26], и в каждом из этих романов предметом неземной страсти служил Леонард Гомес. В реальности же их объединяла платоническая любовь. Мауриция мечтала предаться страсти, но не осмеливалась взять инициативу на себя. А Леонард пытался побороть любовь в своем сердце из глубокого уважения к замужнему статусу Мауриции. Они встречались в общественных местах, гуляли по парку, пару раз брались за руки в тени, где их никто не мог увидеть, и подписывали свои послания друг к другу именами оперных героев: Тоска и Марио. Именем оперного злодея из «Тоски» – Скарпиа – они называли, естественно, Эцио Лонго. А наивный супруг был так благодарен Небу за сына, красавицу-жену, за все ниспосланные ему блага и так погружен в работу ради обеспечения стабильности семьи, что, если бы сосед не поведал ему о слишком частых трамвайных поездках Мауриции, он так никогда бы и не узнал, что творится у него за спиной.

Эцио Лонго был морально готов противостоять разорению своей строительной фирмы, болезням и даже несчастному случаю с ребенком – все это не раз представлялось ему в самых страшных снах. Но ему и в голову не приходило, что какой-то слащавый студент может отбить у него жену. Узнав о мнимом сопернике, он чуть не рассмеялся, ибо из всех несчастий это казалось ему самым поправимым. Однако затем слепая ярость скрутила ему кишки. Он проследовал за Маурицией до скромной кондитерской, где узрел, как она попивает горячий шоколад в компании поклонника. Муж не стал требовать объяснений: он схватил соперника за грудки, оторвал его от пола и швырнул о стену под треск разбитой кафельной плитки и вопли посетителей. Потом он твердо взял жену за локоть и насильно усадил ее в автомобиль, один из новейших «мерседес-бенцев», ввезенных в страну еще до того, как Вторая мировая война разрушила торговые отношения с Германией. Муж запер Маурицию в стенах дома, поставив у дверей в качестве стражей двух каменщиков со стройки. Женщина два дня прорыдала в постели, не сказав ни слова и не съев ни кусочка. Тем временем Эцио Лонго все хорошенько обдумал. Ярость его сменилась глухой фрустрацией, напомнившей ему о неприкаянном детстве, о бедной юности, об одиночестве и жажде ласки, не покидавших его до встречи с Маурицией Руджиери, в которой он видел богиню. На третий день, не в силах терпеть дольше, он вошел в спальню жены:

– Ради нашего сына, Мауриция, ты должна выкинуть из головы эти фантазии. Я знаю, что недостаточно романтичен, но с твоей помощью я могу измениться. Мне не пристало быть рогоносцем, и я не могу тебя отпустить, потому что слишком сильно тебя люблю. Если ты дашь мне шанс, я сделаю тебя счастливой, клянусь!

Вместо ответа женщина отвернулась к стене и проголодала еще два дня. Муж опять пришел к ней.

– Хотел бы я знать, какого черта тебе не хватает в жизни. Вдруг я способен это тебе дать… – обреченно сказал он.

– Мне не хватает Леонарда. Без него я умру.

– Хорошо. Если хочешь, можешь идти куда угодно с этим ничтожеством. Но нашего сына ты больше не увидишь никогда.

Она собрала чемоданы, надела кисейное платье, шляпку с вуалью и вызвала такси. Перед отъездом она в слезах поцеловала мальчика и прошептала ему на ушко, что скоро приедет за ним. Эцио Лонго, похудевший за неделю на шесть кило и потерявший половину своей шевелюры, забрал ребенка из рук матери.

Мауриция Руджиери прибыла в пансион, где ютился ее возлюбленный, и обнаружила, что за два дня до описываемых событий он уехал работать врачом в поселение нефтяников в одной из жарких провинций, название которой навевает образы индейцев и змей. Ей было неприятно узнать, что он отбыл не простившись. Однако она оправдала этот поступок взбучкой, полученной ее возлюбленным в кондитерской. «Леонард – поэт, – заключила она, – и грубость моего мужа выбила его из колеи». Поселившись в гостинице, Мауриция Руджиери несколько дней рассылала телеграммы во все концы. Наконец ей удалось обнаружить Леонарда Гомеса и обрадовать его сообщением, что ради него она отказалась от собственного сына, бросив вызов мужу, обществу и даже самому Богу. И теперь она приняла бесповоротное решение стать спутницей жизни Леонарда – до той поры, пока смерть не разлучит их.

Путешествие было трудным: сначала на поезде, потом на грузовике, а временами и на лодке по рекам. Мауриция раньше никогда не отъезжала одна от дома в столице дальше чем на тридцать кварталов. Однако ни суровые пейзажи, ни безмолвные расстояния не запугали ее. В дороге она потеряла пару чемоданов, а ее кисейное платье превратилось в желтую пыльную тряпку. Но в конце концов она добралась до переправы, где ее должен был встречать Леонард. Выйдя из автомобиля, Мауриция увидела у берега пирогу и бросилась к ней со всех ног – только клочья вуали развевались у нее за спиной, а длинные локоны выбивались из-под шляпки. Но вместо долгожданного Марио ее встречали негр в пробковом шлеме колониста-исследователя и два угрюмых индейца с веслами в руках. Отступать было уже поздно. Удовлетворившись объяснением, что доктору Гомесу неожиданно пришлось уехать на вызов к больному, она села в лодку с оставшимися чемоданами, уповая на то, что встретившие ее мужчины не окажутся разбойниками или людоедами. К счастью, эти опасения не подтвердились. Через дикие, безлюдные просторы рабочие довезли женщину до поселения в целости и сохранности и благополучно доставили к тому пункту, где ожидал ее возлюбленный. В месте назначения Леонарда было два поселка: один состоял из длинных бараков, где жили рабочие, а в другом обитали служащие. Во втором поселке находилось правление компании, двадцать пять сборных домиков, доставленных самолетом из Соединенных Штатов Америки, нелепая площадка для гольфа и бассейн с зеленой водой, каждую ночь заполнявшийся огромными жабами. Все строения окружала металлическая изгородь; на воротах стояли два охранника. Это был лагерь вахтовиков, и жизнь там вращалась вокруг черной грязи, бьющей фонтаном из-под земли, словно бесконечная рвота дракона. В этом захолустье женскую часть населения составляли привычные к тяготам жизни подруги рабочих. Гринго и подрядчики уезжали каждые три месяца в город к своим семьям. Приезд супруги доктора Гомеса, как стали называть Маурицию, на несколько дней нарушил привычный уклад жизни в поселении. Со временем люди привыкли к ее прогулкам под вуалью, с зонтиком и в бальных туфельках. Она напоминала героиню, сбежавшую из другой сказки.

Мауриция Руджиери не позволила одержать над собой верх неотесанности окружающих и каждодневной жаре. Она поставила перед собой цель сохранить статус благородной дамы, и это ей почти удалось. Она сделала из Леонарда Гомеса героя своей собственной мелодрамы, наделив его утопическими добродетелями и превознося до небес величие их любви. При этом женщина не ожидала ответной реакции от возлюбленного. Испытывает ли он к ней столь же безумную страсть или нет – это ее не интересовало. Если Леонард Гомес недотягивал до ее чувства, она приписывала такое отставание его робкому характеру и слабому здоровью, которое ухудшалось под влиянием проклятого климата. Действительно, Леонард казался ей столь уязвимым, что она окончательно излечилась от всех своих прежних недугов, чтобы посвятить себя всю без остатка заботе о любимом. Она сопровождала его в медицинский пункт и освоила обязанности сестры милосердия, чтобы помогать ему в работе. Лучше ухаживать за малярийными больными или обрабатывать жуткие раны, полученные рабочими при несчастных случаях на нефтяных скважинах, чем сидеть в четырех стенах под вентилятором, в сотый раз перечитывая старые журналы и романтические новеллы. В антураже шприцев и пластырей Мауриция воображала себя героиней на войне – отважной женщиной из какого-нибудь кинофильма, что привозили иногда в поселковый клуб. С решимостью самоубийцы она отказывалась принять все ухудшавшуюся картину реальности и старалась приукрасить все мгновения жизни вербально, поскольку их невозможно было приукрасить никак иначе. О Леонарде Гомесе, которого Мауриция продолжала называть Марио, она говорила как о святом подвижнике на службе человечеству. Она выполняла поставленную перед собой задачу продемонстрировать всему миру величие их взаимной любви. Такая позиция в конце концов отвадила от нее всех служащих мужского пола, способных вдохновиться страстью к единственной белой женщине в тех местах. Отсутствие цивилизации в поселке Мауриция называла «соприкосновением с природой», игнорировала москитов, ядовитых тварей, игуан, адский полуденный зной, ночную духоту и то обстоятельство, что она в одиночку не могла даже выйти за ворота поселения. Свое одиночество, скуку, естественное желание выбраться в город, модно одеться, навестить подруг, сходить в театр она называла легкой ностальгией. Единственное чувство, не поддававшееся переименованию, – животная, неодолимая боль, от которой она сгибалась в три погибели. Боль накатывала при воспоминании о сыне, поэтому Мауриция старалась никогда о нем не говорить.

Леонард Гомес проработал врачом в поселке нефтяников десять лет – до тех пор, пока лихорадка и климат окончательно не подорвали его слабое здоровье. Не желая рисковать потерей места, он много лет провел под протекцией нефтяной компании, не был готов выйти наружу, в агрессивный мир, и вдобавок в его памяти еще жил образ взбешенного Эцио Лонго, когда-то впечатавшего его в стену кондитерской, поэтому доктор даже не рассматривал возможность перебраться в столицу. Гомес нашел себе новую работу в глуши, где можно было продолжать вести спокойный образ жизни, и вот так он однажды прибыл в селение Аква-Санта с супругой, докторским чемоданчиком и коллекцией оперных грампластинок. На дворе были пятидесятые. Мауриция Руджиери вышла из автобуса, одетая по последней моде. На ней был облегающий костюм в горошек и невиданная в тех краях широкополая шляпа из черной соломки, которую она выписала по каталогу из Нью-Йорка. Как бы то ни было, их встретили весьма радушно, что характерно для небольших деревень, и менее чем через сутки все уже знали легенду о великой любви вновь прибывших. Люди стали называть их Тоска и Марио, не имея понятия, что это за персонажи, но Мауриция охотно просветила соседей на этот счет. Она уже перестала исполнять обязанности медицинской сестры бок о бок с возлюбленным, основала в приходе церковный хор и стала давать сольные концерты в деревне. Утратив дар речи от удивления, жители Аква-Санты наблюдали за перевоплощением докторской жены в Мадам Баттерфляй[27] на импровизированной сцене в помещении школы. Мауриция облачалась в свой пеньюар, втыкала в прическу вязальные спицы, прикалывала к волосам над ушами пластмассовые цветы, белила лицо известью и своим слабым птичьим голоском издавала трели. Никто не понимал ни слова из ее арии, но когда певица опустилась на колени и вытащила кухонный нож с намерением вонзить его себе в живот, испуганные зрители закричали, а кто-то даже бросился на сцену, дабы воспрепятствовать самоубийству. Мужчины вырвали холодное оружие из рук Мауриции и силой подняли ее с колен. Тут же завязалась дискуссия о причинах трагического решения японской дамы. Люди сошлись во мнении, что бросивший героиню оперы американский моряк – бездушный негодяй, однако ради него умирать не стоило, ибо жизнь длинная и мужчин в мире полным-полно. Театральное действо закончилось шумным гуляньем: импровизированный оркестр заиграл кумбии и все пустились танцевать. За этим памятным вечером последовало много других, ему подобных: сначала пение и смерть, затем объяснение либретто из уст певицы, после – бурное коллективное обсуждение и в конце концов – праздник.

Доктор Марио и сеньора Тоска были уважаемыми членами местного общества: он отвечал за здоровье людей, а она занималась вопросами культурной жизни и просвещала соседок насчет новинок моды. Половина их красивого прохладного дома была отведена под приемную доктора. Во дворе жил сине-желтый попугай ара, который летал у них над головой, когда чета совершала променад по центральной площади. В любой момент было видно, где находятся доктор и его супруга, потому что повсюду их сопровождала эта птица – бесшумно махала расписными крыльями на двухметровой высоте. Чета прожила в селении Аква-Санта много лет, пользуясь уважением соседей, считавших ее примером супружеской любви.

Во время очередного приступа болезни доктор заблудился в лабиринтах лихорадки и уже не смог оттуда выбраться. Его кончина потрясла всю деревню. Люди боялись, что, овдовев, Мауриция наложит на себя руки: ведь она столько раз пыталась это сделать на сцене. Поэтому несколько недель соседи, сменяя друг друга, старались дежурить с ней днем и ночью. Мауриция оделась в траур с головы до ног, перекрасила в черный цвет всю мебель в доме и влачила за собой свою боль, точно неотвязную тень, что легла на ее лицо двумя глубокими морщинами в уголках рта. Однако ставить крест на своей жизни она не собиралась. Может, в одиночестве, лежа в кровати, она даже испытывала глубокое облегчение: ведь ей больше не нужно было толкать перед собой тяжелую тачку иллюзий, не было необходимости поддерживать собственный выдуманный имидж. Не надо было пытаться скрыть слабые стороны возлюбленного, который никогда не соответствовал высоте ее ожиданий. Однако привычка к театральному действу пустила в ней слишком глубокие корни. С тем же безграничным терпением, с которым она ранее выстраивала образ романтической героини, Мауриция теперь создавала легенду о безутешной вдове. Она осталась жить в Аква-Санте, всегда ходила в черном, хотя в те времена строгий траур давно уже не соблюдали. Женщина наотрез отказывалась петь, несмотря на просьбы друзей не бросать этого увлечения. Люди надеялись, что опера утешит Маурицию. Селяне сплотились вокруг вдовы, как бы заключив ее в тесные объятия. Всем хотелось сделать ее жизнь чуточку легче, избавить от тягостных воспоминаний. При всеобщем участии образ доктора Гомеса достиг величия в сознании народа, и через два года после смерти Леонарда соседи собрали средства, чтобы заказать его бронзовый бюст, который установили на постамент на центральной площади деревни – напротив каменной статуи Освободителя[28].

В том же году открыли шоссе, проходившее вблизи Аква-Санты, что положило конец спокойному деревенскому укладу. Сначала люди выступали против строительства из опасения, что для этой цели привезут заключенных из тюрьмы Санта-Мария и заставят их в кандалах валить деревья и дробить камни. По рассказам дедов, так было, когда строилась дорога при диктатуре Благодетеля Отечества. Но вскоре из столицы прибыли инженеры и донесли до деревенских жителей новость: все работы будет выполнять современная техника, а никакие не заключенные. Вслед за инженерами приехали топографы, а потом рабочие в оранжевых касках и светящихся в темноте жилетах. Строительные машины оказались железными монстрами размером, по словам школьной учительницы, с динозавров. На боках машин значилось название строительной фирмы: «Эцио Лонго и сын». В пятницу на этой же неделе в деревню прибыли владельцы фирмы – отец и сын, – чтобы проинспектировать ход строительства и заплатить рабочим.

Увидев вывески и строительную технику бывшего мужа, Мауриция Руджиери заперлась в доме, закрыв все окна. Она тщетно пыталась скрыться от собственного прошлого. Однако все эти двадцать восемь лет воспоминания об оставленном сыне не давали ей покоя, словно заноза в груди. И, узнав, что владельцы строительной фирмы обедают в деревенской таверне, она не смогла больше бороться с материнским инстинктом. Мауриция посмотрела на себя в зеркало: женщина пятидесяти двух лет, состарившаяся от тропического солнца и постоянных стараний изображать призрачное счастье. В то же время черты ее лица сохранили гордое благородство. Она расчесала волосы и собрала их в высокий пучок, не пытаясь скрыть седину, надела свое лучшее черное платье и чудом сохранившееся в жизненных перипетиях жемчужное ожерелье, подаренное ей на свадьбу. В попытке легкого кокетства Мауриция слегка подвела глаза черным карандашом, подкрасила губы и тронула румянами щеки. Взяв с собой для защиты от солнца зонт, принадлежавший Леонарду Гомесу, женщина вышла из дома. Пот лил у нее по спине, но она уже не дрожала.

В час полуденного зноя шторы в таверне были опущены, поэтому Мауриции пришлось долго привыкать к полутьме. За одним из столиков в глубине зала она увидела Эцио Лонго в компании молодого человека – по-видимому, сына. Эцио изменился гораздо меньше, чем Мауриция, – наверное, потому, что всегда был человеком без возраста. Та же самая львиная шея, крепкая фигура, нелепые черты лица и глубоко посаженные глаза, теперь окруженные гусиными лапками морщин, свидетельствовавших о его веселом характере. Склонившись над тарелкой, он энергично жевал, слушая сына. Мауриция наблюдала за ними издали. Сын выглядел лет на тридцать. Хоть он унаследовал от нее тонкую кость и нежную кожу, жесты у него были отцовские. Ел он с таким же удовольствием, как и Эцио, время от времени похлопывал по столу в такт своим словам, охотно смеялся и казался человеком живым, энергичным, осознающим собственную силу и готовым к борьбе. Мауриция посмотрела на Эцио Лонго другими глазами и впервые признала его мужественность. В порыве чувств она сделала пару шагов вперед, как бы глядя на себя со стороны, будто находилась на сцене в самый драматический момент театрального действа, которым и была вся ее жизнь. С губ ее вот-вот могли сорваться имена мужа и сына. Она надеялась получить прощение за то, что покинула их столько лет назад. И в считаные мгновения она увидела все лабиринты ловушки, в которой пребывала все эти три бредовых десятилетия. До нее дошло, что истинный герой романа – это Эцио Лонго. Ей хотелось верить, что он по-прежнему любит ее, что все эти долгие годы он ее ждал, изнывая от страсти, которую Леонард Гомес не смог ей дать, поскольку был не способен на это по своей природе.

В этот самый момент, когда ей оставался лишь один шаг до выхода из тени, молодой человек наклонился к отцу, схватил его за запястье и что-то сказал ему, лукаво подмигнув. Оба они рассмеялись, стали похлопывать друг друга по плечам и ерошить друг другу волосы с особой мужской нежностью. И ни Мауриции Руджиери, ни кому иному не было места в их мире. Женщина на миг зависла на границе между реальностью и мечтами, а потом отступила, вышла из таверны, раскрыла над головой черный зонт и вернулась домой в сопровождении пестрого попугая, парившего над ее головой, как нелепый архангел из календаря.

Валимаи

Отец дал мне имя Валимаи, что на языке наших северных братьев означает «ветер». Я могу тебе все это рассказать, ведь ты теперь мне как родная дочь, и я тебе разрешаю называть меня этим именем, но лишь в кругу семьи. С именами людей и других живых существ надо быть очень осторожными: как только мы произносим чье-то имя, мы дотрагиваемся до сердца этого человека и вступаем в поле его жизненной силы. Мы, будучи кровными родственниками, приветствуем друг друга по имени. Я не понимаю иноземцев: они с легкостью и без малейшей тени страха называют друг друга по имени, а это не только неуважение – это путь к большой опасности. Я заметил, что эти люди говорят очень легкомысленно, не понимая, что говорить – это значит быть. Жест и слово – это мысли человека. Не следует болтать попусту – вот чему я учил своих детей, но к моим советам не всегда прислушиваются. Раньше люди уважали табу и традиции. Мои деды и деды моих дедов почерпнули необходимые знания от своих предков. Для наших предков все было неизменно. Хорошо воспитанный человек помнил все жизненные уроки и поэтому знал, как действовать. Но потом пришли чужеземцы, и говорили они совсем не то, что наши мудрые старики. И чужеземцы согнали нас с нашей земли. Мы уходим все глубже в сельву, но они идут следом и настигают нас, иногда через годы. Они появляются снова, а нам приходится бросать поля, привязывать на спину детей, брать на повод скот и уходить. Так было всегда, сколько я себя помню: мы все бросаем и убегаем, как мыши, а не боремся, как великие воины и боги, населявшие в древности эти земли. Кое-кому из молодежи любопытно, как живут белые. Мы перебираемся в лесную глушь, чтобы жить по законам предков, но есть и такие, кто путешествует в обратном направлении. Мы считаем умершими тех, кто ушел, ибо они редко возвращаются, а кто возвращается, тот уже становится другим, и мы не признаём вернувшихся своими родственниками.

Говорят, что до моего рождения в нашей деревне было недостаточно женщин, и моему отцу пришлось проделать долгий путь, чтобы найти себе жену из другого рода. Он ходил по сельве, следуя указаниям тех мужчин, кому раньше довелось проделать тот же путь, прежде чем они вернулись домой с иноплеменными женами. Много времени отец провел в пути и уже начал терять надежду, но однажды увидел девушку у подножия высокого водопада. Казалось, река падает вниз с самого неба. Держась поодаль, чтобы не испугать девушку, отец заговорил с ней таким голосом, каким охотники успокаивают дичь. Он объяснил ей, что хочет жениться. Жестами подозвав его ближе, она внимательно рассмотрела его, и путник ей вроде понравился. По крайней мере, она не сочла сумасбродной идею создать с ним семью. Отцу пришлось поработать на будущего тестя, чтобы заплатить ему выкуп за дочь. По завершении свадебного ритуала новобрачные отправились назад в нашу деревню.

Мы с братьями и сестрами выросли под сенью лесов и никогда не видели солнца. Иногда падало сломанное дерево, и тогда на нас сверху смотрел голубой глаз неба. Родители мне рассказывали сказки, пели песни и научили меня всему, что должен уметь мужчина, чтобы выжить без посторонней помощи, рассчитывая лишь на лук и стрелы. Так я обрел свободу. Мы, Дети Луны, не можем жить в неволе. Когда нас запирают в четырех стенах или сажают в загон, мы уходим в себя, мы утрачиваем зрение и слух, через считаные дни наш дух вырывается из груди и покидает тело. Подчас мы превращаемся в несчастных животных, но почти всегда предпочитаем смерть. Поэтому в наших домах нет стен, а есть лишь наклонная крыша, чтобы сдерживать ветер и защищать от дождя. Под этой крышей мы вешаем гамаки, размещая их очень близко друг к другу, потому что любим слушать сны женщин и детей, чувствовать дыхание обезьян, собак и улиток, спящих под тем же навесом. Первые годы жизни я провел в сельве, не ведая о том, что там, за утесами и реками, есть другой мир. Иногда к нам в деревню приезжали гости из других племен и делились с нами слухами о Боа-Виста и Эль-Платанале[29], о чужестранцах и их обычаях, но мы думали, что все это лишь забавные истории. Я стал мужчиной, и пришел мой срок искать жену, но я не торопился. Мне нравилось проводить время в компании холостяков. Мы были молодые и веселые. Однако, в отличие от других юношей, я не мог все время играть и развлекаться. У нас была большая семья: родные и двоюродные братья, сестры, племянники. Много голодных ртов – много работы для охотника.

Однажды к нам в деревню прибыли бледнолицые. Они охотились издали с помощью пороховых ружей. При такой охоте не требуется ни смелости, ни ловкости, ни умения. Они не могли влезть на дерево или стрелой проткнуть рыбу в воде. Они еле передвигались по сельве, обвешанные своими рюкзаками и ружьями, спотыкаясь о собственные ноги. Нас обвивал воздух, а они таскали на себе мокрую, зловонную одежду. Грязь покрывала их тела, им были неведомы правила приличия. При этом они упорно рассказывали нам о своих богах и кичились своими познаниями. Глядя на этих людей, мы вспоминали услышанные от друзей рассказы про бледнолицых. И мы убедились в том, что слова друзей правдивы. Пришедшие к нам чужестранцы не были ни миссионерами, ни солдатами, ни сборщиками каучука. Это были безумцы, возжелавшие наших деревьев, земли и камней. Мы пытались объяснить им, что сельву не унесешь с собой за плечами, как мертвую птицу, но они нас не слушали. Они стояли лагерем возле нашей деревни. Каждый из них как ураган сметал все на своем пути. Белые ломали все, к чему прикасались; они оставляли за собой сплошные руины, вредили и людям, и животным. Вначале мы старались быть радушными и потакали им: они ведь были нашими гостями. Однако они всегда оставались недовольны, постоянно требуя еще и еще – до тех пор, пока нам это не надоело. И мы начали с ними сражаться по всем правилам войны. Они плохие, малодушные воины. Удары дубиной по голове страшат бледнолицых. После расправы с ними мы покинули деревню и отправились на восток – туда, где леса непроходимы. Бо́льшую часть пути мы проделали по верхушкам деревьев, чтобы товарищи чужестранцев не смогли нас догнать. До нас и раньше доходили слухи, что они мстительны и за каждого своего погибшего, пусть даже в честном бою, убивают все племя от мала до велика. И мы нашли место для новой деревни. Оно было хуже прежнего: женщинам приходилось часами ходить за чистой водой. Но мы остановились там, решив, что в такой глуши нас никто не отыщет. Год спустя я охотился на пуму и забрел далеко от деревни. Я слишком близко подошел туда, где солдаты разбили лагерь. Я валился с ног от усталости и накануне несколько дней ничего не ел. Поэтому разум мой был затуманен. Вместо того чтобы развернуться и убежать при виде чужеземных солдат, я прилег отдохнуть и заснул. Солдаты схватили меня. Они не стали мне мстить за удары дубиной, нанесенные их соплеменникам. И вообще они не задавали никаких вопросов. Наверное, им были незнакомы те чужеземцы, что обосновались в нашей прежней деревне, и они не знали, что я – Валимаи. Меня забрали работать на сборе каучука, где было много мужчин из других племен. На всех надели штаны и заставили работать. Сбор каучука требует полной отдачи. Местных людей не хватало, поэтому чужестранцы везде отлавливали мужчин и принуждали их к труду. Это было время несвободы, и я не хочу о нем говорить. Я остался один на один с собой и пытался чему-то научиться, но с самого начала было ясно, что я вернусь к своему народу. Никто не в силах долго удерживать воина против его воли.

Работали мы от зари до зари. Одни наносили деревьям раны и по капле выкачивали из них жизнь, другие варили жидкость до загустения, пока она не превращалась в большие шары. Вольный воздух был отравлен запахом жженой резины, а в казармах, где мы спали, воняло мужским потом. В том месте я ни разу не вдохнул полной грудью. Нас кормили кукурузой, бананами и какой-то странной едой из консервных банок, которую я ни разу не взял в рот, потому что ничего хорошего для людей не может выйти из этих банок. На краю лагеря построили большую хижину, где держали женщин. Через две недели сбора каучука управляющий вручил мне кусок картонки и отправил к женщинам. Еще он налил мне чашку ликера, который я выплеснул на землю, потому что видел своими глазами, как огненная вода лишает людей рассудка. Вместе с другими мужчинами я стоял в очереди, и мне довелось войти в хижину последним. Смеркалось, солнце уже зашло, и воздух наполнился кваканьем жаб и криками попугаев.

Она была из племени ила, Людей с Добрым Сердцем. Это племя славится своими нежными женщинами. Многие воины путешествуют месяцами, чтобы добраться до поселений ила, везут им подарки, добывают для них охотничьи трофеи в надежде получить в жены девушку из этого племени. Я сразу понял, что передо мной женщина из этого народа, несмотря на ее ужасный вид. Моя мать тоже принадлежала к племени ила. Обнаженная женщина лежала на циновке, прикованная цепью за щиколотку к врытому в землю колу. Она пребывала в полусне, словно надышавшись испарениями акации йопо[30]. Пахло от нее, как от больной собаки. Тело ее было покрыто спермой тех мужчин, что приходили к ней до меня. Она была ростом с маленького ребенка, и косточки ее звенели, словно речные камешки. Женщины племени ила удаляют всю растительность на теле, даже ресницы. Они украшают уши перьями и цветами, в нос и в щеки вставляют отполированные палочки, разрисовывают все тело красной краской из оното[31], углем и коричневым пигментом из пальмовой коры. Но на теле этой женщины не было ни рисунков, ни украшений. Я положил свой тесак на пол и поприветствовал ее как сестру, подражая щебету птиц и журчанию реки, но она не ответила. Я сильно толкнул ее в грудь, чтобы узнать, есть ли дух у нее между ребрами, но ответа не получил. Опустившись на корточки рядом с ней, я дал ей воды и заговорил с ней на языке моей матери. Она открыла глаза и долго смотрела на меня. Я все понял.

Прежде всего я обмыл свое тело, используя каждую каплю чистой воды. Я набрал в рот воды, затем, понемногу выпуская ее на ладони, хорошенько вымыл руки и лицо. То же самое я проделал с ней, чтобы смыть с нее семя других мужчин. Я стянул с себя штаны, которые мне выдал управляющий. Вокруг талии у меня была повязана веревка, на которой висели палочки для разжигания огня, наконечники для стрел, свернутые в трубочку листья табака, деревянный нож с крысиным зубом на острие и прочный кожаный мешочек, где я хранил кураре[32]. Обмакнув в ядовитую кашицу острие ножа, я наклонился над женщиной и перерезал ей горло отравленным лезвием. Жизнь – дар богов. Охотник лишает жизни животных, чтобы прокормить семью. Он не ест плоти своей добычи, предпочитая питаться тем мясом, которым его угостит другой охотник. К несчастью, иногда в битве человек убивает себе подобного, но нельзя ни в коем случае наносить вред ни женщине, ни ребенку. Женщина посмотрела на меня большими медовыми глазами и, как мне показалось, благодарно улыбнулась. Ради нее я нарушил главное табу Детей Луны, и, чтобы искупить вину, мне предстояло пройти долгий путь искупления. Я приник ухом к ее губам, и она прошептала свое имя, которое я мысленно повторил несколько раз, чтобы запомнить. Но я не произнес его вслух, потому что нельзя поминать мертвых, чтобы не нарушать их покой. А она уже умерла, хотя сердце ее еще билось. Тут я увидел, как застывают мышцы ее живота, груди, конечностей, дыхание исчезает, тело меняет цвет. С губ женщины сорвался вздох, и она скончалась тихо, как умирают младенцы.

Вдруг я почувствовал, что дух женщины сквозь ноздри покидает тело и проникает мне в грудь. Всем своим весом покойница навалилась на меня, и я с трудом поднялся на ноги, еле двигаясь, как будто под водой. Я согнул тело женщины, придав ему позу человеческого зародыша, обвязал труп бечевой из циновки, собрал солому в кучу и разжег огонь деревянными палочками. Убедившись, что костер пылает вовсю, я медленно вышел из хижины и с трудом перелез через ограду лагеря, потому что груз убийства тянул меня к земле. Затем я направился в лес. Я уже дошел до опушки, когда услышал позади звуки пожарного колокола.

Весь первый день на свободе я шел без остановки. На следующее утро я смастерил себе лук и стрелы, чтобы добыть дичь на прокорм покойнице и себе. Воин с грузом убийства на душе должен поститься десять дней, чтобы ослаб дух убитого, который по прошествии этого срока отделяется от тела убийцы и отбывает в мир духов. Если не соблюдать пост, то дух покойного жиреет от полученной пищи и растет внутри тела убийцы до тех пор, пока не задушит его. Я видел много отважных воинов, погибших такой смертью. Однако, прежде чем приступить к обряду очищения, я должен был увести дух женщины из племени ила в густую чащу леса, где его никогда не найдут. Я поел совсем мало – в самый раз, чтобы не убить женщину еще раз, уморив ее голодом. Каждый кусок во рту казался мне гнильем, каждый глоток воды горчил, но я заставлял себя есть за двоих. Целый лунный месяц я шел вглубь сельвы, унося с собой дух женщины, который становился все тяжелей. Мы с ней много разговаривали. Язык племени ила свободен, он раздается под сенью деревьев как долгое эхо. Мы общались через песни, через прикосновения, через взгляды. Я поведал ей легенды, услышанные от матери и от отца, поведал ей о своем прошлом, а она рассказала мне о рассвете своей жизни, о том времени, когда она была беззаботной девчушкой и играла с братьями и сестрами, кувыркаясь в грязи и раскачиваясь на ветках самых высоких деревьев. Она деликатно умолчала о закате жизни, полном несчастий и унижений. Я подстрелил белую птицу, вырвал у нее лучшие перья и сделал покойнице украшения для ушей. По ночам я разжигал небольшой костер, чтобы женщина не мерзла и чтобы ее сон не тревожили ягуары и змеи. Я осторожно купал ее в реке, натирал ее золой и увядшими цветами, чтобы смыть с нее все плохие воспоминания.

Наконец мы достигли нужного места, и нам не надо было продолжать путь. Лес там был такой густой, что подчас мне приходилось прорубать в зарослях путь своим тесаком и даже прогрызать дорогу зубами. Говорить надо было очень тихо, чтобы не нарушить покой времени. Я выбрал полянку у ручья, соорудил навес из листьев и сделал для женщины гамак из трех длинных полос древесной коры. Потом я побрил себе голову ножом и начал поститься.

За долгое время путешествия мы настолько сблизились с женщиной, что полюбили друг друга и не хотели расставаться. Но человек не хозяин своей судьбы, и мне не оставалось ничего иного, как выполнить свой долг. Много дней я не ел, лишь по чуть-чуть глотал воду. По мере того как силы покидали меня, покойница выскальзывала из моих объятий, а ее дух, становившийся все воздушнее, уже не давил на меня. Через пять дней женщина сделала свои первые шаги по окрестностям, пока я дремал. Однако она пока не была готова к самостоятельному путешествию, поэтому вернулась ко мне. Несколько раз она отходила от меня все дальше и дальше. Боль от ее ухода была ужасна, словно от ожога, и мне приходилось призывать на помощь всю отвагу, унаследованную от отца, чтобы не назвать ее по имени и не попросить вернуться ко мне навсегда. Через двенадцать дней мне приснилось, что моя женщина летает, как тукан, над кронами деревьев, и я проснулся. Мое тело было очень легким, а в глазах стояли слезы. Она ушла совсем. Я взял оружие и много часов шагал вдоль ручья до русла реки. Я зашел в воду по пояс, наколол на острую палку небольшую рыбку и проглотил ее целиком, вместе с чешуей и хвостом. И тут же меня с кровью вырвало этой рыбой, как и должно было быть. Моя печаль ушла. Тогда я понял, что смерть подчас сильнее любви. И после этого я отправился на охоту, чтобы не возвращаться к себе в деревню с пустыми руками.

Эстер Лусеро

К нему доставили Эстер Лусеро[33] на самодельных носилках. Она истекала кровью, как зарезанный вол, а ее темные глаза были широко распахнуты от ужаса. При виде пациентки доктор Анхель Санчес впервые утратил привычное спокойствие, и не без веской причины: доктор был влюблен в нее с той минуты, когда увидел Эстер в первый раз еще девчушкой. В те годы она играла в куклы, а он, постаревший на тысячу лет, только что вернулся из своей последней победоносной кампании. Он въехал в деревню во главе автоколонны, сидя на крыше грузовичка; на коленях у него лежала винтовка, половину лица скрывала густая борода, а в паху застряла пуля. При этом он испытывал такое счастье, какого не знал ни раньше, ни потом. Среди толпы, что приветствовала освободителей радостными возгласами, он разглядел девочку – она размахивала красным бумажным флажком. Тогда ему было тридцать лет, а ей около двенадцати. Однако, обратив внимание на тонкую кость девочки и ее глубокий взгляд, Анхель Санчес сразу понял, что перед ним незаметно для всех расцветает удивительная красавица. Он любовался на нее с крыши грузовичка и думал, что перед ним видение – последствие болотной лихорадки и эйфории победы. Но той же ночью он не нашел утешения в объятиях очередной «невесты на час» и понял, что непременно должен отправиться на поиски красивой девочки – хотя бы убедиться, что она ему не привиделась. На следующий день, когда стихли уличные празднества и перед людьми встали будничные задачи по приведению мира в порядок и избавлению его от обломков диктатуры, Санчес отправился на обход деревни. Первой его мыслью было посетить школу, но все школы были закрыты после решающего сражения, и доктор напрасно стучался в запертые двери. Через несколько дней тщательных поисков, когда он уже было решил, что девочка – плод его усталого воображения, он набрел на маленький домик, выкрашенный голубой краской. Его фасад был изрешечен пулями, единственное окошко выходило на улицу и отделялось от окружающего мира лишь цветастой занавеской. Постучав пару раз в дверь и не получив ответа, доктор решился войти. В доме имелась только одна бедно обставленная комната, где было прохладно и темно. Доктор пересек комнату, открыл дверь с противоположной стороны и очутился в большом внутреннем дворе, заставленном горшками и прочим скарбом. Под деревом манго был натянут гамак, рядом стояло корыто, в глубине двора находился курятник, и повсюду стояло множество жестяных банок и глиняных горшков с овощами и цветами. И в этом дворике пред ним предстала та, которую он принимал за ночные грезы. Эстер Лусеро, босая, в простом холщовом платье, с копной волос, перехваченной на затылке обувным шнурком, помогала бабушке развешивать белье. Увидев доктора, обе они непроизвольно попятились, поскольку привыкли относиться с недоверием к мужчинам в сапогах.

– Не пугайтесь, я друг, – сказал он, держа в руке засаленный берет.

С того самого дня Анхель Санчес испытывал к Эстер Лусеро лишь молчаливое вожделение, стыдясь своей страсти к девочке, не достигшей пубертата. Из-за нее он отказался от предложения перебраться в столицу, поучаствовать в переделе власти, и предпочел возглавить единственную больницу в этой богом забытой деревне. Он надеялся, что любовь к Эстер не выйдет за рамки его воображения. Доктор довольствовался малым: смотреть, как она идет в школу, лечить ее от кори, давать ей витамины в трудные годы, когда молоко, яйца и мясо распределялись только среди малышей, в то время как остальные обходились бананами и рисом. Он любил навещать девочку в ее дворике, где, сидя на стуле, учил ее таблице умножения под недремлющим оком бабушки. Эстер Лусеро стала называть Санчеса «дядей», что казалось самой подходящей формой обращения, а бабушка постепенно смирилась с его присутствием, как и со многими другими необъяснимыми итогами революции.

– Какой резон такому образованному человеку, доктору, начальнику больницы, герою революции проводить столько времени с болтливой старухой и молчащей девочкой? – судачили деревенские кумушки.

В последующие годы девочка расцвела неожиданно, как это бывает почти всегда, но Анхель Санчес верил, что на его глазах свершается чудо и что только ему видна красота, втихомолку созревшая под скромными платьицами, сшитыми бабушкой на швейной машинке. Доктор полагал, что при виде Эстер все мужчины, как и он сам, теряют покой. Поэтому его удивляло отсутствие воздыхателей и претендентов на ее руку и сердце. Доктора обуревали противоречивые чувства: присущая каждому мужчине ревность, постоянная меланхолия – продукт отчаяния – и адская лихорадка, нападавшая на него во время сиесты, когда он воображал, как девушка, нагая и возбужденная, непристойными жестами манит его в полумраке комнаты. Никто и никогда не заподозрил, какие эмоции раздирают ему душу на части. Самоконтроль стал второй натурой доктора Санчеса, отчего он снискал славу доброго человека. Деревенские кумушки в конце концов отказались от идеи подыскать ему невесту и смирились с некоторой его странностью.

