Виктория Богачёва

Жена самурая

Пролог

Все началось еще с вечера, когда в комнату постучалась молоденькая служанка.

— Госпожа, ваш отец приказывает вам спуститься. Он хочет поужинать с вами и с вашей матушкой.

— Она мне не мать, — привычно огрызнулась девушка и аккуратно положила кисточку для туши в специальную подставку.

— Простите, госпожа, — поклонилась служанка и, пятясь, вышла.

— Не нравится мне все это, совсем не нравится, — пробормотала Наоми[1] и вновь взялась за кисть. — Что на сей раз для меня задумал отец? — она поморщилась, старательно выводя на рисовой бумаге иероглиф «отчуждение».

Скомкав пять листов и вконец расстроившись, она резко поднялась и хлопнула в ладоши.

Тут же на зов явилась служанка.

— Да, госпожа?

— Убери здесь и принеси зеленое кимоно в мелкий цветок.

— Хорошо, Наоми-сан.

Оставшись в одиночестве, Наоми подошла к окну, выходившему в сад.

«Слуги не метут лишний раз и без того чистые полы, а значит, по крайней мере, ужин будет действительно семейным. Если это вообще можно назвать семьей», — она вновь поморщилась и прислонилась к оконной створке, наслаждаясь закатом.

Солнце медленно садилось, окрашивая небо в розовато-оранжевый цвет и последними лучами играя с кроной деревьев, листву которых трепал теплый ветер.

«Скоро цветение сакуры… даже думать об этом не хочу… ведь это так свойственно нашему клану: приурочить какое-нибудь событие к природному явлению. Будь то сильные грозы в октябре или цветение моего дерева».

Тихо прошелестели раздвигающиеся створки, и в комнату вновь вошла служанка.

— Ты заставляешь себя ждать, Неко.

— Простите, Наоми-сан… — начала она.

— Оставь. Давай скорее кимоно, — она небрежно махнула рукой и скинула на пол халат. — Как там повязки? — спросила Наоми, безуспешно пытаясь придать голосу беспристрастность.

Но Неко хватило ума не жалеть хозяйку и не сочувствовать ей.

— Бинты совершенно чисты, — просто сказала она.

— Значит, все зажило… — шепнула Наоми и повела плечами: последнее наказание отца запомнится ей надолго.

Неко помогла своей госпоже надеть кимоно и собрать длинные черные волосы в элегантный пучок. Когда служанка начала завязывать оби[2], Наоми, почувствовав, что Неко прикрепляет ей специальную доску для пояса, протестующе мотнула головой.

— Нет. Оставь. Никакого оби-ита[3]. Не хочу.

— Хорошо, Наоми — сан. Но вам следует знать, что это был приказ вашей матушки…

— Она не моя мать. Сколько раз я должна повторить, чтобы ты перестала ее так называть? — горько и тихо спросила она, не имея сил ни на раздражение, ни на громкий окрик.

Так много всего навалилось в последнее время. Придирки мачехи стали как будто дотошнее, а наказания отца — больнее. Все повторялось раз за разом, неделя за неделей: Наоми не давала согласия на свадьбу, и он бил ее. Вновь не давала и вновь получала десяток ударов. Сколько уж было их, таких порок?..

Она устала, Ками-сама, как же она устала.

— Простите, Наоми-сан, я, правда, больше не буду, — взволнованно произнесла Неко, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Ничего, — ломким голосом ответила та. — Ничего.

Она поправила волосы, провела ладонями по талии и бедрам, разглаживая тонкий шелк, и направилась к дверям. Уже спускаясь по лестнице, она взглянула вверх. Свет играл тенью на контурах ее лица, подчеркивая высокие, острые скулы. Наоми выпрямила плечи и вздернула подбородок, не собираясь выдавать внутреннего напряжения и волнения, что бушевало в душе. Ее губы дрогнули в усмешке, когда она представила грядущий ужин. Ужин семьи, частью которой ее почти никто не считал. Старшая дочь, наследница великого клана… Ошибка отца в молодости, досадная помеха, кость в горле для многочисленной родни.

Наоми прошла по длинному коридору и распахнула дверь, ведущую в комнату, где проходили трапеза.

Мачеха уже ждала ее, сидя на подушках перед низким столиком.

— Ты опоздала, девочка, — строго сказала она, смерив падчерицу пристальным взглядом.

— Нет. Отец ведь еще не пришел.

— Дерзишь? — женщина облизнула губы. — Спина уже успела зажить? — мачеха усмехнулась и провела ладонью по волосам, собранным в высокую традиционную прическу. — В любом случае, он — мужчина и имеет право задерживаться, а ты должна всегда приходить раньше своего господина.

«Ну, конечно-конечно, змеюка. Ты так действительно думаешь», — фыркнула Наоми и села напротив. Но вслух она сказала совсем другое:

— У меня нет господина, и никогда не будет.

— Не смеши меня, девочка, — мерзко улыбаясь, произнесла мачеха. — Отец — твой господин сейчас, а муж будет им после свадьбы.

Наоми промолчала, крепко прикусив язык. Сил спорить с мачехой у нее не было, да и не хотелось тешить ее самолюбие. Поэтому она лишь склонила на бок голову и нацепила на губы привычную милую улыбочку, выручавшую ее на каждом семейном сборище. Однако ее глаза по-прежнему смотрели жестко и прямо, с едва уловимым насмешливым прищуром.

— И вскоре тебе представится возможность проверить мои слова на практике, — многообещающе пообещала мачеха и замолчала.

«Что она имеет в виду? Какая возможность? Что они задумали с отцом?» — лихорадочно соображала Наоми, пытаясь сохранить на лице невозмутимое и беспристрастное выражение.

Она покосилась на мачеху: та смотрела перед собой отсутствующим взглядом, и многочисленные заколки в ее прическе блестели под светом множества масляных ламп, которые слуги зажгли для ужина.

«Что, девчонка, навела я тебя на мысль? — про себя глумилась над падчерицей Хеби[4], разглядывая ничего не выражающим взглядом поверхность стола. — Слава Богам, недолго тебя нам терпеть осталось. Скоро уйдешь, наконец, из семьи, и тогда можно будет задуматься о судьбе моей Ханами», — она улыбнулась, подумав о дочери.

Открылись раздвижные двери-седзи, и в комнату для трапезы вошел глава семейства и клана — господин Токугава, высокий, но уже обрюзгший мужчина средних лет. Он был одет в простое, но вместе с тем безумно дорогое кимоно из черного шелка. По его подолу стелился набивной узор золотой нитью: листва переплеталась с тонкими ветками. Незатейливо завязанный оби темно-синего цвета подчеркивал некоторую сутулость осанку мужчины и вываливающийся живот.

— Добрый вечер, отец, — первой поприветствовала его дочь, с удовольствием читая на лице мачехи легкую неприязнь.

— Добрый вечер, аната[5], — произнесла Хеби, склонившись.

Коротко кивнув в ответ, Такао Токугава опустился перед столом на колени.

Повинуясь хлопку хозяйки, слуги принялись разносить многочисленные маленькие тарелочки с яствами. Наоми уныло смотрела на них, раздумывая над словами мачехи, не сулившими ей ничего хорошего. Глубокий голос отца прервал ее метания.

— Наоми, мне надоело терпеть твою непокорность и нежелание вести себя, как подобает послушной дочери. Это недостойно, и твои отказы уважаемым женихам позорят наш клан. Я решил положить этому конец. Я нашел тебе мужа, и твое мнение здесь уже ничего не значит, — жестко говорил Такао, испепеляя дочь взглядом.

Его тон заставил Наоми мгновенно поверить: отец не шутит и не угрожает, не пытается ее обмануть. Его слова — это та правда, с которой ей придется смириться. Казалось, ее огрели по голове чем-то тяжелым: такой в ней стоял звон. Наоми часто заморгала, пытаясь прийти в себя, и стиснула под низким столиком кулаки. Ей пришлось сцепить зубы, чтобы не начать спорить, чтобы не огрызнуться. Ей нужно все хорошенько обдумать, а если отец накажет ее за дерзость, то думать она сможет лишь об истерзанной спине.

«Ками[6]-сама, кого нашел мне отец? Что же за человек мой будущий муж, раз плюет на Богов и клятвы, раз готов без их одобрения взять себе жену, нарушив тем самым обычаи, что священнее всего?» — ею овладел страх: настоящий, липкий, опутывающий страх.

Такого она не чувствовала еще никогда, даже под палкой отца.

— Наоми, ты меня слышишь? — было видно, что Такао уже не в первый раз зовет ее.

— Просто девочка пока не может прийти в себя от счастья, — елейным голосом произнесла Хеби, и в ее глазах сверкнуло торжество.

Женщина знала, с кем договорился о браке муж, и думала, что впору делать ставки, как долго падчерица продержится в той семье: неделю или чуть больше?

— Да, отец, я тебя слышу, — возвращение к реальности было болезненным, но необходимым.

Сейчас Наоми должна собраться и взять себя в руки. Поплакать и покричать она сможет потом. Не за этим столом, где ее отчаяние не тронуло бы никого, лишь развеселило бы да доставило удовольствие.

— Ты не заставишь меня выйти замуж, — тихо, но твердо сказала Наоми.

— Я, кажется, ослышался. Повтори, что ты сейчас сказала, — приказал господин Токугава, медленно поднимаясь с подушки и нависая над дочерью.

— Я не выйду замуж, — повторила Наоми, вставая навстречу отцу. В ее глазах решимость плескалась со страхом, и Такао, как никто, знал этот страх.

— Да? Ты, правда, так думаешь? — он усмехнулся, нехорошо прищурившись.

Щеки Наоми заалели, и в глазах мерзко защипало. Она сжала опущенные вдоль тела руки в кулаки и вздернула подбородок, борясь с унижением.

— Правда, — на выдохе ответила она.

Глаза Такао недобро сверкнули, и Хеби, было засмеявшаяся, замолчала, словно почуяв недоброе.

— Ты едва ли понимаешь, что сейчас говоришь, — отец медленно приблизился к Наоми, и его голос понизился до угрожающего шепота.

— Очень даже понимаю, — так же тихо ответила она, смотря на него с нарастающим испугом.

— Ты не смеешь противиться. Я разговариваю с тобой не как отец, но глава клана.

— Разумеется, Такао-сама! — ядовито огрызнулась Наоми.

— Довольно, — Токугава вскинул руку. — Довольно с меня твоей строптивости. Ты выходишь замуж. Согласие клана получено. А твое — уже ничего не значит.

— Когда-то меня учили другому, — вполголоса произнесла она.

— Глупые же у тебя были учителя, — заметила Хеби, хмыкнув. Она знала, что первых наставников ее падчерице выбирала родная мать.

— Не смейте так говорить, — гневно начала Наоми, но хлесткая пощечина обожгла щеку, заставив замолчать.

— Не смей дерзить матери, — ровным голосом велел ей Такао, поджав губы.

— Она мне не мать! — воскликнула Наоми, забывшись на мгновение.

— Замолчи, девчонка! — отец ударил ее второй раз, окончательно потеряв терпение. Он стиснул ее плечи и сказал, глядя прямо в глаза. — Ты выйдешь за Такеши Минамото через месяц, и это не обсуждается.

Услышав, Наоми вскинула на него гневный, полный ненависти взгляд. Она поморщилась от боли, чувствуя кровь в уголке разбитой губы. Неудивительно. Глупо было ей гадать, какой мужчина согласится взять ее в жены, наплевав на обычаи и заветы. На такое мог решиться лишь он один — наследник проклятого и забытого богами клана Минамото. Наоми сжалась в руках отца, сгорбилась под тяжестью обрушившегося на нее известия.