– На педика он не похож, – заключили они. – Но может, малярия или пуля в паху навсегда отбили у него интерес к женскому полу.

Анхель Санчес проклинал собственную мать за то, что родила его на свет на двадцать лет раньше, чем нужно. Он проклинал судьбу, что оставила столько шрамов на его теле и так изранила ему душу. Пусть какой-нибудь каприз судьбы нарушит гармонию Эстер, молил Бога Анхель Санчес, пусть немного потускнеет сияние этой красоты – пусть никто не заметит, что Эстер – самая прекрасная женщина на свете и во всей вселенной. Поэтому в злосчастный четверг, когда девушку принесли в больницу на самодельных носилках, доктор страшно закричал. В больницу явилась небольшая процессия соседей во главе с бабушкой. Откинув простыню и увидев ужасную сквозную рану в теле девушки, Анхель решил, что Небеса услышали его эгоистичные мечты о том, чтобы Эстер не принадлежала никому другому, и наслали такое несчастье.

– Она взобралась на манго у нас во дворе, поскользнулась и упала как раз на кол, к которому мы привязываем гуся, – объяснила бабушка.

– Бедняжка! Проткнута колом, как вампир. Нелегко было снять ее с кола… – проговорил один из соседей, тащивших носилки.

Эстер Лусеро закрыла глаза и тихо застонала.

Анхель Санчес вступил в бой со смертью. Для спасения девушки он перепробовал все: оперировал ее, делал ей уколы, переливал ей свою кровь и пичкал ее антибиотиками. Но через два дня стало ясно, что жизнь испаряется из девичьего тела, безудержным потоком вытекает через страшную рану. Сидя на стуле у ложа умирающей Эстер, обессиленный от напряжения и горя, доктор положил голову в изножье кровати и на несколько минут забылся сном младенца. Пока девушка погружалась в пучину агонии, ему снились гигантские мухи. Души их встретились на ничейной территории, и в их общем сновидении Эстер схватила доктора за руку и стала умолять его не отдавать ее в лапы смерти. Анхель Санчес резко проснулся: он вспомнил о негре по прозвищу Черный Ривас, которого вернуло к жизни чудо. Доктор бегом бросился из палаты и в коридоре столкнулся с бабушкой Эстер, неумолчно бормотавшей молитвы.

– Продолжайте молиться! Я буду через четверть часа! – крикнул он старухе.

Десятью годами ранее Анхель Санчес брел с товарищами по сельве. Трава доходила им до колен, жара и мухи не давали покоя, а они, загнанные в угол, бороздили страну вдоль и поперек, чтобы взять в окружение сторонников диктатора. Доктор и его товарищи были лишь кучкой безумных провидцев с патронташами на поясе, сборниками стихов в заплечной сумке и роем идеалов в голове. Они месяцами не чувствовали запаха женщины, подолгу не мылись с мылом; голод и страх стали их второй кожей. Единственное, что ими двигало, – отчаяние. Им повсюду мерещились враги, и они не доверяли даже собственной тени. Именно тогда Черный Ривас свалился с обрыва и восемь метров катился вниз, в ущелье. Он падал долго и беззвучно, как мешок с тряпьем. Товарищам потребовалось минут двадцать, чтобы спуститься по веревкам среди острых камней и кривых древесных стволов и обнаружить разбившегося бойца в зарослях кустарника. И почти два часа ушло на то, чтобы вытащить наверх истекающее кровью тело.

Черный Ривас, всегда отважный и веселый, с песней на губах, готовый подставить плечо бойцу послабее, напоминал лопнувший плод граната: все ребра наружу. Страшная рана рассекла его тело от спины до середины грудной клетки. У Санчеса был с собой докторский чемоданчик, но в данном случае примитивные средства первой помощи ни на что не годились. Без малейшей надежды на успех доктор наложил швы на рану, забинтовал торс Риваса лоскутами разорванной одежды и дал ему лекарства, которые были у него с собой. Раненого уложили на кусок брезента, натянутого на две длинные палки, и таким образом несли его по очереди, пока не стало очевидным, что каждое сотрясение носилок отнимает у Риваса минуту жизни. Из его раны, как вода из родника, сочился гной. Ривас бредил игуанами с женским бюстом и ураганами из соли.

Товарищи уже собирались разбить лагерь и дать Черному Ривасу спокойно умереть, как вдруг кто-то разглядел на краю темного водоема двух индейцев, мирно искавших друг у друга вшей. Поодаль, за плотным лесным туманом виднелось индейское поселение. Там проживало племя, застрявшее в давно минувшей эпохе. Единственным контактом с современной цивилизацией для них был визит отважного миссионера, пытавшегося донести до них слово Господне. И уж конечно, туземцы ничего не знали о восстании против диктатуры и не слышали лозунга «Родина или смерть». Невзирая на все цивилизационные различия и языковой барьер, индейцы поняли, что измученные белые мужчины не представляют большой опасности, и оказали им робкое гостеприимство. Повстанцы указали на умирающего товарища. Тот, кто казался предводителем племени, отвел их в темную хижину, где воняло мочой и грязью. Там Черного Риваса перенесли на циновку; вокруг столпились его товарищи и все племя. Вскоре пришел шаман в ритуальном облачении. При виде ожерелья из пионов, фанатично горящих глаз и коросты грязи на теле колдуна командир отряда оторопел. Но Анхель Санчес объяснил товарищам, что, даже если раненого спасти уже нельзя, любые ритуалы шамана лучше, чем ничего. Даже если это лишь облегчит ему переход в мир иной. И тогда командир приказал своим людям опустить оружие и хранить молчание, чтобы странный полуголый знахарь исполнил свой ритуал не отвлекаясь.

Через пару часов лихорадка у Риваса спала и он уже мог пить воду. На следующее утро шаман вернулся в хижину и повторил обряд исцеления. К вечеру больной уже сидел и уплетал густую кукурузную кашу, а через два дня сделал первые шаги по окрестностям. Рана рубцевалась на глазах. Пока другие партизаны наблюдали за процессом выздоровления Черного Риваса, доктор Санчес ходил по сельве вслед за знахарем и собирал в мешочек разные травы. Много лет спустя Ривас стал начальником полиции в столице и вспоминал о том, что когда-то был при смерти, только снимая рубаху, чтобы слиться в объятиях с очередной красоткой, у которой происхождение огромного шрама через все его туловище неизменно вызывало интерес.

«Раз уж Черного Риваса спас от смерти голый индеец, то и я спасу девочку, даже если для этого придется заключить сделку с дьяволом», – думал Анхель Санчес, перерывая весь дом в поисках давно забытого мешочка с травами, который хранил все эти годы. Шаманские травы, сухие и поломанные, нашлись в газетном свертке на дне потертого баула рядом с тетрадкой стихов, беретом и другими реликвиями времен войны.

Врач вернулся в больницу бегом, словно кто-то за ним гнался. Лучи солнца падали отвесно, расплавляя асфальт. Санчес взбежал по лестнице и ворвался в палату, где лежала Эстер Лусеро. Пот лился с него градом. Бабушка и дежурная медсестра видели, как он вбежал и запер за собой дверь. Подсматривая в дверной глазок, женщины увидели, что доктор сбросил белый халат, хлопковую рубашку, ботинки на резиновом ходу, которые носил не снимая, темные брюки и носки, купленные у контрабандистов. Они ужаснулись, когда доктор снял с себя даже трусы и остался голышом, как рекрут перед медкомиссией.

– Дева Мария! Пресвятая Богородица! – воскликнула бабушка.

Через окошко в двери они наблюдали, как доктор передвинул койку больной в центр комнаты, на некоторое время возложил обе ладони на голову Эстер Лусеро, а затем неистово затанцевал вокруг ее ложа. Он поднимал колени к груди, делал глубокие наклоны, тряс руками и строил страшные гримасы, ни на миг не сбиваясь с ритма, в котором бешено приплясывали его ноги. Полчаса он скакал как безумный, ловко огибая кислородные баллоны и штативы капельниц. Затем он достал из кармана халата сухие листья, положил их в лоток, размял кулаком до консистенции пыли, смачно плюнул сверху, перемешал полученную массу и приблизился к умирающей. Женщины видели, как он снял повязки и, как потом указала медсестра в своем отчете, намазал рану этой отвратительной смесью, презрев законы асептики и оставаясь в чем мать родила. После сеанса лечения доктор опустился на пол, совершенно обессиленный, но с улыбкой святого мученика на устах.

Если бы Анхель Санчес не был главным врачом больницы и общепризнанным героем революции, на него надели бы смирительную рубашку и без промедления отправили в сумасшедший дом. Но никто не посмел взломать дверь, которую он запер изнутри на засов. А когда алькальд все же решился сделать это с помощью пожарных, уже прошло четырнадцать часов и Эстер Лусеро сидела в койке, с изумлением глядя на «дядю Анхеля»: тот опять снял всю одежду и начал второй этап лечения ритуальными танцами. Пару дней спустя, когда из столицы прибыла специальная комиссия по линии Министерства здравоохранения, больная уже гуляла по коридору под руку с бабушкой, и вся деревня навещала третий этаж, дивясь на воскресшую из мертвых. А главврач больницы, безупречно одетый, принимал коллег, сидя за письменным столом в своем кабинете. Комиссия решила воздержаться от расспросов о необычных танцах доктора и сосредоточилась на чудодейственных травах знахаря.

С того четверга, когда Эстер Лусеро упала с дерева манго, прошло несколько лет. Девушка вышла замуж за инспектора метеослужбы и переехала с ним в столицу, где у нее родилась дочка с костями из алебастра и темными глазами. Дяде Анхелю Эстер иногда присылает ностальгические открытки, написанные с кучей орфографических ошибок. Министерство здравоохранения организовало четыре экспедиции в сельву для сбора лечебных трав, но безуспешно: буйная растительность поглотила туземную деревню, а вместе с ней исчезла и надежда получить новое лекарство для чрезвычайных случаев.

Доктор Анхель Санчес живет в одиночестве. Компанию ему составляет лишь образ Эстер Лусеро, что посещает его в часы сиесты, обжигая душу дыханием вакханки. Авторитет доктора в округе чрезвычайно возрос. Кто-то даже слышал, как он говорит со звездами на туземных языках.

Блаженная Мария

Блаженная Мария верила в любовь, и эта вера превратила женщину в живую легенду. На ее похороны пришли все соседи, даже полицейские и слепой из киоска, крайне редко покидавший свое рабочее место. Улица Республики опустела; в знак траура ее обитательницы вывесили черные ленты на балконах и выключили красные фонари над заведениями. У каждого человека есть своя история, а жизнеописания женщин из этого квартала почти всегда печальны: бедность, несправедливость, пережитое насилие, смерть еще не рожденных детей, предательство и уход любовников. Но у Марии была совсем другая история, не лишенная утонченности, подстегивающей людское воображение. Этой женщине удавалось работать в одиночку и заниматься своим ремеслом тихо, скромно, без скандалов. Она никогда не увлекалась ни алкоголем, ни наркотиками. Ее не интересовали предсказания судьбы, которые местные гадалки и ясновидящие продавали по пять песо за штуку. От мук надежды Мария была надежно защищена броней своей вымышленной любви. Это была невысокая тихая женщина с тонкими чертами лица – сама мягкость и покорность. Но если какой-нибудь сутенер пытался поднять на нее руку, он получал мощный отпор. Тогда она превращалась в когтистую и зубастую хищницу, готовую каждый раз отвечать ударом на удар и сражаться до последнего вздоха. И сутенеры в конце концов усвоили урок: лучше оставить Марию в покое. Если другие женщины постоянно прятали синяки под толстым слоем дешевой пудры, Мария встречала старость, пользуясь всеобщим уважением, и носила свои лохмотья с королевским достоинством. Она и понятия не имела о том, какую легенду сложили о ней окружающие. Мария была старой проституткой с душой девственницы.

В ее воспоминаниях часто фигурировал сундук-убийца и еще смуглый мужчина, от которого пахло морем. Так ее подруги постепенно узнавали фрагменты из жизни Марии, а потом пытались сложить их воедино, заполняя фантазиями пустые места, и в итоге им удалось воссоздать ее прошлое. Конечно, Мария была не такой, как ее соседки. Она родилась в другом мире, где кожа у людей светлее, а испанский язык звучит по-кастильски, с твердыми согласными. Она была рождена для жизни светской дамы. Именно к такому выводу пришли женщины, отмечая изысканные обороты речи Марии и наблюдая за ее манерами. Если у кого и были какие-то сомнения, со смертью Марии они развеялись. Она ушла из жизни с достоинством. Мария не страдала никакими болезнями, не испытывала страха и не втягивала воздух ушами, как обычно делают люди при смерти. Женщина просто объявила, что не хочет больше влачить скучное существование, надела праздничное платье, накрасила губы красной помадой и отодвинула клеенчатую занавеску на пороге своей комнаты, чтобы все желающие могли войти и посидеть рядом с ней.

– Пришел мой смертный час, – вот единственное, что она сказала.

Она прилегла на кровать, опершись спиной на три большие подушки с накрахмаленными по такому случаю наволочками, и выпила залпом большую кружку густого горячего шоколада. Соседки смеялись, но через четверть часа, когда никто не смог ее разбудить, всем стало ясно, что решение Марии уйти из жизни было окончательным и бесповоротным. Слух о скорой смерти женщины распространился по кварталу. Некоторые соседи приходили просто из любопытства, но большинство искренне сочувствовало Марии, поэтому многие оставались посидеть в комнате рядом с умирающей. Ее подруги варили кофе для посетителей: подавать гостям ликер было бы безвкусицей. А то еще примут прощание с Марией за праздник… Около шести вечера умирающая вздрогнула, подняла веки, мутным взглядом обвела присутствующих и тут же умерла. И все. Кто-то предположил, что она выпила яду вместе с шоколадом, и в таком случае все окружающие виноваты, что своевременно не доставили ее в больницу. Однако никто не обратил внимания на эти злые слова.

– Если Мария решила уйти из жизни, так это ее право: у нее нет ни детей, ни родителей – ей не о ком заботиться, – изрекла хозяйка заведения.

Решили не проводить панихиду в траурном зале, так как заранее обдуманная, спокойная смерть Марии стала торжественным событием на улице Республики. Вполне логично, что свои последние часы перед погребением покойница проведет в той обстановке, в которой жила. В казенном зале во время панихиды она выглядела бы чужестранкой, по которой некому горевать. Кто-то считал, что оплакивать мертвецов в доме значит накликать несчастье как на душу покойницы, так и на клиентов заведения. Поэтому на всякий случай женщины разбили зеркало и рассыпали осколки вокруг гроба и, кроме того, послали за святой водой в часовню духовной семинарии, чтобы окропить в комнате углы. Вечером в заведении клиентов не принимали; не было ни музыки, ни смеха, однако никто и не рыдал. Гроб поставили на стол в салоне, соседки притащили стулья, на которых разместились пришедшие проститься с покойницей, попивая кофе и тихо беседуя. Мария лежала в гробу на атласной подушке, ее руки были скрещены на груди, куда женщины положили фотографию ее мертвого сына. На протяжении траурной церемонии у покойной постепенно менялся цвет лица, которое в итоге стало темным, как шоколад.

Я узнала историю Марии во время общего ночного бдения, пока сидела с соседками у гроба. Подруги Марии рассказали мне, что она родилась в Первую мировую войну в провинции на юге континента – там, где в середине года с деревьев опадают листья и мороз пробирает до костей. Мария была дочерью знатных испанских иммигрантов. Пошарив в ее комнате, соседки нашли коробку из-под печенья, где лежали пожелтевшие бумаги и среди них – свидетельство о рождении, фотографии и письма. Отец Марии владел поместьем, а ее мать, как сообщалось в выцветшей от времени газетной вырезке, до замужества была пианисткой. Когда Марии было двенадцать лет, она отвлеклась на железнодорожном переезде и попала под товарный поезд. Лежавшую вдоль рельсов девочку подняли, не обнаружив никаких повреждений на теле: она отделалась лишь царапинами и потерей шляпки. Однако со временем стало ясно, что удар локомотива отбросил разум Марии назад, в детство, откуда она так и не вышла. Она забыла даже основы школьных знаний, усвоенных до несчастного случая, почти разучилась играть на пианино, едва могла держать иголку и не откликалась, когда к ней обращались. Нетронутыми в ее памяти остались только правила хорошего тона, которые она соблюдала до последнего дня жизни.

Несчастный случай лишил Марию способности рассуждать, концентрировать внимание и обижаться. Таким образом, она была готова к счастливой жизни, но судьба распорядилась иначе. Когда девушке исполнилось шестнадцать лет, родители, желая скинуть с плеч заботу об умственно отсталой дочери, решили поскорей выдать Марию замуж, пока не померкла ее красота. В зятья они выбрали некоего доктора по фамилии Гевара, который вел уединенный образ жизни и был мало приспособлен для брака. При этом жених задолжал родителям невесты некую сумму и не смог отказаться от предложения вступить в брак с дочерью кредиторов. В том же году состоялась свадьба – в узком кругу, как и полагалось с учетом того, что невеста не в себе, а жених старше ее на несколько десятков лет.

Мария взошла на брачное ложе с сознанием младенца, хотя физически созрела и обладала телом взрослой женщины. Локомотив лишил ее природного любопытства, но не отнял трепетности чувств. Ей было известно только то, что она подсмотрела, наблюдая за животными в поместье. Например, она знала, что собак, которые никак не могут закончить случку, надо обливать холодной водой и что петух пушит перья и кукарекает, когда собирается топтать курицу. Но этим знаниям применения не нашлось. В первую брачную ночь она увидела, что к ней приближается дрожащий старикашка в распахнутом фланелевом халате, а ниже пупка у него болтается нечто странное. От изумления у Марии случился запор, о котором она из чувства стыда никому не рассказала, а потом, когда она раздулась, как воздушный шар, ей пришлось выпить целый пузырек настоя ромашки – известного средства против воспаления лимфатических желез с общеукрепляющим и послабляющим эффектом. После этого она провела двадцать два дня, не слезая с горшка, чуть не лишившись нескольких важных органов, однако вздутие живота так и не прошло. Вскоре платья на Марии уже не сходились в талии, и в положенный срок она родила светловолосого мальчика. Проведя месяц в постели на диете из куриного бульона и двух литров молока в день, молодая мать встала на ноги и почувствовала себя сильнее и разумнее, чем до родов. Казалось, ее многолетнее помешательство прошло. Она приободрилась и накупила себе элегантных платьев, которые ей так и не пришлось надеть, ибо сеньора Гевару хватил удар и старик умер за обеденным столом с ложкой в руке. Мария смирилась с необходимостью носить темные наряды и шляпки с вуалью, как будто похоронив себя в могиле из тряпок. Два года она не снимала траур и вязала жилетки для бедных. Ее отрадой были комнатные собачки и маленький сын, которого она причесывала и одевала как девочку. Именно так мальчик выглядел на фотографии, найденной в коробке из-под печенья: там он сидит на медвежьей шкуре в ярком луче лампы фотографа.

Для вдовы время застопорилось, в спертом воздухе дома по-прежнему витал затхлый запах ее покойного мужа. Мария жила в том же доме, за ней ухаживали преданные слуги и присматривали родители, братья, сестры, ежедневно навещавшие ее по очереди, чтобы контролировать расходы и принимать за нее решения, даже самые незначительные. Сменялись времена года, деревья в саду роняли листья, летом опять прилетали колибри. Никаких перемен: та же рутина. Иногда Мария задавалась вопросом, почему она носит траур. Она уже успела позабыть о дряхлом муже, который, пару раз приобняв ее под льняной простыней, затем, раскаиваясь в собственной похоти, вставал на колени перед статуей Мадонны и бил себя хлыстом для лошадей. Иногда молодая женщина открывала шкаф, чтобы стряхнуть пыль с красивых платьев, и не могла удержаться от искушения снять темные одеяния и украдкой примерить костюмы, расшитые камнями, меховые горжетки, атласные туфельки и перчатки из шагреневой кожи. Она глядела на свое отражение в трюмо и улыбалась красавице в бальном платье, не в силах узнать в ней себя.

Через два года вдовства кипение молодой крови в ее жилах стало невыносимым. По воскресеньям Мария задерживалась у церковных ворот, чтобы посмотреть на проходящих мимо мужчин. Ее привлекали их низкие хриплые голоса, чисто выбритые щеки, исходивший от них аромат табака. Она незаметно приподнимала вуаль и улыбалась мужчинам. Отец и братья скоро заметили ее фривольность и, полагая, что земля Америки развращает даже вдов, на семейном совете решили отправить Марию в Испанию, к дяде и тете, где она будет надежно защищена от всяких искушений строгими традициями метрополии и силой Церкви. Так началось путешествие, в корне изменившее судьбу блаженной Марии.

Родители посадили ее с сыном на трансатлантический лайнер в сопровождении служанки и комнатных собачек. Объемный багаж включал, кроме мебели из комнаты Марии, ее пианино, а также корову, которая ехала на нижней палубе, чтобы у ребенка было свежее молоко. Среди множества чемоданов и шляпных картонок Мария везла огромный сундук, обитый бронзой, где хранились извлеченные из нафталина праздничные наряды. Родственники сомневались, что в Испании, в дядюшкином доме, у молодой вдовы будет возможность надевать эти платья, но решили не спорить, чтобы не расстраивать вдову. Первые три дня путешествия Мария провалялась в койке из-за морской болезни, но в конце концов привыкла к качке и встала на ноги. После чего позвала служанку, чтобы та помогла ей распаковать одежду для долгого путешествия.

Жизнь Марии периодически омрачалась внезапными несчастьями. Тот проклятый поезд выбил из нее разум и отбросил назад в детство. Теперь же она развешивала платья в шкафу каюты, когда ребенок заглянул внутрь раскрытого сундука. В это мгновение судно качнуло, и тяжелая крышка сундука с металлической окантовкой упала на шею мальчика, обезглавив его. Понадобилась сила трех матросов, чтобы оттащить мать от сундука-убийцы, и еще приличная доза опия, способная свалить с ног силача, чтобы не дать Марии вырвать на себе все волосы и исцарапать лицо ногтями. Несколько часов женщина выла, а потом погрузилась в сумеречное состояние, раскачиваясь из стороны в сторону, как в те далекие времена, когда ее считали умственно отсталой. Капитан через громкоговоритель известил пассажиров об ужасном происшествии, выразил соболезнование матери, а потом велел завернуть тело ребенка в национальный флаг и спустить за борт, так как судно уже находилось в океане и не было возможности хранить труп до прибытия в ближайший порт.

Минуло несколько дней после трагедии, и Мария, шатаясь, впервые вышла на палубу подышать свежим воздухом. Стояла теплая ночь, со дна моря поднимался волнующий запах водорослей, планктона и затонувших кораблей. Женщина втянула носом этот аромат, разнесшийся по ее венам с током крови, что вызвало эффект сродни землетрясению. Мария стояла и смотрела на линию горизонта, не думая ни о чем. Тело ее покрылось гусиной кожей от макушки до пят. Вдруг она услышала настойчивый свист и, обернувшись, увидела двумя палубами ниже в лунном свете силуэт мужчины, подававшего ей знаки. Она в трансе спустилась по трапу, приблизилась к смуглому мужчине, манившему ее, и, безропотно позволив ему снять с себя накидку и траурное платье, последовала за ним в закуток за связкой канатов. Испытав шок, подобный тому, что вызвал у нее в детстве удар локомотива, Мария менее чем за три минуты узнала разницу между престарелым мужем, страшившимся кары Господней, и неутомимым греческим матросом, сгоравшим от желания любви после нескольких недель океанского воздержания. Ошеломленная женщина раскрыла возможности собственного тела, у нее тут же высохли слезы, и она просила любви еще и еще. Добрую половину ночи они познавали тела друг друга и расстались, только услышав вой сирены. Жуткий звук, как при кораблекрушении, нарушил молчание рыб. Решив, что безутешная мать в отчаянии бросилась за борт, служанка подняла панику, и тут же вся команда, за исключением матроса-грека, бросилась на поиски Марии.

Каждую ночь, пока судно не приблизилось к карибским берегам, Мария встречалась с любовником в закутке за связкой канатов. Бриз доносил до палубы сладкий аромат цветов и фруктов, от которого у женщины окончательно помутился разум. И она приняла предложение своего любовника покинуть судно, где витал призрак мертвого ребенка и где за ними следили сотни глаз. Мария спрятала под нижними юбками все свои деньги на путешествие в Испанию и распрощалась с жизнью порядочной женщины. Любовники отвязали шлюпку и на рассвете поплыли к берегу, оставив на борту служанку, корову, комнатных собачек и сундук-убийцу. Матрос, схватив весла мускулистыми руками, греб по направлению к портовому городу, который на заре предстал их взорам как виденье из другого мира: ранчо, пальмы, разноцветные птицы. Там беглецы обосновались и жили, пока у них не закончились деньги.

Матрос оказался пьяницей и забиякой. Он говорил на языке, не понятном ни Марии, ни местным жителям, со всеми общаясь посредством гримас и улыбок. Мария оживала лишь с появлением грека, который приходил, чтобы испробовать вместе с ней все позы и техники половых сношений, выученные им в борделях всего мира от Сингапура до Вальпараисо. Остальное время женщина проводила в состоянии смертельной вялости. Непривычная к жаркому климату, Мария постоянно обливалась потом. Она нашла способ получать удовольствие без партнера, достигая заоблачных высот наслаждения с отвагой, присущей тем, кто не боится рисковать. Грек не понимал, что распахнул створки шлюзов и был для Марии лишь инструментом самопознания. Он не мог оценить дар, принесенный ему этой женщиной. Рядом с ним находилось создание, навсегда застрявшее в эмпиреях невинности, готовое изучать свои новые ощущения с игривостью щенка. И он не смог составить ей пару. До знакомства с греком Мария не знала, что значит предаться наслаждению, и даже не представляла себе, что такое удовольствие. Но стремление к телесным радостям давно зрело в ее крови, подобно микробу, способному вызвать лихорадку. Познав наслаждение, Мария решила, что это и есть счастье, которое монашки в колледже сулили послушным девочкам в загробной жизни. Мария мало что знала об окружающем мире и не могла отыскать на карте то место, где находилась. Увидев цветы гибискуса и пестрых попугаев, женщина решила, что она в раю, и приготовилась вкушать райские наслаждения. В тех краях у нее не водилось знакомых, она была хозяйкой своей судьбы, вдали от строгой опеки родителей и семьи, без давления общества, без вуали на церковной службе. Наконец-то она могла испытать лавину ощущений, зарождавшихся под кожей, проникавших в каждую складочку ее тела и накрывавших ее, обессиленную, водопадом счастья.

Простодушие Марии, ее неподвластность греху и унижению пугали матроса. Интервалы между их объятиями становились все больше, отлучки грека – все чаще, молчание между любовниками – все тягостнее. Моряк пытался сбежать от этой женщины с детским лицом, которая беспрестанно звала его – влажная, упругая, горячая… Он боялся, что безутешная вдова, которую он соблазнил в открытом море, стала развратной паучихой, готовой сожрать его, словно муху, в ворохе простыней. Напрасно он старался найти себе отдушину, кувыркаясь с проститутками, участвуя в поножовщине и драках с сутенерами, ставя на кон в петушиных боях те жалкие гроши, что оставались у него после попоек. Когда его карманы совсем опустели, он счел безденежье веской причиной исчезнуть вообще. Несколько недель Мария терпеливо ждала любовника. Иногда она слышала по радио, что какой-то французский моряк, дезертировавший с британского судна, или же голландский матрос, сбежавший с португальского корабля, обнаружены зарезанными где-то в опасном портовом районе. Но эти новости не трогали ее: она ждала грека, убежавшего с итальянского трансатлантического лайнера. Когда ей стало невмоготу терпеть телесный жар и душевную тревогу, она вышла на улицу и обратилась за утешением к первому встречному мужчине. Взяв его за руку, она вежливо попросила его сделать одолжение и раздеться перед ней. Незнакомец поначалу колебался: эта девушка ничуть не походила на местных проституток, но ее предложение не вызывало сомнений, хотя и было облечено в довольно старомодную форму. Он прикинул, что может спокойно провести с ней минут десять, и последовал за женщиной, не подозревая, что вскоре погрузится в пучину истинной страсти. Потрясенный моряк рассказал о Марии всему свету, перед уходом оставив ей на столе денежную купюру. Скоро стали приходить другие мужчины, привлеченные слухами о некой женщине, способной продать иллюзию любви. Все клиенты уходили довольными. Так Мария стала самой известной проституткой в порту. Моряки делали себе наколки на плечах с ее именем, чтобы прославить его и в других портах, и таким образом легенда о Марии обошла всю планету.

Время, бедность и попытки обмануть разочарование лишили Марию свежести. Ее кожа потемнела, она отощала до костей и для простоты ухода за волосами подстриглась, как в тюрьме. Но ее изысканные манеры остались неизменными. Каждого мужчину она встречала с воодушевлением, потому что клиенты для нее не были безымянными субъектами. Мария воспринимала мужчин как свое отражение в объятиях воображаемого любовника. Столкнувшись с суровой реальностью, она так и не смогла признать своей потребности в очередном сожителе. Каждому мужчине Мария отдавалась с любовью, предвосхищая желания партнера, словно отринувшая стыд невеста. С годами ее стала подводить память, она заговаривалась. Ко времени переезда в столицу на улицу Республики женщина уже не помнила, что была вдохновительницей стольких стихов, сложенных мореплавателями всех цветов кожи. Она очень удивлялась, когда клиенты приезжали из портового города в столицу с одной целью: убедиться, что еще жива та женщина, о которой им рассказывали где-то в Азии. Увидев перед собой жалкую стрекозу – живой скелет, в который превратилась легендарная Мария, – многие разворачивались и уходили в смущении, но кое-кто все же оставался с ней из жалости. И таких ждала награда. Мария задергивала клеенчатую занавеску на пороге своей комнаты, и воздух в помещении становился другим. Потом изумленный мужчина уходил, унося в памяти образ девушки-легенды, а не жалкой старухи, которую увидел, когда пришел.

Мария постепенно забывала прошлое. Ее единственным ярким воспоминанием был дикий страх перед поездами и сундуками. И если бы не настойчивость ее товарок-проституток, никто бы не узнал историю этой женщины. Она прожила жизнь в ожидании, что вот-вот приоткроется клеенчатая занавеска – и в комнату войдет греческий матрос или же кто-то другой, о ком она мечтала, и заключит ее в объятия, и вернет ей наслаждение, испытанное однажды на борту лайнера в открытом море. В каждом мужчине она искала эту утраченную иллюзию. Ее согревал свет воображаемой любви, бросавшей вызов тьме посредством страстных объятий, искры от которых гасли в воздухе. А когда женщина устала ждать понапрасну и почувствовала, что ее душа обрастает чешуей, она решила, что лучше будет уйти из этого мира. Тогда с присущей ей деликатностью и предусмотрительностью Мария выпила большую кружку горячего шоколада.

Из бездны забвения

Она молча поддалась его ласкам, и капли пота выступили на ее неподвижном теле, пахнувшем жженым сахаром. Казалось, она понимала, что один-единственный звук может растревожить воспоминания и все испортить. И тогда он уже не останется просто случайным любовником, повстречавшимся ей сегодня утром, еще одним мужчиной без прошлого, плененным ее пышными волосами, веснушчатой кожей и звяканьем цыганских браслетов на ее запястьях. Он не будет мужчиной, который заговорил с ней на улице и бесцельно пошел за ней, болтая про погоду, прохожих и уличное движение с немного преувеличенным панибратством, какое бывает у соотечественников, встретившихся в чужой стране. Он уже не будет человеком без печали, обиды, вины – чистым, как кусочек льда, – которому хотелось лишь провести день рядом с ней в прогулках по книжным магазинам и паркам, попивая кофе в честь их неожиданного знакомства, делясь ностальгическими воспоминаниями о тех временах, когда оба они росли в одном городе и даже в одном районе. «А помнишь, в четырнадцать лет: ботинки зимой мокрые от снега, парафиновые обогреватели, а летом абрикосы – там, в стране, куда въезд нам теперь запрещен». Наверное, ей было немного одиноко и хотелось просто любви без всяких вопросов, и поэтому ближе к вечеру, когда иссякли все предлоги продолжать прогулку, она взяла его за руку и привела к себе домой. Вместе с другими беженцами она снимала скромную квартирку в желтом здании в самом конце переулка, заставленного мусорными контейнерами. В ее узкой комнате на полу лежал матрас, покрытый полосатым одеялом. У стены стояло два ряда кирпичей, на которых лежали дощатые полки с книгами, на стенах – постеры, на стуле – одежда, в углу – чемодан. В этой комнате она без лишних слов сняла с себя одежду, как послушная девочка.

Он старался любить ее не спеша, изучая на ощупь выпуклости и впадины ее тела, разминая ее на простыне, как податливую глину, пока она не доверилась ему. И тут он безмолвно отступил. Она потянулась ему навстречу, стыдливо уткнулась лицом ему в грудь, а сама щупала, ласкала, похлопывала, облизывала его тело. Закрыв глаза, он хотел отдаться чувствам и позволил ей продолжать, но тут на него накатила тоска (или стыд?), и он ее отстранил. Они зажгли по сигарете, и сопричастность между ними исчезла. Куда-то ушло желание, что весь день притягивало их друг к другу как магнит. В постели лежали два беспомощных, беспамятных существа, плывшие в страшной пустоте невысказанных слов. Утром, когда они только познакомились, у них не было особых планов, они ни на что не претендовали. Обоим хотелось общения, немного удовольствия – и все. Но едва они остались наедине, на них напало отчаяние.

– Мы просто устали, – улыбнулась она, словно извиняясь за неловкую тишину.

Пытаясь выиграть время, он ладонями обнял лицо женщины и поцеловал ее веки. Они улеглись рядом, взявшись за руки, и заговорили о своей жизни в этой стране, где случайно пересеклись их пути. «Зеленый и щедрый край, но мы тут всегда будем чужаками». Он хотел одеться и попрощаться с женщиной до того, как настроение будет окончательно отравлено. Но женщина была так юна и уязвима, что он решил стать ей другом. Не любовником, а другом, чтобы вместе проводить часы досуга, без всяких требований и обязательств. Другом, чтобы не мучиться в одиночестве и вместе победить страх. Он не решился уйти и продолжал держать ее за руку. Теплое и мягкое чувство – сострадание к самому себе и к ней – зажгло огонь в его глазах. Ветер с улицы надул занавеску, как парус, и женщина встала, чтобы закрыть окно: она надеялась, что темнота вернет им желание объятий и близости. Но нет, мужчине был необходим квадрат уличного света, иначе он снова ощущал себя в узкой камере шириной меньше метра, без чувства времени, среди собственных экскрементов, на грани помешательства.

– Не надо задвигать занавеску, я хочу видеть тебя, – солгал он, не осмеливаясь признаться, что боится ночи, когда обостряется жажда, повязка на глазах сжимает голову, как терновый венец, и из всех углов наступают привидения. Он не мог рассказать об этом женщине, потому что, если скажешь одно, надо говорить и другое – то, о чем он никому никогда не говорил.

Она опять легла в кровать рядом с ним и ласково провела рукой по его телу, присматриваясь к темным пятнышкам на коже.

– Не беспокойся, это не заразно: это шрамы, – засмеялся он.

Женщина уловила в его голосе тревогу и насторожилась. И тут ему бы следовало сказать ей, что между ними не рождение новой любви и даже не мимолетная страсть, а просто передышка, краткий момент невинности и что скоро, когда она будет спать, он уйдет. Он должен был сказать, что у них не будет общих планов, телефонных звонков, прогулок за руку и любовных игр. Однако он не смог: слова как будто застряли у него в животе. Он понял, что идет ко дну. Надо зацепиться за реальность, приковать внимание к чему-нибудь. Вот одежда, разбросанная на стуле, вот стопка книг на полу, вот чилийский плакат на стене, за окном прохладная карибская ночь, с улицы доносится глухой шум. Он попытался сосредоточить внимание на теле женщины, лежавшей рядом с ним, думать только об этих сладко пахнущих волосах, разметавшихся по подушке. Мысленно он умолял ее помочь ему пережить эти секунды, а она села на углу кровати, скрестив ноги, как факир, и смотрела на него. Ее светлые соски и глаз ее пупка тоже смотрели на него и видели, как он дрожит, стучит зубами и стонет. Мужчина прислушался к себе и понял, что его душа рвется на части, как уже было не раз. Он скатывался в бездонную пропасть; он прекратил сопротивляться и цепляться за реальность. Он чувствовал, как ремни врезаются в щиколотки и запястья, как его бьет сильный электрический разряд, как рвутся сухожилия, слышал оскорбления, требования назвать имена, душераздирающие крики Анны, которую пытают рядом, и крики других товарищей, подвешенных за руки во дворе.

– Что с тобой? Боже мой, что с тобой? – услышал он издали голос Анны.

Нет, Анна покоится в болоте где-то на юге. Он увидел рядом с собой нагую незнакомку, которая звала его по имени, трясла за плечи, но он не мог избавиться от кошмара, где свистели кнуты и развевались знамена. Мужчина сжался в комок, пытаясь сдержать тошноту. Из его глаз полились слезы: он плакал об Анне и об остальных.

– Что с тобой? – снова спросила женщина.

– Ничего. Обними меня! – попросил он.

Женщина робко придвинулась к нему, заключила его в объятия и стала баюкать, как ребенка. Она поцеловала его в лоб и сказала:

– Плачь, плачь! – Уложив его на спину, она легла сверху.

Так они пролежали тысячу лет, не разжимая объятий, пока понемногу не исчезли все призраки. Тогда он вернулся в комнату и обнаружил, что жив, несмотря ни на что: он дышал, сердце его билось, он чувствовал ее голову у себя на груди, ее руки на своих руках, ее ноги на своих ногах. Они лежали, как двое осиротевших детей.

И тут женщина, которая как будто знала все, сказала ему, что страх сильнее желания, любви, ненависти, вины, ярости – и верности.

– Страх сильнее всего, – сказала она, и слезы покатились по ее шее.

Жизнь замерла для него, задетого за живое. Он почувствовал, что перед ним не просто девушка, готовая любить из сострадания. Ей известно, что́ скрывается за молчанием, за одиночеством, за той дверью за семью печатями, где он прятался от Полковника и от своего предательства, за воспоминаниями об Анне Диас и других преданных им товарищах, которых по очереди приводили на пытки с завязанными глазами. Откуда женщине все это известно?

Женщина встала. Ее тонкая рука пересекла пятно света: она потянулась к выключателю. Включив свет, она один за другим сняла браслеты, бесшумно упавшие на постель. Волосы закрывали ей половину лица. Она протянула к нему руки. Ее запястья тоже были покрыты белесыми шрамами. Долгое время он неподвижно смотрел на руки женщины, постепенно понимая все. Он представил себе ее тело, привязанное ремнями к электрической решетке. Тогда они обнялись и заплакали, истосковавшись по признаниям, запрещенным словам, планам на будущее. У них была общая тайна – одна на двоих.

«Маленький Гейдельберг»

Капитан и Маленькая Элоиза столько лет танцевали в паре, что достигли совершенства. Каждый интуитивно угадывал следующее движение партнера, чувствовал, в какой момент надо сделать поворот, понимал значение легкого прикосновения руки или изменения положения ступни. Сорок лет им удавались все па. Партнеры двигались синхронно, как пара любовников, издавна привыкших спать в объятиях друг друга. Именно поэтому невозможно было даже представить себе, что танцоры ни разу не обмолвились и словом.

«Маленький Гейдельберг» – так назывался танцевальный зал на некотором удалении от столицы. Он был расположен на холме в окружении банановых плантаций. Помимо хорошей музыки и относительной прохлады внутри, у заведения имелось еще одно преимущество: там подавали необычное блюдо со свойством афродизиака, со всевозможными приправами, слишком сытное для жаркого местного климата, но полностью отвечавшее традициям и вкусам владельца – дона Руперта. До нефтяного кризиса, когда страна жила в предвкушении эры изобилия и завозила иноземные фрукты, фирменным блюдом «Гейдельберга» был яблочный штрудель. Но потом, когда от нефти остались лишь кучи мусора да воспоминания о лучших временах, штрудель стали печь с гуайявой или с манго. Столы, накрытые скатертями в бело-зеленую клетку, стояли вдоль стен, а в центре оставалось свободное место для танцев. Стены украшали буколические картины сельской жизни в Альпах: девушки с соломенно-желтыми косами, крепкие парни-пастухи и чистые, ухоженные коровы. Музыканты были одеты в короткие брюки, шерстяные гольфы, тирольские подтяжки и потерявшие форму от пота велюровые шляпы, напоминавшие издали зеленоватые парики. Оркестранты стояли на сцене под чучелом орла, у которого, по словам дона Руперта, время от времени отрастали новые перья. Один мужчина играл на аккордеоне, другой на саксофоне, а третий умудрялся работать руками и ногами, извлекая звуки из барабанной установки и звеня тарелками. Аккордеонист мастерски владел своим инструментом и, помимо этого, пел приятным тенором с легким андалузским акцентом. Несмотря на свой нелепый костюм швейцарского трактирщика, аккордеонист был кумиром всех дам – постоянных посетительниц «Гейдельберга». Некоторые посетительницы мечтали очутиться с ним наедине в какой-нибудь смертельно опасной ситуации – например, при землетрясении или под бомбами, – чтобы испустить дух в объятиях его сильных рук, способных извлекать из аккордеона столь жалобные звуки. То обстоятельство, что средний возраст этих дам приближался к семидесяти годам, не умаляло романтических чувств, а, наоборот, придавало их мечтаниям сладковатый аромат смерти. Оркестр начинал играть после захода солнца и заканчивал в полночь, а в субботу и воскресенье, когда в «Гейдельберг» съезжалось много туристов, музыканты работали до последнего клиента, иначе говоря – до раннего утра. Они исполняли исключительно польки, мазурки, вальсы и прочие европейские танцы, как будто танцевальный зал находился на берегах Рейна, а не в карибских широтах.

На кухне всем заправляла донья Бургель, супруга дона Руперта, – настоящая матрона, к сожалению известная не всем посетителям, поскольку ее перемещения в основном происходили между котелками и горами овощей. Хозяйка выполняла нелегкую работу – готовила заморские блюда из креольских ингредиентов. Это она изобрела штрудель из тропических фруктов и знаменитое блюдо-афродизиак, способное пробудить сексуальный аппетит даже у импотента. Официантками работали дочери владельцев – две крепкие молодые женщины, пахнувшие корицей, гвоздикой, ванилью и лимоном. Кроме сестер, столики обслуживали несколько розовощеких местных девушек. Постоянные клиенты «Гейдельберга» – иммигранты из Европы, которые прибыли в эти края, спасаясь от войны или от нищеты: торговцы, фермеры, ремесленники – люди простые и сердечные. Может, и не всегда они такими были, но жизненные уроки сгладили шероховатости характеров и воспитали в них доброжелательную учтивость, свойственную здоровым старикам. Каждый мужчина носил галстук-бабочку и жилет, но по мере того, как танцы горячили им кровь, а пиво веселило душу, кавалеры постепенно снимали с себя лишние предметы одежды и оставались в рубашках. Женщины одевались в яркие платья устаревших фасонов, будто их наряды были извлечены из сундуков с приданым, взятым с собой в эмиграцию много лет тому назад. Иногда в «Гейдельберг» наведывались компании агрессивных подростков, о появлении которых оповещал оглушительный рев моторов их мотоциклов вперемежку с клацаньем каблуков, ключей и цепочек. Молодежь приезжала с единственной целью посмеяться над стариками, но до драк дело никогда не доходило: все ограничивалось небольшими стычками. Барабанщик и саксофонист в любой момент готовы были засучить рукава и восстановить порядок в заведении.

По субботам, около девяти часов вечера, когда все гости уже успевали отведать блюдо-афродизиак и наслаждались танцами, в зале обычно появлялась Мексиканка и усаживалась за столик в одиночестве. Это была роковая красавица лет пятидесяти, с фигурой, напоминавшей галеон: высокий киль, широкая корма, впереди ростральная маска, глубокое декольте, приоткрывавшее все еще упругую грудь, и неизменный цветок в прическе. Конечно, не одна она одевалась в стиле танцовщицы фламенко, но на ней такой наряд смотрелся естественнее, чем на других седовласых дамах с тонкой талией, не умевших даже прилично говорить по-испански. Когда Мексиканка танцевала польку, она напоминала корабль без руля, попавший в шторм, однако под звуки вальса она словно скользила по речной глади. Эта дама иногда являлась во сне Капитану, и он просыпался, охваченный забытым подростковым томлением. Говорили, что Капитан когда-то служил на северной флотилии с непонятным названием. Он прекрасно разбирался в старых кораблях и морских путях, но весь его опыт таился в глубине сознания и не мог быть востребован в горячих карибских широтах, где море напоминает спокойный аквариум с зеленоватой прозрачной водой, непригодной для отважных судов из северных морей. Капитан был высоким сухощавым мужчиной – этакое дерево без листвы. У него была прямая спина и крепкая шея; в своем форменном кителе с золотыми пуговицами он словно был окутан трагической аурой всех отставных моряков. Никто от него не слышал ни единого слова – ни на испанском, ни на любом другом известном языке. Тридцать лет тому назад дон Руперт сказал, что Капитан, наверное, финн по национальности: об этом свидетельствовали его ледяные глаза и непреклонный взгляд. За неимением контраргументов люди поверили дону Руперту. В общем-то, в «Маленьком Гейдельберге» язык не имел никакого значения: никто не приходил сюда поговорить.

Некоторые правила поведения подверглись изменениям ради удобства всех и каждого. Любой мог в одиночку выходить на танцевальную площадку или пригласить партнера из-за другого столика. Дамы, если им этого хотелось, подходили к кавалерам и приглашали их на танец. Это было очень правильное решение для вдов, приходивших без сопровождения. Мексиканку никто не приглашал танцевать, иначе бы она обиделась. Мужчины ждали в нетерпении, пока она сама пригласит кого-нибудь из них. Мексиканка клала сигару в пепельницу, расплетала свои мощные ноги, поправляла корсет, выдвигалась по направлению к избранному ею кавалеру и, не глядя на него, становилась напротив. Она никогда не танцевала дважды подряд с одним и тем же мужчиной, однако предварительно резервировала как минимум четыре танца с Капитаном. Он обнимал ее за талию твердой рукой рулевого и вел по площадке, словно за его спиной не было груза прожитых лет.

Самой старой посетительницей танцевального зала, не пропустившей ни одной субботы в «Гейдельберге», была Маленькая Элоиза – приятная миниатюрная дама с кожей словно рисовая бумага и венцом прозрачных волос. Много лет она зарабатывала на жизнь изготовлением домашних конфет, поэтому насквозь пропиталась ароматом шоколада и пахла днем рождения. Несмотря на солидный возраст, она держалась как юная девушка и могла протанцевать весь вечер, без устали и одышки кружась по площадке, даже не растрепав своих кудряшек. Она приехала в эти края в начале века из какой-то деревни на юге России. С ней прибыла мама, в те далекие времена ослепительная красавица. Вместе они занялись изготовлением шоколада, не обращая внимания ни на тяготы климата, ни на бег времени, ни на одиночество. Обе были незамужними и жили спокойно. Их единственным развлечением было посещение по субботам танцевального зала «Гейдельберг». После смерти матери Маленькая Элоиза приходила на танцы в одиночестве. Дон Руперт встречал посетительницу у входа, а оркестр приветствовал даму первыми аккордами ее любимого вальса. Гости за другими столиками поднимали кружки пива в ее честь, ибо она была самой старшей из дам и самой любимой из всех посетительниц. Из робости Элоиза никогда не осмеливалась пригласить кавалера на танец. Но все эти годы у нее и не было необходимости никого приглашать: все мужчины почитали за честь взять ее за руку, деликатно приобнять за талию, чтобы, не дай бог, не сломать ей какую-нибудь хрустальную косточку, и вывести ее на середину танцевальной площадки. Маленькая Элоиза была грациозной танцовщицей, а сопровождавший ее аромат шоколада погружал любого кавалера в сладкий мир детских воспоминаний.

Капитан всегда сидел в одиночестве за одним и тем же столиком, пил умеренно и никогда не выказывал особой любви к воспламеняющему страсть блюду доньи Бургель. Он обычно притопывал в такт музыке, а когда Маленькая Элоиза была свободна, всегда приглашал ее на танец, щелкая перед ней каблуками и слегка наклоняя голову. Они никогда не разговаривали – лишь обменивались взглядами и улыбками между галопами, перебежками, вращениями и другими па старинных танцев.

Однажды в декабрьскую субботу, не столь влажную, как обычно, в танцевальный зал «Маленький Гейдельберг» приехала пара туристов. Это были не дисциплинированные японцы, зачастившие в последнее время, а высокие загорелые скандинавы с выгоревшими на солнце волосами. Они уселись за свободный столик и в полном удивлении стали наблюдать за танцующей публикой. Туристы весело и шумно чокались пивными кружками, смеялись от души и обменивались громкими репликами. Их возгласы достигли ушей Капитана, одиноко сидевшего за своим столиком. Издалека, из другого времени, из других краев до него донеслись слова его родного языка, цельного и свежего, словно только что изобретенного. Слов на этом языке Капитан не слышал уже несколько десятков лет, но они остались в его памяти в целости и сохранности. Выражение лица старого мореплавателя смягчилось. Он поколебался несколько минут: остаться ли ему в раковине одиночества, где было так удобно, или же предаться давно забытой роскоши общения. В конце концов он поднялся на ноги и подошел к скандинавам. По ту сторону барной стойки дон Руперт наблюдал, как Капитан что-то говорит скандинавам, слегка склонившись над ними и сцепив руки за спиной. Скоро и остальные посетители, а также официантки и оркестранты осознали, что Капитан разговаривает впервые с тех пор, как они с ним познакомились. Все затихли, чтобы лучше его расслышать. Голос у него был как у древнего старика. Он говорил сбивчиво и медленно, но каждая его фраза звучала очень убедительно. Когда он высказал все, что наболело, в зале повисло такое молчание, что донья Бургель вышла из кухни убедиться, что никто не умер. Наконец после долгой паузы один из туристов совладал с удивлением, жестом подозвал дона Руперта и объяснил ему на примитивном английском, что для перевода слов Капитана требуется его помощь. Скандинавы проводили старого моряка к столику, за которым в ожидании сидела Маленькая Элоиза. Дон Руперт тоже подошел к ее столику, по пути снимая передник, поскольку интуиция ему подсказывала, что грядет торжественное событие. Капитан произнес несколько слов на своем языке, и один из скандинавов перевел их на английский. Покрасневший дон Руперт с дрожавшими усами воспроизвел эти слова на ломаном испанском:

– Маленькая Элоиза, Капитан спрашивает, согласны ли вы выйти за него замуж.

Хрупкая старушка замерла на месте и прикрыла рот батистовым носовым платком. Глаза ее округлились. Все затаили дыхание, ожидая ответа. Наконец она произнесла:

– Не кажется ли Капитану, что это несколько поспешно?

Эти слова трактирщик перевел на английский, а туристы – на свой родной язык. Потом таким же образом был передан ответ Капитана.

– Капитан говорит, что он ждал сорок лет, прежде чем предложить вам руку и сердце. Он не может ждать еще, пока опять подвернется кто-нибудь говорящий на его языке. Он просит вас дать ему ответ прямо сейчас.

– Хорошо, – едва слышно прошептала Маленькая Элоиза. И не было никакой необходимости переводить ее ответ: все и так было понятно.

Дон Руперт в радостном порыве поднял руки и объявил о помолвке. Капитан расцеловал свою невесту в обе щеки, туристы обменялись рукопожатиями со всеми присутствующими, музыканты заиграли триумфальный марш, а официантки предложили гостям напитки. Женщины утирали слезы, мужчины взволнованно чокались, дон Руперт спрятался за барной стойкой, закрыв лицо руками, а обе его дочери бросились откупоривать бутылки самого лучшего рома. Музыканты заиграли вальс «Голубой Дунай», и все гости на танцплощадке расступились.

Капитан взял за руку милую женщину, которую безмолвно любил все эти долгие годы. Они вышли на середину зала и начали свой грациозный танец, напоминавший брачный танец цапель. Капитан держал в объятиях невесту бережно, как в юности налаживал паруса легкого судна. Он вел партнершу по залу, словно оба они качались на волнах в заливе. Капитан наконец-то сказал Элоизе все, о чем до сих пор молчало его сердце. В танце он почувствовал, что старость отступает и с каждым движением оба они становятся моложе и легче. Тур, еще тур, аккорды все звонче, шаги все быстрее, его партнерша все воздушнее. Вдруг он почувствовал, что Маленькая Элоиза превращается в кружево, в пену, в дымку – и вот ее уже не видно: он танцует в одиночестве, а в его объятиях пустота со слабым ароматом шоколада.

Тенор велел музыкантам приготовиться играть этот вальс до скончания веков: он понимал, что с последней нотой Капитан пробудится ото сна и воспоминание о Маленькой Элоизе развеется без следа. Потрясенные гости «Маленького Гейдельберга» продолжали неподвижно сидеть на своих местах, пока Мексиканка, сменившая спесь на сострадание, не поднялась из-за столика и не приблизилась к Капитану, чтобы составить ему пару в танце.

Жена судьи

Николас Видаль всегда знал, что погибнет из-за женщины. Это было предсказано ему в день появления на свет. Пророчество позже подтвердила хозяйка магазина в тот единственный раз, когда он разрешил погадать ему на кофейной гуще. Но Николасу и в голову не могло прийти, что причиной его смерти станет Касильда, жена судьи Идальго. Он увидел ее впервые, когда девушка прибыла в деревню, чтобы сочетаться узами брака с судьей. Николасу она не понравилась: он предпочитал девиц смуглых и разбитных, а эта бесцветная сеньорита в дорожном костюме, с ускользающим взглядом и тонкими пальцами, не способными доставить мужчине удовольствие, показалась ему невесомой, как кучка пепла. Помня о том, какая судьба ему предначертана, Николас старался держаться от женщин на расстоянии и всю жизнь избегал привязанностей. Он намеренно оградил сердце от любви, ограничиваясь краткими сексуальными контактами, чтобы не слишком страдать от одиночества. Касильда показалась ему такой ничтожной и далекой, что с ней ему и в голову не пришло соблюдать предосторожности. А в решающий момент он начисто забыл о предсказании, которое ранее определяло каждый его шаг. Сидя на крыше деревенского дома, где он прятался с двумя сообщниками, он наблюдал за тем, как столичная сеньорита в день своего бракосочетания выходит из автомобиля. Невесту сопровождало полдюжины родственников, таких же бледных и худощавых, как она сама. Родня Касильды поприсутствовала на свадьбе, недоуменно обмахиваясь веерами, после чего отбыла в столицу и больше никогда в деревне не появлялась.

Видаль, как и все соседи, был уверен, что невеста не перенесет тяжелого климата и вскоре кумушкам придется обряжать ее на похороны. В том маловероятном случае, если Касильда выдержит жару и пыль, въедавшуюся в кожу и укоренявшуюся в душе́, девушку наверняка сведут в могилу брюзжание и холостяцкие привычки судьи. Супруг был в два раза старше ее и прожил бобылем столько лет, что уже не представлял, как доставить женщине удовольствие. Во всей провинции люди боялись сурового нрава судьи и его упорства в соблюдении буквы закона, даже если этот закон противоречил справедливости. Верша правосудие, Идальго не принимал во внимание доводы здравого смысла, с одинаковой строгостью карая и воришку, укравшего курицу, и убийцу. Чтобы окружающие осознавали важность занимаемой им должности, судья всегда ходил в черном. Несмотря на постоянные в тех краях пыльные бури, ботинки у него всегда были до блеска отполированы пчелиным воском.

– Такие мужчины не созданы для брака, – говорили кумушки.

Однако их мрачные прогнозы относительно будущего супругов Идальго не оправдались. Касильда родила троих детей-погодков и казалась вполне довольной жизнью. По воскресеньям в полдень она появлялась с супругом на церковной службе. Несмотря на жару вечного лета, ее маловыразительное лицо обрамляла испанская мантилья. Касильда, молчаливая и бесцветная, походила на тень. Никто от нее не слышал ничего, кроме тихого приветствия, никто не видел более смелого жеста, чем кивок или неуловимая улыбка, тающая на глазах. Всем казалось, что Касильда лишь пустое место, поэтому люди так удивились ее очевидному влиянию на судью.

Внешне Идальго ничуть не изменился – он оставался таким же мрачным и нелюдимым, однако правосудие его приняло странный оборот. На глазах изумленной публики он отпустил на свободу парня, обокравшего своего работодателя. Свое решение судья аргументировал тем, что хозяин три года недоплачивал работнику и, следовательно, похищенную сумму надлежало воспринимать как компенсацию. Он также отказался покарать женщину за супружескую измену, заявив, что у мужа нет морального права требовать верности от супруги, если сам он содержит сожительницу. Злые языки судачили, что судья Идальго выворачивается наизнанку, как перчатка, стоит ему переступить порог собственного дома. Там он снимает черную мантию, играет с детьми, смеется, усаживает Касильду к себе на колени. Однако эти слухи не получили подтверждения. В любом случае позитивные перемены в судебных решениях приписывались влиянию Касильды. Авторитет судьи возрос, но это совершенно не интересовало Николаса Видаля: он жил вне закона и не сомневался, что, когда его в кандалах приведут на суд, к нему не будет никакого снисхождения. Сплетни о Касильде он пропускал мимо ушей и, пару раз увидев ее издали, убедился в верности своего первого впечатления: не женщина, а расплывчатая эктоплазма.

Видаль появился на свет за тридцать лет до описываемых событий. Это произошло в комнате без окон единственного деревенского борделя. Его родила Хуана Печальная от неизвестного отца. Будущему ребенку не было места в этом мире, и мать это прекрасно понимала. Поэтому она пыталась избавиться от плода с помощью травяных отваров, свечных огарков, спринцевания щелочью и других жестоких абортивных методов, однако зародыш выжил, несмотря ни на что. Спустя годы Хуана Печальная, глядя на сына, столь не похожего на других детей, поняла одно: все ее попытки избавиться от ребенка ни к чему не привели, – напротив, они закалили его тело и дух, заложив в нем основы железного характера. Когда мальчик родился, повитуха взяла его на руки, чтобы осмотреть при свете керосиновой лампы, и тут же заметила у него на груди четыре соска.

– Бедный мальчик! Он погибнет из-за женщины, – произнесла опытная в подобных делах повитуха.

Это предсказание тяготило Николаса, как физическое уродство. Может, его жизнь не была бы такой несчастной, если бы рядом с ним была любящая женщина. В качестве компенсации за многочисленные попытки избавиться от ребенка мать дала сыну красивое имя и звучную фамилию, выбрав наугад и то и другое. Но королевское имя не смогло исправить судьбу мальчика. Ему не исполнилось и десяти лет, а его лицо уже было обезображено шрамом от ножевого удара, полученного в потасовке. Очень скоро он стал жить, скрываясь от закона. В двадцать лет Николас уже был главарем банды. Привычка к насилию закалила его мускулы, законы улицы воспитали в нем безжалостность, а одиночество, на которое он был обречен из страха погибнуть от любви, придало его взгляду особое выражение. Каждый житель деревни при виде Николаса мог поклясться, что это сын Хуаны Печальной: и у матери, и у сына глаза были полны невыплаканных слез. Всякий раз, когда в окрестностях совершалось преступление, жандармы, уступая требованиям разъяренных селян, отправлялись на поиски Николаса Видаля. Но, покружив с собаками по близлежащим холмам, стражи порядка возвращались ни с чем. По правде говоря, жандармы и не горели желанием встретиться с Николасом: против него они были бессильны. Дурная слава банды так выросла, что деревни и хутора платили специальную дань, только бы бандиты держались от них подальше. На эти деньги любой мог бы жить спокойно, в ладах с законом. Однако Николас Видаль своим людям спуску не давал, требуя, чтобы они всегда были наготове, держались в седле, в водовороте беды и смерти, чтобы не теряли вкуса к бою и не пятнали свою репутацию. Никто не решался дать бандитам отпор. Дважды судья Идальго просил правительство прислать войска для усиления полиции, но после нескольких безуспешных облав солдаты возвращались в казармы, а бандиты – к своим вылазкам.

Один-единственный раз Николас чуть не попался в ловушку правосудия, но его спасла неспособность к состраданию. Устав смотреть, как попирается закон, судья Идальго решил пренебречь нормами морали и поймать бандита на живца. Судья понимал, что ради защиты закона он идет на жестокую меру, но из двух зол выбрал меньшее. Единственной наживкой, о которой подумал судья, была Хуана Печальная, потому что у Видаля не было больше никаких родственников, и в любовных связях он не был замечен. Идальго приказал вытащить женщину из публичного дома, где в отсутствие клиентов, готовых оплачивать ее интимные услуги, Хуана зарабатывала на жизнь мытьем полов и чисткой отхожих мест. Судья приказал посадить мать Николаса в специально сооруженную клетку, установленную посреди деревенской площади, и велел оставить ей лишь кувшин воды.

– Когда у нее закончится вода, старуха начнет кричать. Тогда точно появится ее выродок, а мы с солдатами уже будем наготове и возьмем его тепленьким, – решил судья.

Слух об этом диком наказании, не применявшемся со времен поимки беглых рабов, дошел до ушей Николаса Видаля еще прежде, чем его мать допила последний глоток воды из кувшина. Бандиты видели, с каким спокойствием главарь воспринял это известие. Не сказав ни слова, он продолжал невозмутимо править нож о кожаный ремень. Вот уже много лет он не общался с матерью и не мог припомнить ни одного приятного эпизода из своего детства. Но сейчас речь шла не о сантиментах: на кону стояла его честь. «Ни один мужчина не снесет подобного оскорбления», – подумали бандиты, принявшись готовить оружие и подтягивать седла. Все ждали приказа командира направиться в расставленную ловушку и при необходимости даже пожертвовать собой. Но главарь банды не спешил.

Шли часы, и нетерпение бандитов нарастало. Они потели, переглядываясь и не решаясь высказываться. Люди продолжали ждать команды, обхватив рукоятки револьверов, поглаживая лошадиные гривы и не выпуская поводьев из рук. Наступила ночь, и во всем лагере спал только Николас Видаль. На рассвете мнения бандитов разделились: одни считали, что главарь еще бездушнее, чем они себе представляли, а другие надеялись, что у шефа в голове зреет хитрый план по вызволению матери из плена. Единственное, о чем никто не подумал, так это о том, что Николас струсил, потому что все они не раз становились свидетелями его отваги. В полдень, не в силах больше терпеть неопределенность, бандиты прямо спросили главаря, что он собирается предпринять.

– Ничего, – сказал он.

– А как же твоя мать?

– Посмотрим, у кого яйца круче: у судьи или у меня, – невозмутимо ответил Николас Видаль.

На третий день издевательств Хуана Печальная уже не умоляла о сострадании и не просила воды: у нее пересох язык и слова умирали в горле. Женщина лежала на полу клетки, свернувшись клубком, с блуждающим взором и распухшими губами, издавая животные стоны в минуты просветления и созерцая муки ада в полусне. Четыре жандарма дежурили по углам клетки, чтобы не позволить соседям принести Хуане воды. Стенания несчастной женщины раздавались по всей округе, проникали сквозь запертые оконные ставни и заносились ветром в дверные щели. Стоны прятались по углам, их подхватывали завывающие собаки. Им вторили новорожденные младенцы, и у любого человека, слышавшего эти звуки, нервы рвались в клочья. Судья не смог запретить ни шествие протестующих селян по площади, ни забастовку проституток в знак солидарности с Хуаной. Эта забастовка совпала по времени с выходными шахтеров, и в субботу на улицы вышли суровые работники приисков, желающие получить удовольствие за честно заработанные деньги, прежде чем снова спуститься в забой. Но в деревне больше не было никаких развлечений, кроме клетки на центральной площади да шепота сострадания, переходившего из уст в уста от реки до приморского шоссе. Священник возглавил делегацию прихожан, представших перед судьей Идальго, дабы напомнить ему о христианском сострадании и добиться избавления ни в чем не повинной женщины от мученической смерти. Однако судья закрылся на щеколду в своем кабинете и отказался выслушать заступников. Он делал ставку на то, что Хуана Печальная протянет еще один день и ее сын непременно угодит в ловушку. И тогда самые уважаемые граждане деревни решили прибегнуть к помощи доньи Касильды.

Жена судьи приняла просителей в полутемном зале своего дома и молча выслушала все их доводы, опустив глаза долу, как обычно. Вот уже три дня ее муж не появлялся дома, закрывшись в здании суда и упрямо надеясь, что Николас Видаль придет спасти мать. Даже не выглядывая в окно, жена судьи прекрасно знала, что происходит на улице, потому что отзвуки долгих мучений Хуаны раздавались также в просторных комнатах ее дома. Донья Касильда дождалась ухода посетителей, нарядила детей в воскресную одежду и вместе с ними направилась на площадь. В руках она несла корзину с едой и кувшин прохладной воды для Хуаны Печальной. Жандармы видели, как женщина выходит из-за угла, и угадали ее намерения. Но им был дан четкий приказ, и они скрестили винтовки перед лицом Касильды. Когда она попыталась шагнуть вперед, стражи порядка на виду у толпы зевак взяли ее под руки и остановили. Тогда заплакали дети.

Окна кабинета судьи Идальго выходили на площадь. Во всей деревне один судья не заткнул уши воском. Он ждал начала операции, прислушиваясь, не застучат ли копыта лошадей банды Николаса Видаля. Три дня и три ночи он стойко внимал рыданиям своей жертвы и оскорблениям из уст соседей, собравшихся перед зданием суда. Но когда до него донеслись рыдания его собственных детей, терпению судьи пришел конец. Он вышел из здания уставший, с трехдневной щетиной, красными от бессонницы глазами и грузом поражения на плечах. Судья пересек улицу, вышел на площадь и приблизился к супруге. Они печально посмотрели друг на друга. Впервые за семь лет жена перечила ему, да еще и на виду у всей деревни. Судья Идальго забрал у Касильды корзину с провизией, кувшин и собственноручно отпер клетку пленницы.

– Я же говорил: мои яйца круче, чем у судьи, – рассмеялся Николас Видаль, узнав о случившемся.

Однако на следующий день смех сменился горечью утраты: Николас узнал, что Хуана Печальная повесилась на люстре в борделе, где прошла вся ее жизнь. Она не вынесла стыда: единственный сын бросил ее умирать в клетке на деревенской площади.

– Час судьи пробил, – сказал Видаль.

Его план был такой: ворваться в деревню ночью, застать судью Идальго врасплох, казнить в назидание всем и оставить труп в злосчастной клетке, чтобы наутро вся деревня увидела его поруганные останки. Однако Николас узнал, что судья с семьей накануне отбыл на морской курорт, чтобы стереть из памяти горький осадок поражения.

На полпути к морю до судьи дошла весть, что их, желая мщения, преследуют люди Видаля. В это время семья Идальго расположилась на отдых на постоялом дворе. Пока на помощь не прибудет взвод жандармов, обороняться здесь будет трудно. Но в запасе оставалось еще несколько часов, и автомобиль судьи передвигался быстрее, чем лошади бандитов. Идальго рассчитывал, что успеет добраться до следующей деревни и получит помощь там. Он велел жене с детьми погрузиться в машину, сам сел за руль, нажал до упора педаль газа и выехал на шоссе. Он бы точно успел добраться до безопасного места, однако судьбой было предопределено, что в тот самый день Николас Видаль встретится с женщиной, которой он всю жизнь избегал.

Измученный бессонными ночами, враждебностью соседей, пережитым стыдом и напряженной гонкой ради спасения семьи, судья не выдержал: сердце его подпрыгнуло в груди и бесшумно разорвалось. Неуправляемый автомобиль съехал с дороги, поскакал по кочкам, затрясся и наконец остановился. Донья Касильда несколько минут не могла сообразить, что случилось. Она и раньше задумывалась о том, что рано или поздно может остаться вдовой, так как супруг ее – почти старик. Но ей в голову не приходило, что муж оставит ее совершенно беспомощной перед лицом врага. Однако сейчас у Касильды не было времени на размышления. Чтобы спасти детей, надо было действовать быстро. Она оглядела окрестности и чуть не расплакалась от бессилья: вокруг простиралась лишь выжженная безжалостным солнцем равнина без всяких признаков присутствия человека – только дикие холмы и белое небо. Но, приглядевшись, женщина заметила на склоне холма вход в пещеру. Именно туда она побежала, держа двух малышей на руках, а старшая дочка бежала следом, вцепившись в материнскую юбку.

Три раза Касильда взбиралась на холм, поочередно поднимая детей на вершину. Там была пещера, каких много в местных горах. Женщина с опаской заглянула внутрь – убедиться, что перед ними не логово дикого зверя. Потом она усадила детей в глубине пещеры и поцеловала каждого на прощание, стараясь не расплакаться.

– Через несколько часов за вами придут жандармы. До их прихода никуда не выходите, даже если услышите, как я кричу, понятно? – приказала мать.

Испуганные малыши прижались друг к другу. Касильда посмотрела на них в последний раз и спустилась с холма. Она вернулась к автомобилю, закрыла глаза покойному мужу, стряхнула пыль с платья, поправила прическу и приготовилась ждать. Она не знала, сколько человек в банде, но молила Бога, чтобы их оказалось много. В таком случае они будут насиловать ее долго, один за другим, и не скоро с ней покончат. Женщина собралась с силами, прикидывая, сколько протянет, если постарается уходить из жизни понемногу. Она пожалела, что ее тело недостаточно большое и выносливое, чтобы продержаться как можно дольше и тем самым выиграть время для спасения детей.

Ждать долго не пришлось. На горизонте показалось облако пыли; Касильда услышала топот копыт и стиснула зубы. Но вскоре с удивлением увидела лишь одного всадника, остановившегося поодаль с револьвером в руке. Лицо его было обезображено шрамом от ножа, и по этому шраму жена судьи узнала Николаса Видаля. Разбойник решил преследовать судью в одиночку: речь шла о личном оскорблении и дело касалось только их двоих. И тогда Касильда поняла, что ее задача сложнее, чем медленная смерть.

Бандиту было достаточно одного взгляда, чтобы понять: его враг находится по ту сторону добра и зла – в объятиях смерти. Но перед ним в свете переливающихся солнечных лучей сидела жена судьи. Он спешился и подошел. Касильда не опустила глаз и не сделала ни одного движения. Николас удивленно замер: впервые кто-то осмелился ему противостоять. Несколько долгих секунд они молча смотрели друг на друга, прикидывая силы противника и оценивая собственное упорство. И каждый понял, что перед ним достойный соперник. Николас Видаль убрал револьвер в кобуру – и Касильда улыбнулась.

Несколько часов женщина использовала в своих целях каждое мгновенье. Чтобы доставить этому мужчине максимальное удовольствие, она прибегла ко всем приемам соблазнения, известным еще со времен розового детства человечества, и, помимо этого, импровизировала, поскольку ситуация не оставляла ей другого выбора. Она не только искусно трудилась над его телом, ощупывая каждую струну, ведущую к наслаждению, – она также призвала на помощь ухищрения души. Оба понимали, что на кону сама жизнь, и это придавало их встрече особый драматизм. С самого рождения Николас Видаль избегал любви, он не знал, что такое нежность, тихий смех, торжество чувств и любовное блаженство. С каждой минутой все ближе был отряд жандармов, а вместе с ним и расстрельная команда. Но рядом была эта чудесная женщина, за любовь которой Николас охотно отдавал последние мгновения жизни. Касильда была стыдлива и робка, она вышла замуж за аскетичного старика, который ни разу не видел ее обнаженной. Весь этот незабываемый вечер она помнила, что ее цель – выиграть время. Но в какой-то момент она забылась, пораженная собственной чувственностью, и испытала к этому мужчине нечто похожее на благодарность. Поэтому, услышав вдали топот жандармских коней, она стала умолять Николаса бежать и спрятаться в холмах. Однако в ответ Николас Видаль обнял жену судьи и поцеловал ее в последний раз. Так свершилось предсказание судьбы.

Путь на Север

Клавелес Писеро и ее дедушка, Хесус Дионисий Писеро, провели в пути тридцать восемь дней и пешком преодолели двести семьдесят километров – таково расстояние от их деревни до столицы. Они шли по низинам, где влажность превращала растения в месиво из грязи и пота. Они карабкались на холмы и спускались к подножию, огибая чахлые пальмовые заросли и пытаясь не наступать на неподвижных игуан. Они пересекали кофейные плантации, стараясь не попадаться на глаза десятникам и избегать змей. Они шли через табачные поля, где между листьев летали светлячки и порхали бабочки неземной красоты. Они направлялись в столицу, держась обочины шоссе, однако пару раз им пришлось свернуть и сделать крюк, чтобы обойти стороной военные лагеря. Иногда водители грузовиков сбрасывали скорость при виде соблазнительной фигуры королевы-метиски с длинными черными волосами, но строгий взгляд ее деда мгновенно пресекал их намерения заговорить с красавицей. У деда с внучкой не было денег, а просить милостыню они были не приучены. Когда у них закончилась взятая из дома еда, они мужественно продолжили путь на голом энтузиазме. По ночам странники укрывались своими накидками и засыпали под сенью деревьев с молитвой на устах и думой о ребенке. Клавелес и Хесус Дионисий гнали от себя мысли о хищных зверях и ядовитых тварях. Проснувшись, они стряхивали с одежды синих навозных жуков. С первыми лучами солнца, когда природа еще видела последние сны, а люди и животные пока не впряглись в работу, путешественники снова отправлялись в дорогу, чтобы воспользоваться утренней прохладой. Они вошли в столицу по Испанской дороге и стали спрашивать прохожих, как им добраться до Министерства социального обеспечения. От долгого пути у Хесуса Дионисия ныли все кости, а у его внучки Клавелес выцвело яркое платье. Молодая женщина двигалась в полусне под грузом вековой усталости, пригасившей ее двадцатилетнюю красоту.

Хесус Дионисий был самым известным ремесленником во всей провинции. За долгие годы работы он заслужил всеобщее признание, чем, однако, не хвастался. Он воспринимал свой талант как дар Божий и считал себя лишь орудием в руках Господа. Старик начал трудовую жизнь как горшечник и до сих пор делал посуду из глины, но прославился изготовлением резных деревянных фигурок святых и миниатюрных распятий, помещенных внутрь бутылок. Все местные жители покупали эти фигурки для домашних алтарей. Продукция старого Писеро пользовалась спросом у туристов в столице. Ремесло требовало много времени, острого зрения и доброго сердца – так часто говорил Хесус Дионисий мальчишкам, собиравшимся в кружок, чтобы посмотреть, как он работает. Пинцетом он засовывал в бутылку покрашенные палочки, намазанные клеем в тех местах, где их требовалось соединить. Потом надо было дождаться, пока склейка высохнет, прежде чем добавлять новую деталь. Его коронным изделием были Голгофы: посередине большой крест, на котором висела резная фигурка Христа, причем был виден каждый гвоздик распятия, терновый венец и нимб из золотистой бумаги, а рядом еще два креста поскромнее – для разбойников, казненных вместе с Сыном Божьим. К Рождеству старик делал вертепы для младенца Христа: голубь там символизировал Святой Дух, а звезды и цветы – благословенную Славу Небесную. Хесус Дионисий был неграмотным и не умел поставить свою подпись: в его детстве в округе не было школы. Однако он копировал из молитвенника фразы на латыни и украшал ими пьедестал фигурок святых. Старик говорил, что родители научили его чтить законы Церкви и уважать людей, а это важнее, чем иметь образование. Ремесло не приносило много денег, поэтому для пополнения семейного бюджета он разводил породистых бойцовых петухов. С птицами приходилось долго возиться: он клал им в клювы растолченную кашу из злаков, разбавленную свежей кровью, которую ему давали на бойне. Старик вручную удалял петухам блох, проветривал им перья, полировал шпоры и каждый день дрессировал их, чтобы они не струсили в решающий момент сражения. Иногда Хесус Дионисий ходил в соседние деревни смотреть петушиные бои, но ставок никогда не делал. В деньгах, достававшихся без пота и крови, он видел происки дьявола. В субботу вечером старик вместе с внучкой ходил приводить в порядок церковь перед воскресной службой. Священник не всегда успевал на мессу: ему приходилось объезжать на велосипеде несколько деревень, но прихожане все равно собирались в церкви для молитвы и песнопений. Старик Писеро был церковным старостой и отвечал за сбор и хранение пожертвований на ремонт храма.

Тринадцать детей родилось у старика и его жены по имени Ампаро Медина, но лишь пятеро выжили после череды детских болезней и несчастных случаев. Когда супруги уже решили, что с воспитанием детей вопрос закрыт, потому что все сыновья уже взрослые и покинули отчий дом, младший приехал из армии в увольнение, держа в руках закутанный в тряпье предмет, и положил этот сверток матери на колени. Развернув тряпки, Ампаро Медина обнаружила новорожденную девочку, еле живую после долгого путешествия без материнского молока.

– Откуда у тебя этот ребенок, сынок? – спросил сына Хесус Дионисий.

– Судя по всему, это моя родная дочь, – ответил юноша, комкая в потных ладонях форменную пилотку, не решаясь встретиться глазами с отцом.

– А позволь полюбопытствовать, где ее мать?

– Не знаю. Она оставила новорожденную девочку у входа в казарму с запиской, что отец ребенка – я. Сержант велел отдать малышку монахиням. Он говорит, невозможно доказать, кто отец. Но мне ее жалко: не хочу, чтоб она росла сиротой.

– Где это видано, чтобы родная мать бросала своего ребенка?

– Это городские нравы.

– Наверное, так и есть… Как зовут бедняжку?

– Как вы назовете, отец, так и будет. Но если вы спрашиваете мое мнение, мне нравится имя Клавелес. Эти цветы любила ее мать[34].