Удивленный Такао отпустил ее, разжав железную хватку пальцев.

— Так-то лучше, — произнес он ровным голосом. — Давно было пора тебе обуздать свой строптивый нрав.

Наоми мазнула по отцу тусклым взглядом. Гнев и злость покинули ее, словно их и не было. Она повернулась и вышла прочь, не спросив разрешения, и никто не одернул ее, не посулил скорое наказание. Едва переставляя ноги, она поднялась в свою комнату, где встретила встревоженную Неко. Та вопросительно смотрела на хозяйку, не решаясь заговорить первой.

— Ты ведь уже наверняка знаешь, — Наоми грустно усмехнулась. — Такие вещи слуги всегда узнают первыми.

— Я слышала сегодня разговор кухарки, — Неко кивнула, — но не думала, что это правда.

— Отцу, видимо, совсем уж не терпится избавиться от меня. Но я сама виновата: нужно было думать, прежде чем отказывать каждому жениху. По крайней мере, у меня была иллюзия выбора, а теперь…

Она мрачно замолчала, качая головой.

— Я выхожу замуж за Такеши Минамото. Не могу отказать отцу в его изуверской находчивости.

Глава 1

Смятение

Она проснулась задолго до восхода солнца. Наоми привыкла так вставать: ей нравилось раннее утро, нравилась особенная, предрассветная тишина и редкое чувство одиночества.

Она выскользнула из-под тонкого одеяла, поднялась с футона и подошла к окну. Туманная дымка стелилась по траве и возле самых корней могучих, старых деревьев. На стебельках еще лежала крупная, холодная роса, и улыбка тенью скользнула по губам Наоми. Она стянула волосы в высокий хвост, надела широкие штаны-хакама[7], короткую куртку из грубой ткани и тихо вышла из комнаты. Она направлялась глубоко в сад, туда, где уже заросло травой место, где некогда тренировались наследники клана Токугава.

Ее дед отчего-то не стал учить ее отца воинскому искусству, а тот, в свою очередь, не обращал внимания на негодную дочь. Несколько лет назад неведомые пути занесли в их отдаленное поместье старого монаха-отшельника и, коротая долгие зимние вечера, он рассказывал Наоми о боевых искусствах. Он прожил у них три года и успел за это время обучить кое-чему юную наследницу клана Токугава. Она владела кинжалом и неплохо управлялась с нагинатой[8] — изогнутым клинком, закрепленным на длинной рукояти.

Наоми начала с легкой пробежки, потом плавно перешла к пока еще невысоким прыжкам и стелющимся по земле перекатам. Она кувыркалась, делала стойки и выпрыгивала, приземляясь на руки, вытягивалась в тугую струну, использовала махи и выпады ног.

Она остановилась, приземлившись на одно колено, и опустила голову вниз. Ее спина и грудь вздымались, у Наоми сильно перехватило дыхание, и ей недоставало воздуха, но она была довольна проделанным. Она не тренировалась достаточно долго: целых две недели, пока заживали следы очередного наказания. И сейчас она радовалась, что не растеряла навык за прошедшее время. Теперь это стало особенно важным: она должна быть сильной и готовой ко всему.

Наоми поднялась и ладонью смахнула капли пота со лба. Она взяла палку, имитирующую нагинату, взмахнула ею пару раз, перебросила из руки в руку, проверяя точку равновесия и провела серию легких, скользящих выпадов и уколов. Она не атаковала невидимого противника, но оборонялась, стелясь и скользя по земле, уходила от его ударов.

Вначале в тренировках Наоми двигало желание доказать отцу, что она хорошая, достойная дочь. Она вычитала, что всех наследников клана Токугава обучали воинскому искусству, и решила, что, если она тоже научится, то отец будет ее любить. Когда-то голову Наоми посещали столь нелепые фантазии… Довольно скоро она смирилась, что отцу все равно, умеет она драться или нет, достаточно ли она успешна в каллиграфии, хвалят ли ее наставники. Любви к дочери у него не прибавлялось, да и как может прибавиться что-то к тому, чего просто нет?

Суровый дед Наоми отец заставил ее отца заключить брак, чтобы скрепить военный союз двух кланов. Любимую отца выдали замуж за другого, и она погибла родами. Такао ненавидел свою жену, считая, что она виновата в случившемся, и также ненавидел рожденную ею дочь. Мать Наоми умерла, когда ей едва исполнилось три, а отец привел в поместье новую хозяйку уже спустя неделю.

Наоми резко мотнула головой, избавляясь от неприятных воспоминаний. К чему было забивать ими голову? Они несли лишь горечь детской обиды да боль утраты единственного родного человека.

Взглянув на солнце, Наоми поняла, что провела на тренировочной поляне больше часа. Ей давно было пора возвращаться, чтобы успеть до пробуждения отца и мачехи. Она вошла в дом с заднего входа для слуг, улыбнулась в ответ на поклон повара и взяла блюдо с фруктами, не собираясь спускаться к завтраку. Неко уже ждала ее в комнате, и вид у нее был явно сконфуженный.

— Токугава-сама велел, чтобы вы были на завтраке, — сказала она, помогая Наоми снять кимоно. — Там будет вся семья. Он хочет рассказать о вашей помолвке.

— О, будто кто-то еще не знает, — язвительно фыркнула наследница Токугава и опустилась в деревянную бадью. Теплая вода помогла ей расслабиться и снять тянущее напряжение мышц, успевших слегка отвыкнуть от серьезных нагрузок.

Она редко виделась с членами клана, особенно с младшей ветвью. Ее никто особо не жаловал: видели поведение Такао и понимали, что он не ценит наследницу, а значит, не стоит и им. Впрочем, Наоми вообще сомневалась, что есть люди или вещи, которые отец бы ценил. Он не заботился о состоянии и положении клана, не волновался о своей чести. Когда-то Токугава были могущественной семьей, но за последние поколения превратились в торговцев и купцов. Еще десяток лет, и такие кланы, как Асакура, Ода, Минамото, Фудзивара и Тайра окончательно перестанут с ними считаться.

Изрядно остывшая вода вернула Наоми к реальности. Она вылезла из бадьи, замотавшись в простыню, разобрала на пряди длинные черные волосы, чтобы те быстрее сохли, и уселась перед низким столиком, за которым обычно занималась каллиграфией. Неко неслышной тенью скользила по комнате, убирая грязные бинты и кимоно, смахивая пыль, вытирая попавшую на пол воду.

Наоми смотрела перед собой отсутствующим взглядом. Ей было страшно, и неизвестность пугала ее больше всего. Что она знала о клане Минамото?

После внутренне резни, устроенной несколько лет назад, клан — хотя о каком клане можно говорить, если от него остались лишь двое? — жил очень уединенно. В поместье не бывали гости, не устраивались приемы и встречи. Двух оставшихся в живых мужчин Минамото видели лишь во дворце Императора и — изредка — в домах других кланов.

Достоверных сведений было ничтожно мало, зато слухов — предостаточно. Чего стоили одни лишь сплетни о расправе, учиненной Кенджи и Такеши Минамото над убийцей их родичей. Или о том, как Минамото наказывают провинившихся крестьян. Или о том, как они обращаются с женщинами. Если хоть часть из них была правдой, то Наоми ждала очень, очень короткая жизнь.

Она вздрогнула и обхватила себя за плечи, почувствовав, что дрожит. Ей не следует верить пересудам людей. О ней иногда тоже болтают, и, если судить по тем разговорам, выходит, что она родилась строптивой калекой, изъян которой скрывает одежда. Иначе с чего бы отцу так не любить свою дочь? А может, она ему вовсе не дочь? Может, мать прижила ее от слуги?..

За подобными размышлениями Наоми провела большую часть утра, пока Неко не напомнила ей о скором завтраке. В четыре руки они ловко управились с кимоно и стянули ее волосы в красивый узел на затылке, украсив его гребнем и двумя длинными заколками с бусинами на концах.

— Не забудьте нанести пудру, — предусмотрительно напомнила служанка, протягивая хозяйке небольшую баночку.

— Даже не подумаю, — Наоми усмехнулась и приложила ладонь к правой щеке, где после вчерашнего вечера уже наметилось несколько синяков. — Для чего мне скрывать их? Будто то, что отец бьет меня, является тайной!

— Такао-сан рассердится.

— И пусть, — она дерзко сверкнула глазами. — Наказывать он меня больше не станет, лицо перед свадьбой портить не посмеет. Так что не вижу, что такого может сотворить со мной отец, чего бы еще ни делал. В любом случае, помолвку с Минамото он ничем перебить не сумеет.

Она улыбнулась с непривычной для себя циничностью и вышла за дверь, чтобы спуститься в большую комнату, где обычно проходили совместные трапезы. В ней собрались уже почти все представители клана, и Наоми улыбалась им, пока шла к своему месту по левую руку от отца. Она видела ответные улыбки, но знала, что они ничего не стоят. Никто из них никогда не заступался за нее, не пытался поговорить с главой клана, не пытался его смягчить.

Ее лицо горело от любопытных, пристальных взглядов, вызванных то ли новыми синяками, то ли известием о ее скорой помолвке с Минамото. Тщательно следя, чтобы не запутаться в длинном подоле кимоно и позорно не оступиться, Наоми просеменила к столу и опустилась на подушечку, коротким поклоном приветствуя мачеху и отца. Недовольный ее опозданием Такао поджал губы, но ничего не сказал. Он взялся за палочки и громко произнес:

— Итадакимас[9]!

Глава клана приступил к еде, а значит, все остальные тоже могли начать завтрак.

Без всякого удовольствия Наоми подцепила кусочек риса и не успела его проглотить, когда услышала придирку мачехи:

— Почему ты не привела лицо в порядок прежде, чем спуститься?

— Не захотела, — Наоми раздраженно дернула плечом и почувствовала, как в груди теплеет — такое ошеломленное лицо сделалось у Хеби.

«Что ж, — подумала она, разглядывая сидящую напротив мачеху, — пожалуй, напоследок я смогу поразвлечься. Отец не станет меня избивать, а значит, ничто не помешает мне с ней пререкаться».

— Ты нарываешься на наказание? — Хеби склонила голову набок, пристально вглядываясь в падчерицу.

К их перепалке уже начали прислушиваться другие представители клана, и Наоми вдруг сделалось безумно весело.

— Знаете, едва ли вы сможете придумать нечто более изощренное, чем моя помолвка с Минамото, — парировала она и улыбнулась.

— Замолчите обе. И следи за языком, Наоми. До твоей свадьбы еще месяц, так что любые следы успеют затянуться.

Она вскинула взгляд, но сдержалась, крепко стиснув зубы, а Ханами — ее сводная сестра — о чем-то шепнула матери, и они обе рассмеялись. Внутренне уязвленная, Наоми постаралась не подавать виду, что поняла насчет чего, а точнее, кого, была эта шутка. Не хватало распыляться на их мелкие уколы.

— Может, стоит запереть ее в комнате на этот месяц? — Хеби взглянула на мужа. — Это научит девочку смирению.

— И избавит меня от необходимости разделять с вами пищу.

Такао дернулся, темнея лицом.

— Еще слово, лишь одно слово, и я велю высечь. Но не тебя, а твою служанку.

Наоми обожгла его ненавидящим взглядом, но прикусила язык: отец всегда знал, куда бить. Знал он так же и то, что теперь она не посмеет раскрыть рта: своя боль и наказание ее не волновали, но чужие…

— Интересно, матушка, а как поступают в клане Минамото с зарвавшимися женщинами? — мило улыбнувшись, спросила Ханами, и по общему столу зашелестел смех. — Думаю, они знают множество способов, как укоротить язык непослушной жене.