Хесус Дионисий отправился подоить козу; Ампаро протерла тело малышки маслом и стала молиться Пресвятой Деве, чтобы та послала бабушке сил для воспитания еще одного ребенка. Убедившись, что девочка в надежных руках, младший сын поблагодарил родителей, простился с ними, перекинул через плечо рюкзак и отправился назад в казарму дослуживать свой срок.

Маленькая Клавелес выросла в доме деда и бабки. Девочка была хитрой и своенравной; она не внимала доводам разума и не подчинялась авторитету старших, однако немедленно сдавалась, если взывали к ее чувствам. Клавелес просыпалась на рассвете и шла пешком пять миль до стоявшего посреди пастбищ ангара, в котором учительница собирала детишек из окрестных деревень, чтобы научить их читать, писать и считать. Клавелес помогала бабушке по хозяйству, а деду в мастерской. Она ходила в горы за глиной для керамики, мыла для старика кисточки, но дальше этого ее интерес к ремеслу не шел. Когда девочке исполнилось девять лет, ее бабушка, отощавшая и постепенно сгибавшаяся к земле, уже была ростом с ребенка. Однажды она уснула и утром не проснулась. Ампаро умерла во сне, истощенная многочисленными родами и долгими годами тяжкого труда. Вдовец обменял своего лучшего петуха на доски и сделал для супруги гроб, украшенный по бокам библейскими сценами. Внучка обрядила бабушку на смерть в одеяние святой Бернадетты[35]: белую тунику с синим поясом. В этом наряде Клавелес стояла на первом причастии. Детское платье оказалось как раз впору для иссохшего старушечьего тела. Хесус Дионисий и его внучка вышли из дому и направились на кладбище, толкая перед собой тачку с гробом, украшенным бумажными цветами. По дороге к ним присоединялись соседи – мужчины и женщины с покрытой головой, – молча провожавшие покойницу на погост.

Старик, делавший статуи святых, и его внучка остались дома вдвоем. В знак траура они нарисовали краской крест на входной двери и несколько лет носили на рукаве черную траурную ленту. Дед старался заменить жену в повседневных делах, однако жизнь уже не вернулась в прежнее русло. Отсутствие Ампаро разъедало вдовца изнутри, словно тяжелая болезнь. Он чувствовал разжижение крови, путался в воспоминаниях, у него болели кости, а душа наполнялась сомнениями. Впервые в жизни он роптал на судьбу, задаваясь вопросом, почему Бог забрал его жену на небо, а его оставил на земле. С тех пор он уже не мог делать вертепы. Из его рук выходили лишь Голгофы и святые мученики в черных одеяниях. Внучка приклеивала к статуям написанные под диктовку деда таблички с патетическими посланиями к Божественному провидению. Эти статуэтки уже не пользовались спросом у туристов в городе, которые по ошибке принимали вызывающе яркие цвета за более самобытные. Крестьянам тоже больше хотелось преклоняться перед веселыми божествами, потому что единственное утешение в земной юдоли – это вера в то, что на небесах царит вечный праздник. Продать свои поделки старику почти не удавалось, но он упорно продолжал вытачивать статуэтки. В трудах время летело незаметно, он не чувствовал усталости и верил, что еще не поздно. Однако ни любимая работа, ни присутствие внучки не приносили ему облегчения, и он начал втайне, стыдясь самого себя, прикладываться к бутылке. Во хмелю он звал Ампаро и иногда даже видел ее возле печки на кухне. Без хозяйки дом постепенно приходил в упадок: сначала началась эпидемия кур, потом пришлось продать козу, засох огород, и вскоре семья Писеро стала самой бедной в округе. Через какое-то время Клавелес уехала работать в соседнюю деревню. К четырнадцати годам ее тело уже оформилось и дотянулось до своего окончательного роста. Видя, что кожа у девочки не медная, а скулы не выступающие, как у остальных членов семьи, старик предположил, что ее мать принадлежала к белой расе. Вот почему эта женщина подбросила новорожденную дочь к воротам казармы.

Через полтора года Клавелес Писеро вернулась домой с пузом. Лицо ее покрывали темные пятна. Она обнаружила деда в компании голодных собак и двух жалких петухов, бродивших по двору. Старик заговаривался; взгляд его блуждал. Казалось, он давным-давно не мылся. Вокруг царил беспорядок. Хесус Дионисий забросил свой огород и с маниакальным упорством вытачивал фигурки святых, но от былого мастерства мало что осталось. Из его рук выходили бесформенные и угрюмые деревянные статуи, которым невозможно было поклоняться. Их нельзя было продать. Ремесленник складывал их по углам дома, как дрова. Хесус Дионисий настолько изменился, что даже не стал читать внучке нравоучений о том, какой великий грех рождать на свет детей неизвестно от кого. Старик будто и не замечал ее беременности. Он лишь обнял внучку дрожащими руками, назвав ее Ампаро.

– Дедушка, посмотрите на меня! Я же Клавелес. Я пришла не в гости, а навсегда, ведь здесь столько работы… – сказала девушка и отправилась топить печку на кухне, чтобы сварить картошки и согреть воды для купания старика.

Прошло несколько месяцев, и Хесус Дионисий словно пришел в себя после долгого горевания: бросил пить, снова занялся огородом, стал выращивать бойцовых петухов и убирать церковь перед воскресной службой. Он все еще разговаривал с покойной женой и временами принимал внучку за Ампаро, однако к нему вернулась способность смеяться. В компании Клавелес и в предвкушении появления нового члена семьи он снова полюбил яркие цвета и перестал красить фигуры святых в темные тона, тем самым возвращая им шанс занять место в домашних алтарях. Сын Клавелес покинул утробу матери в положенный день в шесть часов пополудни. Прадед сам принял ребенка своими мозолистыми руками. У Хесуса Дионисия в этих делах был большой опыт: он лично принимал роды у своей жены тринадцать раз.

– Мы назовем его Хуан, – сказал самозваный акушер, перерезав пуповину и завернув правнука в пеленку.

– Почему Хуан, дедушка? У нас в семье Хуанов не было.

– Потому что Хуан, то есть Иоанн, был лучшим другом Христа, а этот Хуан будет моим другом. А как фамилия отца?

– Не забывайте: нет у него отца.

– Тогда он будет Писеро: Хуан Писеро.

Через две недели после рождения правнука Хесус Дионисий начал строгать палки для рождественского вертепа – первого со дня смерти Ампаро Медины.

Клавелес и ее дед вскоре поняли, что мальчик не такой, как все. У младенца был любопытный взгляд и подвижность нормального ребенка, но он никак не реагировал, когда к нему обращались, и подолгу бодрствовал, не шевелясь. Врачи в больнице подтвердили, что мальчик глухой и, следовательно, вырастет немым. Доктор сказал, что надежды мало, если только семье не выпадет шанс отдать его в специализированный интернат в городе, где мальчика научат хорошо вести себя и дадут ему профессию, чтобы честно зарабатывать на хлеб и не висеть тяжким грузом на материнской шее.

– Об этом не может быть и речи! Хуан останется жить с нами, – решил Хесус Дионисий, даже не взглянув на Клавелес, которая плакала, прикрыв лицо шалью.

– Что нам делать, дедушка? – спросила внучка на выходе из больницы.

– Растить ребенка.

– Как?

– Терпеливо. Точно так же, как растят бойцовых петухов или делают распятия внутри бутылки. Все зависит от зоркости глаз, времени и доброго сердца.

Так они и стали воспитывать мальчика: невзирая на то что он их не слышал, они постоянно с ним разговаривали, пели ему песни, клали младенца рядом с радиоприемником, открученным на полную мощность. Старик брал ручку малыша и клал ее себе на грудь, чтобы Хуан чувствовал вибрации, когда дед говорит. Взрослые заставляли младенца кричать и бурно радовались непонятным звукам, которые он издавал. Едва правнук научился сидеть, старик сажал его в ящик и клал туда ему для игры палочки, орехи, кости, лоскутки ткани и камешки. Со временем, когда ребенок перестал все тянуть в рот, Хесус Дионисий стал давать ему кусок глины для лепки. Когда молодой матери удавалось найти работу, она уходила в деревню, смело оставляя мальчика на прадеда. Куда бы ни шел старик, ребенок следовал за ним по пятам. Стар и млад почти не расставались. Несмотря на огромную разницу в возрасте и немоту малыша, между ними сложилась дружба. Хуан научился следить за жестами и гримасами прадеда, безошибочно угадывая его намерения, да так удачно, что к своему первому дню рождения мог буквально читать мысли старика. Хесус Дионисий заботился о мальчике лучше, чем родная мать. Пока руки умельца были заняты тонкой работой, он инстинктивно следил за ребенком, чтобы уберечь его от опасности. Старик вмешивался лишь в крайних случаях. Если мальчик падал, прадед не бежал утешать его, не бросался на помощь в затруднительных ситуациях. И малыш привык рассчитывать на свои силы. В том возрасте, когда у других детей ножки заплетаются, как у щенков, Хуан Писеро сам умел одеваться, умываться и кушать без посторонней помощи. Он кормил птиц, ходил за водой к колодцу, умел вытачивать из дерева простые детали для статуй святых, смешивать краски и мыть бутылки для миниатюрных распятий.

– Надо бы отправить его в школу, чтоб не вырос неучем, как я, – сказал Хесус Дионисий накануне семилетия правнука.

Клавелес навела справки, но ей сказали, что ее сын не может ходить в обычную школу, потому что ни одна учительница не способна пробиться к нему сквозь стены безмолвия.

– Ну что ж, дедушка… Он будет зарабатывать на жизнь, как вы, – изготовлением фигурок святых, – вздохнула Клавелес.

– Это ремесло его не прокормит.

– Не все могут получить образование, дед.

– Хуан у нас глухой, но не глупый. Он очень рассудительный и сможет выбиться в люди: деревенская жизнь для него тяжела.

Клавелес была уверена, что у старика помутился разум. Любовь к правнуку не позволяла ему осознать ограниченные возможности мальчика. Женщина купила букварь и стала учить ребенка тому немногому, что знала сама. Однако ей не удалось объяснить ребенку, что все эти закорючки на бумаге означали звуки, и в конце концов мать сдалась.

В эту пору в деревне появились волонтеры из фонда госпожи Дермот. Это были молодые люди из города, ездившие по самым отдаленным провинциям страны с программой помощи беднякам. Они рассказывали людям, что в одних местах появляется на свет слишком много детей, которых родители не могут прокормить, а в других местах есть немало бездетных семей. Фонд госпожи Дермот был создан, чтобы устранить этот перекос. Волонтеры пришли на ранчо старика Писеро с картой Северной Америки и красочными рекламными проспектами, в которых были фотографии смуглых детишек с их светлокожими родителями в интерьерах роскошных особняков с пылающими каминами, большими мохнатыми собаками, рождественскими елками в убранстве из серебряной канители и стеклянных шаров… Осмотрев жилище Писеро и убедившись в бедности этой семьи, волонтеры поведали им о благотворительной миссии госпожи Дермот, которая находила несчастных детей и отдавала их в зажиточные приемные семьи, чтобы вырвать малышей из лап нищеты. В отличие от других подобных фондов, эта госпожа предпочитала заботиться только о детях с врожденными заболеваниями или о тех, кто стал инвалидом после несчастного случая. На Севере были супружеские пары – все они, разумеется, добрые христиане, – мечтавшие усыновить таких детишек. Эти семьи располагали необходимыми деньгами для помощи несчастным малышам. Там, на Севере, имеются клиники и школы, где делают чудеса: например, глухонемых учат читать по губам и говорить. А потом их отправляют в специальные колледжи, где дети получают полное образование, и некоторые поступают в университеты, становятся адвокатами или докторами. Фонд госпожи Дермот уже помог многим детям. «Вот, посмотрите на фотографии: какие довольные малыши, какой у них здоровый вид, сколько у них игрушек, в каких богатых домах они живут». Волонтеры, конечно, ничего не могли обещать, но были готовы сделать все, чтобы какая-нибудь из таких семей усыновила Хуана и дала ему все возможности, которых он лишен в родной семье.

– Никогда не следует отпускать от себя детей, что бы ни случилось, – сказал Хесус Дионисий, прижимая к груди лицо правнука, чтобы тот не видел лиц визитеров и не догадывался, о чем шла речь.

– Не будьте эгоистом. Подумайте о том, что лучше для ребенка. Разве вы не видите, что там, на Севере, он ни в чем не будет нуждаться? Вам не на что купить ему лекарства, вы не можете отправить его в школу. Что из него вырастет? У бедного мальчика даже отца нет.

– Да, но у него есть мать и прадед, – возразил старик.

Волонтеры ушли, оставив на столе рекламные проспекты фонда госпожи Дермот. В последующие дни Клавелес то и дело походя заглядывала в них и сравнивала просторные красивые дома с их скромной хижиной из досок, с соломенной крышей и утрамбованным земляным полом. Эти симпатичные, хорошо одетые приемные родители разительно отличались от нее, босой и усталой. Дети среди множества игрушек были так не похожи на ее мальчика, месившего глину.

Через неделю Клавелес столкнулась с волонтерами на рынке, куда пришла продавать статуэтки деда. И снова она услышала те же доводы: такая возможность ей больше не выпадет; люди предпочитают усыновлять здоровых, а не отстающих в развитии детей; приемные родители из северных стран действуют из благородных побуждений. «Подумайте хорошенько, а то потом будете всю жизнь локти кусать, что лишили сына такого шанса и обрекли его на нищету и страдания».

– А почему фонд заинтересован только в больных детях? – спросила Клавелес.

– Потому что эти гринго – почти святые люди. Наша организация занимается лишь самыми сложными случаями. Нам было бы гораздо легче пристраивать в семьи здоровых детей, но ведь надо же помогать инвалидам.

Клавелес Писеро встречалась с волонтерами еще несколько раз. Они всегда приходили в отсутствие старика. В конце ноября они показали матери фотографию супружеской пары средних лет. Муж и жена стояли у входа в большой дом, окруженный парком. Волонтеры поведали молодой женщине, что госпожа Дермот нашла идеальных приемных родителей для Хуана. «Вот место на карте, где живет семья усыновителей: зимой там идет снег; дети лепят снеговиков, катаются на коньках и на лыжах; осенью деревья стоят в золотом убранстве, а летом можно плавать в озере». Супруги так мечтают усыновить Хуана, что уже купили ему велосипед: вот фотография велосипеда. «И это не говоря уж о том, что они предлагают маме мальчика двести пятьдесят долларов. На эти деньги она сможет выйти замуж и родить себе здоровых детей. Было бы глупо от всего этого отказаться».

Два дня спустя, воспользовавшись отсутствием Хесуса Дионисия, ушедшего убирать церковь, Клавелес Писеро надела на сына самые лучшие штанишки, повесила ему на шею крестильный образок и объяснила ему жестами, придуманными для мальчика прадедом, что они расстаются надолго, а может, навсегда. Но это ради его блага: он отправится в такое место, где у него всегда будет еда и подарки в день рождения. Мать отвела Хуана по адресу, оставленному волонтерами, подписала бумагу о передаче опеки над сыном госпоже Дермот и убежала прочь, чтобы мальчик не увидел ее слез и тоже не заплакал.

Когда Хесус Дионисио Писеро узнал о случившемся, у него перехватило дыхание и пропал голос. Он стал крушить кулаками и швырять на пол все, что попадалось под руку, даже фигурки святых в бутылках. Потом он набросился на внучку и сильно ее побил, что было необычно для человека столь почтенного возраста и кроткого характера. Как только к нему вернулся дар речи, он прокричал, что Клавелес – такая же дрянь, как ее мать, бросившая собственного ребенка. «Даже дикие звери в лесу так не поступают!» Он призвал дух Ампаро Медины отомстить непутевой внучке. Несколько месяцев он не разговаривал с Клавелес, открывая рот лишь для еды и бормоча проклятья за работой, пока его руки орудовали резцом. Семья Писеро привыкла жить в гнетущем молчании. Каждый был погружен в свои дела. Клавелес стряпала и ставила перед дедом тарелку с едой; он ел, не поднимая глаз от стола… Они вместе трудились в огороде и ухаживали за животными. И дед, и внучка все делали машинально, стараясь не прикасаться друг к другу. В праздничные дни женщина брала бутылки с распятиями, фигурки святых и отправлялась торговать ими на рынке. Возвращалась она с провизией и оставляла сдачу в жестяной банке. По воскресеньям они ходили на церковную службу поврозь, как чужие.

Так они и прожили бы остаток жизни в молчании, если бы в середине февраля имя госпожи Дермот не стало сенсацией. Дед услышал о ней по радио, пока Клавелес стирала белье во дворе: сначала был комментарий диктора, а потом подтверждение от министра социального обеспечения. Сердце подкатило к горлу старика. Он выглянул в дверь и стал громко звать внучку. Клавелес обернулась, услышав свое имя. Увидев отчаяние на лице старика, она подбежала к нему и схватила его под руки, решив, что он умирает.

– Они убили его! Ах, господи! Они точно его убили! – стонал старик, упав на колени.

– Кого убили, дед?

– Хуана…

И, задыхаясь от рыданий, он пересказал внучке выступление министра социального обеспечения: преступная организация под руководством некой госпожи Дермот продавала детей-индейцев на органы. Они выбирали больных детишек или же выходцев из очень бедных семей, обещая передать их приемным родителям. Какое-то время малышей откармливали, а когда внешний вид подопечных становился лучше, их перевозили в подпольную клинику, где производились операции. Десятки несчастных уже использованы как доноры органов: у них вырезали глаза, почки, печень и другие части тела для отправки на Север. Старик сказал, что в одном из таких домов, где откармливали детей, было обнаружено двадцать восемь маленьких пациентов, ждавших очереди на операции по забору органов. Однако тут вмешалась полиция, и правительство теперь призывает довести расследование до конца, чтобы раскрыть всю эту жуткую преступную сеть.

Так началось долгое путешествие Клавелес и Хесуса Дионисия в столицу. Они хотели увидеться с министром социального обеспечения и спросить его смиренно и со всем должным уважением, не было ли среди спасенных детей их мальчика, и если он там был, нельзя ли вернуть его в родную семью. От денег, полученных за его усыновление, мало что осталось. Но дед и внучка готовы работать в поте лица на госпожу Дермот столько, сколько нужно, чтобы вернуть ей все до последнего цента из этих двухсот пятидесяти долларов.

Гость учительницы

Учительница Инес вошла в магазин «Жемчужина Востока», где в этот час не было покупателей, и направилась к прилавку, на котором Риад Халаби закручивал в рулон пеструю цветастую ткань. Женщина заявила, что она в своем пансионе только что перерезала горло одному постояльцу. Хозяин магазина вытащил белый платок и прикрыл им рот.

– Что ты сказала, Инес?

– Что слышал, Турок.

– Он мертв?

– Разумеется.

– И что ты собираешься делать?

– Именно это я пришла спросить у тебя, – сказала женщина, убирая с лица прядь волос.

– Наверное, мне лучше закрыть магазин, – вздохнул Риад Халаби.

Они были знакомы так давно, что ни учительница, ни Турок не могли вспомнить, когда они встретились впервые. Однако оба хранили в памяти каждый эпизод того дня, когда зародилась их дружба. Риад был бродячим торговцем, ходил по улицам и предлагал людям свой товар – этакий пилигрим от коммерции, без компаса и четкого курса. Араб-иммигрант с фальшивым турецким паспортом, одинокий и усталый, с уродливой заячьей губой, изнывавший от желания посидеть в тени. Она – еще молодая женщина, крутобедрая и широкоплечая, единственная учительница на всю деревню, мать двенадцатилетнего сына, рожденного от случайной связи. Сын был центром ее вселенной, она преданно заботилась о нем, едва скрывая готовность во всем потакать ребенку. Мать требовала от сына той же дисциплины, что и от остальных школьников, чтобы соседи не говорили, будто она его балует, и чтобы сын не унаследовал своевольного характера отца. Инес хотела, чтобы у мальчика были ясный ум и доброе сердце. В тот самый день, когда Риад Халаби со своим товаром вошел в селение Аква-Санта по одной дороге, с другого конца деревни мальчишки притащили на самодельных носилках тело сына учительницы Инес. Мальчик зашел на чужой участок, чтобы сорвать плод манго, а владелец земли – чужак, никому в деревне не знакомый, – выстрелил в него из ружья, чтобы отпугнуть воришку. Посредине лба у мальчишки появился черный кружок, через который жизнь покинула его тело. В тот самый момент коммерсант обнаружил в себе призвание руководителя и, сам не зная как, очутился в самом центре событий: утешал мать, занимался организацией похорон, словно член семьи погибшего, сдерживал людей, готовых разорвать убийцу на куски. Тем временем виновник трагедии понял, что ради сохранения жизни ему следует уносить ноги из деревни, что он и сделал, решив больше никогда не возвращаться в Аква-Санту.

На следующее утро Риад Халаби возглавил толпу соседей, которые прямо с кладбища направились к месту убийства мальчика. Все жители Аква-Санты в тот день собирали плоды манго, а потом швыряли их в окна дома, пока не заполнили его целиком – от пола до потолка. За несколько недель под жарким солнцем фрукты забродили и полопались, выпуская густой сок, который впитывался в стены, как золотистая кровь, как сладкий гной. Скоро жилище стало напоминать огромное разлагающееся доисторическое животное, пожираемое червями и москитами.

Смерть мальчика и обязанности, выпавшие на долю Риада Халаби в те далекие дни, а также прием, оказанный ему жителями Аква-Санты, предопределили дальнейшую судьбу торговца. Он забыл о своей кочевой натуре и обосновался в деревне. Там он открыл магазин и назвал его «Жемчужина Востока». Мужчина женился, овдовел, вступил во второй брак и продолжил торговать. С годами рос его авторитет как справедливого человека. Через руки учительницы Инес прошло несколько поколений соседских детей, которых она обучала и воспитывала с той же ласковой требовательностью, с какой растила собственного сына. Но однажды усталость взяла верх, и донья Инес вышла на пенсию, уступив место другим учительницам, приехавшим из столицы с новыми букварями. Перестав давать уроки в школе, Инес почувствовала, что стремительно стареет: время летит, дни быстро сменяют друг друга, а она даже не помнит, чему посвятила прошедшие часы.

– Я не знаю, зачем живу, Турок. Я понемногу умираю, – сказала женщина.

– Ты в добром здравии, как всегда, Инес. Дело в том, что ты скучаешь. Праздность тебе противопоказана, – ответил Риад Халаби и подал ей идею пристроить к дому несколько комнат и превратить его в пансион.

– В деревне нет гостиницы, – сказал он.

– Но и туристов тут нет, – парировала учительница.

– Чистая постель и горячий завтрак – именно то, о чем мечтает каждый путешественник.

Так оно и было; особенно это касалось водителей грузовиков из нефтяной компании, которые останавливались на ночь в пансионе, когда от усталости и дорожной скуки у них начинались галлюцинации.

Учительница Инес была самой уважаемой женщиной в Аква-Санте. Несколько десятилетий она обучала всех местных детей, и это давало ей право вмешиваться в их последующую жизнь, а при необходимости и оттаскать за уши кого надо. Девушки приводили к ней женихов на показ, ссорящиеся супруги просили у нее совета. Инес была советчицей, арбитром и судьей в любой ситуации. Авторитет учительницы был больше, чем у священника, врача или полицейских. Ничто не могло помешать этой женщине выполнять свою миссию. Однажды она явилась в полицейский участок, прошла мимо лейтенанта, не удостоив его вниманием, сняла с гвоздя ключи от камеры и выпустила на волю одного из своих бывших учеников, которого посадили в каталажку за пьянку. Офицер попытался ей помешать, но она оттолкнула его и вывела парня за шкирку на улицу. Там она отвесила ему пару пощечин и заявила, что, если он такое учудит еще раз, она лично стянет с него штаны и отшлепает так, что ему надолго запомнится. В тот день, когда Инес заявила Риаду Халаби, что убила постояльца, у Турка не возникло ни малейшего сомнения, что она не шутит: слишком хорошо он знал учительницу. Риад взял ее под руку, и они вместе прошли два квартала, отделявшие «Жемчужину Востока» от дома Инес. Это был один из лучших домов в деревне: строение из необожженного кирпича с просторным навесом, под которым в жаркий полдень развешивались гамаки. Во всех комнатах были вентиляторы, а в ванных – водопроводная вода. В этот час пансион был почти пуст, только в зале сидел один гость, потягивая пиво и уставившись в телевизор.

– Где он? – прошептал Риад.

– В задней комнате, – ответила Инес, не понижая голоса.

Она провела Риада по длинному крытому коридору, где располагались сдаваемые внаем комнаты. По колоннам коридора карабкались ветви розовых бугенвиллей, с горшков свисали лапы папоротника. Во внутреннем дворике росли бананы и мушмула. Инес отперла последнюю дверь, и Риад Халаби вошел в затемненную комнату. Ставни были закрыты, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полутьме. Вскоре он разглядел на кровати тело дряхлого старика, вполне безобидного на вид. Чужеземец лежал в луже собственной крови; перед смертью он обделался. Его голова висела на тонком лоскуте бледной кожи, а на лице застыла гримаса отчаяния, будто он просил прощения за свою разлитую кровь, беспорядок и ужасные неприятности, связанные с собственным убийством. Риад присел на единственный в комнате стул и уставился в пол, пытаясь совладать с революцией в животе. Инес стояла рядом, скрестив руки на груди; понадобится два дня, чтобы замыть пятна крови, мысленно прикидывала она, и еще столько же, чтобы из комнаты выветрился запах дерьма и страха.

– Как ты его убила? – спросил наконец Риад Халаби, утирая пот.

– Ножом для разделки кокосов. Я зашла сзади и ударила только один раз. Бедняга даже не понял, что произошло.

– Зачем ты это сделала?

– Я должна была его убить: такова жизнь. Смотри, какое невезение! Старик и не думал останавливаться в Аква-Санте. Он просто ехал мимо, и ему камнем разбило стекло в машине. Он пришел сюда на несколько часов, пока итальянец из автомастерской не раздобудет ему новое стекло. Старик очень изменился. Но я его сразу узнала. Я столько лет его ждала, точно зная, что он заявится рано или поздно. Это владелец мангового сада.

– Храни нас Аллах! – промолвил Риад Халаби.

– Думаешь, надо позвать лейтенанта?

– Ни в коем случае! Ты в своем уме?

– Правда на моей стороне: он убил моего мальчика.

– Лейтенанту этого не понять, Инес.

– Око за око, зуб за зуб, Турок. Разве твоя религия этому не учит?

– Закон так не работает, Инес.

– Ладно, можно слегка привести его в порядок и сказать, что это самоубийство.

– Не прикасайся к покойнику. Сколько гостей в доме?

– Только один водитель грузовика. Он уедет, как только спадет жара. Ему еще надо успеть добраться до столицы.

– Хорошо. Других постояльцев не принимай. Закрой эту комнату на ключ и жди меня. Я вернусь ночью.

– Что ты собираешься делать?

– Я улажу это дело по-своему.

Риаду Халаби исполнилось шестьдесят пять лет, но он был полон сил, как в молодые годы. Мужчине удалось сохранить присутствие духа, позволившее ему возглавить толпу жителей Аква-Санты в тот день, когда он впервые появился в деревне. Он вышел из пансиона учительницы Инес и быстрым шагом направился в дом, куда ему сегодня надлежало нанести первый визит. В последующие часы по деревне пошел гулять слух, заставивший всех соседей стряхнуть с себя долгую дремоту и вдохновиться небывалой новостью. Слух передавался из уст в уста, будто неумолчный шум. От услышанной новости людям хотелось кричать, но можно было лишь перешептываться, и это придавало известию особую значимость. Еще до захода солнца в воздухе ощущалась тревога, ставшая в последующие годы характерной приметой деревни, недоступной для понимания чужаков, которые видели в Аква-Санте всего лишь жалкую деревушку, одну из многих на границе с сельвой. Мужчины сразу потянулись в таверну, женщины вытащили из кухонь стулья и уселись на улице подышать воздухом, молодежь высыпала на площадь, хоть день был не воскресный. Лейтенант и его люди совершили, как обычно, обход деревни, а потом приняли приглашение девочек из борделя погулять якобы на дне рождения одной из девиц. С наступлением темноты на улицах было больше народа, чем в День Всех Святых. Каждый занимался своим делом так увлеченно, словно снимался в кино: одни играли в домино, другие пили ром, третьи курили на всех углах. Парочки влюбленных гуляли за ручку, мамаши бегали за детьми, бабушки подглядывали за происходящим, сидя в дверных проемах. Священник зажег приходские фонари и велел бить в колокола, призывая к молитве в честь святого мученика Исидора, однако желающих последовать его призыву не нашлось.

В половине десятого в дом учительницы Инес пришли араб Риад, сельский врач и четыре крепких парня, только что вернувшихся с военной службы. В свое время Инес учила их читать и считать. Риад Халаби провел мужчин в самую дальнюю комнату, где они обнаружили облепленный мошкарой труп, поскольку окно было открыто и налетели комары. Тело несчастного погрузили в парусиновый мешок, на руках вынесли на улицу, без особых церемоний забросили в кузов автомобиля Риада Халаби и поехали по главной улице деревни, приветствуя, как обычно, всех соседей, встречавшихся на пути. Одни отвечали на приветствие с преувеличенным энтузиазмом, другие отворачивались, делая вид, что никого не заметили, и посмеивались, как нашкодившие дети. Грузовичок направился к тому самому месту, где много лет назад сын учительницы Инес наклонился, чтобы подобрать плод манго. В лунном свете взору мужчин открылся покрытый бурьяном злосчастный холм, заросший дикими деревьями, с которых перезрелые плоды манго падали, чтобы потом гнить на земле. Из них прорастали новые деревья, приносившие новые плоды, и так далее, пока не образовались непроходимые заросли, поглотившие ограждение, тропинку и руины здания, от которого остался почти неуловимый аромат мангового повидла. Мужчины зажгли керосиновые лампы и направились в глубину участка, прорубая себе путь тесаками. Решив, что они зашли уже достаточно далеко, один указал пальцем вниз, и там, у подножия большого, щедро увешанного плодами дерева, они вырыли глубокую яму и скинули в нее парусиновый мешок с трупом. Перед тем как забросать яму землей, Риад Халаби произнес короткую мусульманскую молитву, так как других он не знал. В полночь похоронная команда возвратилась в деревню, жители которой все еще не расходились по домам. В каждом окне горел свет, по улицам гуляли люди.

Тем временем учительница Инес водой с мылом промыла стены и мебель в комнате, сожгла постельное белье, проветрила и стала ждать друзей, приготовив ужин с бутылкой рома, разбавленного ананасовым соком. Трапеза прошла за оживленной беседой: обсуждались последние петушиные бои – варварский спорт, по мнению учительницы. Мужчины ей возразили, что петушиные бои не так жестоки, как бой быков: на недавней корриде матадор из Колумбии лишился печени, после того как бык поддел его на рога. Риад Халаби покидал дом Инес последним. В тот вечер он вдруг впервые ощутил себя стариком. На пороге учительница взяла его за руку и на миг задержала ее в своих ладонях.

– Спасибо, Турок, – сказала она.

– Почему ты пришла с этой просьбой ко мне, Инес?

– Потому что я люблю тебя больше всех на свете и потому что ты должен был стать отцом моего мальчика.

На следующий день жители деревни Аква-Санта вернулись к своим обычным делам, гордясь сообщничеством и одной на всех тайной, которую надлежало рьяно блюсти, передавая из поколения в поколение как легенду о справедливости. Но смерть учительницы Инес избавила всех нас от необходимости хранить эту тайну, поэтому сейчас я могу рассказывать эту историю.

С должным уважением

Это была парочка прохвостов. Мужчина походил на пирата; волосы и усы он красил в черный цвет, но со временем решил изменить стиль и оставлять седину, придававшую его лицу более мягкое выражение, а всей его персоне – более благообразный вид. Женщина отличалась мощной комплекцией и молочно-белой кожей, как у рыжеволосых англосаксов. Такая кожа у молодых девушек отражает свет радужными бликами, а к старости напоминает крапчатую бумагу. Годы, проведенные дамой в поселениях нефтедобывающих компаний и в приграничных деревнях, не подточили ее крепкого здоровья, унаследованного от шотландских предков. Ни москиты, ни жара, ни разгульная жизнь не повредили ее крепкому телу и не лишили ее привычки командовать. В четырнадцать лет она сбежала от отца, протестантского пастора, проповедовавшего Библию в дебрях сельвы – довольно бесполезное занятие, ибо никто не понимал его запутанных проповедей на английском языке. К тому же в этих широтах любое слово, даже если это слово Божье, тонет в птичьем гомоне. К четырнадцати годам девушка уже оформилась телом и могла о себе позаботиться. Сентиментальность была ей чужда. Одного за другим она отвергала всех мужчин, что обещали ей покровительство, привлеченные столь редкой в тропиках огненно-рыжей шевелюрой. О любви девушка слышать не слышала, и не в ее характере было выдумывать себе страсть. Однако она сумела извлечь максимальную выгоду из того, чем наградила ее природа, и в двадцать пять уже располагала пригоршней бриллиантов, зашитых в подол нижней юбки. Эти камни она без колебаний отдала Доминго Торо – единственному мужчине, сумевшему укротить ее нрав. Вышеупомянутый сеньор был авантюристом: он ездил по окрестностям, охотясь на кайманов и нелегально приторговывая оружием, а также паленым виски. Этот беспринципный прощелыга составил прекрасную пару для Эбигейл Макгаверн.

В первые годы совместной жизни ради увеличения капитала парочка промышляла довольно необычными делами. На деньги, вырученные от продажи бриллиантов Эбигейл, и некоторые собственные сбережения, полученные от шулерства и контрабандной торговли ящеричными шкурами, мужчина приобрел фишки для казино. Он знал, что они идентичны фишкам из казино по ту сторону границы, где деньги стоили гораздо больше. Этими фишками он набил целый чемодан и отправился за границу менять их на наличные деньги. Доминго успел провернуть эту операцию дважды, прежде чем власти что-то заподозрили, а когда его в конце концов задержали, оказалось, что обвинять его в противозаконных операциях нет оснований. Тем временем Эбигейл торговала глиняной утварью, которую покупала у местных крестьян и потом втюхивала американцам из нефтедобывающей компании под видом антиквариата, найденного при археологических раскопках. Бизнес шел так успешно, что вскоре Эбигейл стала торговать также фальшивыми картинами якобы колониальной эпохи[36], которые по ее заказу малевал один студент в комнатушке на задворках собора. Полотна в спешном порядке «состаривались» с помощью морской воды, сажи и кошачьей мочи. К тому времени Эбигейл уже рассталась с воровскими повадками и лексиконом извозчика, подстригла волосы и стала носить дорогую одежду. Хотя вкус ее был довольно вычурным, а потуги на элегантность слишком бросались в глаза, Эбигейл могла сойти за даму, что облегчало ее внедрение в общество и способствовало успеху бизнеса. Она назначала своим клиентам встречу в «Английском отеле» и, разливая по чашкам чай, успешно воспроизводила где-то подсмотренные изящные жесты элегантных дам, вела разговоры об охотничьих вылазках и теннисных чемпионатах в каких-то условно британских населенных пунктах, которые никто не мог отыскать на карте. Когда третья чашка чая была выпита, Эбигейл намекала на цель встречи, демонстрируя фотографии пресловутых древностей и говоря, что истинная цель ее предложения заключается в спасении этих сокровищ от уничтожения. «У правительства нет денег для сохранения этих уникальных предметов, – говорила она, – поэтому вывоз антиквариата за пределы страны, пусть и нелегальным путем, надо рассматривать как акт археологической сознательности».

Когда супруги Торо возвели фундамент семейного состояния, Эбигейл попыталась положить начало и семейной саге и принялась убеждать Доминго в необходимости носить доброе имя.

– А чем тебе не нравится наше имя?

– Торо – фамилия, годная только для трактирщика.

– Мне эта фамилия досталась от отца, и я не собираюсь ее менять.

– В таком случае следует убедить всех и каждого, что мы богаты.

Женщина предложила мужу приобрести землю и разбить там банановые или кофейные плантации, как делали «готы»[37] в прежние времена. Но Доминго нисколько не привлекала идея переселиться вглубь страны, на дикие земли, беззащитные перед натиском грабителей, солдат или партизан, а также нашествием змей и всевозможных инфекций. Доминго считал глупостью переезд в сельву ради будущего: на самом деле оно, будущее, – в самом центре столицы, только руку протяни. Гораздо надежнее заниматься коммерцией, как тысячи сирийцев и евреев: они спускаются с трапа на берег с жалким узелком пожитков за спиной, а через несколько лет уже живут на широкую ногу.

– Мы не станем уподобляться туркам! Я хочу, чтобы наша семья пользовалась уважением, чтобы к нам обращались не просто по имени, а со словами «дон» и «донья» и чтобы перед нами снимали шляпу, – заявила Эбигейл.

Однако муж проявил настойчивость, и, как всегда, жене пришлось смириться, потому что каждый раз, когда она перечила ему, Доминго мстил ей воздержанием от исполнения супружеского долга и игрой в молчанку. В таких случаях он исчезал из дому на несколько дней, возвращался, обессиленный от продажной любви, переодевался и снова уходил. Сначала Эбигейл впадала в ярость, а потом в ужас от мысли, что он ее бросит. Женщина она была практичная, начисто лишенная романтических чувств. Если и были когда-то в ее душе ростки нежности, за годы работы жрицей любви все они завяли. Но Доминго был единственным мужчиной, которого Эбигейл могла терпеть рядом с собой, поэтому отпускать мужа не входило в ее планы. Едва она шла на попятную, Доминго тут же возвращался на супружеское ложе. Шумных примирений между ними не наблюдалось: муж и жена принимались за рутинные дела и вновь становились сообщниками в своих делишках. Доминго Торо развернул сеть магазинчиков в бедных районах, где все продавалось очень дешево, но в больших объемах. Эти торговые точки служили ширмой для других, менее законных операций. Семейный капитал увеличивался, и вскоре супругам стали по карману излишества. Но Эбигейл не успокоилась, потому что ясно понимала: роскошно жить – это одно, а быть принятыми в высшем обществе – совсем другое.

– Если бы ты меня послушал, нас бы не принимали за арабских торгашей. Надо же дойти до такого: тряпками торговать! – пеняла она мужу.

– Не пойму, на что ты жалуешься. У нас есть все!

– Можешь и дальше заниматься своими барахолками, если ты к этому стремился, а я приобрету скаковых лошадей.

– Лошадей? Да что ты в них понимаешь?

– Они – воплощение элегантности. Лошади есть у всех важных людей.

– Да мы с ними разоримся!