Наоми устало посмотрела на девочку. Ей едва минуло двенадцать, а характер уже отличался особенной мерзопакостностью. А ее мать лишь сильнее это взращивала. Такао же не принимал никакого участия в воспитании младшей дочери, и Наоми находила, что тот попросту разочаровался и в женщинах, и в детях. Все известные ей отцовские бастарды были девочками, и порой это знание вызывало у нее нервные смешки.

Остаток завтрака Наоми провела в молчании, пытаясь не обращать внимания на перешептывания родственников, пытаясь игнорировать обращенные к ней взгляды. Она с трудом дождалась разрешения отца встать из-за стола, чтобы позорно сбежать в свою комнату.

— Как отец вообще мог додуматься и предложить Минамото свадьбу? Не верю, что сватовство исходило от них! Интересно, чем отец их взял? Уж не моим богатым приданым, — Наоми принялась измерять комнату шагами, походя избавляясь от тяжелого и неудобного кимоно. Она лихорадочно соображала, припоминая первую и единственную встречу с Такеши в сознательном возрасте, состоявшуюся год назад.

Ежегодно Император устраивал во дворце большой прием, на котором собирались главы значимых кланов со своими семьями. Такао такие приемы ненавидел: у него не было достойных наследников, которыми можно было бы похвастаться, но он не мог не подчиниться приказу Императора. Поэтому каждую весну, скрепя сердце, брал жену и двух дочерей для поездки в Эдо[10]. Наоми полагала, что больше всего его раздражает невозможность оставить дома ее.

На тот прием она впервые надела взрослое, женское кимоно со всеми приличествующими наряду украшениями и знаками. Они свидетельствовали о ее шестнадцатилетии и о вступлении в возраст, необходимый для сватовства.

Год назад Наоми еще наивно полагала, что отец не выдаст ее за представителя сильного клана, а найдет жениха из вассальной семьи, чтобы она могла остаться Токугава и родить наследников, которым Такао передаст власть в обход дочерей. Она продолжала слишком хорошо думать об отце, будучи уже во взрослом возрасте. Продолжала верить в него.

На приеме ее повсюду сопровождали пристальные, изучающие взгляды, и Наоми чувствовала себя выставленным на торг товаром. Мужчины будто приценивались к ней, прикидывая, стоит ли своего приданого ее скрытая кимоно фигура, ее лицо под слоем пудры. В конце она не выдержала и сбежала на террасу в сад, подальше от назойливых взглядов. Как оказалось, не она одна искала уединения.

Такеши стоял на нижней ступени, вглядываясь в темноту перед собой, в которой с трудом угадывались силуэты деревьев. Наоми узнала его по черному кимоно без какой-либо вышивки и единственному вееру на спине. Он до сих пор носил траур, хотя после устроенной в клане резни минуло четыре года.

Наоми резко остановилась, увидев его, и начала пятиться назад, решив, что между оценивающими взглядами и обществом Такеши Минамото она выберет первое. Но мужчина, уловив шум позади себя, повернул голову, и Наоми замерла. Теперь, когда ее заметили, было глупо убегать.

— Добрый вечер, Такеши-сан, — сказала она, набрав побольше воздуха. Минамото ограничился лишь сухим кивком, явно недовольный тем, что его уединение было нарушено.

«Вот уж! — уязвленная, Наоми сердито тряхнула головой. — Не стану уходить. Терраса принадлежит не ему одному».

Но все же она отошла от Минамото в дальний угол и навалилась на поручни локтями, переступая с ноги на ногу. За целый день она так устала от гэта[11] со слишком высокой платформой, что сейчас обувь казалась ей пыточным орудием. Решившись, Наоми скинула ее, с облегчением ступая на ровную поверхность пола. От радости — сбежала с приема, избавилась от гэта — она принялась негромко напевать себе под нос, пока не услышала недовольный вздох Минамото.

Развернувшись всем телом, он смотрел на нее в упор и, судя по выражению лица, стоял так уже некоторое время.

Наоми поежилась. Она успела забыть, что была на террасе не одна, и сейчас страх перед Минамото накрыл ее с новой силой.

— Здесь ты мужа себе не найдешь, — сказал он, поглядывая на ее взрослое кимоно.

«Намекаешь, что мне нужно уйти?!»

— Оу, а я и не стремлюсь, — улыбнулась Наоми, игнорируя его недовольство. — Жену, кстати, ты тоже не сыщешь.

Она лукавила, конечно. Ей хотелось выйти замуж, но с одной целью: избавиться от опеки отца. Так она думала раньше. Но сегодня на приеме смогла убедиться, что ее представления о браке были донельзя наивными. Многие мужчины были ничуть не лучше ее отца. Выйдя из-под его влияния, она может оказаться у почти такого же человека, если не хуже.

— Ты слишком самонадеянная для девушки, за которую дают настолько небольшое приданое, — ровным голосом заметил Такеши, буквально впиваясь колючим взглядом в ее лицо.

Наоми дрогнула: этого она не знала.

— Странно, — она нашла силы для циничной ухмылки, — я думала, отцу не терпится избавиться от меня.

— Видимо, не настолько, чтобы окончательно разорить свой клан, — презрительно выплюнул Минамото, и Наоми вспыхнула.

Оскорбления клана всегда задевали ее куда сильнее, чем личные.

— Ну что же. Маленькое приданое, но большие возможности. Когда-нибудь мои дети смогут унаследовать за отцом клан Токугава.

— Если к тому времени им будет, что наследовать, — бросил напоследок Такеши и ушел, оставив ее в смятении и одиночестве.

— Не думаю, что Минамото нужен наш клан, — Наоми покачала головой. — Им нужно восстанавливать свой собственный, а значит, вероятность того, что придется отдать одного из сыновей в другую семью, должна их только отталкивать… Ками-сама, я ничего не понимаю! Зачем я им?

Весь день Наоми провела в комнате, пытаясь с помощью каллиграфии унять царивший в голове хаос и упорядочить мысли. Раз за разом она концентрировалась, выводила кисточкой замысловатые узоры и, недовольная, сминала лист, берясь за следующий. Иероглифы не желали выходить идеальными, и Наоми знала, что причиной тому было ее душевное смятение. Искусство каллиграфии не терпело волнения, не терпело бурных чувств, а она все никак не могла успокоиться и взять себя в руки.

Неизвестность пугала ее намного сильнее замужества. Почему Минамото выбрали ее? Каковы их мотивы? Какую они преследуют цель?..

Наоми пообещала, что не сдастся, пока не выяснит правду. Пока не поймет истинные причины их поступков.

Вечером она нашла в своей богатой коллекции свиток, чтение которого забросила после нескольких первых слов. Теперь же он до жути ее позабавил:

«Клан Минамото был основан демоном, который смешал свою кровь с кровью наследницы престола, так гласят легенды, и сами люди этого клана гордятся своей демонской и царской кровью. Во время войны Минамото больше других помогали императору и за это получили бесчисленные награды.

Самыми жестокими методами, самыми ужасными пытками они добывали тайные сведения у врага. Воистину пытки были ужасны. Ведь даже самые преданные самураи ломались под ними и открывали правду…».

— Выходит, я выхожу замуж за Они[12] в человеческом обличии!

Наоми так и заснула со свитком в руке, увлекшись чтением воспаленных фантазий о бесчеловечности представителей клана Минамото.

Утром ее разбудила взволнованная, испуганная Неко:

— Госпожа! Ох, госпожа, вставайте! Я только что подслушала разговор Хеби-сан и Ханами-сан! Она сказала, что вечером на традиционную чайную церемонию приедут Кенджи-сама и Такеши-сама. И ваш отец велел ей сообщить об этом вам, но она не будет этого делать.

— Хочет, чтобы я опозорилась… — медленно произнесла Наоми после долгого молчания. — Спасибо тебе, — уже мягче сказала она, встречаясь взглядом с Неко. — Не представляю, как бы я жила здесь без тебя.

Когда служанка с поклоном ушла, Токугава откинулась на футон, укрываясь тонкой простынею с головой. Ей предстоял длинный, длинный день.

Во время завтрака она с трудом сдерживала себя при виде довольной мачехи. Ей, самое малое, хотелось расцарапать холеное лицо Хеби, вырвать пару прядей безупречных черных волос. Но Наоми могла лишь молча скрипеть зубами и смотреть в стол, чтобы ненароком не выдать себя взглядом. От мачехи можно было ожидать любых подлостей, так что лучше не давать ей понять, что она знает о предстоящей чайной церемонии.

— Знаешь, Наоми, я ведь даже завидую тебе немного, — мечтательно начала Хеби. — Клан Минамото так приближен к императорскому двору, пользуется милостью Императора. Ты будешь частой гостьей на приемах!

Женщина прекрасно знала, как сильно падчерица сторонится чужого внимания, как норовит ускользнуть от толпы и остаться в одиночестве.

Наоми с такой силой сжала деревянные палочки, что услышала тихий треск. Так много всего навалилось на нее в последнее время, буквально за каких-то два дня! И так трудно было сдерживать себя, не позволяя эмоциям прорваться наружу. А сколько ей еще предстояло подобных завтраков?..

Вернувшись в комнату, Наоми тщательно выкупалась, готовясь к предстоящей чайной церемонии. Во всяком случае, что бы на ней ни случилось, она будет выглядеть достойно. Вопреки стараниям мачехи и сводной сестры. Она не позволит пятнать свою честь, которая была ее единственной броней.

Наоми прошлепала босыми ногами к футону, на котором Неко уже разложила фурисоде[13]. Отец никогда не скупился на праздничную одежду для нее, но он предпочитал слишком вычурные цвета и рисунки, и его выбор редко приходился Наоми по душе. Но это кимоно ей по-настоящему нравилось, потому что было сшито по ее наброскам. Единственное из всех.

Она с любовью провела ладонью по бело-розовому шелку, который безупречно подходил к ее светлой коже.

— Нужно нанести пудру, — она лизнула разбитый уголок губы и коснулась ссадины на щеке. Ни к чему было выставлять ее синяки напоказ чужим людям. Такие дела не должны выходить за стены поместья.

Наоми высушила волосы и скрутила их в высокий узел на затылке, закрепив прическу двумя обоюдоострыми сен-бонами вместо привычных шпилек. С ними она чувствовала себя уверенней, хотя сама не знала, чего именно опасалась.

Тонкий шелк кимоно приятно холодил кожу, а длинные расшитые рукава спускались почти до самого пола. Подол был украшен узором из цветков и бутонов сакуры, растущих на тонких ветках весеннего дерева.

Неко помогла повязать ей белоснежный оби, и Токугава подавила вздох. На душе было неспокойно; что-то тревожило ее, то и дело вызывая дрожь. Боги, если жених пугал ее до такой степени сейчас, то что будет в день их свадьбы? В первую ночь?..

Она разгладила отсутствующие складки, поправила безупречно сидящий оби и с трудом сглотнула, приказывая себе дышать ровнее.

Она была готова, когда на улице раздался шум, зазвучали громкие голоса, а на первом этаже засуетились слуги.

Она была готова, когда Минамото Такеши вошел в дом.

Глава 2

Первая встреча

Хеби пребывала в исключительно хорошем настроении. Сегодня ей удастся еще раз щелкнуть падчерицу по ее надменно вздернутому носу. Наоми спустится сейчас к гостям в домашнем, простом кимоно, чем нанесет им тяжелейшее оскорбление. Своим видом она выразит огромное неуважение и опозорит клан Токугава. Помимо этого, она запятнает также и свою честь — много ли уважения будет к девчонке, осмелившейся на подобное? Что хорошего можно будет о ней сказать? Что она не чтит традиций? Не соблюдает древнейшие обряды? Ставит гордость выше собственного достоинства?

После такой выходки Минамото будут вправе разорвать помолвку, но Хеби думала, что этого не случится. Она подслушивала разговоры мужа и знала, что именно Минамото, к ее большому удивлению, предложили скрепить альянс двух кланов свадьбой. Потому она надеялась, что Такеши-сан запомнит нанесенную девчонкой обиду и хорошенько проучит ее позже.

Хеби улыбнулась, заслышав торопливые шаги падчерицы на лестнице. Если она запутается в подоле кимоно и свалится под ноги гостей, будет совсем хорошо.

Такао недовольно оглянулся на жену, раздраженный опозданием дочери. Кенджи Минамото — высокий мужчина, с проседью в иссиня-черных волосах и шрамом на правой щеке — смотрел лишь на своего сына, и по его лицу ничего нельзя было понять. Оба Минамото надели полагающиеся для случая официальные кимоно: темно-темно синие, почти черные, как безлунная ночь, украшенные лишь пятью камонами[14] их клана, нанесёнными с двух сторон на груди, на спине и по одному на каждом рукаве. Отец и сын были удивительно похожи: казалось, Такеши не перенял от матери никаких черт лица. От отца его отличало лишь отсутствие седины да шрама на лице. Он был также высок и крепко сложен, также прямо держал спину, смотрел на людей вокруг себя таким же взглядом: прямым, пристальным.

— Отец, у нас гости? — Наоми, не дойдя нескольких ступеней до конца лестницы, остановилась и глубокого вдохнула, пытаясь придать голосу должное удивление и волнение.

Она на мгновение прикрыла глаза, сосредотачиваясь, и приложила усилие, чтобы разжать судорожно сведенные пальцы. Потом расправила плечи и сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от коридора, где ждали Минамото вместе с ее семьей.

Носить фурисоде — особое искусство, и Наоми не владела им в должной мере. Она была слишком высокой и потому испытывала трудности с равновесием, когда приходилось идти в гэта на платформе и в узеньком кимоно, в котором следовало резать каждый шаг и мелко семенить. Наоми пошатывалась, не в силах идти ровно, а иногда и падала, запутавшись в подоле. Сегодня трудностей ей добавили длинные рукава фурисоде, которые так и норовили попасться под ноги или зацепиться за татами, тем самым заставляя ее спотыкаться.

В детстве за падения и неуклюжесть Наоми дразнили долговязой цаплей. Она вспомнила об этом теперь и закусила губу, пытаясь совладать с рукавами и телом. «Если я упаду, то умру».

Она сделала последний шаг и свернула за угол, оказавшись в конце коридора. Наоми ощутила, как в нее впиваются пять разных взглядов, и вскинула подбородок, что подчеркнуло ее острые скулы.

Уязвленная мачеха смотрела на нее со злым прищуром, а отец досадливо поджимал губы — он вообще редко бывал ею доволен. Наоми нервно повела плечами, разглядывая Минамото из-под опущенных ресниц. Они оба были похожи, отец и сын, отметила она. Темноволосые, высокие, в глухих черных кимоно, единственным украшением которых являлся символ клана. Они даже стояли, одинаково скрестив руки на груди.

Наоми дрогнула, замечая ножны на их поясах. Пусть с завязанными в знак мирных намерений ремешками, но ножны.

Все это длилось не дольше мгновения. Наоми плавно ступила вперед, и ее руки с широкими рукавами взметнулись вверх подобно крыльям птиц. Она сложила ладони лодочкой и поклонилась в пояс. Когда она выпрямилась, на ее губах играла мягкая, дружелюбная улыбка.

— Кенджи-сама, Такеши-сама, добрый вечер, — произнесла она и с недоумением взглянула на Такао. — Отец, отчего ты не сказал мне, что мы ждем сегодня гостей? Я бы надела что-нибудь получше, чтобы их поприветствовать.

Глава клана Токугава метнул в сторону жены убийственный взгляд, не суливший ей ничего хорошего. Он не вмешивался в ее отношения с падчерицей, никогда не защищал Наоми и не пытался ее огородить. В их ссорах он всегда принимал сторону Хеби и наказывал дочь. Но сейчас речь шла не о рядовой склоке. Речь шла о его чести, которая могла быть запятнана. Выйди Наоми в простом кимоно, он не стал бы разбираться и обрушил бы на ее голову все упреки. Но выяснилась правда, да еще таким нелицеприятным образом — при гостях, и Такао был взбешен.

— Выйдите обе вон, — шепотом выплюнул он, стиснув локоть жены, и та, не посмев спорить, выскользнула из коридора вместе с Ханами.

Наоми не скрывала торжествующей улыбки, пока не наткнулась на пристальный, внимательный взгляд старшего Минамото. Она мгновенно потупилась и уставилась в пол, чувствуя, как по щекам расползается предательский румянец. Его, конечно, никто не заметит: скрывая синяки, Наоми нанесла толстый слой пудры.

Плотно сжав губы, она повернулась к гостям и повела рукой, указывая на двери в соседнюю комнату:

— Прошу, проходите. Я распоряжусь подать угощение.

Она сбежала на кухню, едва договорив, и только там смогла перевести дух. Сопровождаемая сочувствующими взглядами прислуги, Наоми взяла поднос с чашечками саке и тарелками с легкой закуской из острых овощей. Идти ровно и сохранять равновесие стало еще сложнее, но она смогла вернуться в комнату и опустить поднос на низкий столик, ничего не разлив и не уронив.

Отец наблюдал за ней почти с одобрением — едва ли не впервые в жизни. Гости и Такао продолжили прерванный появлением Наоми разговор, не обращая внимания на ее присутствие. Она поднесла саке каждому из них и разложила овощи в три маленькие тарелочки. Ей угощение не полагалось, равно как не полагалось и сидеть с мужчинами за одним столом.

Наоми закусила губу, чувствуя нараставшее внутри возмущение. Отношение к женщине, при котором она считалась приятным дополнением к мебели, всегда раздражало ее неимоверно. Но сейчас, когда ей приходилось столь унизительно прислуживать гостям, ее возмущение тысячекратно усиливалось.

— Свадьбу можно будет сыграть в конце месяца, после приема у Императора, — поразмыслив, заключил Такао, выжидающе смотря на Минамото.

Отец с сыном переглянулись, Кенджи едва приметно кивнул, и Такеши сказал:

— Я бы не хотел затягивать. Думаю, мы могли бы провести обряд через неделю.

Наоми вспыхнула. Ее мнение, разумеется, никого не интересовало. Она сердито мотнула головой и произнесла:

— Неделя — слишком мало. Мне не хватит времени, чтобы подготовиться.

Мужчины разом посмотрели на нее, словно и правда забыли, что находились в комнате не одни.

— Никому нет дела до твоих желаний, Наоми, — процедил Такао, угрожающе сводя на переносице брови. — Будь добра молчать, пока тебя не спрашивают.

Такеши и бровью не повел на ее возмущение, продолжив говорить:

— Завтра нужно отправить гонцов с приглашениями и определиться с приданым, — он скривился, словно от боли, и по его лицу пробежала тень недовольства.

— А гостей я могу выбрать? — Наоми скрестила руки на груди и окинула Такеши дерзким взглядом. — Или здесь мое мнение также никого не интересует?

— Ты можешь помолчать, — равнодушно ответил тот, смотря в противоположную сторону.

— А ты — найти себе немую невесту, — она огрызнулась прежде, чем успела подумать. И пожалела об этом почти сразу же: глаза Такеши опасно сузились, и он повернулся к ней, одарив насмешливым взглядом.

— Девчонка! — ноздри Такао раздувались в такт его свирепому дыханию. — Немедленно извинись! И убирайся готовиться к чайной церемонии.

— За что же ей извиняться? — впервые заговорил Кенджи, и Наоми поразил его низкий, ласкающий слух голос. В голосе Такеши пела сталь, а у него — шелестела доставаемая из ножен катана. — За то, что никто не научил ее вести себя, как должно?

Глаза Такао налились бешеной кровью. Он хрустнул кулаками, но смолчал, понимая, что не ему спорить с Минамото. Не ему и не в его положении. Он перевел ненавидящий взгляд на Наоми и сощурился. Как только уедут гости, девчонка поплатится за это унижение.

Наоми не скрывала довольной улыбки, хотя в словах Кенджи и звучало оскорбление. Ей было все равно. Главное, что впервые на ее памяти кто-то сумел осадить отца. В клане он был повелителем и богом; никто не смел ослушиваться, никто не смел спорить. Ее же собственные жалкие попытки были для Такао не страшнее тявканья щенка и пресекались обычно парой хороших пощечин.

Кенджи заметил ее улыбку и приподнял бровь. Он уже сомневался в удачливости выбора Такеши и жалел, что позволил ему поменять все тогда… Свадьба с покладистой девушкой принесла бы им больше пользы. Он взглянул на сына: им предстоит серьезный разговор после возвращения в поместье.

Они могли бы обойтись и без клана Токугава. Без этого затянувшегося представления. План сына был хорош, но, быть может, требовал слишком много усилий. Стоит ли игра свеч?

Наоми, как могла поспешно, вышла из комнаты, переводя сбившееся из-за волнения дыхание. Ее выходка не останется безнаказанной, она была уверена. Но любое наказание стоило беспомощного выражения на лице отца, стоило его налившихся кровью глаз, нервно дергавшейся брови.

Кожу еще жег взгляд Такеши, которым тот проводил ее, и это заставляло Наоми нервничать. Верно, она разозлила его — и не к добру. Она не собиралась дерзить, но пренебрежение вывело ее из себя, заставило совершить глупость. К чему было спорить, если она все равно знала, что ничего не добьется?

Не помня себя, она прошла по вымощенной булыжниками дорожке в глубь сада, где располагался чайный домик. Будучи совсем маленькой, Наоми представляла, как проведет там церемонию для своего жениха. Он будет непременно любить ее, а она — его, и их брак ни за что не будет похож на брак ее родителей.

Ее губы тронула горькая улыбка. Она прошла по темному, неосвещенному коридору, двигаясь почти наощупь, и опустилась на колени перед небольшим проемом — входом в комнату для чайных церемоний. Оттуда бил слабый свет — видно, слуги позаботились зажечь свечи. Наоми оказалась внутри и подавила вздох, неосознанно проведя рукой по острым сен-бонам в высоком пучке.

Ее била нервная дрожь, а зубы клацали от страха, который нельзя было объяснить. Всего лишь чайная церемония. Наоми не впервой будет ее провести. Так отчего же грудь сковывает тугой обруч волнения? Отчего предательски быстро бьется жилка на точеной шее?

Стараясь успокоиться, она окинула взглядом небольшую комнату. Светло-желтые стены были украшены веерами и вышитыми полотнами, а в специальной нише токонома висел свиток с изречением японского мудреца об удаче. Под ним стояла ваза с тонкой веточкой сакуры, и она опустилась перед ней на колени, рассеянно скользя пальцами по холодному фарфору.

В чайном домике не было места оружию, не было места насилию и грубости. Он служил для умиротворения; здесь следовало избавляться от всех дурных помыслов и наслаждаться древним таинством чайной церемонии.

Покой и Такеши. Гармония и Такеши.

Наоми запиналась, пытаясь связать эти слова в одно предложение. Минамото был свирепым ураганом. Он уничтожал все на своем пути, вихрем проносясь по людским жизням. Он оставлял позади себя лишь боль и разрушения, кровь и смерть. Все, к чему он когда-либо прикасался, умирало.