На этот раз жене удалось настоять на своем. И скоро стало ясно, что идея Эбигейл неплоха. Лошади стали предлогом для общения со знаменитыми семьями коннозаводчиков. Вдобавок животные приносили доход. Но, несмотря на то что супруги Торо нередко появлялись на страницах местных газет в разделе «Новости с ипподрома», светская хроника не проявляла к ним никакого интереса. Оскорбленная до глубины души, Эбигейл из кожи вон лезла, чтобы привлечь к себе внимание. Она заказала фарфоровый сервиз с собственным портретом, нарисованным вручную на каждой чашке и тарелке, а также граненые хрустальные рюмки и мебель на ножках, украшенных головами горгулий. Еще она приобрела потертое кресло, которое выдавала за реликвию колониальной эпохи, объявляя всем и каждому, что кресло принадлежало самому Освободителю. По этой причине женщина натянула между подлокотниками красный шнур, чтобы никто не мог примостить свою задницу там, где сиживал Отец Нации. Эбигейл нашла детям гувернантку-немку и наняла бродягу-голландца, которого облачила в адмиральскую форму и назначила капитаном принадлежавшей семье яхты. Единственными свидетельствами прошлой жизни были флибустьерские наколки на руках Доминго и травма спины у Эбигейл, полученная в те времена, когда ей приходилось извиваться змеей под клиентами, чтобы заработать себе на жизнь. Однако муж прикрывал татуировки длинными рукавами рубашек, а жена заказала себе корсет с железными вставками и шелковыми вкладышами, чтобы боль не умаляла ее достоинства. К тому времени Эбигейл превратилась в тучную женщину, увешанную драгоценностями и напоминавшую императора Нерона. Непомерные амбиции нанесли ее телу больший ущерб, чем полная авантюр жизнь в сельве.

Ради привлечения в свой дом сливок общества супруги Торо ежегодно устраивали маскарады. Иногда они воссоздавали атмосферу королевского двора в Багдаде со слонами и верблюдами из зоосада и армией лакеев в костюмах бедуинов, а иногда – бала в Версале, где гости в парчовых платьях и присыпанных мукой париках танцевали менуэты в зеркальных залах. Практиковались и другие скандальные развлечения, которые быстро превращались в городские легенды и вызывали резкие обличительные статьи в левых газетах. Хозяевам пришлось просить полицию обеспечить охрану дома, дабы студенты, возмущенные разбазариванием денег, не писали протестные лозунги на колоннах и не швыряли в окна экскременты под тем предлогом, что, пока нувориши купаются в ваннах, полных шампанского, «новые бедные», чтобы не протянуть ноги с голоду, вынуждены охотиться на крышах за кошками. Эти ухищрения придали супругам Торо некоторый вес в обществе, ибо к тому времени границы между социальными классами уже начали размываться. В страну, привлекаемые нефтяными миазмами, прибывали люди со всего света, столица безудержно расширялась, состояния создавались и разрушались в мгновение ока, и выяснять чье бы то ни было происхождение было уже некогда. Тем не менее знатные семьи держались от супругов Торо на расстоянии, хотя сами тоже были потомками иммигрантов и отличались от понаехавших лишь тем, что их родители высадились на берег на полвека раньше. Семьи знати посещали банкеты, устраиваемые Эбигейл и ее мужем, наслаждались прогулками по Карибскому морю на яхте, ведомой твердой рукой голландского капитана, но ответных приглашений супругам Торо не поступало. Возможно, Эбигейл должна была смириться с отведенной ей ролью второго плана, но тут внезапное происшествие круто изменило судьбу семьи.

Однажды в августе Эбигейл пробудилась от послеобеденного сна из-за жары. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Эбигейл надела поверх корсета шелковое платье и приказала отвезти себя в салон красоты. По оживленным столичным улицам автомобиль следовал с закрытыми окнами, чтобы какой-нибудь обиженный жизнью тип, коих с каждым днем становилось все больше, не плюнул через окно в лицо сеньоре. Ровно в пять часов пополудни машина прибыла к месту назначения. Сеньора направилась в салон красоты, велев водителю забрать ее через час. Когда шофер прибыл за хозяйкой, ее нигде не было. Сеньора, сказали парикмахерши, через пять минут после приезда объявила, что ей нужно ненадолго отлучиться по делу, но так и не вернулась. Тем временем в офисе Доминго Торо раздался телефонный звонок. Звонивший сообщил, что Эбигейл похищена членами экстремистской группы «Красные пумы», о которой до той поры ничего не было известно.

Так начался скандал, спасший престиж семьи Торо. Полиция задержала шофера и парикмахерш, прочесала близлежащие кварталы и взяла особняк супругов в полицейский кордон, причинив таким образом неудобства соседям. Автобус телевизионщиков на несколько дней заблокировал движение по улице, и целое войско журналистов, детективов и зевак вытоптало окрестные газоны. Доминго Торо выступил по телевизору, сидя в кожаном кресле своей библиотеки, между картой мира и чучелом кобылы. Он умолял похитителей вернуть мать его детей. Магнат дешевых распродаж, как окрестила его пресса, предложил за супругу миллионный выкуп: сумма явно завышенная, так как другая группа партизан получила лишь половину этой суммы в качестве выкупа за посла одной из стран Ближнего Востока. Однако «Красным пумам» предложенная сумма показалась недостаточной, и они запросили в два раза больше. Увидев в газетах фото Эбигейл, многие читатели подумали, что лучше бы Доминго заплатить эти деньги, но не с целью вновь обрести супругу, а чтобы похитители оставили ее себе навсегда. Возглас изумления прокатился по стране, когда муж, посоветовавшись с банкирами и адвокатами и презрев рекомендации полицейских, согласился на условия похитителей. За несколько часов до передачи требуемой суммы муж получил по почте прядь рыжих волос с запиской, в которой сообщалось, что сумму выкупа надлежит увеличить еще на четверть миллиона. К тому времени на телевидении успели засветиться и дети семьи Торо, посылавшие матери отчаянные свидетельства сыновней любви. Развязка трагедии приближалась с каждым днем под неусыпным оком прессы.

История достигла кульминации через пять дней – как раз когда внимание публики стало переключаться на другие темы. Эбигейл, связанную по рукам и ногам и с кляпом во рту, обнаружили в машине, припаркованной в самом центре города. Жертва похищения была в нервозном состоянии и с растрепавшейся прической, но без видимых травм и даже чуть прибавила в весе. В тот день, когда Эбигейл переступила порог собственного дома, на улице собралась небольшая толпа, устроившая овацию образцовому мужу, который убедительно доказал свою любовь к супруге.

Не уступая натиску журналистов и расспросам полицейских, Доминго занял позицию скромной галантности и отказался обнародовать размер выкупа. «Моя жена бесценна» – вот был его аргумент. Народная молва раздула заплаченную похитителям сумму до невозможности. Столько денег еще не платил ни один мужчина ни за одну женщину, тем более за собственную жену. Это происшествие превратило семью Торо в символ роскоши. Люди говорили, что Доминго богаче самого президента, который годами набивал карманы доходами от продажи национальных запасов нефти. А состояние президента, между прочим, было одним из пяти крупнейших в мире. Отныне Доминго и его супруга были приняты в высшее общество, куда до тех пор доступ им был запрещен. Ничто не омрачало триумфа супругов, даже публичные протесты студентов, которые развесили на здании университета плакаты, обвинявшие Эбигейл в «самопохищении», а ее супруга в том, что он просто переложил несколько миллионов из кармана в карман, уклонившись от уплаты налогов. Полицию обвиняли в том, что она повелась на сказочку про группировку «Красные пумы» и теперь запугивает ими народ, оправдывая репрессии против оппозиционных партий. Однако злым языкам не удалось разрушить магический эффект похищения, и через десять лет чета Торо – Макгаверн стала одной из самых уважаемых семей в стране.

Бесконечная жизнь

Истории бывают разные. Некоторые рождаются, чтобы их рассказывали: их суть – язык. И прежде чем рассказчик подберет слова, эти истории существуют лишь в виде эмоций, причудливых мыслей или бесплотных воспоминаний. Бывают истории, созревающие целиком, как яблоки на дереве, и их можно повторять бесконечно, не меняя смысла. Есть рассказы, основанные на реальных событиях и чуть приукрашенные вдохновением. Но встречаются истории, что возникают в порыве вдохновения, а потом становятся реальностью. Бывают тайные истории, хранящиеся в сумраке памяти. Они – словно живые организмы: пускают корни, тянут щупальца, обрастают дополнениями, в них заводятся паразиты; со временем такие истории превращаются в кошмары. Подчас, чтобы изгнать демонов из памяти, нужно поделиться с кем-нибудь своим воспоминанием.

Супруги Анна и Роберт Блаум состарились вместе. Они были так близки, что казались братом и сестрой. У обоих на лицах вечно было написано доброжелательное удивление, и даже морщины у них были одинаковые. У них были похожие жесты, привычки и стремления. Они одинаково пожимали плечами. Бо́льшую часть жизни они не разлучались ни на минуту. Супруги столько времени ходили за руку и спали в обнимку, что легко могли договориться о встрече в одном и том же сновидении. Они не расставались с тех пор, как познакомились полвека назад. В ту пору Роберт был студентом-медиком и стремился дочиста отмыть весь мир и избавить ближнего от страданий. Анна в молодости украшала этот мир своей чистой девичьей красотой. Познакомились они благодаря музыке. Анна играла на скрипке в камерном оркестре, а Роберт происходил из семьи музыкантов-виртуозов, любил играть на фортепиано и не пропускал ни одного концерта. Он обратил внимание на стоявшую на сцене девушку в черном бархатном платье с кружевным воротничком; с закрытыми глазами она играла на скрипке, и молодой человек влюбился. Прошло несколько месяцев, прежде чем Роберт решился с ней заговорить, а когда заговорил, обоим хватило буквально нескольких фраз, чтобы осознать, что они созданы друг для друга. Война разразилась до того, как они успели пожениться. И как тысячи других евреев, охваченные страхом преследований молодые люди были вынуждены бежать из Европы. Они отплыли от берегов Голландии. Из одежды у влюбленных имелось только то, что было на них надето. Весь их багаж состоял из нескольких книг Роберта и скрипки Анны. Судно провело в пути два года, поскольку не могло получить разрешение причалить ни в каком порту. Ни одна страна Восточного полушария не хотела принимать беженцев. Избороздив несколько морей, судно причалило к карибским берегам. К тому времени корпус его, облепленный ракушками и моллюсками, напоминал цветную капусту. Внутренняя обшивка пропускала влагу, оборудование в машинном отделении позеленело, а все члены команды и пассажиры состарились на двести лет – за исключением Анны и Роберта, которые прятались от отчаяния за щитом любви. Смирившись с перспективой бесконечного рейса, капитан велел бросить якорь в небольшом заливе, напротив пляжа с ослепительно-белым песком и стройными пальмами, на которых сидели дивные птицы. Стоянка была необходима, чтобы ночью матросы спустились на берег и пополнили запасы пресной воды. Однако судно больше не сдвинулось с места. На рассвете не удалось запустить машину, заржавевшую от смеси соленой воды и пороха, которую приходилось использовать за неимением лучшего топлива. Утром из порта приплыла лодка с представителями властей: группой веселых мулатов в расстегнутых мундирах. Прибывшие были настроены доброжелательно, однако в соответствии с регламентом приказали судну покинуть территориальные воды страны. Узнав о печальной судьбе мореплавателей и плачевном состоянии судна, они предложили капитану остаться в стране со своими людьми на несколько дней, отдохнуть и позагорать: а вдруг все наладится само собой, как это почти всегда бывает? За ночь люди со злосчастного судна на шлюпках перебрались на берег и ступили на горячий песок страны, название которой они с трудом могли произнести. И вскоре все путешественники скрылись среди буйной растительности, желая поскорее остричь бороды, сбросить с себя замшелые лохмотья и забыть об океанских ветрах, закаливших их души.

Так для Анны и Роберта началась иммигрантская жизнь. Сначала они зарабатывали себе на хлеб работой на стройке, а потом, постигнув правила этого нестабильного общества, пустили корни в стране. После вынужденного перерыва, случившегося из-за войны, Роберт доучился на врача. Они питались бананами и пили кофе, ютясь в крошечной комнатушке скромного пансиона. Из их окошка был виден только уличный фонарь. По ночам Роберт использовал его свет для занятий, а Анна – для шитья. Закончив, Роберт садился у окна и любовался звездами над крышами соседних домов, а Анна играла для него на скрипке старинные мелодии. Такое окончание дня вошло у них в привычку. Через много лет, когда имя доктора Блаума прославилось, воспоминания о бедной юности стали непременной частью прологов к его книгам или интервью с журналистами. Судьба супругов изменилась к лучшему, но они продолжали жить скромно, не в силах стереть следы прошлых страданий и избавиться от чувства призрачности жизни в изгнании. Они были одного роста, сильные, ясноглазые. Роберт выглядел как мудрец; непокорная шевелюра скрывала его уши, он носил очки с толстыми стеклами в круглой черепаховой оправе и всегда ходил в сером костюме, который заменял на другой, точно такой же, когда Анна отказывалась чинить ему обтрепанные рукава. При ходьбе Роберт опирался на бамбуковую трость, которую ему привез из Индии кто-то из друзей. Блаум был немногословен и точен в выражениях, как и во всем остальном. При этом он обладал тонким чувством юмора, которое смягчало категоричность его утверждений. Студенты запомнили Роберта как самого доброго из всех преподавателей. У Анны был веселый и открытый характер; она ни в ком не могла заподозрить злых намерений, и поэтому зло обходило ее стороной. Роберт ценил в жене удивительную практичность и с первых дней семейной жизни передоверил ей принятие важных решений и управление бюджетом. Анна заботилась о супруге с материнской нежностью, стригла ему волосы и ногти, следила за его здоровьем, питанием и сном. Она всегда откликалась на первый зов. Супругам так необходимо было не расставаться, что Анна отказалась от карьеры скрипачки: ведь ей бы пришлось часто ездить на гастроли. Поэтому она музицировала только дома. Женщина взяла за привычку по ночам сопровождать Роберта в морг или в университетскую библиотеку, где он работал долгими часами над своими исследованиями. Оба любили одиночество и наслаждались тишиной закрытых помещений.

Пустыми улицами они возвращались пешком в бедный квартал, где находился их дом. По мере бесконтрольного разрастания города их район превратился в рассадник наркоторговли, кишевший борделями и воровскими притонами. Даже полицейские автомобили не рисковали заезжать туда после захода солнца. Но супруги Блаум спокойно ходили по своему кварталу днем и ночью, и никто их не трогал. Супругов знали все. Не случалось заболевания, о котором не консультировались бы с Робертом; не бывало ребенка, не попробовавшего в детстве галет, испеченных Анной. Чужакам, объявлявшимся в квартале, сразу же доходчиво объясняли, что этих стариков обижать нельзя. Попутно сообщалось, что семья Блаум – гордость нации, что сам президент вручал награду Роберту и что супруги пользуются таким уважением, что даже жандармы, когда вторгаются в квартал на бронированных автомобилях и ломятся поочередно во все двери, супружескую чету не трогают.

Я познакомилась с Блаумами в конце шестидесятых, когда моя крестная в приступе помешательства проткнула себе горло ножом. Когда мы привезли ее в больницу, кровь из раны хлестала потоком, пульсируя в такт биению ее сердца. Никто и не надеялся спасти эту женщину. Но нам повезло: в больнице был доктор Блаум, и он тотчас взялся пришивать голову крестной на место. Ко всеобщему изумлению, больная выздоровела. Пока она шла на поправку, я немало времени провела у ее постели, и мне удалось несколько раз поговорить с Робертом. Постепенно между нами завязалась крепкая дружба. У супругов Блаум не было детей, а их, на мой взгляд, им очень не хватало. Со временем оба стали относиться ко мне как к дочери. Я часто их навещала, но старалась не приходить поздним вечером, дабы не искушать судьбу в опасном районе. На обед они угощали меня каким-нибудь особенным блюдом. Я любила помогать Роберту в саду, а Анне – на кухне. Иногда Анна брала в руки скрипку и пару часов радовала меня своей игрой. Блаумы дали мне ключ от своего дома, и, когда они бывали в отъезде, я ухаживала за их собакой и поливала цветы.

Роберт рано добился успеха, хоть война и затормозила его карьеру. В том возрасте, когда другие врачи лишь начинают самостоятельно делать операции, он уже успел опубликовать несколько ценных статей. Но его известность началась с книги о праве пациента на эвтаназию. За исключением тех случаев, когда заболевал кто-то из друзей или соседей, частная практика Роберта не привлекала. Блаум предпочитал работать в государственных больницах для неимущих. Там он мог принимать больше пациентов и каждый день узнавать что-то новое. Длинные смены в палатах для умирающих выработали в нем сострадание к этим хрупким телам, прикованным к аппаратам для поддержания жизни, мучимым бесчисленными иголками, трубками и шлангами. Наука отказывала несчастным в праве на достойный уход из жизни под тем предлогом, что за больного надо сражаться любой ценой до его последнего вздоха. Роберт страдал от невозможности помочь умирающим покинуть этот свет. Напротив, он был обязан насильно вытаскивать агонизирующих с того света и возвращать в этот мир. Иногда мучения очередного больного были так ужасны, что неотступно стояли у врача перед глазами днем и ночью. Анна ночами будила мужа, потому что он кричал во сне. Под покровом простыней он в отчаянии обнимал жену, уткнувшись лицом ей в грудь.

– Почему ты не отсоединишь трубки и не облегчишь страдания этого бедняги? Это самое гуманное, что ты можешь сделать. Он все равно умрет – рано или поздно…

– Я не могу, Анна. В законе четко сказано, что никто не вправе лишить жизни другого человека. Но для меня это вопрос совести.

– Мы уже столько раз через это проходили, и ты всегда мучаешься угрызениями совести. Ведь никто не узнает: это займет всего несколько минут…

Если Роберт когда-нибудь и решился на этот шаг, об этом знала только Анна. В своей книге доктор Блаум писал, что смерть, несмотря на сложившийся за многие века жуткий образ, – всего лишь избавление от износившейся внешней оболочки, в результате чего дух воссоединяется с энергией космоса. Агония, как и рождение, этап жизненного пути, и она заслуживает такой же чуткости. Нет никакой заслуги в попытках продлить биение сердца и телесные судороги за пределы того срока, который отведен человеку на земле. И задача врача состоит в том, чтобы облегчить страждущему уход из жизни, а не в том, чтобы регистрировать все новые виды невыносимых мук. Однако такое решение не должно основываться только на профессиональном мнении врачей или на сострадании родственников – необходимо, чтобы закон определил четкие критерии правильного выбора.

Предложение доктора Блаума вызвало переполох среди священников, адвокатов и медиков. Вскоре дискуссия вышла за рамки научных кругов и выплеснулась на улицы. Мнения граждан разделились. Впервые кто-то затронул столь деликатную тему: ведь говорить о смерти было не принято. Ставка делалась на бессмертие, и каждый в глубине души хотел жить вечно. Пока дискуссия велась в философском плане, Роберт Блаум свободно излагал свое мнение, выступая на различных форумах, но как только его теория превратилась в предмет развлечения толпы, он с головой ушел в работу, придя в ужас от бесстыдства, с которым за его теорию ухватились коммерсанты. Смерть выдвинули на первый план, лишив ее трагической правды и превратив в модную тему для разговоров.

Одни журналисты обвиняли Блаума в продвижении эвтаназии, ставя знак равенства между его научной теорией и идеями фашистов, другие же, напротив, провозглашали доктора святым. Он не обращал внимания на споры и продолжал свои исследования, между тем работая в больнице. Книгу Блаума перевели на несколько языков, о ней узнали в других странах, где затронутая им проблема также вызвала жаркие дискуссии. Фотографии доктора часто появлялись в научных журналах. В том же году Роберту предложили возглавить кафедру на медицинском факультете, и вскоре у студентов он стал самым любимым преподавателем. В нем не было ни грана высокомерия; он был лишен фанатизма личностей, на которых якобы снизошло божественное откровение. Роберту была присуща спокойная уверенность мудреца. Чем больше росла его слава, тем более замкнутой становилась жизнь моих друзей: внезапная известность напугала их и они резко ограничили круг личного общения.

Теория Роберта забылась так же быстро, как и вошла в моду. Закон не изменили; вопрос даже не ставился на обсуждение в конгрессе. Но в академических и научных кругах авторитет доктора Блаума возрос. За следующие тридцать лет он воспитал несколько поколений хирургов, открыл новые болеутоляющие лекарства, изобрел передовые методы проведения операций, организовал систему передвижных консультационных пунктов. Фургоны, суда и авиетки, оснащенные всем необходимым оборудованием – и чтобы принять роды, и чтобы справиться с эпидемией, – могли добраться до самых отдаленных уголков страны, куда раньше ступала лишь нога миссионера. Роберт получил множество премий, десять лет был ректором университета и даже две недели продержался на посту министра здравоохранения. Этого срока ему хватило, чтобы собрать доказательства коррупции в правительстве и разбазаривания государственных средств. Все материалы он предоставил президенту, и у того не осталось иного выхода, кроме как освободить доктора от занимаемой должности: не было смысла подрывать основы государственности ради ублажения одного идеалиста. В эти десять лет Блаум продолжал исследовать пациентов, находящихся при смерти. Он опубликовал несколько статей о том, что нужно говорить правду людям, страдающим серьезными заболеваниями, чтобы у них осталось время навести порядок в душе́ и чтобы скорая смерть не явилась для них шоком. Блаум писал также о должном уважении к самоубийцам и о безболезненных способах уйти из жизни без ненужной шумихи.

Имя доктора Блаума вновь стало сенсацией, едва он опубликовал свою последнюю книгу, которая не только потрясла устои науки, но и породила лавину иллюзий по всей стране. За долгие годы работы в больнице Роберт наблюдал множество онкологических больных и заметил, что если одних пациентов мысль о смерти напрочь выбивала из колеи, то другие, получая такое же лечение, выживали. В своей книге Роберт попытался доказать связь между течением раковых заболеваний и душевным состоянием пациента, отмечая, что печаль и одиночество способствуют размножению смертоносных клеток. Когда больной в депрессии, защитные силы организма ослаблены; и напротив, если у пациента имеются веские причины жить, его организм беспрестанно борется с недугом. На этом основании Блаум делал вывод, что лечение не должно сводиться к хирургии, химиотерапии и лекарствам. Все эти методы направлены на устранение лишь физических проявлений болезни. А ведь нужно прежде всего учитывать душевное состояние пациента. В последней главе Роберт выдвинул гипотезу о том, что самые высокие шансы на выживание у тех больных, которые имеют надежного спутника жизни или же какую-нибудь привязанность, потому что любовь оказывает на человека весьма благотворный эффект, не сравнимый по мощи ни с какими медикаментами.

Пресса тут же ухватилась за фантастические возможности теории Блаума и вложила ему в уста слова, которых он никогда не говорил. Если прежде необычайный фурор вызвала смерть, то теперь как откровение стала восприниматься такая же естественная любовь. Любви приписывали свойства философского камня и заявляли, что она способна врачевать все болезни. Каждый рассуждал о книге, но мало кто ее действительно читал. Простое предположение, что эмоциональная привязанность может быть полезной для здоровья, постепенно усложнялось, обрастало домыслами: любой желающий мог добавить в теорию что-то от себя или же убрать из нее то, что ему не нравилось. В итоге первоначальная идея Блаума исчезла под ворохом нелепостей, вызвав в обществе немалое смятение. Нашлись и мошенники, готовые нагреть руки на этом деле. Они изображали любовь собственным изобретением. Повсюду как грибы росли эзотерические секты, академии психологии, курсы для начинающих, клубы одиноких сердец, пилюли для привлечения партнеров, удушающий парфюм и бессчетное количество трехгрошовых провидцев со своими картами и стеклянными шарами для продажи чувств по сходной цене. Как только журналисты разведали, что Анна и Роберт Блаум – трогательная пожилая пара, в любви и согласии прожившая бок о бок долгие годы в добром здравии и ясном уме, из моих друзей сделали ходячую легенду. Кроме ученых, проштудировавших книгу Блаума от корки до корки, единственными, кто прочитал его опус без всякого намерения раздуть сенсацию, были некоторые онкологические больные. Для этих пациентов надежда на выздоровление превратилась в жестокую насмешку. По правде говоря, никто не мог ответить им, где найти любовь, как ее завоевать и, что еще сложнее, как ее сохранить… Идея доктора Блаума, хоть и не лишенная логики, на практике оказалась неприменимой.

Роберта масштаб скандала ошарашил, но Анна напомнила ему, что это не первый в его жизни скандал. Ей удалось убедить мужа просто выждать. И она оказалась права. Супруги были в отъезде, когда мыльный пузырь сенсации вдруг лопнул. Роберт отошел от больничной практики и преподавания в университете под тем предлогом, что устал и по возрасту ему следовало бы жить поспокойнее. Однако отмежеваться от собственной славы у него не получилось. Его дом осаждали умолявшие о помощи больные, журналисты, студенты, преподаватели и просто любопытные, заявлявшиеся в любой день и час. Роберт признался мне, что ему нужна тишина: он планирует написать еще одну книгу. Я помогла супругам подыскать укромное место для тихой жизни. Мы нашли им жилье в районе Ла-Колония – одной странной деревушке, затерянной среди холмов. Как будто копия некоего баварского поселения ХIX века: архитектурное чудо, состоявшее из разноцветных деревянных домиков, в которых висели часы с кукушкой, стояли кадки герани, а на стенах красовались таблички с готическими надписями. Там жили светловолосые розовощекие люди, носившие тирольские костюмы, привезенные из Шварцвальда еще их прадедами, иммигрантами начала века. Хотя к тому времени Ла-Колония уже стала туристической достопримечательностью, каковой остается и в наши дни, Роберту удалось снять домик на отшибе, вдали от суматохи выходных дней. Он попросил меня позаботиться об их доме в столице. Я получала за супругов пенсию, почту и оплачивала счета. Поначалу я часто навещала Блаумов, но вскоре заметила, что в моем присутствии они ведут себя с напускной сердечностью – совсем не так, как раньше, – и уже не встречают меня с былым искренним радушием. Я ни в коем случае не подумала, что дело во мне. Супруги всегда относились ко мне с доверием и уважением. Наверное, им просто хотелось побыть одним. И мы стали общаться по телефону или в письмах.

До того самого дня, когда Роберт позвонил мне в последний раз, я с ними не виделась уже год. С доктором мы и раньше общались редко, но вот с его супругой я вела долгие разговоры, рассказывая ей о том, что происходит на свете. А она делилась со мной воспоминаниями, которые становились для нее все ярче, словно картины из прошлого встраивались в ее нынешнюю размеренную жизнь. Иногда Анна передавала мне с кем-нибудь овсяные галеты собственной выпечки или мешочки с лавандой для отдушки в шкафах. В последние месяцы она стала посылать мне сентиментальные подарки: платок, преподнесенный ей мужем много лет назад, свою фотографию в юности, винтажную зажигалку. Мне казалось, Анна делает это, чтобы держать меня в отдалении – чтобы мы с Робертом не говорили о его будущей книге. Такое поведение должно было меня насторожить, но я даже не подозревала, что́ происходит в их деревенском домике высоко в горах… Позднее, когда я прочитала дневник Анны Блаум, мне стало ясно, что Роберт не написал там ни единой строчки. Все свое время он посвящал заботе о жене, но не смог изменить ход событий.

В субботу и в воскресенье в район Ла-Колония устремляется караван машин с разогретыми моторами, однако в будние дни на шоссе пусто, особенно в сезон дождей. Добираться до деревни приходится по извилистой дороге через холмы среди внезапных ущелий, тростниковых зарослей и пальмовых лесов. В тот день над холмами повисли облака и пейзаж казался ватным. Из-за дождя приумолкли птицы, и слышно было только, как капли стучат в ветровое стекло. С подъемом в горы воздух стал холоднее, и я почувствовала висевшую за туманами грозу, несвойственную климату этих широт. Вдруг из-за поворота показалась Ла-Колония – деревушка немецкого вида, домики с покатыми крышами, чтобы с них сползал снег, который никогда не выпадет. Чтобы добраться до жилища Блаумов, надо было проехать через всю деревню, казавшуюся в этот час необитаемой. Съемный коттедж Роберта и Анны был таким же, как все остальные: дом из темного дерева с резными наличниками, окна с кружевными занавесками, перед входом ухоженный садик, а за домом клубничные грядки. Дул прохладный ветер, свистевший между деревьями, но дыма над трубой я не увидела. Собака, жившая в семье Блаум уже много лет, лежала на крыльце и на мой зов не прибежала. Подняв голову, она смотрела на меня, не виляя хвостом, словно не узнавая. Дверь была не заперта; я вошла в дом, и собака вошла следом за мной. Внутри было темно. Проведя рукой по стене, я нащупала выключатель и зажгла свет. В доме царил порядок, в вазах стояли свежие побеги эвкалипта, пахнувшие чистотой. Я пересекла гостиную. Ничто не намекало на присутствие Блаумов, за исключением стопки книг и скрипки. Странно, что за эти полтора года мои друзья не оставили здесь видимого следа.

Я поднялась по лестнице в мансарду, где располагалась спальня хозяев – просторная комната с темными деревянными балками, выцветшими обоями и простой мебелью в стиле прованс. Ночник освещал кровать, на которой покоилась Анна в голубом шелковом платье и коралловом ожерелье, которое она часто носила. На ее лице застыло выражение непорочности, с которым ее запечатлел фотограф на старом свадебном снимке в тот восхитительный вечер, когда капитан корабля поженил их с Робертом в семидесяти милях от берега и летучие рыбы выскакивали из моря, желая возвестить беженцам, что земля обетованная уже рядом. Собака, вошедшая следом на мной, забилась в угол и тихо заскулила.

На ночном столике, рядом с неоконченной вышивкой и дневником Анны, лежала адресованная мне записка от Роберта, в которой он просил меня позаботиться о собаке и похоронить их с супругой в одном гробу на кладбище этой сказочной деревушки. Роберт и Анна решили умереть вместе: у нее был рак в последней стадии и они хотели уйти из жизни, взявшись за руки, как прожили свой век, чтобы в тот момент, когда душа покидает тело, супруги не потеряли друг друга в закоулках бескрайней Вселенной.

В поисках Роберта я обошла весь дом. Я нашла его в комнатушке за кухней, где он устроил себе кабинет. Обхватив голову руками, он сидел за столом светлого дерева и рыдал. На столе лежал шприц, которым доктор ввел яд жене. Роберт успел набрать вторую дозу – для себя. Я погладила его по голове. Он поднял глаза и долго смотрел на меня. Наверняка он хотел избавить Анну от предсмертных мук и продумал их совместный уход из жизни так, чтобы ничто не нарушило торжественности последнего момента. Доктор навел порядок в доме, нарезал свежих эвкалиптовых веток и поставил их в вазы, одел и причесал жену и, когда все было готово, сделал ей инъекцию. Предварительно успокоив Анну обещанием вскоре воссоединиться с ней, он лег на кровать рядом с супругой и держал ее в своих объятиях, пока не убедился, что она уже мертва. Затем он снова набрал лекарство в шприц, засучил рукав рубашки и нащупал вену. Однако что-то пошло не по плану. И тогда Роберт позвонил мне:

– Я не могу, Ева. Только тебя я могу попросить о помощи. Пожалуйста, помоги мне умереть.

Скромное чудо

Семья Болтон происходила от одного ливерпульского коммерсанта, который эмигрировал в середине девятнадцатого века. Его единственным капиталом были амбиции, а состояние он сколотил благодаря флотилии грузовых судов в самой южной и далекой стране мира. Болтоны были влиятельными членами британской колонии и, как многие англичане, жившие вдали от родного острова, с абсурдным упорством хранили традиции и язык предков. Хранили до тех пор, пока их кровь не смешалась с креольской, что приуменьшило их высокомерие и заставило сменить англосаксонские имена на более привычные для местного уха.

Гилберт, Филомена и Мигель появились на свет в эпоху процветания семьи Болтон. Но с годами морские перевозки пришли в упадок и значительная часть семейных доходов улетучилась. Несмотря на утрату статуса богачей, Болтонам удалось сохранить прежний уровень жизни. Трудно встретить трех человек, более не похожих друг на друга и внешне, и характерами, чем эти два брата и сестра. К старости их индивидуальные особенности стали еще заметнее. Однако вопреки кажущимся различиям в самом главном их объединяло родство душ. Гилберт, поэт семидесяти с лишним лет от роду, с тонкими чертами лица и осанкой танцовщика, никогда не знал материальных затруднений, жил среди книг по искусству и антикварных вещиц. Он единственный из детей семьи Болтон получил образование в Англии, что наложило на него глубокий отпечаток. Он на всю жизнь сохранил пристрастие к чаю. Гилберт никогда не был женат – отчасти оттого, что вовремя не встретил ту бледную девушку, которой посвящал свои юношеские стихи, а когда отринул иллюзии, уже было слишком поздно: в нем глубоко укоренились холостяцкие привычки. Он высмеивал свои глаза цвета неба, соломенно-желтые волосы и происхождение, утверждая, что все Болтоны были обычными торгашами, которые так долго воображали себя аристократами, что сами в это поверили. Несмотря ни на что, Гилберт носил твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, играл в бридж и читал «Таймс» трехнедельной давности, воспитывая в себе иронию и флегматичность, присущие британским интеллектуалам.

Филомена, пышная и крепкая, словно крестьянка, была вдовой и бабушкой нескольких внуков. Бог наделил ее толерантностью высшей пробы, позволявшей ей мириться как с англофильскими причудами старшего брата, так и с тем, что младший брат Мигель носит дырявые ботинки и рубашки с обтрепанными воротниками. Филомена никогда не отказывалась ухаживать за Гилбертом в периоды обострения его болезней и с такой же готовностью участвовала в жизни Мигеля. Она без устали вязала кофты для младшего брата, а он надевал их пару раз и потом передаривал беднякам. Продолжением рук Филомены были вязальные спицы, двигавшиеся в озорном ритме со звуком «тик-так». О присутствии Филомены поблизости узнавали по этому звуку и по аромату ее жасминового одеколона.

Мигель Болтон был священником. В отличие от брата и сестры, он был темноволос и невысок ростом. Щеки его почти всегда покрывала черная щетина, которая могла бы придать ему зверский вид, если бы его лицо не было таким добрым. В семнадцать лет он отказался от привилегии проживания в родительском доме. Мигель наведывался туда, чтобы повидаться с родственниками во время воскресных семейных обедов, или же приходил в особняк, когда заболевал, чтобы Филомена ухаживала за ним, но это случалось не часто. Он не испытывал ностальгии по удобствам, от которых отрекся в юности. Несмотря на приступы плохого настроения, он считал себя счастливым человеком и был вполне доволен жизнью. Жил он рядом с городской свалкой в бедном районе за городской чертой. Там не было ни мощеных улиц, ни тротуаров, ни деревьев. Его скромное жилище было сколочено из досок и цинковых листов. Иногда жарким летом из-под земли просачивались ядовитые пары́ гниющего мусора. Меблировка жилища священника состояла из лежанки, стола, двух стульев, книжных полок. На стенах висели революционные плакаты, латунные кресты – изделия политзаключенных, – а также скромные коврики, вышитые матерями пропавших без вести, и вымпелы его любимой футбольной команды. Рядом с распятием, перед которым он по утрам в одиночестве молился и на исходе дня благодарил Бога за то, что еще жив, висело красное знамя. Отец Мигель был одним из представителей рода человеческого, наделенных обостренным чувством справедливости. На протяжении своей долгой жизни он повидал столько чужого страдания, что даже не думал о собственной боли. И это качество вкупе с уверенностью, что он действует от имени Господа, внушало окружающим страх. Каждый раз, когда военные врывались в скромное жилище Мигеля, обвиняя его в подрывной деятельности, им приходилось вставлять священнику кляп, потому что его невозможно было заткнуть: даже под палочными ударами Мигель безостановочно извергал проклятья в адрес военных вперемежку с цитатами из Евангелия. Мигель пережил столько арестов и голодовок в знак солидарности с заключенными, так часто поддерживал преследуемых законом, что по теории вероятности он уже не раз мог умереть. Фотография, на которой Мигель сидит перед полицейским участком и держит в руках табличку «Здесь мучают людей», облетела весь свет. Не было кары, способной его устрашить. Однако покончить с ним, как со многими другими оппонентами, власти не решались: отец Мигель был слишком известной фигурой. По ночам, преклоняя колена перед домашним алтарем, чтобы поговорить с Богом, священник с удивлением вопрошал себя, движет ли им лишь любовь к ближнему и жажда справедливости, или же в его поступках прослеживается сатанинская гордыня. Мигель, способный укачать ребенка, напевая болеро, и проводить ночи без сна, ухаживая за больными, сомневался в щедрости собственного сердца. Всю жизнь он боролся с собственным гневом, от которого в жилах густела кровь, толкая его на безрассудные поступки. Мигель задавался вопросом, что было бы с ним, если бы жизненные обстоятельства не давали ему поводов отвести душу. Филомена очень переживала за младшего брата, а Гилберт считал, что если ничего особо серьезного не приключилось с Мигелем за почти семь десятилетий его хождения по краю пропасти, то и причин для беспокойства нет: ангел-хранитель младшего брата уже доказал свою эффективность.

– Ангелов не существует. Это семантическое заблуждение, – отвечал Мигель.

– Не богохульствуй.

– Ангелы были просто посланниками, пока святой Фома Аквинский не придумал всю эту чушь[38].

– Ты что, хочешь убедить меня, что перо архангела Гавриила, почитаемое в Риме, вырвано из хвоста ястреба? – смеялся Гилберт.

– Если ты не веришь в ангелов, то ты вообще ни во что не веришь. Почему тогда ты не отрекаешься от сана? Тебе надо сменить ремесло, – вмешивалась в спор Филомена.

– Уже несколько веков ушло на споры о том, сколько этих существ умещается на булавочном острие. Какая разница? Какой смысл тратить силы на споры об ангелах? Лучше людям помочь!

Мигель постепенно терял зрение и уже практически ослеп. Правым глазом он не видел ничего, а левым – очень плохо. Он не мог читать, ему трудно было покидать пределы своего квартала: на улице он легко мог потеряться. В вопросах передвижения Мигель все больше зависел от Филомены. Она либо сопровождала его сама, либо посылала за ним автомобиль с шофером по имени Себастьян Кануто и по прозвищу Нож. То был нераскаявшийся преступник, которого Мигель вытащил из тюрьмы и перевоспитал. Шофер служил в семье Болтон уже не одно десятилетие. Ввиду турбулентной политической обстановки последних лет Нож стал еще и телохранителем священника. Как только возникал слух о марше протеста, Филомена давала шоферу свободный день, и тот, вооружившись булавой и засунув в карманы пару рукавиц, ехал прямиком к Мигелю. Нож занимал свой пост на улице и ждал, пока Мигель выйдет из дому, а потом следовал за ним на некотором расстоянии, готовый отбить его у врагов или оттащить в безопасное место, если того потребует ситуация. Из-за плохого зрения Мигель жил как в тумане и не имел понятия об этих защитных маневрах, иначе бы он впал в бешенство: ему казалось несправедливым пользоваться такой протекцией, когда остальные демонстранты принимают на себя удары дубинок, попадают под струи водометов и терпят атаки с применением слезоточивых газов.