Наоми еще вчера дала себе зарок не верить бесчисленным слухам, не судить Минамото по чужим словам. Но сегодня ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять: брак с ним не сулит ничего хорошего. Такеши был опасен. Его взгляд заставлял людей цепенеть, пригвождал к полу, не позволяя сопротивляться. Его душа была черна, а руки залиты кровью. Он нес с собой смерть.

Громкий хлопок входной двери заставил ее подпрыгнуть и неловко дернуть рукой, едва не уронив вазу. Стелившийся по полу сквозняк влетел в комнату, тронул подол ее кимоно и заставил трепетать пламя свечей.

— Наоми, ты забыла, что должна встречать меня на пороге? — голос Такеши гулким раскатом прошел под крышей чайного домика, и от его звуков что-то сжалось внутри Токугава, скрутившись в тугой комок.

Это был страх.

Минамото медленно шел по коридору, и вокруг него царила смешанная с темнотой тишина. Такеши не нужно было пламя свечей: за годы тренировок он привык видеть ночью почти так же хорошо, как днем. Более того, солнечный свет почти слепил его, больно бил по глазам, и он ненавидел эту слабость.

Такеши шел почти бесшумно, мягко ступая босыми ногами по татами, но в пронзительной тишине его шаги звучали словно раскаты грома.

В конце коридора забрезжил клочок света, и через несколько шагов Минамото оказался перед входом в комнату для чайных церемоний. Такеши скрипнул зубами: он терпеть не мог этот унизительный ритуал.

Склониться. Опуститься на колени.

Он не сделал этого даже тогда, когда во время восстания против императора его, связанного, бросили к ногам одного из главарей бунтовщиков. Его хотели поставить перед ним на колени, но Минамото лучше бы умер под пытками, чем позволил им так унизить и обесчестить себя.

А теперь он должен на коленях войти в комнату, чтобы показать Богам свою покорность и отсутствие злых помыслов.

Богам… мужчины Минамото не верили в Богов, ни в старых, ни в новых. Они не молились и не жгли в их честь благовония, а единственным богом считали свой меч.

И все же Такеши, опустившись на колени, вошел в комнату и сразу же поднялся, не считая нужным исполнять ритуальные поклоны.

Хватит с него никчемных традиций и никчемных Богов.

Внутри в переносном очаге фуро горел яркий огонь, а прямо перед ним на татами валялся клочок бумаги. Такеши поднял его и прочитал:

«Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!»

Он скомкал бумагу и бросил ее в очаг, потом сел на самое почетное место в комнате — возле ниши токонома — и замер, упираясь ладонями в колени. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чувствуя, как замедляется учащенное сердцебиение. Разговор с Такао дался ему нелегко. Обсуждение приданого, деталей свадьбы, которая все равно не состоится… Такеши был бы рад обойтись без пустой болтовни, но отец настоял. И ему пришлось подчиниться, пришлось делать вид, что слова Такао хоть сколько ему интересны.

Такеши не понимал, для чего отец настоял на этом. Такао был трусом, но не дураком. Он догадывался, чем должна закончиться чайная церемония — просто не мог не догадаться! Но все равно то и дело заводил разговор о свадьбе. К чему?.. Возможно, отец хотел проучить его за то, что все же он настоял, чтобы они выбрали Наоми Токугава.

Услышав шаги Наоми, Минамото открыл глаза. Она вошла с высоко поднятой головой, держа на вытянутых руках тана — подставку для чая с двумя уровнями. Без неудобных гэта она двигалась куда более уверенней и грациозней и не боялась, споткнувшись, упасть.

Подчеркнуто избегая взгляда Такеши, Наоми поклонилась ему и поставила тана перед очагом, опустившись на колени. Она провела пальцами по керамической баночке для чая и кувшину без носика с горячей водой. Тяжелый взгляд Минамото заставлял ее нервничать, и Наоми оставалось лишь надеяться, что он не собьет ее и не помешает закончить одно из сложнейших таинств — заваривание чая.

Она отмерила маленькой ложкой необходимое количество чайной пудры из шелкового мешочка, наполнила ею небольшую чашку с водой и, взяв в руки бамбуковый венчик, медленными кругообразными движениями принялась взбалтывать чай.

— Разве тебе не полагается развлекать меня беседой? — Такеши потянул носом, когда по комнате поплыл тот неповторимый аромат зеленого чая с легким звучанием мяты и мелиссы.

— А ты этого ждешь? — Наоми улыбнулась, уверенно омывая кипятком керамический кувшинчик.

Ее руки порхали над подставкой, оглаживали слегка шершавую поверхность посуды, перекладывали с места на место шелковые мешочки и венчик. Она чувствовала, что все получается так, как должно, и потому на душе было легко.

— Это подразумевается. Или ты не способна делать одновременно несколько дел?

Наоми дернулась и пролила себе на руку кипяток. Она зашипела и обожгла Минамото сердитым взглядом. Потом прикусила губу, будто решаясь на что-то, и произнесла после минутного раздумья.

— Тогда я хочу спросить. Зачем я тебе нужна?

«Смело».

— Мне следует рассказать тебе, зачем нужны женщины? — с напускной ленцой уточнил Такеши.

Он сухо хмыкнул, заметив смущение Наоми.

— Тебе следует рассказать мне, почему из всех кланов ты выбрал наш. Давно лишившийся былого влияния и порядком обедневший, — она одарила его проницательным взглядом и протянула чашку, наполненную чаем коитя.

Он был больше похож на жидкую сметану, нежели на привычный чай, но именно эта консистенция считалась самой верной. Светло-зеленый цвет свидетельствовал о наивысшем качестве и лучшем сорте пудры, а сам чай, немного похожий на мыльную пену, говорил о том, что был правильно взбит.

— С каких пор это обсуждается с женщинами? — Такеши принял из ее рук чай и сделал маленький глоток.

Стараясь скрыть досаду от услышанного, Наоми отвернулась, пряча лицо. Напрасно она спросила. Было неразумно ждать от Минамото иного ответа…

Такеши поставил пустую чашку на бамбуковую циновку и нахмурился. Видят боги, он не был зверем из людских рассказов, но сейчас собирался поступить именно так. Наоми, будто почувствовав что-то, подняла на него обеспокоенный взгляд и принялась нервно скручивать подол кимоно.

— Такао отдал тебя за свой долг моему клану. Я увезу тебя в поместье завтра утром, — словами хлестнул он Наоми и сомкнул железную хватку пальцев на ее тонком запястье. Она дернулась, отшатываясь прочь, и Минамото позволил ей упасть спиной на татами. Молниеносно вскочив, она отпрыгнула от Такеши на несколько шагов, взволнованная, загнанная в угол, словно дикий зверек.

— О чем ты? Я не верю! — ее голос сорвался, и она резко замолчала. — К чему тогда был разговор про свадьбу?..

— Такао — трус, — отрезал Минамото, скривившись. — Боялся сказать тебе это в глаза. Боялся, что ты сбежишь и будешь сопротивляться.

Наоми судорожно втянула носом воздух. Она хотела бы кричать, что отец не мог так поступить с ней, что проклятый Такеши из проклятого клана обманывает ее сейчас перед всеми известными богами.

Но правда заключалась в том, что отец мог, мог так поступить с ней. Действительно мог отдать ее Минамото за долги.

Такеши нахмурился. Он никогда не отличался терпением, и в один момент упрямство девчонки может сильно его разозлить. Единым движением он плавно поднялся на ноги и шагнул к ней.

— Не подходи! — Наоми вскинула руку, в панике оглядываясь по сторонам.

Ее дыхание сбилось, а сердце учащенно стучало, едва ли не оглушая. Она осторожно шагнула назад, молясь не наступить на подол кимоно и не упасть.

— Не усугубляй, — Минамото покачал головой, наблюдая за ее отступлением. — И не зли меня.

— А то что?

Наоми облизнула пересохшие губы, лихорадочно размышляя, что ей предпринять. Она пятилась к двери в смежную комнатку, в которой была дверь, ведущая в сад вокруг чайного домика. Она может попробовать ускользнуть. Может… Она сердито тряхнула головой, когда почувствовала, как защипало в глазах. Наоми не верила, что сможет убежать. Минамото настигнет ее в любом случае — раньше ли, позже ли. Ей не у кого было искать защиты в родовом поместье, некуда было бежать.

Чувство огромной несправедливости захлестнуло ее с головой. Было так больно, так обидно…

— Ты действительно хочешь это узнать? — усмехнувшись, Такеши шагнул вперед, и Наоми рванула прочь, оставив в его пальцах длинный рукав своего фурисоде.

Она побежала, что было сил, подхватив полы узкого, неудобного кимоно. Толкнув дверь, она вылетела в соседнюю комнату и помчалась к заднему входу. Она гнала от себя мысль, что в поместье ей едва ли будет легче. Там ждет продавший ее отец, ждет глава клана Минамото, ждут их слуги, которые по первому слову бросятся в погоню за ней.

У нее не было выбора, но Наоми не собиралась сдаваться и покорно исполнять все прихоти Минамото. С отчаянием приговоренного к смерти человека она решила сопротивляться, хоть и знала, что может сильно об этом пожалеть.

Такеши настиг ее, когда до двери оставалось одно движение. Не церемонясь, он дернул ее в сторону, повалив на татами.

— Набегалась, Наоми? — насмешливо спросил он, и Токугава откатилась в сторону, морщась от боли в отбитом боку.

Минамото сжал ее плечи и хорошенько встряхнул, пока она змеей извивалась в его руках, пытаясь выбраться. Ее лицо раскраснелось, и пряди выбившихся из пучка волос нещадно хлестали по щекам, неприятно лезли в глаза, в которых танцевал настоящий огонь непокорства. Она не прекращала бороться, хотя уже была поймана.

Такеши играючи пресек все ее попытки вырываться и поднялся с татами, крепко держа Наоми за плечи. Она попыталась ударить его по колену, и Минамото, зарычав, слегка приложил ее о стену, заставляя успокоиться.

— Еще раз ты замахнешься на меня, — ледяным голосом предупредил он, — и я забуду о том, что не бью женщин.

Наоми всхлипнула и мелко задрожала, чувствуя, как от его железной хватки на плечах расцветают синяки.

— Не будь дурой, — тяжело выталкивая слова, продолжил Такеши. — Тебе некуда бежать. И лучше тебе прекратить сопротивляться.

Что-то в его голосе заставило Наоми замереть на несколько мгновений. Что-то дикое, злое и очень властное. Она подняла голову, встречаясь с ним взглядом: в глубине его темных глаз виднелась тщательно сдерживаемая злость.

Почувствовав перемену, Такеши отпустил ее и, шагнув назад, скрестил руки на груди. Он смотрел на нее так, что Наоми поняла: выхода не было. Ей придется покориться ему, придется сделать так, как он скажет. А потом… а потом она сможет уйти. Сама. Добровольно. Может быть, увидит маму. Если Боги будут столь милосердны, что позволят ей это — после всего, что должно будет случиться.

— Наоми, — жесткий голос Такеши вернул ее к реальности. — Раздевайся.

Глава 3

Сломленная?.

Деревянными руками, не помня себя, Наоми принялась развязывать оби. Такеши стоял напротив, провожая взглядом каждое движение. Шелковая ткань пояса скользнула к его ногам, и Наоми замерла, взявшись за завязки кимоно.

— Дальше, — приказал Такеши и нетерпеливо дернул плечом.

Дрожащие пальцы не слушались, и Наоми потребовалось несколько минут, чтобы справиться с двумя узелками. Она старательно не смотрела в сторону Такеши, а его взгляд жег ее кожу. Она скинула кимоно с плеч и позволила ему упасть на татами ворохом роскошной ткани.

Наоми переступила с ноги на ногу, слыша странный звон в ушах. Ей казалось, это все происходит не с ней. Это просто дурной сон, и он скоро закончится, и она проснется в своей комнате. И ничего этого не будет. Пусть она выйдет замуж за Такеши, пусть они сыграют свадьбу через неделю, как он и говорил. Пусть ей никого не дозволят пригласить. Пусть…

Ками-сама, пару часов назад она думала, что помолвка с Минамото — худшая вещь, случившаяся с ней. Сейчас же Наоми была бы ей нескончаемо рада. Лучше так, чем быть проданной за долги отца рабыней.

Бесправной. Униженной. Опороченной.

Минамото прищурился, скользя по Наоми почти безразличным взглядом. На ней остался лишь тонкий, просвечивающий хададзюбан — белая нижняя рубашка, едва скрывавшая ее тело.

Такеши любил совсем других женщин. Он любил маленьких, с плавными изгибами, с покатыми, крутыми бедрами и тяжелой, налившейся грудью. Наоми же была высокой — выше многих японок — и угловатой, почти нескладной.

Многолетние тренировки, наказания отца и постоянный страх сточили ее тело, уничтожили приятную мягкость и округлость. Ее грудь была совсем небольшой, а живот по-мальчишески плоским, и Минамото не находил это привлекательным.

Он любил женщин, не девочек. И он ее не хотел.

«Сколько ей лет? — подумал он, по-прежнему не отводя взгляда. — Верно, не больше семнадцати».

Наоми смотрела на него раненым зверьком, и Такеши скривился. Он шагнул к ней, и она отшатнулась, до предела вжимаясь в стену и мечтая полностью в нее впечататься. Он приблизился вплотную — ее прерывистое, частое дыхание щекотало шею — и впервые смог внимательнее разглядеть ее.

Оказалось, что глаза Наоми не болотные, как он подумал сперва, а цвета яркой весенней зелени с вкраплениями крошечных желтых точек. Такеши никогда бы не заметил их, не стой он так близко. На ее скуле он увидел тщательно припудренные синяки, а под носом — затянувшуюся ссадину.

«Такао?»

Наоми с трудом сглотнула, отвернув лицо. Близость Минамото нервировала ее, вызывая необъяснимый трепет. Она вздрогнула, когда почувствовала, как его руки начали собирать ткань хададзюбана, и покорно позволила его с себя снять. Теперь она была полностью обнажена. Такеши перехватил ее запястья, когда она дернулась прикрыть грудь, и прижал их к бокам.

Он провел пальцами по ее оголенным, острым плечам, погладил ключицы. Он действовал нарочито неторопливо, растягивая каждое прикосновение, и Наоми не переставала дрожать. Она не могла его понять. Она знала, что должно случиться, и недоумевала, отчего Минамото делает… все это. Отчего не повалит ее на татами и не возьмет сразу же. Она ведь теперь принадлежит ему. Отчего он медлит?

Такеши хмыкнул, продолжая водить грубыми ладонями по плечам Наоми. Все ее эмоции были написаны на лице: смятение, страх, молчаливая мольба… Он надавил пальцем на ее губу, заставляя прекратить прикусывать, и поцеловал. Она, протестуя, застонала, ладошками уперлась ему в грудь, но Такеши навалился на нее, распластав по стене. Его губы были твердыми и холодными, а ее — изрезанными бесчисленными трещинками, остававшимися после каждого прикусывания.

Такеши прервал поцелуй, отстранившись, взял ее ладони и заставил развязать свой оби. Наоми задрожала еще сильнее, и быстро-быстро забилась жилка на ее шее, выдавая волнение и страх. Она послушно принялась снимать с него кимоно и зажмурилась, когда черная ткань скользнула к их ногам. Ей показалось, она уловила его негромкий, шелестящий смех, и зарделась, тотчас открыв глаза.

Первым, что она увидела, было отвратительное клеймо под левой грудью Минамото. Она подняла вопросительный взгляд, и он, скривившись, обронил:

— Был в плену, — а после сжал ее талию, прижимая к своему голому телу. Такеши укусил нежную кожу на шее, лизнул ранку и сжал зубами мочку уха.

Наоми тихонько охнула, когда он накрыл ладонями ее небольшую грудь и пропустил сквозь пальцы соски. Он не был груб — так, как она ожидала. Не вел себя так, будто у нее нет ни чувств, ни желаний.

«Как долго это будет продолжаться? — в смятении спрашивала она себя. — Как долго он будет… терпелив?»

Ее страшила неизвестность, ведь невозможно было предугадать дальнейшие действия Минамото. Ее страшила и его непривычная мягкость, и неторопливые ласки, и близость.

Она тряхнула головой, осмелившись, и стиснула ладонями его спину, слегка надавив ноготками. К чему было злить Минамото? Наоми уже решила: она уйдет сразу же, как все будет кончено. Она не позволит клейму этого позора пристать к ее коже. А сейчас же… не нужно его злить.

Такеши увлек ее на татами и навис сверху, опираясь на согнутый локоть. Он вновь поцеловал ее — жадно и долго; погладил грудь и ключицы, впалый живот, очертил лобковые косточки, щекоча почти невесомыми прикосновениями. Он грубо сжал бедро, подтягивая Наоми ближе, прижимая к своему паху, заставляя почувствовать свое возбуждение.

Она охнула и широко распахнула глаза, извернулась, губами коснулась его груди, принялась покрывать лихорадочными поцелуями плечи, чувствуя, как Такеши медленно скользит по нежной коже ее внутренней стороны бедра. Она инстинктивно свела коленки, смущенная, раскрасневшаяся, но он надавил, заставляя раздвинуть ноги.

Такеши внимательно вглядывался в ее лицо: как она прикусывала губу, как морщила лоб, как закидывала голову и сводила на переносице брови, трепеща в его руках. Он снял с ее губ очередной всхлип и вошел одним пальцем.

Наоми испуганно дернулась и попыталась отползти, застонала, протестуя, но Такеши одернул ее грубым рычанием, продолжая медленно двигать рукой. Он склонил голову, покусывая ее соски, покрывая влажными поцелуями живот и грудь. Он почувствовал, как Наоми расслабилась спустя минуту и длинно выдохнула, царапая татами. А потом — до крайности удивила его, надавив ладошками на плечи и заставив откинуться навзничь. Она легла на него сверху, поцеловала в шею, провела языком дорожку до яремной вены и нарочито медленно начала ползти вниз, поглаживая широкую грудь и подтянутый живот, покрытые паутиной светлых рубцов.

Такеши хлопнул ее по ягодицам и сел на татами, устроив Наоми на своих коленях и заставив прогнуться в спине, затылком коснуться пола. Он до синяков стиснул ее бедра и вошел — одним резким, быстрым движением.

Она вскрикнула, и тоненькая струйка крови сбежала по ее бедру. Ей было больно, но не так сильно, как рассказывали женщины, и вовсе не хотелось плакать. Такеши навис над ней, опираясь на сжатые кулаки, нагнулся, тягуче сцеловывая с губ стоны и всхлипы, и шумно выдохнул сам, когда Наоми укусила его шею.

Она не чувствовала ни боли, ни наслаждения — было неудобно и непривычно, и только изредка внизу живота что-то наливалось в тугой комок. Она подалась вперед, прижимаясь к Минамото ближе, ногами обвила его торс. Ей нравилось и его рваное дыхание, и напряженное лицо, и тихие, сдавленные стоны. Он схватил ее за выбившиеся из пучка пряди, потянул назад, заставляя подставить шею под его быстрые поцелуи-укусы.

Наоми почувствовала, как начали сокращаться его мышцы в оргазме. Он зарычал, больно кусая ее плечо, до хруста прижимая к себе. Такеши дернулся вперед несколько раз, вскрикнул, давя в зародыше громкий, рвущийся наружу стон, выгнул спину, откидывая назад голову и закрывая глаза. А после рухнул на Наоми, впечатав в татами весом своего тела.

Несколько мгновений тишина в комнате прерывалась лишь его жадным, сбившимся дыханием. Глаза Наоми влажно блестели, и она чувствовала его семя, стекавшее по бедру. Ей было трудно дышать: Минамото давил прямо на грудь, и она обеспокоенно заерзала, пытаясь освободиться от тяжести.

Заметив это, Такеши скатился с нее и усмехнулся. Двигаться дальше ему было лениво. Он скосил глаза на Наоми, напряженно изучавшую потолок. Девчонка оказалась не так плоха, как подумалось ему вначале. В ней была искра — он верно разглядел тогда, на приеме у Императора. Искра и стержень. Он заметил, как она сощурилась и растянула губы в узкую полосу. Такеши с легкостью мог угадать, о чем она думала. И убедился в своей правоте, когда услышал вопрос:

— Что будет дальше?

— Поедем в поместье, — на выдохе ответил он и, поднявшись, потянулся до хруста в суставах.

Он взял с татами порядком измятое кимоно и накинул на плечи — в чайном домике стало вдруг очень холодно. Краем глаза он наблюдал за Наоми: та неловко попыталась сесть и зашипела, почувствовав, как саднило между ног. Она обхватила ладонями плечи и зябко поежилась, оглядывая комнату.

Такеши взял ее изорванное фурисоде и подошел к ней, присев на одно колено. Наоми следила за каждым его движением взволнованным, воспаленным взглядом. Верно, ждала чего-то.

Что позволит ей жить. Что даст ей надежду. Что спасет ее честь.

Минамото очень не понравился этот взгляд. Он сам набросил кимоно ей на плечи и молниеносным движением нажал на точку чуть пониже шеи. Наоми не успела даже вскрикнуть, без чувств свалившись ему на руки. Он опустил ее на татами, укрыв прохладным шелком, и, посмеиваясь, вытащил из прически два сен-бона[15].

— Неужели думала, я действительно приму их за шпильки?

Такеши внимательно осмотрел комнату на предметы, которыми Наоми сможет нанести себе вред, как очнется — он не сомневался, что она попробует. Забрав с собой сен-боны и найденный ножичек, он вышел в сад.

Вечерняя прохлада приятно бодрила, остужала разгоряченное тело. Под стрекот сверчков и цикад Такеши дошел до ворот, где ждали его люди. Если кого-то из солдат удивило его появление, то вслух об этом заикнуться никто не посмел.

— Кацуо, Масато, — он выделил двоих, и те шагнули вперед. — Ступайте к чайному домику в глубине сада. Там Наоми-сан. Она пока… спит. Дождетесь ее пробуждения и проводите до главного дома. Проследите, чтобы она ничего с собой не сделала.

— Да, Такеши-сама, — одновременно ответили мужчины и, поклонившись, скрылись в темноте сада.

Минамото оглядел оставшихся солдат:

— Мы уедем ночью.

Он не спешил возвращаться в дом главы клана и брел по саду, наслаждаясь вечерней тишиной. Гравий шуршал под его шагами, и где-то вдалеке у искусственного пруда кричала ночная птица. Такеши кривился, представляя, как встретится скоро с Такао и скажет ему, что сразу же заберет Наоми в поместье.

Он не терпел многих традиций древности и, верно, отказался бы от проведения традиционного свадебного обряда, даже если они не задумали бы это с отцом. Как наследник клана Минамото и его глава во время отъездов Кенджи, он бывал на торжествах во многих знатных кланах и каждый раз прикладывал усилия, чтобы остаться, чтобы не выразить открыто свое пренебрежение.