Накануне семидесятого дня рождения у Мигеля произошло кровоизлияние в левый глаз, и через несколько минут он погрузился в полную темноту. В этот момент священник был в церкви на вечернем собрании прихожан, где убеждал их организоваться и выступить с протестом против муниципальной свалки: уже мочи не было жить среди мух и постоянного запаха гнили. Многие соседи были противниками католической веры. Они не видели доказательств существования Бога, считая, что народные страдания неопровержимо свидетельствуют о том, что вся Вселенная – это полная ерунда. Однако и они признавали, что приход отца Мигеля был центром всего района. Крест на груди священника казался им лишь незначительным препятствием к взаимопониманию или просто старческой блажью. Разглагольствуя, отец Мигель по привычке ходил туда-сюда и вдруг почувствовал, как виски запульсировали, сердце пустилось галопом, а на теле выступил липкий пот. Священник приписал эти ощущения жаркой дискуссии, рукавом утер пот со лба и на мгновение закрыл глаза. Подняв веки, он решил, что водоворот унес его на морское дно: чувствовалось только биение волн, а перед глазами плыли черные пятна. Мигель вытянул руку вперед в поисках опоры.

– Свет отключился, – сказал он, сочтя, что это очередной акт саботажа.

Испуганные соседи окружили его. Отец Болтон был прекрасным товарищем. Он жил рядом с ними испокон веков. До той поры они думали, что священник непобедим: сильный, мускулистый, с командным голосом и ручищами каменщика, которые складывались ладонь к ладони в час молитвы, однако больше походили на руки борца. И вдруг люди осознали, насколько износился организм отца Мигеля, как съежилось и ослабело его тело. Перед ними стоял даже не старик, а морщинистый ребенок. Женщины наперебой сыпали первыми советами: священника уложили на пол, водрузили ему на лоб влажный компресс, дали ему выпить горячего вина, стали массировать ему ступни. Но все это не принесло никакого эффекта, – наоборот, от многочисленных прикосновений больной начал задыхаться. Наконец Мигелю удалось отстранить соседей и подняться на ноги. Он был готов взглянуть в лицо новой опасности.

– Мне конец, – сказал он спокойно. – Свяжитесь, пожалуйста, с моей сестрой и передайте ей, что я попал в беду, но без подробностей, чтобы она не тревожилась.

Через час прибыл Себастьян Кануто, угрюмый и немногословный, как обычно. Он сказал, что сеньора Филомена не может пропустить очередную серию мыльной оперы, и вот она передала немного денег и корзинку с едой.

– На этот раз все иначе, Нож. Кажется, отец Мигель ослеп.

Шофер усадил священника в автомобиль и без всяких вопросов повез его в дом Болтонов, гордо возвышавшийся среди заброшенного, но все еще величественного парка. При въезде в поместье Себастьян несколько раз нажал на клаксон, созывая остальных членов семьи. Шофер помог больному выйти из машины и, обняв его, практически внес на руках в дом, поражаясь его покорности. Когда Себастьян рассказывал о случившемся Гилберту и Филомене, по лицу его катились слезы.

– Твою мать! Наш дон Мигелито ослеп. Только этого нам не хватало, – рыдал шофер, не в силах совладать с собой.

– Не сквернословь в присутствии поэта, – сказал священник.

– Уложи его в постель, Себастьян, – приказала Филомена. – Это не опасно: может, он простыл. Вот что значит ходить без теплой кофты!

– «Время замерло, ночью и днем вечная зима. И полное молчание антенн над чернотой»[39], – стал импровизировать Гилберт.

– Скажи кухарке, чтобы сварила ему куриный бульон, – перебила его сестра.

Семейный доктор сказал, что это не простуда, и посоветовал проконсультироваться у офтальмолога. На следующий день, после эмоциональной речи о здоровье, милости Божией и правах народа, которые бессовестный правящий класс сделал привилегией власть имущих, больной согласился пойти на прием к врачу-специалисту. Себастьян Кануто отвез братьев и сестру в больницу южного округа. Это было единственное медицинское учреждение, одобренное больным, потому что там оказывали помощь беднякам из бедняков. Внезапная слепота повергла священника в отвратительное расположение духа. Он не мог постичь, зачем Божественное провидение решило превратить его в инвалида именно теперь, когда его услуги востребованы как никогда. О христианском смирении Мигель и думать забыл. С самого начала он пресекал попытки вести его или поддерживать под руку. Он предпочитал натыкаться на предметы, рискуя упасть и заработать какой-нибудь перелом, и не столько из гордыни, сколько из желания скорее приспособиться к новым трудностям и ограничениям. Филомена втайне проинструктировала шофера, чтобы тот отклонился от курса и доставил больного в немецкую клинику. Однако младший брат, умевший распознавать нищету по запаху, что-то заподозрил, едва они переступили порог клиники, и утвердился в своих подозрениях, услышав музыку в лифте. Пришлось срочно эвакуировать Мигеля из клиники, пока он не закатил скандал. В государственной больнице им пришлось просидеть в очереди несколько часов, и за это время Мигель успел расспросить других пациентов об их несчастьях. Филомена между тем вязала очередную кофту, а Гилберт сочинял зародившееся накануне в его поэтическом сердце стихотворение про антенны над черной пропастью.

– С правым глазом уже ничего сделать нельзя, а чтобы видел левый, надо снова оперировать, – сказал врач, когда они наконец дождались консультации. – Сеньор перенес уже три операции, ткани очень изношены. Потребуется особая медицинская техника и инструментарий. Думаю, что единственное место, где пациенту смогут помочь, – это военный госпиталь…

– Никогда в жизни! – прервал его Мигель. – Ноги моей не будет в этом логове извергов!

Удивленный врач подмигнул медсестре, как бы извиняясь, и она ответила ему понимающей улыбкой.

– Не капризничай, Мигель. Это займет всего пару дней. Не думаю, что, обратившись в военный госпиталь, ты предашь свои убеждения. Никому за это ад не грозит! – решительно сказала Филомена.

Но ее брат ответил, что лучше останется слепым до конца своих дней, но не доставит военным удовольствия вернуть ему зрение. На выходе из кабинета врач на мгновение взял его под руку:

– Послушайте, святой отец… Вы когда-нибудь слышали о клинике «Опус Деи»?[40] У них тоже очень современное медицинское оборудование.

– «Опус Деи»?! – воскликнул священник. – Вы сказали «Опус Деи»?

Филомена попыталась вывести Мигеля из кабинета, но он уперся обеими руками в дверной косяк и поведал доктору, что перед этими жалкими людишками он тоже просьбой о помощи не унизится.

– Но как же… Разве они не католики?

– Они реакционные фарисеи.

– Извините, – пробормотал офтальмолог.

Снова очутившись в автомобиле, Мигель поведал брату, сестре и шоферу о том, что «Опус Деи» – ужасная организация, которая больше успокаивает совесть власть имущих, чем спасает страждущих от голода и болезней, и что скорее верблюд пройдет в игольное ушко, чем богатый попадет в Царствие Небесное, и так далее. Он добавил, что случившееся с ним лишний раз доказывает, как отвратительно обстоят дела в стране, где только привилегированный класс может получить достойное лечение, а остальные должны довольствоваться лечебными травками сострадания и унизительными компрессами. В заключение своей речи священник попросил отвезти его домой, так как нужно было полить герань и приготовиться к воскресной проповеди.

– Я согласен, – отозвался Гилберт, утомленный многочасовым ожиданием и созерцанием стольких несчастных пациентов в жалкой больнице. Старший брат к такому зрелищу не привык.

– С чем ты согласен? – спросила Филомена.

– С тем, что мы не можем обратиться в военный госпиталь. Это было бы ужасно. Но мы могли бы обратиться в клинику «Опус Деи», не так ли?

– О чем ты говоришь? – возмутился младший брат. – Я же тебе только что сказал, на каком они у меня счету.

– Можно подумать, мы не в состоянии заплатить! – сказала Филомена, теряя терпение.

– За спрос денег не берут, – заметил Гилберт, проводя по шее надушенным платком.

– Эти люди ворочают миллионами в банках и вышивают золотом ризы священникам, поэтому у них не остается времени на помощь ближнему. Коленопреклонениями не заслужишь рая, а надо…

– Но вы же не нищий, дон Мигель! – перебил его Себастьян Кануто, вцепившись в рулевое колесо.

– Ты, Нож, меня не оскорбляй! Я такой же бедняк, как и ты. Давай-ка развернись и отвези нас в эту клинику. Докажем поэту, что я прав, а то он у нас не от мира сего.

Их встретила любезная женщина, попросившая заполнить формуляр и предложившая всем кофе. Через четверть часа все трое проследовали в кабинет врача.

– Прежде всего, доктор, я хотел бы узнать: вы член «Опус Деи» или только работаете на них? – спросил священник.

– Я принадлежу к ордену, – улыбнулся врач.

– Сколько стоит ваша консультация?

Тон священника сочился сарказмом.

– Вы испытываете финансовые затруднения, святой отец?

– Сколько? Скажите!

– Если вы не в состоянии заплатить, то нисколько. Каждый может сделать пожертвование.

– Эта клиника не похожа на благотворительное заведение.

– Это частная клиника.

– Ага. Сюда обращаются только те, кто может сделать пожертвование.

– Послушайте, святой отец, если вам тут не нравится, я предлагаю вам уйти. Но не раньше, чем я вас осмотрю. Если желаете, приведите ко мне всех ваших прихожан, и мы окажем им помощь. За них заплатят те, у кого есть деньги. А теперь не двигайтесь и хорошенько откройте глаза.

После тщательного осмотра врач подтвердил диагноз предыдущего специалиста, но не выказал оптимизма.

– У нас тут отличное оборудование, но речь идет об очень сложной операции. Не хочу вас обманывать, святой отец, но вернуть вам зрение способно только чудо, – заключил врач.

Мигель был так слаб, что едва расслышал его слова. А вот Филомена с надеждой переспросила:

– Вы сказали «чудо»?

– Ну, это просто такое выражение, сеньора. По правде говоря, никто не может гарантировать, что к вашему брату вернется зрение.

– Если нужно чудо, я знаю, куда обратиться, – ответила Филомена, убирая в сумку свое вязанье. – Большое спасибо, доктор. Начинайте готовиться к операции. Мы скоро вернемся.

Все трое снова сели в автомобиль. Мигель замолчал впервые за долгое время, Гилберт был измотан перипетиями тяжелого дня. Филомена приказала Себастьяну Кануто ехать в горы. Шофер посмотрел на нее краем глаза и понимающе улыбнулся. Он столько раз возил хозяйку этой нелегкой дорогой, петлявшей по горным склонам. Но на этот раз Себастьяна вдохновляла возможность помочь человеку, которого он ценил больше всех на этом свете.

– Куда теперь? – промямлил Гилберт, призвав на помощь всю свою британскую выдержку, чтобы от усталости не растечься лужей.

– Тебе лучше поспать: дорога длинная. Мы едем в грот Иоанны Лилейной, – объяснила сестра.

– Ты с ума сошла! – воскликнул изумленный священник.

– Она святая.

– Все это чепуха. Церковь пока не признала ее святой.

– Ватикан сто лет думает, прежде чем канонизировать святого. Мы не можем столько ждать, – отрезала Филомена.

– Раз Мигель не верит в ангелов, он тем более не поверит в креольскую святую. Кроме того, эта Иоанна ведь из семьи землевладельцев, – вздохнул Гилберт.

– Это ни о чем не говорит: она жила в бедности. Не забивай Мигелю голову своими идеями, – сказала сестра.

– Если бы ее семья не была готова потратить целое состояние на то, чтобы заиметь собственную святую, никто бы даже не узнал о существовании этой Иоанны, – перебил ее священник.

– Она сильнее любого из твоих чужеземных святых.

– В любом случае, мне кажется, что это наглость – просить об особом отношении. Я никто, и звать меня никак, и нет у меня права напрягать Небо личными просьбами, – проворчал слепой.

Слава об Иоанне Лилейной пошла по свету после ее преждевременной ранней кончины, потому что местные крестьяне, под впечатлением от ее скромной жизни и добрых дел, стали молиться Иоанне и просить ее о заступничестве. Вскоре возникли слухи, что покойница способна совершать чудеса, и слава ее стала расти. Тут произошло так называемое чудо исследователя. Один человек сбился с пути и бродил по горам две недели, а когда спасатели уже прекратили поиск и чуть не объявили его погибшим, он появился, изможденный и голодный, но целый и невредимый. В интервью он поведал прессе, что во сне ему привиделась девушка в длинном платье с букетом цветов в руках. Проснувшись, он почувствовал стойкий аромат лилий и сразу понял, что это знамение Небес. Ориентируясь по запаху лилий, он смог выбраться из лабиринта опасных горных троп меж ущелий и в конце концов выбраться на дорогу. Увидев портрет Иоанны, исследователь подтвердил, что именно ее он видел во сне. Семья девушки позаботилась о том, чтобы эта история стала известна всем. Родственники Иоанны построили грот там, где девушка привиделась исследователю. Они напрягли все свои ресурсы и связи, чтобы информация о чуде дошла до Ватикана. Однако ответа от коллегии кардиналов до сих пор не было. Папский престол не принимал быстрых решений – он неспешно управлял церковными делами много веков и надеялся править еще столько же. Поэтому вопросы канонизации святых рассматривались очень медленно. Из Южной Америки поступало множество свидетельств о чудесах, то и дело возникали пророки, святые, проповедники, ораторы, мученики, девы, отшельники и другие самобытные персонажи, пользующиеся людским почитанием, но каждая кандидатура тщательно рассматривалась в индивидуальном порядке. В подобных вопросах нужно было действовать с осторожностью, так как любой промах мог привести к нелепой ситуации, особенно в наши прагматичные времена, когда сомнение превалирует над верой. Однако почитатели Иоанны не стали дожидаться вердикта из Рима и продолжали поклоняться ей как святой. Везде продавались образки и медальоны с ее изображением, а в газетах каждый день публиковались благодарения в адрес Иоанны Лилейной по поводу очередного чуда. В гроте высадили столько лилий, что их аромат сбивал с пути пилигримов и вызывал бесплодие у местных домашних животных. Масляные лампы, восковые свечи и факелы закоптили помещение, где в воздухе висела постоянная дымка; песнопения и молитвы эхом отдавались в горах, сбивая с курса летящих кондоров. Скоро стены грота заполнились памятными табличками, а внутрь люди натаскали множество ортопедических приспособлений и миниатюрных копий человеческих органов – почитатели целительницы оставляли их в знак чудесного излечения. Был проведен сбор пожертвований на мощение дороги к гроту, и через пару лет между столицей и часовней появилась дорога – извилистая, как змея, но вполне проходимая.

Братья и сестра Болтоны достигли места назначения ближе к сумеркам. Себастьян Кануто помог трем старикам преодолеть тропинку, ведущую к гроту. Несмотря на поздний час, количество паломников не убывало: одни ползли на коленях по камням, опираясь на руки заботливых родственников, другие громко молились, третьи зажигали свечи перед белой гипсовой статуей Иоанны. Филомена и Нож встали на колени и озвучили свою просьбу. Гилберт сел на скамью и стал думать о превратностях судьбы, а Мигель остался стоять, бормоча:

– Вместо того чтобы молить о чудесах, почему бы не попросить о свержении тирана и восстановлении долгожданной демократии…

Через несколько дней врачи из клиники «Опус Деи» бесплатно прооперировали левый глаз больного, предупредив родственников, что лучше не строить иллюзий. Священник очень просил Гилберта и Филомену ни одним словом не упоминать Иоанну Лилейную: мол, с него достаточно и унижения быть пациентом своих идеологических противников. Как только Мигеля выписали из клиники, сестра, не обращая никакого внимания на его протесты, отвезла его в семейный особняк. У ослабевшего Мигеля на глазу была повязка, закрывавшая половину лица, но ничто не смогло поколебать его скромности. Он заявил, что не желает, чтобы за ним ухаживал специально нанятый человек, поэтому пришлось уволить найденную по этому случаю сиделку. Филомена и верный Себастьян взяли на себя все заботы о больном – отнюдь не легкая задача, потому что Мигель пребывал в отвратительном настроении, нарушал постельный режим и отказывался принимать пищу.

Присутствие священника нарушило домашнюю рутину. Днем и ночью на весь дом звучали оппозиционные радиостанции и «Голос Москвы» на коротких волнах. Обитатели пригорода, где был приход Мигеля, шли нескончаемым потоком, чтобы навестить больного. Комната, где он лежал, наполнилась скромными подарками: детскими рисунками учеников местной школы, упаковками печенья, пучками трав, отростками цветов в консервных банках. Люди принесли курицу на суп и даже двухмесячного щенка, который мочился на персидские ковры и грыз ножки мебели: кому-то пришла в голову идея воспитать из щенка собаку-поводыря. Тем не менее процесс выздоровления шел быстро, и через пятьдесят часов после операции Филомена позвонила врачу и сказала, что ее брат видит довольно хорошо.

– Но я же говорил, чтобы вы не притрагивались к повязке! – воскликнул врач.

– Повязка на месте. Он теперь видит другим глазом, – объяснила Филомена.

– Каким еще другим глазом?

– Тем, который рядом, доктор. Тем, что считался ослепшим.

– Этого не может быть! Я еду к вам. Не двигайте больного ни под каким предлогом! – велел хирург.

В большом доме семьи Болтон врач обнаружил своего пациента в приподнятом настроении: тот уплетал жареную картошку и смотрел по телевизору сериал, держа на коленях собаку. Недоумевающий доктор убедился, что священник без усилий видит тем глазом, который считался мертвым уже восемь лет. А когда он снял с Мигеля повязку, оказалось, что тот видит и оперированным глазом тоже.

Отец Мигель праздновал семидесятилетие в церковном приходе своего района. Филомена и друзья семьи по очереди подъезжали на машинах, нагруженных тортами, пирожными, бутербродами, корзинами фруктов и кувшинами с горячим шоколадом. Во главе каравана находился Нож, который привез литры вина и водки, предусмотрительно перелитые в бутылки из-под орчаты. Священник изобразил на больших листах бумаги историю своей жизни, полной неожиданных событий. Эти плакаты он развесил на стенах церкви. На них он с иронией поведал о своих взлетах и падениях с того самого момента, как в пятнадцать лет ему на голову, точно подзатыльник, обрушилось призвание служить Господу. Он не обошел стороной свою борьбу со смертными грехами – сначала с чревоугодием и прелюбодеянием, потом с гневом. В финале он рассказал о своих недавних злоключениях в полицейских участках, уже в том возрасте, когда другие старички сидят себе в кресле-качалке и считают звезды на небе. Мигель повесил изображение Иоанны в венке из лилий, окружив портрет небесной целительницы неизменными красными флагами. Празднество, собравшее всех соседей, началось с мессы под аккомпанемент четырех гитар. В церкви пришлось установить динамики, чтобы толпа на улице могла следить за ходом церемонии. После благословения некоторые прихожане выступили вперед, чтобы открыть народу глаза на новые злоупотребления властей. Но тут вмешалась Филомена:

– Хватит жаловаться – время веселиться!

Все вышли во двор, кто-то включил музыку, и параллельно с банкетом начались танцы. Дамы из богатых кварталов разносили угощение, а Нож тем временем запускал петарды. Священник танцевал чарльстон в компании прихожан и друзей. Мигель хотел доказать присутствующим, что у него не только орлиное зрение – он и в веселье переплюнет всех.

– Эти народные гулянья начисто лишены поэзии, – заметил Гилберт после третьего бокала фальшивой орчаты. Но его потуги сохранять замашки английского лорда не могли скрыть того факта, что он, как и все остальные, веселится от души.

– Ну-ка, святой отец, расскажи нам о чуде! – выкрикнул кто-то, и все дружно поддержали эту просьбу.

Священник попросил, чтобы выключили музыку, оправил на себе сутану и провел рукой по остаткам шевелюры. Срывающимся голосом он рассказал об Иоанне Лилейной, без заступничества которой все ухищрения современной науки и техники не дали бы никаких результатов.

– Если бы она была пролетарского происхождения, к ней было бы больше доверия, – заметил какой-то смельчак, и люди рассмеялись.

– Не издевайтесь над чудом. Смотрите у меня: рассердится святая – и я опять ослепну! – зарычал рассерженный отец Мигель. – А сейчас становитесь в очередь: будете подписывать петицию папе римскому!

И так, смеясь и попивая вино, все жители района подписали ходатайство о канонизации Иоанны Лилейной.

Месть

В тот солнечный день, когда на голову Милы Розы Орельяно водрузили венок Королевы карнавала, мамаши других претенденток на этот титул шипели, что приз присужден ей несправедливо: ведь девушка получила его только за то, что была дочерью сенатора Ансельмо Орельяно, самого могущественного человека во всей провинции. Да, девушка была хороша, играла на фортепиано, и в танцах ей не было равных. Однако на титул Королевы претендовали гораздо более красивые участницы. Вот Мила Роза Орельяно, в платье из органзы и с венком из белых цветов, стоит на подиуме и приветствует толпу, а кумушки сквозь зубы посылают ей проклятья. Именно поэтому некоторые злорадствовали, когда спустя несколько месяцев в дом семьи Орельяно пришла беда – да такая, что потребовалось четверть века, чтобы она стерлась из памяти.

В тот день, когда выбирали Королеву карнавала в селении Санта-Тереза, из далеких деревень взглянуть на Милу Розу приехало много молодых людей. Она так весело порхала в танце – многие даже не обратили внимания, что девушка вовсе не была писаной красавицей. По возвращении в родные места юноши уверяли, что в жизни не видели более прекрасного личика. Так Мила Роза незаслуженно снискала славу первой красавицы, и никакие другие мнения не смогли потом эту славу опровергнуть. Из уст в уста передавались восторженные описания ее нежной кожи и ясных глаз. И при этом каждый рассказчик добавлял что-то от себя. Поэты из других деревень слагали сонеты в честь прекрасной Милы Розы, которой они никогда не видели.

Слух о розе, расцветающей в доме сенатора Орельяно, дошел до человека по имени Тадео Сеспедес, которому и в голову не приходило познакомиться с девушкой: ему отродясь было недосуг читать стихи и любоваться женщинами. Его занимала лишь гражданская война. С тех пор как он начал брить пушок над верхней губой, Тадео не выпускал из рук оружия. Он давно привык жить в пороховом дыму. Материнские поцелуи стерлись из его памяти, и даже в церковь он забыл дорогу. Не всегда ему было с кем сражаться: во время перемирий у его отряда не было соперников. Но даже в периоды вынужденного затишья Тадео продолжал вести разбойничью жизнь. Сроднившись с насилием, он жил, прочесывая страну из конца в конец в поисках зримых врагов, когда они были, или же сражаясь с тенями воображаемых противников. Тадео жил бы так и дальше, если бы его партия не победила на президентских выборах. В одночасье ему пришлось выйти из подполья и возглавить страну – тут и иссякли поводы для смуты.

Последним походом Тадео Сеспедеса стала карательная операция в селении Санта-Тереза. Ночью во главе отряда из ста двадцати головорезов он ворвался в деревню, чтобы проучить жителей и уничтожить лидеров их оппозиции. Нападавшие обстреляли окна общественных учреждений, изрешетили дверь церкви и проскакали на лошадях до самого алтаря. Падре Климента, который встал у них на пути, они затоптали. А затем понеслись галопом к возвышавшемуся на холме особняку сенатора Орельяно.

Во главе дюжины верных слуг сенатор уже ждал вторжения Тадео Сеспедеса. Свою дочь он запер в самой дальней каморке, куда можно было попасть только с заднего двора. Туда он выпустил всех сторожевых собак. В те минуты сенатор снова горько пожалел, что Бог не дал ему сыновей. Сейчас они с оружием в руках встали бы с ним плечом к плечу и защищали бы честь семьи. Он казался себе глубоким стариком, однако на такие размышления времени не оставалось: по склонам холма, разрезая ночную тьму, к дому приближались отблески ста двадцати факелов. Сенатор молча закончил раздачу патронов своим людям. Все уже было сказано, и каждый знал, что до рассвета он должен умереть как мужчина на своем боевом посту.

– Тот, кто уцелеет, пусть перед смертью возьмет ключ от комнаты, где спрятана моя дочь, и выполнит свой долг.

Все слуги знали Милу Розу с пеленок, качали ее на коленях, когда она еще не умела ходить, рассказывали ей сказки о привидениях зимними вечерами, слушали ее экзерсисы на пианино и восторженно хлопали в ладоши в тот день, когда ее избрали Королевой карнавала. Отец мог быть спокоен: девочка никогда не попадет в руки Тадео Сеспедеса. Об одном не подумал сенатор: о том, что, невзирая на всю его безрассудную отвагу, ему выпадет на долю умереть последним. На его глазах один за другим погибали товарищи, и он понял, что сопротивляться бесполезно. Раненный в живот, он сквозь пелену в глазах едва различал тени нападавших, карабкавшихся по стенам поместья. Однако сенатору хватило сил добраться до самого дальнего двора. Собаки дали ему пройти, узнав по запаху, невзирая на окутавшее его облако из пота, крови и скорби. Отец вставил ключ в замочную скважину и как в тумане увидел замершую в ожидании Милу Розу. На девушке было надето то самое платье из органзы, что и в день карнавала. Волосы она украсила цветами из венка Королевы.

– Пора, дочь, – сказал сенатор, стоя в луже собственной крови и положив палец на спусковой крючок.

– Отец, не убивайте меня, – твердо сказала она. – Оставьте меня жить, чтобы я смогла отомстить за вас и за себя.

Сенатор Ансельмо Орельяно взглянул в лицо пятнадцатилетней дочери и вообразил, что сотворит с ней Тадео Сеспедес. Но в ясных девичьих глазах была такая сила, что отец поверил: Мила Роза должна жить и наказать палача. Девушка присела на кровать, и отец сел рядом, взяв дверь на прицел.

Когда перестали скулить издыхающие собаки, с двери слетел засов, упала щеколда, и нападавшие ворвались в каморку, сенатор смог выстрелить шесть раз, прежде чем сознание покинуло его.

Тадео Сеспедес решил, что перед ним виденье: ангел в венке из белого жасмина держит в объятиях агонизирующего старика и белые одежды на глазах становятся кроваво-красными. Но жалость тут же испарилась из души Тадео, пьяного от насилия и разгоряченного многочасовым сражением.

– Женщина – моя, – сказал он, прежде чем его люди успели к ней прикоснуться.

Наступило свинцовое пятничное утро, озаренное отблесками пожара. На холме стояла густая тишина. Уже стихли последние стенания, когда Мила Роза смогла подняться на ноги и дойти до садового фонтана, еще вчера окруженного магнолиями, а сейчас превратившегося в мутную лужу посреди обломков. Платье из органзы было изорвано в клочья. Мила Роза медленно сняла с себя лохмотья и, оставшись нагишом, окунулась в прохладную воду. Солнце встало над березами, и девушка увидела, как розовеет вода от крови – той крови, что сочилась у нее между ног, и отцовской крови, засохшей в ее волосах. Омывшись, она спокойно и без слез вернулась в полуразрушенный дом, нашла чем прикрыть наготу, взяла полотняную простыню и отправилась за останками отца. Головорезы привязали его за ноги к лошади и пустили ее галопом по холмам. Тело сенатора было сложно узнать: оно напоминало жалкую тряпичную куклу. Но любящая дочь сразу опознала этот труп. Завернув его в простыню, она села рядом встречать новый день. В таком положении ее и нашли жители Санта-Терезы, когда отважились наконец подняться на холм к особняку семьи Орельяно. Соседи помогли Миле Розе похоронить своих мертвецов и загасить пожар. Люди уговаривали девушку переехать в другую деревню к ее крестной. Там никто не узнает, что произошло. Но Мила Роза отказалась. Тогда соседи организовались в бригады, чтобы отстроить дом, и подарили девушке для защиты шесть сторожевых псов.

С той самой минуты, когда люди Тадео Сеспедеса выволокли из каморки ее полуживого отца, а Тадео закрыл за ними дверь и стал расстегивать кожаный брючный ремень, Мила Роза жила одной мыслью, и это была мысль о мести. Все последующие годы эта мысль не давала ей уснуть по ночам и не покидала ее в дневные часы. Однако с лица девушки не исчезла улыбка, а из сердца – доброта. Слава о ее красоте росла, так как певцы бродили по всей стране, восхваляя воображаемые достоинства Милы Розы, при жизни ставшей легендой. Каждый день она просыпалась в четыре утра, чтобы возглавить работы в поле и в доме. Она верхом объезжала свои владения, при покупках и продажах торговалась, как на восточном базаре, растила животных, сажала в саду магнолии и жасмин. Во второй половине дня она снимала брюки и сапоги, убирала на место оружие и облачалась в роскошные платья, привезенные в ароматных баулах из столицы. Ближе к вечеру начинались визиты, и гости слушали ее игру на фортепиано, пока служанки готовили подносы с пирожными и стаканами орчаты[41]. Сначала многие недоумевали, как это возможно, что после всего пережитого она не очутилась в смирительной рубашке в больнице для душевнобольных или не постриглась в монахини-кармелитки. Но благодаря частым праздникам в имении Орельяно люди скоро перестали судачить о трагедии, и воспоминания об убитом сенаторе постепенно стерлись из памяти. Некоторые знатные и богатые молодые люди, привлеченные красотой и умом Милы Розы, предлагали ей руку и сердце, невзирая на пятно изнасилования на репутации девушки. Она всем отвечала отказом: ее миссией в этой жизни была месть.

Тадео Сеспедес тоже не мог выкинуть из памяти ту роковую ночь. Эйфория от убийства и насилия прошла через пару часов, пока он скакал в столицу с отчетом о карательной операции. И тогда перед ним возник образ девочки в бальном платье и жасминовом венке, которая в темной, пропахшей порохом каморке молча вытерпела все, что он с ней вытворял. Перед его взором возникла она, лежащая на полу, едва прикрытая окровавленными лоскутами, погруженная в благостный сон беспамятства. И это видение посещало его каждую ночь перед сном, и так постоянно. Мирная жизнь, власть и работа в правительстве сделали из него спокойного и трудолюбивого человека. Со временем воспоминания о гражданской войне развеялись, и люди стали величать его «дон Тадео». Он приобрел себе имение на другой стороне горной гряды, занялся правосудием и в конце концов занял кресло алькальда[42]. Если бы не преследовал его образ Милы Розы Орельяно, он, может, и был бы счастлив. Но в каждой женщине, встречавшейся на его пути, в каждом объятии в поисках утешения, в каждой любовной истории на протяжении многих лет ему виделся лик Королевы карнавала. Песни и стихи бардов во славу Милы Розы, завоевавшей и его сердце, только сыпали соль на рану. Образ девушки разрастался, заполоняя его сознание целиком. И вот однажды Тадео Сеспедес не выдержал. Он сидел во главе длинного банкетного стола в кругу друзей и сотрудников, отмечавших его пятидесятисемилетие. Тут ему опять привиделась на белой скатерти обнаженная фигурка среди бутонов жасмина. И он понял, что видение никогда не оставит его в покое – оно будет преследовать его и после смерти. Стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда, он потребовал свою шляпу и трость.

– Куда вы, дон Тадео? – спросил префект.

– Отдать старый долг, – ответил Тадео и ушел не прощаясь.

Ему не пришлось долго искать: он всегда знал, что девушка живет в том же доме, где произошла трагедия. Туда и направился Тадео. К тому времени построили хорошие дороги, и расстояния не казались такими уж большими. За прошедшие десятилетия окрестности преобразились, однако за последним поворотом взору Тадео предстал особняк Орельяно – точно такой же, как накануне штурма. Вот прочные стены из речного камня, которые он взорвал динамитом, вот старые резные арки темного дерева, что полыхали в пламени пожара, вот деревья, на которых он вешал трупы слуг сенатора, вот двор, где он расстрелял всех собак. Он остановил автомобиль за сотню метров до ворот, не решаясь следовать дальше: казалось, сердце у него в груди вот-вот разорвется. Он уже хотел ретироваться, как вдруг среди кустов роз, шурша юбками, возникла женская фигура. Тадео зажмурился изо всех сил: «Ах, только бы она меня не узнала…» В мягком свете сумерек он увидел Милу Розу Орельяно, плывущую по садовой дорожке. Ее волосы, ее светлый лик, ее гармоничные жесты, плавное колыханье юбок… Он словно погрузился в тот самый сон, что не оставлял его в покое уже четверть века.

– Наконец-то ты пришел, Тадео Сеспедес, – сказала она, увидев его.

Ее не ввели в заблуждение ни строгий черный костюм алькальда, ни благородная седина. У него по-прежнему были руки разбойника.

– Мне нет покоя. Ты меня преследуешь беспрестанно. Я так и не смог никого полюбить, кроме тебя, – сказал он срывающимся от стыда голосом.

Мила Роза Орельяно удовлетворенно вздохнула. Все эти годы она днем и ночью мысленно призывала его – и вот он здесь. Час пробил. Тут она посмотрела ему в глаза и увидела в них не жестокость палача, а лишь набежавшие слезы. Она попыталась отыскать в своем сердце ненависть, которую лелеяла все эти годы, но не нашла. Мила Роза вспомнила, как умоляла отца оставить ее в живых, чтобы она смогла выполнить свой долг, и вновь ощутила себя в объятиях многажды проклятого ею Тадео. Вспомнила она и раннее утро, когда заворачивала останки отца в грубую простыню. Она воскресила в памяти свой безупречный план мести, но при этом не испытала долгожданной радости, а наоборот – ее охватила глубокая меланхолия. Тадео Сеспедес нежно взял ее руку и поцеловал в ладонь, омочив ее слезами. И тогда Мила Роза с ужасом поняла, что, думая о нем каждую минуту, предвкушая радость мести, она перевернула свои чувства с ног на голову и полюбила этого мужчину.

В последующие дни они оба открыли шлюзы долго сдерживаемых чувств и окунулись в наслаждение друг другом. Гуляя по саду, они говорили каждый о себе, не обходя стороной и ту жуткую ночь, что нарушила их жизненные пути. Вечером она играла на фортепиано, а он курил и слушал, и ему казалось, что кости его размягчаются и счастье укутывает его теплым одеялом, стирая кошмары прошлых лет. После ужина Тадео Сеспедес уезжал в Санта-Терезу, жители которой уже подзабыли ужасную историю. Он всегда останавливался в лучшей гостинице и оттуда занимался приготовлениями к свадьбе. Он хотел свадьбу с фанфарами, богатую и шумную, чтобы на ней гуляла вся деревня. Любовь пришла к нему в том возрасте, когда другие уже утрачивают все иллюзии. А он вновь почувствовал в себе молодую силу. Он мечтал окружить Милу Розу любовью и красотой, дать ей все, что можно купить за деньги. А вдруг ему в старости удастся возместить ей страдания, причиненные в молодые годы? Иногда им овладевала паника. Он тайком наблюдал за выражением лица любимой: нет ли в нем тени злопамятства или признаков обиды. Но нет – он видел только свет взаимной любви, и это вселяло в него надежду. Так прошел счастливый месяц.

За два дня до торжества, когда уже ставили праздничные шатры в саду, забивали птицу и поросят для свадебного пиршества и срезали цветы для украшения дома, Мила Роза Орельяно примерила подвенечное платье. Она увидела себя в зеркале. Как она похожа на ту далекую Королеву карнавала, которая не может больше обманывать свое сердце! Мила Роза поняла, что не способна отомстить убийце и насильнику, как было задумано: она любит этого человека. Но перед ней стоял призрак сенатора. И вот, проводив портниху, она захватила с собой ножницы и направилась в самый дальний двор, откуда можно было попасть в запертую каморку.

В отчаянии Тадео Сеспедес звал и искал ее повсюду. Собачий лай привел его в самый дальний закуток дома. С помощью садовников Тадео взломал запертую на засов дверь каморки и вошел туда, где некогда увидел ангела в жасминовом венке. Он обнаружил Милу Розу Орельяно именно такой, какой она снилась ему каждую ночь. На ней было такое же окровавленное платье из органзы. И Тадео понял, что обречен жить хоть до ста лет – и не сможет искупить свою вину перед единственной женщиной, которую смог полюбить всей душой.

Письма обманутой любви

Мать Анны Лии Торрес умерла от родильной горячки, а убитый горем молодой отец две недели спустя выстрелил себе в грудь из пистолета. Несколько дней он промучился в агонии с именем супруги на устах. После смерти отца его брат Евгений стал управлять поместьем родителей Анны Лии и распорядился судьбой маленькой сироты по своему усмотрению. До шести лет Анна Лия росла в доме опекуна, в комнате для прислуги, вцепившись в юбку туземной кормилицы, а когда настала пора идти в школу, ее отправили в столичный интернат при женском монастыре ордена Сердца Христова, где она пробыла двенадцать лет. Девочка училась прилежно, и соблюдать дисциплину было ей не в тягость. Она даже любила строгое каменное здание, часовню с сонмом святых, аромат свечей и лилий, пустые коридоры и тенистые дворики. Не нравились ей, однако, шумная возня учениц и резкий прогорклый запах, стоявший в классных комнатах. Когда удавалось скрыться от слежки монашек, Анна Лия пряталась в чулане, среди безголовых статуй и сломанной мебели, чтобы самой себе рассказывать сказки. В эти краткие моменты она погружалась в тишину с таким ощущением, словно совершает нечто греховное.

Раз в полгода приходило краткое послание от дяди Евгения с наставлениями племяннице: веди себя примерно, чти память покойных родителей – добрых христиан, которые хотели бы гордиться своей единственной дочерью, намеренной вести благочестивый образ жизни – иначе говоря, поступить послушницей в монастырь. Однако Анна Лия с самого начала объяснила родственнику, что не собирается принимать постриг, и твердо стояла на своем просто из чувства противоречия, чтобы не идти на поводу у дядюшки. В глубине души она полагала, что ее вполне устроит жизнь в лоне Церкви. Девочка думала, что, спрятавшись под монашеским одеянием и отрекшись от всех земных удовольствий, она, вероятно, сможет обрести душевный покой. Но инстинкт подсказывал ей, что не нужно слушаться советов опекуна. Анна Лия подозревала, что действия дядюшки продиктованы желанием прибрать к рукам ее наследство, а вовсе не преданностью памяти покойного брата. Никакие предложения, исходившие от родственника, не внушали ей доверия: она чувствовала, что где-то в них таится подвох.

Когда Анне Лии исполнилось шестнадцать, дядя Евгений впервые навестил ее в интернате. Мать настоятельница позвала девушку в свой кабинет и представила ее дядюшке, потому что он не виделся с подопечной с тех пор, как ее оторвали от юбки кормилицы на заднем дворе его дома, и вряд ли родственники, не общавшиеся столько лет, узнали бы друг друга.

– Вижу, что монахини хорошо заботились о тебе, Анна Лия, – сказал дядя, размешивая в чашке горячий шоколад. – У тебя здоровый вид, и ты выглядишь даже красиво. В последнем письме я поставил тебя в известность о том, что начиная со следующего дня рождения ты будешь получать ежемесячную сумму на расходы, как предусмотрено в завещании твоего отца – моего брата, да покоится он с миром.

– Сколько?

– Сто песо.

– Это все, что мне оставили родители?

– Нет, конечно. Ты же знаешь, что поместье и земли принадлежат тебе, но не женское это дело – заниматься сельским хозяйством, особенно теперь, в эпоху забастовок и революций. Пока я распоряжусь посылать тебе ежемесячное содержание, которое будет увеличиваться каждый год – до твоего совершеннолетия. А там посмотрим.

– Что посмотрим, дядя?

– Посмотрим, что тебе больше подойдет.

– Какой у меня выбор?

– В любом случае тебе нужен мужчина, чтобы следить за поместьем и землей, деточка. Я занимался этим долгие годы, и, поверь, мне было нелегко. Но это мой долг, я дал обещание брату в его последний час и готов и дальше нести свой крест ради тебя.

– Вам не придется долго утруждать себя, дядя. Как только я выйду замуж, я сама займусь поместьем.

– «Как только я выйду замуж»? Я не ослышался? Скажите мне, матушка, у нее что, есть претендент на руку и сердце?

– О чем вы говорите, сеньор Торрес! Мы строго следим за воспитанницами. Это она просто так выразилась. Что только не придет в голову этой девочке!

Анна Лия Торрес поднялась со стула, поправила складки форменной юбки, насмешливо поклонилась присутствующим и вышла. Мать настоятельница предложила посетителю еще чашку шоколада и объяснила неучтивое поведение девушки тем, что у нее долгие годы не было общения с родными.

– Она единственная ученица, которая никогда не уезжала домой на каникулы. Ей никогда не присылали подарков на Рождество, – сухо заметила монахиня.

– Я не сторонник всяких там нежностей, однако уверяю вас, что глубоко ценю племянницу и всегда заботился о ней, как родной отец. Но вы правы: Анне Лии требуется больше ласки. Женщины ведь так сентиментальны…

Не прошло и месяца, как дядюшка снова посетил интернат, но на этот раз он не просил о встрече с племянницей, а лишь поставил мать настоятельницу в известность о том, что с кузиной Анной Лией хочет переписываться его сын. Евгений попросил монахиню передавать Анне Лии письма и выразил надежду, что дружба с кузеном упрочит связи девушки с родственниками.

Корреспонденция начала приходить регулярно. Простая белая бумага, черные чернила, крупный четкий почерк. Некоторые письма рассказывали о сельской жизни, о сезонных работах, о животных. В других посланиях говорилось об уже умерших поэтах и их бессмертных мыслях. Иногда в конверте лежала книга или рисунок, выполненный такими же четкими линиями, как и буквы. Сначала Анна Лия не собиралась читать эти письма – она была убеждена, что любая дядюшкина инициатива таит в себе опасность. Но в интернате царила такая скука, что письма были единственной возможностью мысленно умчаться далеко-далеко. Девушка пряталась в чулане и уже не развлекала себя волшебными сказками, а жадно читала и перечитывала послания от кузена, запоминая до мельчайших подробностей все завитушки, наклон рукописных букв и текстуру бумаги. Первое время Анна Лия не откликалась, но потом уже не могла удержаться и стала отвечать. Чтобы обойти цензуру настоятельницы, вскрывавшей всю корреспонденцию, стиль переписки становился все изощреннее. Между кузенами крепло родство душ, и вскоре они изобрели секретный код для бесед о любви.

Анна Лия Торрес никогда не видела этого кузена по имени Луис: в детстве, когда она жила в дядюшкином доме, мальчик учился в столичном интернате. Девушка была уверена, что Луис внешне непривлекателен; наверное, он слаб здоровьем или же страдает увечьем. Невозможно, казалось ей, обладать такой глубокой чувствительностью и таким тонким умом в придачу к привлекательной внешности. В фантазиях она рисовала образ кузена: невысокий и полный – в отца, – лицо обезображено оспой, хромой, лысоватый. Но чем больше недостатков девушка приписывала кузену, тем сильнее в него влюблялась. Красота души – вот что было для нее самым главным. «Эта красота не потускнеет со временем, а будет с годами все совершенней, как у героев легенд, чей внешний вид не имел значения и даже мог стать причиной фривольностей», – думала девушка, но в ее ходе мысли проскальзывала тень сомнения. Она спрашивала себя, с каким уродством способна примириться.

Переписка между Анной Лией и Луисом длилась два года, и в итоге у девушки накопилась целая шляпная картонка конвертов от мужчины, за которого она была готова отдать душу. Если у девушки и возникала мысль о том, что роман в письмах – это хитрый план ее дядюшки, который желает передать ее наследство в руки кузену Луису, она тут же отвергала это подозрение, стыдясь собственной мелочности. В день восемнадцатилетия Анны Лии мать настоятельница позвала ее в трапезную, оповестив о приходе посетителя. Анна Лия догадалась, кто это мог быть, и чуть не бросилась снова прятаться в чулан среди забытых святых – так ее страшила долгожданная встреча с человеком, давно завладевшим ее мечтами. Войдя в трапезную и встретившись с посетителем лицом к лицу, Анна Лия не сразу смогла взять себя в руки и совладать с разочарованием.

Луис Торрес вовсе не был скрюченным коротышкой, которого она видела в мечтах и уже успела полюбить. Перед ней стоял юноша с хорошей осанкой, симпатичным лицом с правильными чертами, почти детским ртом и аккуратной темной бородкой. Его светлые глаза, окаймленные длинными ресницами, не выражали ровным счетом ничего. Он чем-то напоминал статуи святых из часовни – красивых, но на вид несколько придурковатых. Если уж я смирилась с тем, что мой возлюбленный – горбун, решила Анна Лия, справившись с изумлением, полюбить элегантного молодого человека, который целует тебя в щечку, благоухая лавандой, будет гораздо легче.

С первого дня после свадьбы Анна Лия возненавидела Луиса Торреса. Когда он навалился на нее всем телом на вышитых простынях слишком мягкой супружеской постели, она поняла, что была влюблена в призрак и никогда не сможет перенести свою воображаемую страсть на мужчину, ставшего ее супругом. Она стремилась побороть свои чувства: сначала осуждала их как порок, а потом, когда игнорировать их стало невозможно, пыталась вырвать их с корнем из своего сердца. Луис был милым и иногда даже забавным, особо ей не досаждал и не пытался побороть ее стремление к одиночеству и тишине. Анна Лия признавала, что при желании могла бы обрести счастье в супружестве или, по крайней мере, быть не более несчастной, чем если бы решилась уйти в монахини. Она сама не знала, отчего ей стал так отвратителен мужчина, которого она любила два года, не будучи с ним знакома. Ей не удавалось облечь свои чувства в слова, но даже если бы и удалось, ей не с кем было ими поделиться. Не в силах разглядеть эпистолярного возлюбленного в своем супруге, она чувствовала, что ее обманули. Луис никогда не говорил с ней о письмах, а когда эту тему затрагивала она, муж быстро чмокал ее в губы и походя говорил что-нибудь о романтике, столь несвойственной супружеству, где гораздо важнее доверие, уважение, общность интересов и вера в совместное будущее, чем эта подростковая переписка. Между Анной Лией и Луисом не было родства душ. Днем каждый занимался своими делами; ночью они встречались в одной постели среди пышных перьевых подушек, где женщина, привыкшая к интернатской койке, попросту задыхалась. Иногда они торопливо обнимались: жена лежала неподвижно, а муж удовлетворял насущные потребности своего тела, исполняя супружеский долг. После этого Луис тут же проваливался в сон, а она долго лежала в темноте с открытыми глазами и криком протеста, застрявшим в горле. Чтобы подавить отвращение к мужу, Анна Лия испробовала много способов: например, перебирала в памяти мельчайшие черты Луиса в надежде убедить себя, что она его любит, или изгоняла из головы все мысли и перемещалась в иное измерение, где она будет для него недоступна. Она молилась о том, чтобы отвращение к супругу оказалось преходящей блажью. Но шли месяцы, а вместо облегчения в ней зрела враждебность, грозившая перерасти в ненависть. Однажды ночью она увидела во сне внешне отвратительного мужчину, ласкавшего ее тело пальцами в чернильных пятнах.

Супруги Торрес жили в доме, приобретенном отцом Анны Лии во времена, когда окрестности были еще мало заселены. То была земля солдат и бандитов. Теперь же дом стоял у шоссе вблизи богатой деревни, где ежегодно проводились сельскохозяйственные и скотопромышленные ярмарки. Луис по документам был администратором предприятия, но на деле всем заправлял дядюшка Евгений: хозяйственные вопросы вгоняли его сына в тоску. После обеда, когда отец и сын усаживались в библиотеке попивать коньяк за игрой в домино, Анна Лия слышала дядюшкины разглагольствования об инвестициях, животных, посевах и урожаях. Очень редко она вмешивалась в разговор и высказывала свои идеи; тогда оба притворялись, будто слушают, заверяли, что обязательно учтут ее предложения, однако потом поступали по-своему. Иногда Анна Лия садилась в седло и скакала галопом по пастбищам до подножия гор, жалея о том, что не родилась мужчиной.

Рождение сына ничуть не улучшило отношения Анны Лии к мужу. Во время беременности она стала еще нелюдимее, но Луис не встревожился, приписав это ее положению. В любом случае ему было чем заняться. После родов Анна Лия перебралась в другую комнату, где из мебели была только узкая жесткая кровать. Когда сыну исполнился год, мать продолжала запираться на ключ в своей спальне и избегала любой возможности остаться с мужем наедине. Тогда Луис сообщил супруге, что пора бы ей относиться к нему повнимательнее, и предупредил, что, если она не изменит своего поведения, он разнесет дверной замок в ее комнате из пистолета. Анна Лия никогда не видела мужа таким агрессивным. Ей пришлось молча повиноваться. В следующие семь лет натянутые отношения между супругами Торрес превратились в скрытую вражду. Но оба они были воспитанными людьми и при посторонних общались друг с другом подчеркнуто вежливо. Лишь ребенок подозревал, до чего обострилась враждебность между родителями. По ночам мальчик просыпался в слезах, обмочив постель. Анна Лия заковала себя в броню молчания и, казалось, постепенно чахла изнутри. Луис, напротив, стал словоохотливее и легкомысленнее, предавался порокам и похоти, много пил и то и дело пускался во все тяжкие, исчезая на несколько дней. Со временем он перестал скрывать свои отлучки, и это дало повод Анне Лии еще больше отдалиться от супруга. Луис утратил всякий интерес к полевым работам и животноводству, и его заменила жена, очень довольная своей новой обязанностью. По воскресеньям дядя Евгений сидел в столовой, обсуждая с племянницей все деловые решения, а Луис погружался в долгий послеобеденный сон, от которого пробуждался на закате, весь в поту и с расстройством желудка, при этом неизменно готовый отправиться на гулянку с дружками.

Анна Лия научила сына основам письма и арифметики, а также старалась привить ему любовь к книгам. Когда мальчику исполнилось семь лет, Луис решил, что уже пора серьезнее заняться образованием сына и избавить его от излишней материнской опеки. Он планировал отправить мальчика в столичный колледж, чтобы там из него поскорее воспитали мужчину. Однако Анна Лия воспротивилась так яростно, что Луису пришлось согласиться на менее радикальное решение вопроса. Мальчика отдали в деревенскую школу, где он жил в интернате с понедельника по пятницу, а в субботу утром за ним присылали автомобиль, который увозил его домой до воскресенья. В первую неделю школьных занятий Анна Лия наблюдала за сыном с тревогой; она выискивала причины удержать его при себе, но причин не нашлось. Ребенок, казалось, был доволен и рассказывал о своем учителе и одноклассниках прямо-таки с воодушевлением, словно они были его семьей. Он перестал мочиться в постель. Спустя три месяца мальчик принес домой табель с оценками и короткое хвалебное письмо от учителя. Когда Анна Лия увидела это письмо, ее бросило в дрожь, и впервые за долгие годы она улыбнулась. Растрогавшись, мать обняла мальчика и стала подробно расспрашивать его, какие в интернате спальни, чем кормят в столовой, не холодно ли спать по ночам, сколько у него товарищей и какой у него учитель. Казалось, женщина успокоилась и уже не думала больше о том, чтобы забрать ребенка из школы. Шли месяцы, сын приносил хорошие оценки, и Анна Лия хранила его похвальные листы, как сокровища. Часто она посылала гостинцы всему классу: банки варенья и корзины с фруктами. Мать старалась не думать о том, что найденный ею выход может решить проблему лишь начального образования. Через год-другой все равно придется отправлять сына в городской колледж, и тогда они смогут видеться только в каникулы.

Однажды ночью в деревне была гулянка, и подвыпивший Луис Торрес стал делать пируэты верхом на чужой лошади, чтобы показать собутыльникам, какой он ловкий наездник. Лошадь сбросила его на землю и раздавила ему копытом яйца. Через девять дней Торрес, воя от боли, скончался в столичной клинике, куда его доставили в надежде спасти от инфекции. Супруга находилась рядом с ним безотлучно, заливаясь слезами из чувства вины за то, что так и не смогла его полюбить, и вместе с тем от облегчения, потому что ей уже не надо было молить Небо о его смерти. Собравшись везти гроб мужа из столицы домой, чтобы предать земле в собственном поместье, Анна Лия купила белое платье и положила его на дно чемодана. Домой она вернулась в черном наряде, прикрыв лицо вдовьей вуалью, чтобы никто не заметил блеска в ее глазах. На похоронах она стояла в трауре, держа за руку сына, тоже одетого в черный костюмчик. После церемонии дядюшка Евгений, имевший весьма здоровый вид, невзирая на свои семьдесят лет, предложил племяннице передать земли в управление ему и перебраться в город: там она могла бы жить на доход от поместья, забыв о прошлых несчастьях, а мальчик продолжил бы обучение в колледже.

– Ведь я же видел, Анна Лия, что ты с моим бедным сыном не была счастлива.

– Вы правы, дядя. Луис с самого начала меня обманул.

– Ради бога, доченька! Он всегда был деликатен и уважал тебя. Луис был хорошим мужем. У каждого мужчины случаются интрижки, но это не имеет ни малейшего значения.

– Я не об этом. Я говорю о таком обмане, когда ничего уже не исправишь.

– И знать не хочу, что ты имеешь в виду… В любом случае в столице и ребенку, и тебе будет гораздо лучше. Вы не будете ни в чем знать отказа. Я позабочусь о поместье. Пусть я старик, но не дряхлый. У меня еще хватит сил, чтобы завалить быка.

– Я останусь жить здесь. Сын будет со мной: мне нужна помощь в работе. В последние годы я больше трудилась на пастбище, чем работала по дому. Единственное, что изменится, – я сама буду принимать решения, не советуясь ни с кем. Наконец-то эта земля только моя. Прощайте, дядюшка Евгений!

В первые же недели Анна Лия зажила по-новому. Первым делом она сожгла постельное белье с ложа, которое ей приходилось делить с супругом. Потом приказала перенести свою узкую кровать в главную спальню. Не откладывая в долгий ящик, женщина изучила амбарные книги и, составив представление о своем имуществе, наняла управляющего, чтобы тот беспрекословно выполнял ее распоряжения. Взяв бразды правления в свои руки, женщина достала из чемодана белое платье, тщательно отгладила его, надела новый наряд и на машине отправилась в деревню, держа под мышкой старую шляпную картонку.

Анна Лия Торрес дождалась в школьном дворике, пока в пять часов не прозвенит звонок, извещающий о конце последнего урока. Вот дети толпой выбежали в коридор, и среди них она увидела сына. Мальчик весело бежал с товарищами и при виде матери резко остановился: раньше она никогда в школу не приезжала.

– Покажи мне класс, где вы учитесь. Я хочу познакомиться с твоим учителем, – сказала Анна Лия.

На пороге классной комнаты она жестом велела мальчику удалиться: речь шла о личном деле, и она вошла в класс одна. Комната была большая, с высокими потолками, на стенах висели географические карты и плакаты по биологии. Пахло затхлостью и детским потом. Но сейчас этот знакомый запах ее не раздражал: наоборот, она с удовольствием втягивала его носом. На партах царил беспорядок, на полу валялись бумажки, чернильницы не были закрыты крышками. На доске женщина увидела столбики цифр. В глубине классной комнаты на возвышении стоял учительский стол, за которым сидел мужчина. Он удивленно поднял на нее глаза, но не поднялся на ноги: его костыли стояли в углу – слишком далеко, чтобы дотянуться до них, не двигаясь вместе со стулом. Анна Лия пересекла проход между двумя рядами парт и остановилась перед учителем.

– Я мать ученика по фамилии Торрес, – произнесла она первое, что пришло ей в голову.

– Добрый вечер, сеньора. Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить вас за сласти и фрукты, что вы нам присылали.

– Не будем об этом. Я пришла не для обмена любезностями. Я призываю вас к ответу, – проговорила Анна Лия, ставя на учительский стол шляпную картонку.

– Что это?

Она открыла коробку и вывалила из нее любовные письма, хранившиеся у нее все эти долгие годы. Мужчина долго не мог оторвать глаз от горы конвертов.

– Вы мне должны одиннадцать лет моей жизни, – сказала Анна Лия.

– Как вы узнали, что это я их писал? – промолвил учитель, когда к нему вернулся дар речи.

– Еще в день свадьбы я поняла, что мой супруг их написать не способен. А когда сын впервые принес домой табель с оценками, я узнала почерк. И сейчас я на вас смотрю и ни капельки не сомневаюсь, потому что я грезила вами с шестнадцати лет. Зачем вы это сделали?

– Луис Торрес был моим другом, и когда он попросил меня написать письмо его кузине, я не увидел в этом ничего плохого. Потом второе письмо, потом третье. А потом вы мне ответили, и отступить было выше моих сил. Эти два года были лучшими в моей жизни. В эти годы я жил надеждой. Я ждал ваших писем.

– Ага.

– Вы сможете меня простить?

– Это зависит от вас, – сказала Анна Лия, подавая ему костыли.

Учитель надел пиджак и встал. Они оба вышли на шумный двор, над которым пока еще не зашло солнце.

Дворец-призрак

Пять веков тому назад, когда суровые испанские беззаконники на заезженных лошадях и в доспехах, раскалившихся под солнцем Америки, ступили на земли племени кинароа, индейцы рождались, жили и умирали там уже тысячелетиями. Глашатаи завоевателей громко возвестили об открытии новых территорий, водрузили повсюду свои знамена и объявили эти земли собственностью заморского императора. Испанцы принесли крест – свой символ веры – и нарекли колонию именем святого Иеронима – Сан-Херонимо; для индейцев это было совершенно непроизносимое название. Туземцы с легким удивлением наблюдали за всеми этими наглецами с их торжественными церемониями, но до их ушей уже успели дойти известия о бородатых воинах, которые бродили по свету с железными погремушками, стрелявшими порохом. Индейцы слышали, что чужестранцы на своем пути сеют страдания и ни одно из знакомых им племен не смогло дать им отпор. Все местные воины погибали при столкновениях с кучкой кентавров. Туземное племя, о котором пойдет речь, было очень древним и очень бедным – таким бедным, что ни один из украшенных перьями местных монархов не смел обкладывать его налогами. Эти индейцы были настолько кроткими, что их не гнали воевать. С сотворения мира они жили тихо и не собирались менять своих обычаев из-за каких-то белокожих грубиянов. Однако скоро они осознали весь масштаб опасности и поняли, что игнорировать врагов бесполезно. Присутствие чужеземцев тяготило их, словно огромный камень на шее. В последующие годы множество индейцев сгинуло в рабстве, умерло под пытками ради насаждения чужих богов, стало жертвой неизвестных болезней. А уцелевшие туземцы разбрелись по лесным чащам и постепенно забыли даже имя своего племени. Скрываясь среди листвы, словно тени, они привыкли общаться между собой шепотом и всегда передвигаться по ночам. В искусстве камуфляжа они достигли таких высот, что не оставили никаких следов в истории, и поэтому сегодня об их существовании ничего не известно. О них не упоминается в книгах, но местные крестьяне говорят, что индейцев можно услышать в лесу. А когда у какой-нибудь девушки вдруг начинает расти живот и при этом неизвестно, кто ее соблазнил, люди приписывают отцовство будущего ребенка тени похотливого индейца. Местные жители гордятся, что в их жилах есть капля крови этих невидимых существ. Она вливается в единый поток, где смешивается с кровью английских пиратов, испанских солдат, африканских невольников, авантюристов, отправившихся на поиски Эльдорадо, и иммигрантов со всего света, сумевших добраться до этой глуши с котомкой за спиной и роем иллюзий в голове.

Европе требовалось много кофе, какао, бананов – гораздо больше, чем мы могли произвести. Но спрос на эти товары не принес нам процветания. Мы по-прежнему бедны. Ситуация изменилась, когда один негр на Карибском берегу вонзил лом в землю, чтобы выкопать колодец, а в лицо ему брызнул нефтяной фонтан. К концу Первой мировой войны в людском сознании укоренилось представление о процветании нашей страны, хотя население почти поголовно месило грязь ногами. По правде говоря, золото наполняло лишь казну Благодетеля Отечества и его свиты, но все же оставалась надежда, что со временем что-то перепадет и населению. Уже почти двадцать лет длилась тоталитарная демократия, как именовал свое правление пожизненный президент. За прошедшие два десятилетия любые поползновения к бунту жестоко подавлялись во славу правителя. В столице наблюдались признаки прогресса: автомобили, кинотеатры, кафе-мороженое, ипподром и театр, где давали спектакли артисты из Нью-Йорка или из Парижа. В порту каждый день швартовались десятки судов: одни увозили в трюмах нефть, другие доставляли новинки со всего света. Однако бо́льшая часть страны по-прежнему была погружена в вековую дремоту.

Однажды послеобеденный сон обитателей деревни Сан-Херонимо был нарушен громкими ударами кувалд, известивших о строительстве железной дороги. Рельсы должны были связать столицу с этой деревушкой, выбранной Благодетелем для строительства своего летнего дворца в стиле европейских монархов, хотя в этих широтах было невозможно отличить лето от зимы: ведь люди круглый год жили, окутанные влажным и жарким дыханием природы. Единственный резон для возведения монументального здания именно тут заключался в том, что один бельгийский естествоиспытатель в свое время написал, что если миф о рае на земле имеет под собой какое-то основание, то рай должен находиться именно в этих местах с изумительно красивыми пейзажами. По наблюдениям ученого, в местных лесах гнездилось больше тысячи видов разноцветных птиц и произрастало множество видов диких орхидей – от брассий размером со шляпу до крохотных плевроталлисов[43], различимых лишь под лупой.

Идея возвести дворец принадлежала итальянским строителям, показавшим его превосходительству проект эклектичной мраморной виллы с лабиринтом из колоннад, с широкими коридорами, изогнутыми лестницами, арками, сводами и капителями, залами, кухнями, спальнями и тремя десятками ванных комнат с кранами из золота и серебра. Первым этапом строительства была железная дорога, необходимая для доставки в это захолустье многих тонн стройматериалов и сотен рабочих, а также управляющих и ремесленников, приехавших из Италии. Работы по возведению этого затейливого дворца продолжались четыре года, что изменило местную флору и фауну. Строительство обошлось в ту же сумму, что все корабли военного флота страны. Платежи совершались точно в срок за счет черного золота, бьющего из-под земли. И в славную годовщину прихода президента к власти была перерезана красная лента в честь открытия летнего дворца. Ради этого события локомотив раскрасили в цвета государственного флага, а товарные вагоны заменили пассажирскими купе с мягкими сиденьями, обтянутыми плюшем и английской кожей. Гости прибыли в праздничных нарядах, и среди них были потомки самых старых аристократических семей, которые, хоть и презирали жестокого индейца, узурпировавшего власть в стране, все же не посмели отклонить его приглашение.

Благодетель был человеком грубым, с крестьянскими привычками. Он мылся холодной водой, спал на полу на циновке, не снимая сапог и непременно с пистолетом под рукой. Питался он запеченным мясом и кукурузой, пил только воду и кофе. Единственной его слабостью были сигары из темного табака – другие он считал блажью дегенератов и содомитов, равно как и алкоголь, который старик не жаловал и ставил на стол редко, только для гостей. Однако с годами он смирился с некоторыми проявлениями утонченности в своем окружении. Президент понял, что нужно производить хорошее впечатление на дипломатов и других важных особ, а то еще выставят его варваром за границей. У президента не было супруги, способной повлиять на его спартанское поведение. Он считал любовь опасной слабостью и был уверен, что все женщины, за исключением его матери, были от природы развратными существами, которых следовало держать на некотором отдалении. «Человек, спящий в объятиях любимой женщины, – часто говорил он, – уязвим, как семимесячный младенец». Поэтому диктатор требовал, чтобы его генералы жили в казармах и лишь изредка навещали свои семьи. Ни одна женщина не пробыла в президентской постели до утра, ни одна не могла похвастаться чем-то бо́льшим, чем скоротечный половой контакт, и ни одна не затронула его сердца, пока не возникла в его судьбе Марсия Либерман.

Празднество в честь открытия летнего дворца вошло в анналы правления Благодетеля Отечества. Два дня и две ночи подряд оркестры, сменяя друг друга, играли модные мелодии, а повара готовили все новые блюда для бесконечного застолья. Самые красивые карибские мулатки, облаченные в великолепные наряды, специально сшитые к этому торжеству, танцевали на балу с военными, не принявшими участия ни в одном сражении, но щеголявшими иконостасом медалей на груди. Развлечений была масса и на любой вкус: певцы из Гаваны и Нового Орлеана, танцовщицы фламенко, маги, шуты и воздушные гимнасты, карточные игры, домино и даже охота на кроликов, которых слуги вытащили из клеток и выпустили на волю. Гости травили бедных тварей породистыми борзыми собаками. Закончилась охота тем, что один умник расстрелял из ружья плававших в озере черношейных лебедей. Некоторые гости без сил падали в кресла, опьянев от кумбий и ликеров, другие прыгали в бассейн прямо в одежде, а третьи попарно разбредались по спальням. Благодетель утратил интерес к деталям торжества. Поприветствовав гостей краткой речью и станцевав первый танец на балу с дамой, занимавшей наивысшее место в национальной иерархии, он сразу вернулся в столицу, ни с кем не простившись. Праздники всегда ввергали его в плохое настроение. На третий день гуляний поезд отбыл в обратном направлении, увозя обессиленных участников застолий. Летний дворец пришел в плачевное состояние: туалетные комнаты напоминали навозные кучи, шторы пропитались мочой, обивка мебели была вспорота, растения в кашпо зачахли. После урагана торжественного открытия слугам потребовалась целая неделя, чтобы отмыть летнюю резиденцию Благодетеля и привести здание в порядок.

Дворец больше никогда не становился местом вакханалий. От случая к случаю Благодетель, желая отдохнуть от тягот власти, приказывал отвезти себя туда. Но его отдых всякий раз длился дня три-четыре, не больше: его не покидал страх, что в его отсутствие в столице созреет заговор. Управление страной не могло осуществляться без его постоянного надзора: а вдруг власть возьмет да и выскользнет из рук… В огромном летнем дворце остался лишь обслуживающий персонал. Когда смолк шум строительной техники и грохот железнодорожных вагонов, когда стихли отзвуки торжества в честь открытия дворца, окружающая природа вновь обрела покой, и опять расцвели орхидеи, а птицы свили себе новые гнезда. Жители деревни Сан-Херонимо вернулись к своим привычным делам и почти забыли о летнем дворце. И тогда невидимые индейцы медленно вернулись на свою покинутую территорию.

Первые приметы их присутствия были столь скромны, что никто на них даже внимания не обратил: шаги и шепот; силуэты, исчезающие среди колонн, отпечаток ладони на светлой столешнице. Потом стала понемногу исчезать еда из кухни, а из винного погреба пропадали бутылки. По утрам на кроватях было смято постельное белье. Слуги кивали друг на друга, но вслух об этом не говорили, ведь никто не хотел, чтобы этими странными происшествиями занялся дежурный офицер. Следить за всем дворцом не представлялось никакой возможности: пока слуги осматривали одну комнату, за стеной раздавались вздохи, но как только открывали дверь в соседнюю комнату, перед их взором были лишь развевающиеся занавески, словно кто-то только что прошел мимо, тронув их рукой. Возник слух, что дворец заколдован. Страх охватил даже солдат, и они перестали обходить здание ночным дозором; теперь охрана ограничивалась караульными, неподвижно стоявшими на посту с оружием в руках. Испуганные слуги уже не спускались в подвалы, а несколько помещений на всякий случай заперли на ключ. Люди обитали на кухне, а спали в одном из флигелей. Другая часть здания осталась без надзора и полностью перешла во власть бесплотных индейцев, поделивших дворцовые покои невидимыми линиями и хозяйничавших там, словно озорные духи. Индейцы сопротивлялись ходу истории, то приспосабливаясь к неизбежным переменам, то удаляясь в собственное измерение. Во дворце они обрели убежище: там они тихо предавались любви, рождались без пышных церемоний и умирали без слез. Они так хорошо изучили все дорожки этого мраморного лабиринта, что могли спокойно сосуществовать в одном пространстве с охранниками и со слугами, никогда не пересекаясь, словно живя в разных временны́х измерениях.

Посол Либерман со своей супругой и многочисленным багажом спустился на берег с трапа корабля. Он привез всех своих собак, всю мебель, все книги, коллекцию грампластинок с записями опер и всевозможное спортивное снаряжение, включая парусную яхту. Он возненавидел эту страну с тех самых пор, как узнал о своем новом назначении. Либерман оставил пост советника-посланника в Вене из желания пойти на повышение по службе и стать послом, пусть даже в Южной Америке – этой странной земле, не вызывавшей у него ни малейших симпатий. Его супруга Марсия, напротив, переезду обрадовалась. Она была готова сопровождать мужа в его дипломатическом паломничестве, несмотря на растущую отчужденность между ними. Мелочи жизни ее не заботили, а рядом с мужем она пользовалась свободой. Ей нужно было выполнять лишь минимальные супружеские обязанности, а все остальное время она посвящала себе. По правде говоря, ее муж, слишком занятый службой и увлеченный спортом, едва обращал на нее внимание и вспоминал о жене лишь в ее отсутствие. Для Либермана супруга была необходимым аксессуаром в карьере: она придавала ему блеск на светских приемах и к тому же умела эффективно организовать его быт. Дипломат видел в Марсии верную спутницу жизни, но ему никогда и в голову не приходило поинтересоваться ее чувствами. Марсия изучала географические карты и читала энциклопедию, чтобы узнать все подробности о далекой стране их нового назначения. Она даже начала учить испанский язык. За те две недели, пока они пересекали Атлантику, женщина прочитала труды бельгийского естествоиспытателя и успела влюбиться в эту жаркую страну еще прежде, чем ступила на ее землю. Марсия обладала замкнутым характером: ей больше нравилось возделывать собственный сад, чем блистать на светских раутах, куда она была обязана сопровождать мужа. Женщина решила, что в этой далекой стране она будет свободна от условностей света и сможет всецело посвятить себя чтению, живописи и изучению природы.

Первым делом по прибытии в столицу Либерман во всех помещениях своей резиденции установил кондиционеры. Он незамедлительно вручил верительные грамоты властям страны пребывания. К тому моменту, когда Благодетель принял его в своем кабинете, посол с супругой успели пробыть в столице всего несколько дней, но до ушей предводителя нации уже дошел слух о небывалой красоте Марсии. Следуя протоколу, президент пригласил их на ужин, хотя высокомерие и пустая болтовня дипломата показались ему невыносимыми. Тем же вечером Марсия Либерман под руку с супругом вошла в зал приемов – и впервые в жизни Благодетель потерял голову из-за женщины. Ему доводилось видеть более красивые лица и более стройные фигуры, но никогда он не встречал такого изящества. Из глубин его памяти всплыли воспоминания о любовных победах прошлого, и впервые за много лет его сердце забилось быстрее, проталкивая по жилам горячую кровь. Во время приема старик держался поодаль, наблюдая за Марсией краем глаза: его привлекали изящный изгиб ее шеи, темные глаза, грациозные жесты и серьезное выражение лица. Может, в его сознании и промелькнула мысль, что он на сорок с лишним лет старше жены посла и что любой скандал вызовет негативные последствия за пределами страны, но эти мысли не остановили президента, а, наоборот, лишь подхлестнули зарождавшуюся в нем страсть.

Марсия Либерман ощутила на себе назойливый взгляд, прилипший к ее коже, точно слишком дерзкая ласка. Она почувствовала опасность, но у нее не нашлось сил ей противиться. У женщины промелькнула мысль попросить мужа увезти ее с приема домой, однако вместо этого она осталась сидеть, желая, чтобы старик подошел к ней ближе, – и в то же время готовая тут же убежать при его приближении. Она почему-то дрожала. Марсия не строила иллюзий насчет президента: издали были заметны следы его немощи – покрытая старческими пятнами морщинистая кожа, иссохшее тело, нетвердая походка. Женщина чувствовала его кислый запах и понимала, что под белыми лайковыми перчатками он прячет не руки, а лапы. Но глаза диктатора все еще победно сияли сквозь пелену прожитых лет и совершенных им злодеяний, и их взгляд пригвоздил супругу посла к стулу.

Благодетель не умел ухаживать за женщинами, но до сих пор в этом не было необходимости. Данное обстоятельство сыграло ему на руку: если бы он принялся преследовать Марсию с банальной галантностью соблазнителя, он бы вызвал у нее отвращение, и она бы немедленно ретировалась. Однако женщина не смогла ответить отказом, когда через несколько дней он, в гражданской одежде и без охраны, постучал в дверь ее дома, будто грустный прадед. Президент пришел сказать ей, что уже десять лет не прикасался ни к одной женщине и теперь умирает от желания это сделать. Со всем должным уважением он попросил ее сопроводить его в одно уединенное место, где он смог бы положить голову на ее царственные колени и рассказать ей, каким был мир в те времена, когда он был бравым мужчиной, а она еще не родилась на свет.

– А как же мой муж? – тихо спросила Марсия.

– Вашего мужа не существует, деточка. Есть только вы и я, – отозвался пожизненный президент, подводя ее за руку к своему черному «паккарду».

Марсия больше не вернулась домой. Не прошло и месяца, посол Либерман отбыл в свою страну. Он был готов горы свернуть в попытках отыскать супругу. Дипломат напрочь отказывался верить в то, что уже не было никаким секретом. Но когда свидетельства похищения стали очевидными, Либерман попросил аудиенции у главы государства и потребовал вернуть его жену. Переводчик постарался смягчить категоричность его слов, но президент все понял по тону посла и решил воспользоваться случаем, чтобы раз и навсегда отделаться от горе-супруга. Благодетель заявил Либерману, что тот оскорбил честь нации, выдвинув столь нелепые беспочвенные обвинения, и приказал послу в трехдневный срок покинуть пределы страны. В качестве альтернативы Либерману предложили сделать это, не поднимая шума, ради сохранения престижа страны, которую он представлял. Ведь никому не хочется разрыва дипломатических отношений и перебоев в уже налаженном курсировании нефтяных танкеров. В завершение аудиенции Благодетель с гримасой оскорбленного отца добавил, что прекрасно понимает ослепленного горем посла и советует ему спокойно отбыть на родину, так как в его отсутствие поиски пропавшей супруги будут продолжены. В подтверждение этого он в присутствии посла вызвал к себе начальника полиции и дал ему соответствующие указания. Если у Либермана и промелькнула мысль отказаться уехать без Марсии, то за этой мыслью тут же последовала другая: он рискует получить пулю в затылок. Поэтому посол быстренько собрал вещи и покинул пределы страны даже раньше установленного срока.

Любовь застала Благодетеля врасплох в таком возрасте, когда он уже успел позабыть о сердечном томлении. Встреча с Марсией придала его чувству подростковую остроту, но при этом не смогла усыпить его бдительность старого лиса. Он отдавал себе отчет, что стал жертвой стариковской страсти и что Марсия вряд ли ответит на его чувство. Он не знал, что заставило женщину последовать за ним в тот вечер, когда он пришел к ней с визитом в резиденцию посла. Но что-то ему подсказывало: это точно не любовь. Плохо разбираясь в женской натуре, он предположил, что Марсия поддалась жажде приключений или же захотела воспользоваться благами власти. Но в действительности женщиной руководила жалость. Когда старик с вожделением обнял ее, в его глазах заблестели слезы унижения: он уже подрастерял мужественность. И она запаслась терпением, от всей души желая реабилитировать старика в его собственных глазах. В итоге после нескольких попыток ему все же удалось преодолеть старческую слабость и насладиться краткими мгновениями страсти в открывшемся ему райском саду, после чего оттаявшее сердце диктатора немедленно рухнуло вниз.

– Останься со мной! – умолял Благодетель, едва переведя дыхание и уже не боясь отдать Богу душу прямо на теле Марсии.

И Марсия осталась, тронутая одиночеством старого вождя. Вдобавок возможность вернуться к супругу привлекала ее меньше, чем шанс проникнуть за железный занавес, за которым Благодетель прожил без малого восемьдесят лет.

Старик поселил молодую женщину в одном из своих особняков и ежедневно ее навещал. Он никогда не оставался с ней на ночь. Во время его визитов они неторопливо беседовали и ласкали друг друга. На своем неуверенном испанском языке Марсия рассказывала ему о своих путешествиях по свету и о прочитанных книгах, а он слушал ее речи, многого не понимая и просто наслаждаясь модуляциями ее голоса. Или он говорил ей о своем детстве в сухом высокогорье Анд, о нелегкой солдатской службе. Но как только Марсия о чем-нибудь спрашивала, он тут же замыкался в себе и начинал поглядывать на нее как на врага. Женщина почувствовала эту непреодолимую преграду между ними и поняла, что привычка диктатора не доверять никому на свете сильнее, чем жажда нежности. И через несколько недель Марсия смирилась со своим поражением. Отказавшись от надежды завоевать его сердце любовью, она утратила интерес к этому человеку и захотела выйти из стен убежища, но было уже слишком поздно. Благодетель нуждался в ее присутствии: более близкой подруги у него никогда не было. Либерман отбыл в Европу, и для Марсии больше не осталось места на земле. Само имя женщины начинало стираться из людской памяти. Диктатор почувствовал в Марсии перемену и встревожился, но любить не перестал. Он жалел ее, по сути приговоренную к пожизненному заключению: ведь стоило ей показаться на улице, как обвинения из уст Либермана получат подтверждение, и тогда все международные отношения страны пойдут прахом. Поэтому, чтобы скрасить женщине пребывание взаперти, старик постарался дать ей все, что она так любила: музыку, книги, домашних животных. Марсия проводила долгие часы в своем собственном мирке, все больше отдаляясь от реальности. Когда женщина перестала вдохновлять диктатора, он больше не мог обнимать ее, и их свидания превратились в тихие вечера за чашкой горячего шоколада с бисквитом. Из желания порадовать любимую Благодетель однажды пригласил Марсию посетить летний дворец, чтобы она своими глазами увидела земной рай, описанный бельгийским натуралистом – тем самым, чьими книгами она так увлекалась.