У нынешней знати не было ни чести, ни достоинства. Потомки купцов, ремесленников, торговцев, купивших себе имя и положение при дворе звонкой монетой, а не выковавших его сталью меча, не обагривших кровью врагов, не отдавших жизнь — лишь бы не обесчестить его. Что они знали?.. Верили в своих глупых Богов, соблюдали традиции, придуманные такими же ничтожными, как и они.

Дикое стадо, не способное разобраться с собственной жизнью, а потому — оглядывающееся на всех остальных, следующее за пастухом, подчиняющееся его приказам, какими бы глупыми они не были.

Клан Минамото издревле был кланом воинов, что служили одному императору и только ему. Мужчин здесь воспитывали мужчинами, а не тряпками, которыми будут понукать, за которых будут решать всё старшие родичи, а после — Боги, монахи, традиции.

Которые были ни на что не способны.

Истинных самураев — воинов, а не слуг — оставалось все меньше. Им на смену приходили наемники, деньги или желторотые юнцы, лишь недавно выпущенные из-под материнской юбки.

Такеши хотелось плевать, когда он встречался с такими во дворце. Он презирал их и даже не скрывал этого. Он мог позволить себе эту роскошь, а они — нет. Потому что на его поясе всегда висела катана, на их же — лишь тугой кошель.

Токугава был некогда славным кланом. Сильным, влиятельным. Каких-то пятьдесят лет назад с ним было невозможно не считаться. В то время Такеши не удалось бы сделать то, что он собирался сделать сейчас. Такого позора Токугава не допустили бы. Было и брезгливо, и самую малость жаль — но глупо сетовать на слабость клана, ведь Минамото это только на руку.

Подумав о Такао, он вспомнил Наоми и свое удивление: иссушенная фигура, кости и мышцы вместо привычной женской мягкости. А после он заметил отметины на ее спине — такие оставляет порка — и понял. Понял, зачем девчонка тренировалась, понял, отчего так неловко ходила в гэта, отчего казалась изнуренной.

В его клане считалось позором наказывать девушек. У каждой был мужчина — отец, брат, муж — который воспитывал ее, и именно он отвечал и был виноват в том, что его женщина не умела себя достойно вести. Как человеку, не умевшему сладить с женщиной, можно доверить вести переговоры или возглавлять бой?

«Отец верно тогда посмеялся над Такао. Нужно быть слабаком, чтобы не мочь справиться с дочерью без палки».

Такеши повел плечами, когда почувствовал капли дождя, просочившиеся сквозь густые ветви деревьев. Стало холоднее, но погода мало его заботила. В детстве отец гонял его босым по снегу в мороз — что такое вода по сравнению с этим?

Он поднял голову, и ветки сакуры, прибитые дождем, коснулись его лица. По губам Такеши пробежала непонятная усмешка, он сбросил нераспустившиеся бутоны со лба и волос и быстрым шагом пошел в сторону дома Такао, решив, что пора со всем покончить.

* * *

Было холодно.

Она поджала ноги поближе к телу, пытаясь согреться, когда острая боль в затылке окончательно ее пробудила. Наоми с трудом открыла глаза и приподняла голову: тело слушалось ее неохотно, будто через силу. Она обнаружила себя лежащей на татами и укрытой разорванным фурисоде.

Она тупо моргнула, пытаясь осознать и вспомнить произошедшее, и болезненно скривилась, прикоснувшись тонкими пальцами к вискам. В голову будто вкручивали длинные гвозди — такой сильной была боль.

Наоми облизнула пересохшие губы и села, кутаясь в кимоно. Сознание вернулось к ней одним резким толчком: вспомнила разом и минувший вечер, и то, что случилось в чайном домике.

«Минамото усыпил меня, — она погладила тыльную сторону шеи, поморщившись. — Зачем? Думал, я буду мешаться?».

Внезапно мелькнувшая мысль почти ослепила ее, Наоми вскинула руки, торопливо ощупала пучок. Сен-бонов не было. Она огляделась, принялась осматривать татами, оглушенная стуком своего сердца. Что ей делать без них? Что делать?!

Она кинулась к низкому столику в углу и не обнаружила на привычном месте небольшого ножа. Из ее груди против воли вырвался горестный стон, и Наоми стиснула кулаки. Сомнений не было: Минамото забрал и сен-боны, и ножичек. Догадался, что она задумала?

Она поджала колени к груди и спрятала в них лицо, вцепилась ладошками в икры и стала раскачиваться вперед-назад, издавая странные, пугающие звуки: не то судорожные всхлипы, не то истерический смех.

— Наоми-сан? — в комнату, слегка приоткрыв двери, заглянул незнакомый мужчина. Токугава разглядела веера на его кимоно и поняла, что тот был солдатом Минамото.

«Еще и надсмотрщика ко мне приставил», — она махнула рукой, показывая, что в порядке, и отвернулась, желая, чтобы мужчина поскорее ушел. Стыд жег лицо, опаляя щеки, заставляя ее прятать глаза и опускать голову. Наоми казалось, каждый слуга в огромном поместье знает, что произошло. А если нет, то очень скоро узнает.

Отец отдал ее Минамото за долги.

Она впилась зубами в запястье, и резкая боль привела ее в чувство. Отчаяние захлестывало с головой, и хотелось выть от несправедливости, от горькой обиды и разочарования.

За что он с ней так?

Чем она провинилась перед Богами?

Рабыня — это слово билось в ее голове в одном ритме с током крови по венам. Рабыня.

Бесправная.

Опозоренная.

Обесчещенная.

Использованная.

Она не стала противиться Минамото — просто не смогла. Она проиграла бы ему, будь в тренировочном костюме и с катаной в руке, а уж в узком фурисоде и в замкнутом пространстве чайного домика у нее не было ни то, что шанса, не было даже надежды. И ей было так страшно: она не боялась боли, а многочисленные наказания отца научили ее справляться с ней. Но именно эта боль ее страшила. Страшила до дрожи в коленках и полной неспособности связанно мыслить.

Может, она нашла бы выход, имей чуть больше времени. Но слова Такеши ошеломили ее, лишили всяческой концентрации.

Наоми покорилась. Она не была дурой и знала, что есть ситуации, когда сопротивляться глупо и опасно. Такеши все равно взял бы ее — так или иначе. Но она надеялась, что, усыпив его бдительность, сможет потом уйти.

Это был ее единственный шанс — смириться и отдаться ему добром, а после, оставшись в одиночестве как сейчас, использовать сен-боны. Или маленький ножичек. Наоми знала, как нужно действовать и в каких местах нанести раны, чтобы смерть была быстрой.

Она не побоялась бы, и не дрогнула бы рука.

Потому что позор страшнее смерти.

А теперь…

Теперь Минамото явственно дал понять, что не позволит ей ничего сотворить. Забрал оружие, отправил следить за ней своего человека.

Наоми смахнула набежавшие злые слезы. Зачем он так?

Он ведь не был с ней особенно груб. Она не стала противиться, и Минамото проявил… мягкость? Забывшись под его прикосновениями, она даже могла почувствовать тепло. По которому успела истосковаться за годы, прошедшие со смерти мамы.

Такеши был для нее как пламя, как яркий отблеск костра на мече: неукротимый и яростный. Живой.

Но это было и ушло, и теперь она осталась одна, еще более нелепая и жалкая, чем когда-либо.

— Я найду способ, — сухими, бескровными губами шепнула Наоми. — И время.

Минамото не сможет быть рядом всегда. Да и станет ли занимать его такая малость, как ее жизнь? Долго ли продлится его интерес?

Она была уверена, что очень недолго. Что ему до нее? Верно, хватает девок.

Или же… или же можно не ждать удобного момента, не жить опозоренной. Все можно закончить уже сегодня. Прямо сейчас — как только она доберется до главного дома.

Идея была сумасшедшей, но Наоми ухватилась за нее, как утопающий ухватился бы за тонкую ветвь. Она много читала: трактаты о древности, о традициях и обычаях, о самурайской этике. Если она бросит Минамото вызов, он не сможет отказать. Несмотря на то, что она девушка, что не ровня ему. Что была продана отцом. Что не имеет никаких прав.

Такеши будет должен принять ее вызов.

Он убьет ее в поединке.

Так будет даже лучше.

Решившись, Наоми поднялась с татами и попыталась надеть кимоно. Один рукав был оторван, и ей пришлось приложить усилие, чтобы для симметрии оторвать второй. Она завязала оби на манер обычного пояса и поежилась, переступая босыми ногами.

Самым страшным будет сейчас выйти.

Выйти и встретиться с приставленным Минамото солдатом.

Со слугами.

С отцом и мачехой.

С самим Такеши и его отцом.

Первые шаги всегда были самыми страшными. Наоми тряхнула волосами, позволяя им рассыпаться по плечам, и направилась к выходу. Она зажмурилась, когда толкнула дверь и оказалась на улице, а после закинула голову, смотря на небо — темное, бездонное и будто бы даже суровое. Звезды и луна были скрыты тяжелыми дождевыми облаками, и все вокруг утопало в сумерках.

— Наоми-сан? — тот мужчина окликнул ее, неожиданно появившись из темноты, и Наоми едва не вскрикнула. — Такеши-сама велел проводить вас к главному дому, — говоря, он старался отводить взгляд от ее рваного кимоно, голых рук и неприбранных волос.

Губы Наоми тронула горькая усмешка, и она, равнодушно кивнув, пошла вперед. И совсем не удивилась, когда через пару минут к первому солдату присоединился второй — очевидно, они охраняли оба выхода из чайного домика.

«Наоми-сан… Минамото не предупредил их, кто я теперь? Рабыни не заслуживают уважительного обращения — это знают все».

У Наоми не осталось даже призрака надежды. Она ничего не ждала ни от Минамото, ни от отца. Она не думала, что сможет теперь жить.

Глава 4

Поединок

Стряхивая с волос дождевые капли, Такеши поднялся на террасу главного дома и прошел в комнату, где по-прежнему сидели отец с Такао и его вернувшаяся жена. Минамото удивился про себя отсутствию Наоми: наверное, он нажал слишком сильно, вот девчонка и валяется в беспамятстве так долго.

Токугава окинул его жадным, нетерпеливым взглядом, задержавшись мимолетно на небрежно повязанном оби и неряшливо надетом кимоно. Не оставалось сомнений, что произошло в чайном домике, но Такао не казался задетым или обеспокоенным.

— Я увезу Наоми в поместье сегодня же, — сказал Такеши, остановившись в дверях и скрестив руки на груди. — Как только она вернется.

Токугава кивнул, продолжая пытливо на него смотреть. В глазах женщины он видел такое же любопытство, но в присутствии гостей она не смела раскрывать рта.

— Хочешь провести обряд дома? — будто бы с пониманием уточнил Такао, по-прежнему поддерживая в своей голове иллюзию предстоящей свадьбы.

Такеши подавил усталый вздох. Ему надоело подыгрывать этому глупому и ничтожному человеку. Но таков был придуманный им же самим план — обмануть Такао и заполучить его дочь.

— Не будет никакого обряда, — ответил он, разрешив внутри себя это противоречие. — Я увезу ее как наложницу.

Его прямота обескуражила Токугава. Он, конечно, предполагал именно такой ответ, но одно дело — думать, и совсем другое — в лицо услышать, как твою дочь, пусть и нелюбимую, называют наложницей. Он бы предпочел, что Минамото выбрал более изысканные выражения, но что можно было ждать от его клана? Скорее всего, в жизни, кроме меча, ничего и не видел. О каком красноречии, такте и умении вести беседу тут можно говорить?