По железнодорожной ветке поезда не ходили уже десять лет, со времени торжественного открытия дворца. Колея окончательно пришла в негодность, поэтому пришлось проделать весь путь на автомобиле. За неделю до поездки к летнему дворцу выдвинулся караван охранников и слуг, доставивший туда все необходимое для воссоздания прежней роскоши. Дорога превратилась в тропинку, периодически прорубаемую среди сельвы отрядами заключенных. На отдельных участках путешественникам приходилось орудовать тесаками, прорубая дорогу сквозь папоротники. Автомобили приходилось вытаскивать из грязи с помощью волов. Но никакие трудности не убавили энтузиазма Марсии. Она была поражена красотой природы, прекрасно переносила жару и влажность, а на москитов не обращала никакого внимания. Казалось, ее заключила в объятия сама природа. Женщину не покидало ощущение, что она уже бывала в этих местах: может, во сне или в другой жизни. В этом тропическом раю она была своей. Она чувствовала, что ранее была чужой в этом мире людей и что все ее недавние поступки, включая уход от мужа к трясущемуся старику, были продиктованы инстинктом с одной-единственной целью – наконец-то привести ее в эти дивные края. Еще не попав в летний дворец, она уже знала, что больше никогда его не покинет. Когда освещенное солнцем и обрамленное пальмами здание вдруг показалось среди листвы, Марсия с облегчением вздохнула, словно человек, переживший кораблекрушение и увидевший родные берега.

Невзирая на активные приготовления к их приезду, дворец выглядел заколдованным. Строение в романском стиле, задуманное как центр геометрически правильного парка с широкими аллеями, пострадало от натиска буйной растительности. Жаркий климат изменил цвет строительных материалов, покрыв их зеленоватой патиной; от бассейна и от садов почти ничего не осталось. Охотничьи собаки давно уж перегрызли поводки и свободно бродили по окрестностям. Дикая и голодная свора псов встретила новоприбывших звонким лаем. Птицы свили гнезда в капителях, замарав горельефы своим пометом. Повсюду в глаза бросались признаки запустения. Летний дворец превратился в живое существо, беззащитное перед зеленым наступлением сельвы, полностью окутавшей его. Марсия выпрыгнула из автомобиля и побежала к огромным дверям, возле которых их ожидала свита, уставшая от вынужденного безделья. Женщина прошлась по всем комнатам, осмотрела салоны с хрустальными люстрами, свисавшими с потолка, словно гроздья звезд. Французская мебель в залах была обтянута гобеленовой тканью; там в креслах гнездились ящерицы. Марсия заглянула в спальни с выцветшими на солнце балдахинами, посетила ванные комнаты, где на стыках мраморных плит пробивался мох. Марсия шла и улыбалась, как человек, вновь обретающий то, чего был насильственно лишен.

Все последующие дни благодаря стараниям президента Марсия была так довольна и счастлива, что старик снова ощутил в себе силу, затеплившуюся в его изношенных костях. Он даже смог слиться с ней в объятиях, как при первой встрече. Женщина рассеянно позволила любить себя. Собираясь провести в летнем дворце неделю, они остались там на полмесяца – настолько хорошо себя чувствовал диктатор. Куда-то улетучилась усталость, накопившаяся за долгие годы жизни сатрапа, и даже старческие хвори отпустили его. Они с Марсией прогуливались по окрестностям; Благодетель показывал ей многочисленные виды орхидей, взбиравшихся к солнцу по стволам деревьев или свисавших, как гроздья винограда, с самых высоких ветвей. Перед ними простирались облака белых бабочек, покрывавших землю сплошным ковром; вокруг пели птицы с переливающимся оперением. Старик играл с Марсией, как молодой любовник: клал ей в рот кусочки спелого манго, собственноручно купал ее в отварах лесных трав и веселил, распевая серенады под ее окнами. Вот уже много лет он не отдалялся от столицы, если не считать коротких авиаперелетов в мятежные провинции, где его присутствие было необходимо для подавления в зародыше попыток бунта и убеждения народа в незыблемости диктаторской власти. Неожиданный отпуск в компании Марсии вернул его в отличное расположение духа, и жизнь показалась ему легче и приятнее. У него даже возникла иллюзия, что рука об руку с этой красавицей он сможет править страной вечно. Однажды ночью он вдруг заснул в ее объятиях. На рассвете старик в ужасе проснулся с чувством, будто предал сам себя. В холодном поту он встал с постели; сердце бешено билось. Он посмотрел на Марсию: спящая белокожая одалиска с медно-рыжими волосами, ниспадающими ей на лицо. Он вышел из спальни и отдал своим людям приказ о возвращении в столицу. Старик ничуть не удивился, что Марсия не выказала желания последовать за ним. Может, в глубине души он и сам хотел того же, понимая, что эта женщина – его опасная слабость, единственная причина, по которой он мог бы забыть о власти.

Благодетель отбыл в столицу без Марсии. Он оставил ей полдюжины солдат для охраны дворца и нескольких слуг, пообещав поддерживать дорогу в надлежащем состоянии, чтобы доставлять ей подарки, а также провизию, почту и газеты. Он дал слово навещать ее так часто, как ему позволят обязанности главы государства. Однако, прощаясь, оба понимали, что не увидятся больше никогда. Караван Благодетеля скрылся из виду за зарослями папоротников, и летний дворец опять погрузился в тишину. Впервые в жизни Марсия почувствовала себя совершенно свободной. Она вытащила шпильки из пучка и встряхнула головой, разметав волосы по плечам. Солдаты расстегнули кители и отложили оружие в сторону, а слуги отправились развешивать гамаки в самых прохладных местах.

Все эти две недели невидимые индейцы неотрывно наблюдали из полутьмы за пришельцами. Не обращая внимания на светлую кожу Марии и ее великолепные непокорные волосы, туземцы признали молодую женщину своей, но из-за вековой привычки скрываться все же не осмеливались попадаться ей на глаза. После отъезда старика и его свиты индейцы вернулись в те места, где их предки обитали испокон веков. Марсия никогда не чувствовала себя в одиночестве: куда бы она ни направилась, за ней следили тысячи глаз. Вокруг нее постоянно раздавался шепот, слышалось теплое дыхание, до нее доносилось ритмичное биение сердец. Но женщине не было страшно; напротив, она чувствовала себя под защитой дружелюбных привидений. Марсия привыкла к небольшим пертурбациям: то на несколько дней исчезнет одно из ее платьев и потом вдруг материализуется в корзине для грязного белья в изножье кровати, то кто-то съест ужин перед ее приходом в столовую, то у нее пропадут акварельные краски и книги, то на ее столике появятся свежесрезанные орхидеи. Иногда, собираясь на вечернее купание, она видела в ванне на поверхности прохладной воды листья мяты. В пустых залах раздавались звуки фортепиано, в платяных шкафах слышалось прерывистое дыхание любовников, а на антресолях звенели детские голоса. Слуги не могли дать никаких объяснений по поводу происходящего, и скоро Марсия перестала задавать им вопросы. Казалось, они тоже играют свои роли в этом благожелательном заговоре. Однажды ночью женщина с фонарем в руках долго пряталась за шторами и, услышав шлепанье босых ног по полу, включила свет. Ей почудилось, что перед ней мелькнуло несколько обнаженных силуэтов, кротко посмотревших на нее перед тем, как раствориться в пространстве. Марсия окликнула их по-испански, но никто не отозвался. Женщина поняла одно: чтобы разобраться в этих загадках, требуется бесконечное терпение. Но это не играло роли, ведь впереди у нее была вся оставшаяся жизнь.

Несколько лет спустя всю страну потрясло известие о конце диктатуры по удивительной причине: диктатор отошел в мир иной. Несмотря на то что к концу жизни от старика остались только кожа да кости, давно гнившие под его мундиром, в действительности очень многие граждане не могли поверить, что он смертен. Никто уже не помнил, как жилось без Благодетеля. Старик правил столько десятилетий, что люди привыкли считать его неизбежным злом, как нездоровый климат. Сведения о похоронах диктатора дошли до летнего дворца с небольшим опозданием. К тому времени почти все солдаты и слуги, отчаявшись дождаться смены, покинули свои посты. Марсия, ничуть не изменившись в лице, выслушала известие о смерти Благодетеля. По правде говоря, ей пришлось хорошенько напрячь память, чтобы вспомнить прошлое – все то, что было в ее жизни, прежде чем она очутилась в сельве. Вспомнила она и старика с ястребиными глазками, изменившего ее судьбу. Она поняла, что со смертью тирана у нее исчезли все причины скрываться от людей. Теперь она могла вернуться к цивилизации: наверняка скандал, вызванный ее похищением, уже никому не интересен. Однако женщина тут же отбросила эту мысль, потому что, кроме жизни в тропических зарослях, ее больше ничто не увлекало. Она спокойно жила среди невидимых индейцев в плену у вечнозеленой растительности, одетая в тунику, с коротко подстриженными волосами, татуировками и украшениями из перьев. Она была абсолютно счастлива.

При жизни следующего поколения, когда в стране установилась демократия и от плеяды диктаторов не осталось ничего, кроме параграфов в школьных учебниках, кто-то вдруг вспомнил о мраморном дворце и выступил с предложением его восстановить, чтобы устроить там Академию искусств. Конгресс республики распорядился отправить в сельву комиссию для подготовки доклада, но автомобили сбились с пути, а когда в конце концов люди добрались до деревни Сан-Херонимо, никто не смог показать им, где находится летний дворец. Члены комиссии пытались идти по железной дороге, но рельсы оторвались от шпал, и их поглотила растительность. Тогда конгресс направил в те места подразделение разведчиков и пару военных инженеров, которые обозревали окрестности с вертолета. Однако сельва была такой густой, что с воздуха они тоже ничего не смогли разглядеть. Руины дворца растворились в людской памяти, а в муниципальных архивах сведения о существовании здания посреди сельвы воспринимались как сплетни местных кумушек. Отчет комиссии потонул в бюрократическом водовороте, и, с учетом стоящих перед страной гораздо более насущных задач, проект создания Академии искусств был отложен на неопределенный срок.

Сейчас уже построено шоссе, связавшее деревню Сан-Херонимо с остальными районами страны. Люди, проезжающие по этому шоссе, говорят, что порой после грозы, когда влажный воздух наэлектризован, недалеко от обочины вдруг возникает беломраморный дворец, миражом парящий некоторое время в воздухе, а потом видение тихо исчезает.

Из праха в прах[44]

На поверхности топи обнаружили голову девочки. Ее глаза были открыты, и она беззвучно молила о помощи. Девочку звали Лилия – символ белизны и непорочности. На том бескрайнем кладбище, куда на запах разлагавшихся тел отовсюду слетались стервятники, воздух содрогался от плача сирот и стонов раненых. Эта девочка, упорно цеплявшаяся за жизнь, стала олицетворением трагедии. Камеры столько раз показывали душераздирающую картину – голова девочки торчит из грязи, словно почерневшая тыква, – что о ней узнала вся страна. И когда я видела Лилию на экране телевизора, на заднем плане всегда находился Рольф Карле, прибывший туда сразу, как стало известно о трагедии. Он не подозревал, что столкнется там с этапом своей прошлой жизни, о котором тридцать лет пытался забыть.

Сначала послышались подземные рыдания, перевернувшие вверх дном хлопковые поля, превратив их в пенные волны. Геологи за несколько недель до катастрофы установили свои измерительные приборы, так как знали, что гора снова пробудилась. Они давно уже опасались, что жар извергаемой лавы может растопить шапки вечного льда на склонах вулкана, но никто не принял всерьез предостережения ученых. Люди думали, что все это бабушкины сказки. Обитатели долины продолжали жить, как жили, не внемля стонам земли, вплоть до той злосчастной среды, когда протяжный рев возвестил конец света и снежные стены вулкана поползли вниз, образуя лавину из глины, камней и воды, которая обрушилась сразу на несколько деревень, похоронив их под метровыми толщами рвотных масс Земли. Не успели люди стряхнуть с себя паралич паники, как выжившие обнаружили, что исчезли дома, площади, церкви, белые хлопковые плантации, тенистые кофейные заросли и загоны с племенными быками. Гораздо позже, когда для спасения уцелевших жертв трагедии и оценки масштабов катаклизма прибыли волонтеры и солдаты, было озвучено предположение, что под слоем селя находится более двадцати тысяч человек, не считая бесчисленных животных, и все они гниют в клейкой топи. Уничтожены также леса и реки; перед глазами простиралась бескрайняя грязевая пустыня.

Когда нам ночью позвонили с телевидения, мы с Рольфом Карле были вместе. Я, полусонная, отправилась варить кофе, пока он в спешке одевался. Рольф уложил свои рабочие принадлежности в зеленую холщовую сумку, которую всегда носил с собой, и мы попрощались, как не раз бывало раньше. У меня не было никаких предчувствий. Я сидела на кухне, допивая кофе и думая, что мне делать в отсутствие Рольфа. Я не сомневалась, что он вернется на следующий день.

Он прибыл на место трагедии одним из первых: пока остальные журналисты пытались подъехать к краям болота на джипах, на велосипедах или просто шли пешком, прокладывая себе дорогу самостоятельно, Рольфу удалось воспользоваться вертолетом телекомпании и преодолеть лавину селевого потока по воздуху. На телеэкранах появились кадры, снятые его ассистентом: Рольф стоит по колено в грязи с микрофоном в руке, а вокруг – потерявшиеся дети, изувеченные люди, трупы, руины… Он рассказывал о происходящем спокойным голосом. Я многие годы наблюдала за ним на экране во время выпусков новостей, среди сражений и катастроф. Ничто не могло остановить его. Упорство Рольфа меня страшило. Я поражалась его спокойствию перед лицом опасности и при виде страданий, словно ничто не могло ни поколебать его силу, ни загасить в нем любопытство. Создавалось впечатление, что страх ему неведом. Однако он как-то признался мне, что ни в коем случае не считает себя смельчаком. По-моему, объектив камеры оказывал на него странное действие, как бы перенося его в другое временно́е измерение, откуда он мог наблюдать за событиями, не принимая в них участия. Узнав Рольфа ближе, я поняла, что эта воображаемая дистанция берегла моего любимого от его собственных эмоций.

Рольф Карле с самого начала был рядом с Лилией. Он снял на пленку волонтеров, которые ее обнаружили и первыми попытались приблизиться к девочке. Камера Рольфа настойчиво показывала Лилию: ее смуглое лицо, полные отчаяния большие глаза, копну спутанных волос. Там, где находилась девочка, трясина была густой, и наступать на нее было опасно. Лилии бросили веревку, но она не попыталась ее схватить, пока ей не прокричали: «Лови!» Тогда она пошевелилась и вытащила одну руку, но тут же погрузилась в трясину еще глубже. Рольф отложил в сторону сумку с аппаратурой и зашел в болото, говоря в микрофон помощнику, что там холодно и чувствуется трупный запах.

– Как тебя зовут? – спросил он у девочки, и она назвала ему свое имя – имя цветка. – Не двигайся, Лилия, – приказал ей Рольф Карле и продолжил говорить с ней обо всем, что приходило в голову, просто чтобы отвлечь ее, пока он медленно заходил вглубь, где грязная жижа была ему уже по пояс. Воздух над трясиной был такой же мутный, как и сель.

С этой стороны подойти было невозможно, так что Рольф отступил и попытался зайти с другой стороны, где под ногами ощущалась более твердая почва. Наконец приблизившись, он вытащил веревку и обвязал ею девочку под мышками, чтобы ее смогли вытащить. Он улыбнулся ей той самой улыбкой, от которой у него щурятся глаза и он становится похож на ребенка. Он говорил Лилии, что все хорошо, что он с ней и что сейчас ее вытащат. Рольф подал сигнал спасателям: «Тащите!» Но едва веревка натянулась, девочка закричала. После второй попытки на поверхности показались плечи и руки девочки, но вытянуть ее не смогли: она застряла. Кто-то предположил, что ее ноги завалены обломками дома, а Лилия сказала, что ее удерживают не только обломки, но и тела братьев, вцепившихся в нее.

– Не беспокойся, мы тебя вытащим отсюда, – пообещал Рольф.

В первые часы Рольф Карле испробовал все способы для спасения Лилии. Он применял палки и канаты, но каждый рывок причинял пленнице невыносимые муки. Ему пришло в голову смастерить из палок рычаг, но он не помог, и от этой идеи пришлось отказаться. Рольф нашел двух солдат, которые помогали ему некоторое время, но потом ушли: жертв было много и все нуждались в помощи. Девочка не могла двигаться и едва дышала, но, казалось, не падала духом, словно вековое смирение позволяло ей предвидеть судьбу. Журналист был полон решимости вырвать Лилию из лап смерти. Ему принесли покрышку, и он надел ее на тело девочки, как спасательный круг. Потом он протянул доску над отверстием покрышки, чтобы на нее опереться и добраться до Лилии. Убрать обломки дома вслепую было невозможно, поэтому Рольф пару раз нырнул в болотный ад. Вынырнул он в отчаянии, сплевывая глину и камни. Стало ясно, что необходимо откачать воду, и Рольф по радио запросил насос. Но в ответ пришло сообщение, что нет транспорта и насос смогут привезти только утром.

– Мы не можем столько ждать! – взмолился Рольф Карле, но в сумятице никто ему не посочувствовал. Прошло еще много часов, прежде чем он осознал, что время застопорилось и действительность непоправимо исказилась.

К девочке подошел военный врач, осматривавший детей. Он сказал, что сердце у Лилии работает нормально и что она переживет ближайшую ночь, если не замерзнет.

– Потерпи, милая, завтра привезут насос, – постарался утешить ее Рольф.

– Не оставляй меня одну, – попросила она.

– Нет, конечно нет.

Им принесли кофе, и он дал его выпить девочке по глоточку. Горячее питье взбодрило ее, и она стала рассказывать Рольфу о своей короткой жизни, о семье, о школе, о том, каким был окружающий мир до извержения вулкана. Ей было тринадцать лет, и она никогда не покидала пределов родной деревни. Журналист на гребне волны преждевременного оптимизма настроился на благополучный исход в надежде на то, что вот-вот привезут насос, разберут завалы и Лилию на вертолете доставят в больницу и там она быстро пойдет на поправку, а он будет навещать ее и приносить ей подарки. Он подумал, что Лилия уже вышла из того возраста, когда девочки играют в куклы, а что ей подарить: может, платье? «Я не знаток женщин», – подумал он с улыбкой, потому что, хоть в его жизни было немало женщин, ни одна не научила его этим тонкостям. Чтобы чем-то занять время, он принялся рассказывать девочке о своих путешествиях и репортерских приключениях, а когда уже не о чем было больше говорить, он призвал на помощь воображение и стал придумывать всякие истории, чтобы ее развлечь. Иногда она дремала, но Рольф все равно продолжал говорить в темноте, чтобы она знала, что он рядом, и чтобы легче было преодолеть страх неопределенности.

Это была длинная ночь.

За много миль от места трагедии я на телеэкране наблюдала за Рольфом и за девочкой. Не в силах сидеть дома, я отправилась в студию Национального телевидения, где мы столько раз бывали с Рольфом, пока он работал над выпусками своих программ. Находясь в студии, я чувствовала, что он рядом, и могла собственными глазами видеть все, что произошло за три решающих дня. Я обошла всех влиятельных людей в столице, обращалась к сенаторам, к генералам вооруженных сил, к послу Соединенных Штатов Америки и к президенту нефтедобывающей компании. Я просила их достать насос для откачки селя, но в ответ получала лишь расплывчатые обещания. Я выступила со своей просьбой по радио и на телевидении: а вдруг кто-нибудь поможет? Между телефонными звонками я бегала в центр координации спасательных работ, чтобы не пропустить изображений со спутника, периодически приносивших новую информацию о катаклизме. Пока журналисты отбирали самые зрелищные эпизоды для выпуска новостей, я выискивала те кадры, где была видна Лилия. На телеэкране несчастье выглядело плоско, и было понятно, какое расстояние отделяет меня от Рольфа, и все равно я была рядом с ним. Страдание девочки отзывалось муками во мне, как и в нем. Я тоже чувствовала фрустрацию и бессилие. Не имея возможности поговорить с Рольфом, я решила сконцентрироваться, чтобы поддержать его силой мысли и придать ему мужества. Временами на меня нападала лихорадочная активность, а иногда накатывало сострадание, и я начинала плакать. Валясь с ног от усталости, я словно смотрела в телескоп на свет звезды, погасшей тысячу лет назад.

В первом утреннем выпуске новостей я увидела этот ад, где плавали трупы людей и животных в потоках рек, возникших за одну ночь из растаявших снегов. Из селя торчали верхушки деревьев, выступала церковная колокольня, на которой сидело несколько спасшихся в ожидании спасательной команды. Сотни солдат и волонтеров из гражданской обороны пытались сдвинуть с места обломки зданий в поисках выживших, длинные очереди одетых в лохмотья привидений ожидали своей чашки бульона. Радиостанции сообщали, что их телефонные сети обрушились от звонков: многие семьи были готовы усыновить сирот. Ощущалась нехватка питьевой воды, бензина и продовольствия. Врачи, смирившись с тем, что приходится ампутировать конечности без анестезии, просили хотя бы физраствор, обезболивающие и антибиотики. Но большинство дорог было разрушено, и бюрократия все тормозила. Тем временем зараженная трупным ядом грязь угрожала чумой тем, кто выжил.

Лилия дрожала, опершись на покрышку, которая удерживала ее на поверхности. Неподвижность и постоянное напряжение очень ослабили ее организм, но она оставалась в сознании и пока еще могла внятно говорить, когда ей подносили микрофон. Говорила она робко, словно извиняясь за то, что причиняет такое беспокойство. У Рольфа отросла борода и под глазами пролегли тени; было видно, насколько он устал. Даже на огромном расстоянии я чувствовала глубину его изнеможения: так он не уставал никогда в жизни. Он напрочь забыл о своей камере, не в силах больше смотреть на девочку сквозь линзу объектива. Доходившая до нас картинка была снята не его помощником, а какими-то другими журналистами, которые присвоили образ Лилии, возложив на девочку трагическую ответственность воплощать весь ужас бедствия. С самого рассвета Рольф возобновил попытки сдвинуть обломки, удерживавшие девочку в ее могиле. Но он мог работать лишь руками, не решаясь применять инструменты, чтобы не поранить Лилию. Он дал ей поесть кукурузной каши с бананом, которую разносили солдаты. Но девочку тут же вырвало. Пришел врач и сказал, что у Лилии жар, но мало что можно было для нее сделать, ведь антибиотики разрешалось использовать только при гангренах. Пришел священник, благословил девочку и повесил ей на шею образок Пресвятой Девы. Во второй половине дня зарядил мелкий упрямый дождь.

– Небо плачет, – проговорила Лилия и тоже заплакала.

– Не бойся, – попросил ее Рольф. – Тебе надо беречь силы и сохранять спокойствие. Все будет хорошо, я с тобой и как-нибудь тебя отсюда вытащу.

Опять пришли журналисты снимать ее и снова стали задавать ей те же самые вопросы, на которые она уже не пыталась ответить. Подъезжали новые команды с телевидения и с киностудии. Они везли с собой мотки кабеля, бобины пленки, высокоточные объективы, магнитофоны, звуковые консоли, прожекторы, отражающие экраны, электробатареи, моторы, ящики с запчастями, электриков, звукотехников и операторов. Они транслировали лицо Лилии на миллионы экранов по всему миру. А Рольф Карле умолял доставить насос. Привлечение дополнительных ресурсов дало результаты: мы на национальном телевидении стали получать более четкое изображение и чистый звук. Расстояние между нами как будто сократилось, и мне почудилось, что Лилия и Рольф рядом со мной и нас разделяет лишь стекло телеэкрана. Я могла час за часом следить за событиями. Мне известно, сколько сделал мой друг, чтобы облегчить ей муки ожидания. Я слышала обрывки их разговоров, домысливая остальное: Лилия учила Рольфа молиться, а он развлекал ее историями тысяча и одной ночи, проведенной нами под белой москитной сеткой в нашей спальне.

На вторые сутки с наступлением темноты он попытался убаюкать девочку старыми австрийскими песнями, которые ему пела мать. Но Лилия уже не могла заснуть.

Бо́льшую часть ночи они провели в беседе, оба изнуренные, голодные, дрожащие от холода. И тогда постепенно раздвинулись створки, за которыми долгое время скрывалось прошлое Рольфа. Поток тайн, хранившихся в глубоких залежах его памяти, вырвался наружу, сметая на своем пути все препятствия, столько лет блокировавшие его сознание. Не все он мог рассказать девочке: она, вероятно, не имела понятия о странах по ту сторону океана и не могла вообразить иных эпох, когда она еще не родилась. Лилия не представляла себе Европу во время войны, поэтому Рольф не стал ей рассказывать ни о поражении, ни о том дне, когда русские увезли его в концлагерь, чтобы он помогал рыть могилы для умерших от голода узников. Зачем говорить ей о том, что обнаженные высохшие мертвые тела, лежавшие штабелями, ломались, как керамическая плитка? Как рассказать умирающей девочке про газовые камеры и про виселицы? В своих рассказах Рольф не упомянул о той ночи, когда увидел, как его мать, голая, в красных туфлях на высоком каблуке, плачет от унижения. О многом он умолчал, но той ночью он снова пережил все, что его разум так долго пытался стереть из памяти. Лилия поделилась с ним своими страхами и тем самым невольно заставила его распахнуть душу перед ней. Там, около этой проклятой топи, Рольф понял, что невозможно убегать от самого себя, и животный страх, сидевший в нем с детства, вылез наружу. Он вспомнил, каким был в возрасте Лилии и даже младше, и тоже ощутил себя в смертельной ловушке: он тоже похоронен заживо, он лежит, уткнувшись лицом в пол, а рядом сапоги отца, который снял ремень и размахивает им в воздухе. Ремень свистит, как разъяренная змея. На Рольфа навалилась боль, всегда сидевшая в его сознании. Он снова очутился под замком в шкафу, куда отец запирал его в наказание за какие-то шалости, и мальчик сидел там часами, сжавшись, словно зверек, закрыв глаза, чтобы не вглядываться в темноту, и заткнув пальцами уши, чтобы не слышать биения собственного сердца. В пелене воспоминаний он увидел свою сестру Катарину, милую умственно отсталую девочку, которая всю жизнь пряталась в надежде, что отец забудет о том проклятом дне, когда она появилась на свет. Рольф пробирался к ней под обеденный стол и там, укрывшись под длинной белой скатертью, брат и сестра долго сидели обнявшись, прислушиваясь к шагам и голосам вокруг. Ему почудился запах тела сестры, смешанный с его собственным потом и кухонными ароматами: чеснок, суп, свежий хлеб и странная вонь гниющей жижи. Он держал сестру за руку, слышал ее испуганное дыхание, непокорные волосы Катарины касались его щеки, и она доверчиво смотрела на него светлыми глазами. Катарина, Катарина… Образ сестры встал перед ним, как хоругвь. Катарина была укутана белой скатертью, точно саваном, и он наконец зарыдал, оплакивая ее смерть и свою вину: ведь он бросил сестру на произвол судьбы. Рольф понял, что все журналистские подвиги, снискавшие ему признание и славу, были всего лишь стремлением обрести контроль над своими давними страхами. Это была такая уловка – спрятаться за линзой объектива и смотреть оттуда на действительность, казавшуюся лучше. Он шел на риск, тренируя отвагу, упражняясь в борьбе с кошмарами, мучившими его по ночам. Но наступил час истины, и убегать от прошлого было уже нельзя. Рольф почувствовал, что он и есть Лилия, что это он сидит в трясине и что его ужас – это не страх из давно забытого детства, а когтистая лапа, сжимающая ему горло сейчас. Рыдая, он вспомнил мать в сером платье и с сумкой из крокодиловой кожи, прижатой к груди. Такой он видел ее в последний раз на причале, когда мать провожала его у трапа корабля, отплывавшего в Америку. Мать пришла не для того, чтобы утереть ему слезы, а чтобы сказать ему: «Бери лопату! Война закончилась, и время хоронить мертвых».

– Не плачь, – сказала ему Лилия на рассвете. – У меня ничего не болит, мне хорошо.

– Я плачу не о тебе, а о себе: у меня болит все, – улыбнулся Рольф Карле.

В долине, пострадавшей от катаклизма, третий день начался с бледного луча солнца, пробившегося сквозь темные облака. Президент республики прибыл в зону бедствия в полевой униформе и убедился, что произошла катастрофа века. В стране объявили траур, дружественные государства предложили помощь, было введено чрезвычайное положение, вооруженные силы заявили о непримиримости к мародерам и преступникам, которых было приказано расстреливать на месте. Президент сказал, что все трупы извлечь невозможно. И нет возможности подсчитать пропавших без вести, счет которых шел на тысячи. Поэтому вся долина объявлялась большим кладбищем, куда прибудут епископы отслужить мессу по жертвам катастрофы. Глава нации направился в армейские палатки, где ютились спасенные, чтобы произнести слова утешения и подарить им призрачные обещания. Он также посетил полевой госпиталь, чтобы вдохновить врачей и медицинских сестер, валившихся с ног от многочасовой тяжелой работы. Затем он приказал отвести себя к тому месту, где из трясины торчала голова Лилии, ставшей к тому времени знаменитостью, так как ее изображение облетело всю планету. Президент приветствовал ее томным взмахом руки, и через микрофон до нее донесся взволнованный голос с отеческими интонациями. Он говорил, что смелость девочки служит примером всей стране. Рольф Карле прервал речь президента, попросив его срочно доставить насос, и глава нации пообещал лично заняться этим вопросом. Мне удалось увидеть Рольфа: он сидел на корточках возле ямы. В той же самой позе его показали в вечерних новостях. Уставившись в телеэкран, словно гадалка в стеклянный шар, я почувствовала, что с моим другом произошла значительная перемена: ночью исчезли все его защитные силы и он стал восприимчив к боли. Девочка смогла затронуть ту часть его души, куда был закрыт вход ему самому и мне тоже. Рольф хотел утешить Лилию, а получилось так, что это она принесла ему утешение.

Я точно поняла, в какой момент Рольф прекратил сопротивляться и, страдая, стал наблюдать за агонией девочки. Мысленно я была рядом три дня и три ночи, я следила за ними с другого конца жизни. Я слышала, как Лилия сказала Рольфу, что в ее тринадцать лет у нее не было возлюбленного и что жалко уходить из жизни, не познав любви. А он стал уверять, что любит ее всей душой и что никого так сильно не любил – ни маму, ни сестру, ни любую другую женщину, побывавшую в его объятиях, ни меня, свою подругу. Он говорил, что отдал бы все, что угодно, только бы сидеть в трясине вместо нее, что он отдал бы за нее свою жизнь. Я видела, как Рольф наклонился над головой бедной девочки и поцеловал ее в лоб, охваченный каким-то теплым и грустным чувством, которому он не мог отыскать названия. Я чувствовала в тот момент, как они оба отринули отчаяние, очистились от грязи, воспарили над болотом выше стервятников и вертолетов, пронеслись вместе над огромным гниющим болотом и в конце концов смирились со смертью. Рольф Карле молча молился, чтобы Господь послал Лилии скорую смерть, потому что столько страдать невозможно.

К тому времени мне удалось раздобыть насос, и я связалась с одним генералом, изъявившим готовность утром доставить военным вертолетом этот агрегат на место трагедии. Но на закате дня, под безжалостными кварцевыми лампами и объективами сотни камер Лилия, не отрывая взгляда от своего друга, который остался с ней до конца, перестала бороться за жизнь. Рольф взял из ее рук покрышку, закрыл ей веки, прижал ее к груди на несколько минут, а потом отпустил. Лилия медленно пошла ко дну. Цветок в грязи…

Ты вернулся ко мне другим человеком. Я часто хожу с тобой на телестудию, и мы снова смотрим видеозаписи Лилии. Ты внимательно вглядываешься в изображение, хочешь найти что-то упущенное, понять, что еще можно было придумать для ее спасения, что в тот момент тебе не пришло в голову. Или же ты всматриваешься в кадры хроники, как в зеркало, чтобы увидеть себя в нем без одежд, без прикрас. Твои камеры лежат в шкафу, ты ничего не пишешь и не поешь. Ты часами сидишь у окна и смотришь на горы. Я рядом с тобой – жду, пока ты закончишь путешествие внутрь себя и залечишь старые раны. Знаю, что, когда ты преодолеешь свои кошмары, мы возьмемся за руки и снова пойдем вперед.

И в этот момент Шахерезада, увидев первые утренние лучи, скромно умолкла.

«Тысяча и одна ночь»

Примечания

1

Перевод М. Салье.

2

Сарсуэла – испанская разновидность оперетты.

3

Сид Кампеадор (Родриго Диас де Бивар; 1043–1099) – кастильский дворянин, самый знаменитый участник Реконкисты, главный герой испанского национального эпоса «Песнь о моем Сиде» (XII в.) и многочисленных романсов.

4

Виталисио (исп. vitalicio) – «пожизненный»; в данном случае – пожизненный президент.

5

Карлос Гардель (1887–1935) – аргентинский актер, певец, латиноамериканский «король танго».

6

Имя Консуэло (исп. consuelo) означает «утешение».

7

Святая Луция Сиракузская (ок. 283 – ок. 304) – христианская великомученица, покровительница слепых.

8

Болеро – испанский и латиноамериканский народный танец и музыка к нему. Кумбия – колумбийский народный танец, который в изначальной версии исполняют с зажженной свечой в руке. Ранчера – жанр народных мексиканских песен о любви, родине и природе.

9

Фританга – очень жирное латиноамериканское блюдо из рубленого жареного мяса с ливером и овощами.

10

Война за независимость испанских колоний в Америке происходила в 1808–1826 годах.

11

Святая Рита Кашийская (1381–1457) – средневековая святая, монахиня-августинка, заступница в невозможных делах; к ней обращаются те, кто желает сохранить чистоту, и те, кто страдает в браке.

12

Кубинская революция, свергнувшая военного диктатора Фульхенсио Батисту, готовилась с 1952 года, партизанские и открытые военные действия велись с 1956-го; 31 декабря 1958 года диктатор Фульхенсио Батиста покинул Кубу, 1 января 1959 года в Сантьяго и Гавану вошли повстанцы, а 8 января – Фидель Кастро.

13

«Но пасаран!» («Они (фашисты) не пройдут!») – лозунг республиканцев во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов.

14

Сара Бернар (Генриетт Розин Бернар, 1844–1923) – блестящая французская драматическая актриса; вследствие повторной травмы ей в 1915 году ампутировали ногу, что не помешало ей продолжать играть и гастролировать до 1922 года.

15

Речь, несомненно, идет о Габриэле Гарсиа Маркесе.

16

Сьерра-Маэстра – горный массив на юго-востоке Кубы, куда в декабре 1956 года прибыл революционный отряд, который впоследствии стал центральным фактором революции и борьбы с Фульхенсио Батистой; в составе отряда были, помимо прочих, Фидель Кастро, Рауль Кастро и Эрнесто Че Гевара.

17

Речь идет о событиях августа 1968 года, когда Советский Союз ввел войска в Чехословакию для подавления Пражской весны.

18

Мартин Порресский (1579–1639) – перуанский священник и врач, монах-доминиканец, сын рыцаря ордена Алькантара и темнокожей вольноотпущенницы; канонизирован в 1962 году и считается покровителем мира.

19

От исп. crepúsculo – сумерки.

20

Койрон – травянистое растение с остроконечными побегами, применяемое для изготовления кровли жилищ в Боливии и Чили.

21

Болеадорас – метательное орудие, 2–3 каменных шара на одном или нескольких ремнях, бросаемых охотником или пастухом, чтобы спутать ноги животного.

22

«Хоровод святого Мигеля» – детская игра в «каравай»; «мандандирун-дирун-дан» – боливийская народная песня, сопровождающая детскую забаву, напоминающую игру «Бояре, а мы к вам пришли…».

23

Альпаргаты, или эспадрильи, – национальная испанская обувь, подошва которой изготавливается из пеньки.

24

Марио – имеется в виду Марио Каварадосси, герой оперы Джакомо Пуччини «Тоска» (1900).

25

Хосе – герой оперы Жоржа Бизе «Кармен» (1874), чью жизнь разрушила роковая любовь к заглавной героине, которую он в финале убивает.

26

Аида – героиня одноименной оперы Джузеппе Верди (1870). Лючия ди Ламмермур – героиня одноименной оперы Гаэтано Доницетти (1835).

27

Мадам Баттерфляй – молодая японка Чио-Чио-сан, героиня одноименной оперы Джакомо Пуччини (1904).

28

Имеется в виду Симон Боливар (1783–1830), вождь борьбы за освобождение Латинской Америки от испанской короны.

29

Боа-Виста (Boa Vista) – город в Бразилии, столица штата Рорайма; Эль-Платаналь (El Platanal) – низменность в бразильском штате Мату-Гросу.

30

Йопо (Anadenanthera peregrina) – кохоба, южноамериканское дерево, плоды которого обладают галлюциногенными свойствами.

31

Оното (Bixa orellana) – бикса аннатовая, тропический кустарник, из плодов которого получают приправу и пищевой краситель.

32

Кураре (Strychnos toxifera) – стрихнос ядоносный, южноамериканское растение, из коры которого индейцы готовят яд для наконечников стрел.

33

И имя, и фамилия персонажа означают «звезда», Эстер – на иврите, Лусеро – на испанском.

34

Клавелес (исп. claveles) – гвозди́ки (Dianthus caryphyllus).

35

Святая Бернадетта (Бернадетта Субиру, 1844–1879) – французская католическая святая из Лурда, которой, по ее словам, являлась Дева Мария в гроте, где затем открылся целебный источник; покровительница больных.

36

Колониальная эпоха в Латинской Америке длилась с ХVI по XVIII век.

37

Готы (в Колумбии) – креолы, после достижения независимости от испанской короны кичившиеся своим богатством и испанским происхождением.

38

Фома Аквинский (1225–1274) – итальянский теолог и католический философ, монах-доминиканец; теоретизировал в том числе об ангелах и положении человека в иерархии, выстроенной от животных к ангелам.

39

Из стихотворения «Хоть сейчас ночь» чилийского поэта Карлоса Болтона. – Примеч. автора.

40

«Опус Деи» («Opus Dei») – «Дело Божие», католическая церковная организация, пропагандирующая достижение святости в повседневной жизни.

41

Орчата – распространенный в Испании и странах Латинской Америки прохладительный напиток из клубеньков растения чуфа, риса, кунжута, семен хикаро, арахиса и т. д.

42

Алькальд (исп. alcalde) – городской голова, мэр.

43

Упомянуты два рода орхидей из Центральной и Южной Америки: брассия (Brassia) – род орхидей с цветами, формой похожими на пауков; плевроталлис (Pleurothallis) – род орхидей с мелкими цветами.

44

Аллюзия на Екк. 3: 20: «Все возвращается на круги свои: все пришло из праха, и в прах все возвратится».

Content

Исабель Альенде
Ева Луна. Истории Евы Луны

Ева Луна

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Истории Евы Луны

Два слова

Развратная девчонка

Клариса

Жабий рот

Золото Томаса Варгаса

Если б мое сердце отозвалось

Подарок для любимой

Тоска

Валимаи

Эстер Лусеро

Блаженная Мария

Из бездны забвения

«Маленький Гейдельберг»

Жена судьи

Путь на Север

Гость учительницы

С должным уважением

Бесконечная жизнь

Скромное чудо

Месть

Письма обманутой любви

Дворец-призрак

Из праха в прах

Примечания