— Что ж, — сцепив зубы, тяжело уронил Такао. — Она теперь принадлежит тебе. Ты волен поступать, как хочешь.

— Конечно, — спокойно кивнул Такеши и опустился перед низким столиком возле отца, который увлеченно просматривал какой-то свиток и делал вид, что разговор его ничуть не касается.

«Самодовольный щенок», — озлобленно подумал Такао, заметив его усмешку.

Минамото не оставили ему выбора: ему пришлось заложить поместье за долги, и они выкупили бумаги еще полгода назад. Но только сейчас напомнили о расплате. У него не было денег, чтобы полностью уплатить долг, а получить его частями не согласились Минамото. Зато согласились взять в счет него Наоми. И потребовали подписать соглашение об альянсе — совсем небольшая потеря, как полагал Такао.

Потребуй они расплатиться поместьем, все закончилось куда хуже.

Время покажет, что он был наивен как юнец.

Конечно, мало приятного в том, что теперь его дочь станут называть наложницей. Рабыней. Но люди поговорят и забудут, а земли и дом останутся с ним. У него не было жалости к Наоми — больше задевал удар по собственной чести. Но Такао знал, что разговоры стихнут еще до конца года, и он был согласен потерпеть оставшиеся месяцы.

Слуги принесли рис и острые овощи — поздний ужин для задержавшихся гостей. Такеши устало потер глаза, жалея, что поступил так с Наоми: лучше бы увез ее силой. Или пока она была без сознания.

Но он решил проявить… милосердие? Решил, что лучше девчонке побыть одной и сперва осознать все случившееся. И теперь вынужден делить трапезу с Такао и его женой, с лица которой не сходила ликующая, победная улыбка.

Она была счастлива избавиться от падчерицы и вдвойне счастлива от мысли, что та станет не женой, но бесправной наложницей. Она ведь искренне ненавидела девчонку — несносную, вздорную, наглую, которая, тем не менее, была первенцем Такао, и этим лишала Ханами наследства. Но теперь все сложилось как нельзя лучше: Хеби ведь даже не могла о таком мечтать! Теперь ее девочка останется единственной законной дочерью: о Наоми, разумеется, никто не будет и вспоминать. Ханами станет наследницей отца и, быть может, однажды возглавит клан. Вместе с мужем, разумеется. Они выберут для нее мальчика из хорошей, уважаемой семьи.

«Кто воспитывает женщин, подобных ей?» — Такеши скривился, цепляя палочками рис. Улыбка женщины успела изрядно намозолить ему глаза. Ей следовало бы менее ярко проявлять свою радость, но, очевидно, Такао не мог справиться ни с дочерью, ни с женой.

Он вообще немногое мог, высокомерный, себялюбивый человечишка. Не мог достойно управлять поместьем, не мог содержать клан, не влезая в долги, не мог шире взглянуть на ситуацию, просчитать ее на несколько ходов вперед. Впрочем, это было лишь на руку Такеши и его отцу, что не мешало ему, однако, презирать Такао за слабость, трусость и глупость.

Он удивлялся, как Токугава столь легко согласился откупиться дочерью? Отчего не предложил часть дальних земель, несколько деревень с крестьянами? Они, разумеется, не согласились бы, но он даже не попытался.

И это во время не прекращавшейся между кланами войны за власть и влияние на Императора! Смертоносной, опасной войны, которая была близка к развязке.

Такао отдает свою дочь, свою наследницу, словно разменную монету. Словно не она его перворожденное дитя.

Узы крови должны быть священны. Неважно, что он считал Наоми непокорной и дерзкой, что едва терпел и все больше разочаровался с каждым годом. Это — неважно, пока они связаны, пока они семья. И Такао уничтожил эту связь.

— Где Наоми? — Кенджи наклонился к сыну, когда вошедшие слуги завладели вниманием Токугава.

— В чайном домике, — едва шевеля губами, ответил он. — Я… перестарался с ней.

Отец недовольно взглянул на него и скривился, без слов говоря, что не собирается ночевать здесь по его прихоти. Такеши с трудом подавил желание закатить глаза и дернул плечами, нетерпеливо поглядывая на дверь.

Наоми действительно пора было вернуться.

Он не допускал мысли, что девчонка могла что-то натворить. Знал, что Кацуо и Масато этого не допустят, и потому медленно начинал злиться на ее задержку.

Будто вторя его желанию, в дверях показалась Наоми, сопровождаемая с двух сторон солдатами. Повисшая в комнате тишина была оглушительной и звонкой: взгляды слуг, семьи, обоих Минамото были устремлены в ее сторону.

Она казалась бледной тенью той Наоми, которую Такеши оставил в чайном домике: строго поджатые губы, бескровное лицо, заломленные руки. И лишь ее глаза оставались прежними: с лихорадочным блеском и шальными, сумасбродными искрами. Но смотрели они совсем по-другому: устало и хмуро, с горечью, которую можно было ощутить.

— Где ты была столько времени? Ты заставила себя ждать! — сразу же отчитал ее Такао, поднимаясь с мягкой подушки из-за стола.

Наоми посмотрела на отца так, будто видела впервые в жизни, и не сразу нашлась, что ответить.

— А в чем дело? Ты волновался, что я заблужусь в темноте нашего сада? — привычно огрызнулась она, искоса поглядывая на Такеши. Она ни на что не надеялась, нет. Но все же… все же.

Услышав ее, Минамото едва не расхохотался: похоже, язык этой девчонке ничем нельзя укоротить. Она не озаботилась сейчас промолчать, думая, что едва ли сможет словами ухудшить свое положение. Не озаботилась она также и тем, что разозлит отца — ей было просто плевать.

Такао подавился воздухом и с трудом сдержал себя, лишь процедив:

— Надеюсь, в новом поместье тебя научат держать язык за зубами.

Наоми равнодушно пожала плечами, хотя слова отца прозвучали для нее настоящей пощечиной. Напоминанием, что именно он продал ее. Обесчестив и себя, и дочь, и весь клан.

— Конечно, научат, — Хеби не выдержала, вмешавшись в разговор. Слишком долго она молчала и слишком сильно хотела уколоть девчонку еще сильнее. — С наложницами не принято церемониться.

Кенджи скривился, с брезгливостью глядя на женщину, а Такеши сжал и разжал кулаки, взбешенный тем, что она смеет встревать в разговор.

Наоми шагнула назад и прислонилась к стене, нуждаясь в опоре. Она мазнула по Хеби беглым взглядом и перевела его на Такеши; ее плечи поникли, и вся она разом стала будто меньше.

— Нам пора, — Кенджи отложил в сторону палочки и поднялся, и сын встал следом. — Если отправимся сейчас, то к полудню будем в поместье. Не следует задерживаться.

Он направился к дверям, не став дожидаться прощальных слов Такао, и Такеши пошел за отцом, уверенный, что Наоми не станет противиться. И потому его удивление было велико, когда позади раздался ее ясный и ровный голос:

— Минамото Такеши, я вызываю тебя на поединок.

Вначале ему показалось, что он ослышался. Он повернулся, впиваясь в Наоми тяжелым, немигающим взглядом, и негромко спросил:

— Что?

Ей хватило духу повторить.

— Я вызываю тебя на поединок.

— Вот как, — медленно и вроде бы спокойно обронил он, но именно в этот момент Наоми отчаянно пожалела, что вообще родилась. Она не отвернулась, не потупила взгляд, но смотреть Минамото в глаза становилось все невыносимее с каждой секундой.

— Девчонка! — зашипел Такао, справившись с изумлением. — Как ты смеешь… что за вздор ты несешь! Сейчас же извинись и выметайся прочь, пока напоследок я не всыпал тебе палок.

— Ты потерял возможность бить меня, когда отдал в уплату долга. Отец, — она выделила голосом последнее слово, и Токугава дернулся, уязвленный ее холодной брезгливостью.

— И то верно, — Такеши опасно сузил глаза. — Теперь такую возможность приобрел я.

Наоми вздрогнула и с трудом сглотнула: горло сдавило напряжением, и она едва могла говорить. Зубы громко клацали от страха, и ей приходилось прикладывать усилия, чтобы никто не заметил.

«Что такого сказал девочке мой сумасшедший сын? — Кенджи рассматривал замершую в дверях Наоми. — Или она не может смириться со статусом наложницы?»

Все висело на волоске сейчас: он видел злость сына, которую тот силился, но не мог сдержать. Видел, как он постепенно теряет контроль: это прежде случалось с ним в битвах, но никогда в мирное время. И сейчас был самый неподходящий момент из всех возможных.

— Это просто смешно. Разве нет? — Такао всплеснул руками. — Ты позоришь Такеши — сана своей выходкой.

— Позором будет его отказ, — процедила Наоми сквозь зубы, даже не повернув головы в сторону отца.

— Поразительно глубокие знания нашего Кодекса, — мягко заметил Такеши, одарив ее холодным взглядом.

Он смотрел до тех пор, пока она не сдалась, первой опустив глаза, не в силах больше выдерживать его давление.

— Было бы совсем славно, если бы ты дошла до главы о том, в каком виде следует бросать вызов, — хлестко продолжил он, и Наоми неосознанно завела обнаженные руки за спину.

Такеши усмехался, но в его глазах не было веселья: только холод и темнота. Он был невероятно зол на девчонку. На что она осмелилась? На что посягнула? Разбрасываться такими словами при его отце, при его солдатах? Сметь ссылаться на правила, которые ковались столетиями? Которые были написаны кровью, и написаны не для нее!

Он расправил плечи и сделал глубокий вдох.

— Как только взойдет солнце, я буду ждать тебя, — произнес Такеши голосом, не сулившим ничего хорошего, и Наоми, коротко кивнув, поспешила выскользнуть из комнаты, поднявшись к себе.

Она ничком упала на татами, стискивая в ладонях тонкую простынь. Она сделала то, чего столь старательно избегала накануне: разозлила Минамото до алых кругов перед глазами. Вывела из себя, заставив медленно терять самоконтроль. Она не хотела этого, но не могла не ожидать. Глупо было думать, что такое своеволие с ее стороны оставит Минамото равнодушным. Что его не заденет брошенный ею вызов, дерзость ее поведения.

Наоми только не понимала, отчего его злость была такой сильной. Почти ощутимой. Она не думала, что представляет собой особую ценность, и значит, Минамото немного лишится с ее смертью.

Но он ярился так, что становилось ясно: дело не только в ее своеволии. Здесь было что-то еще, но Наоми не могла уловить.

Она перекатилась на спину, пустым взглядом уставившись в потолок.

«До рассвета».

Скорее всего, это последняя ночь в ее жизни. И последний раз, когда она видит свою комнату. Она только надеялась, что у нее хватит мужества и сил сделать все достойно. Так, как полагается. Хватит сил не испугаться, сошедшись с разъяренным Минамото. Хватит сил вытерпеть все то, что будет ей уготовано.

Наоми закрыла глаза, уговаривая себя поспать. Ей нужен был отдых, но она знала, что едва ли уснет — слишком была взволнована. Слишком громко стучало сердце о грудную клетку, грозясь вот-вот выскочить наружу. Слишком липким был страх, слишком сухим было горло.

Возможно, так действительно будет правильно. Что сегодняшнее утро окажется последним в ее жизни. Когда умерла мама, Наоми будто бы потеряла точку опоры. Именно мама составляла весь ее крохотный мирок в те годы. И когда ее не стало, не стало и его. Наоми потеряла единственного человека, который ее любил, и с тех пор так и не смогла обрести себя.

— Именно, — еле слышно произнесла она в пустоту и тишину комнаты. — Так будет правильно.

Жуткая по своей сути мысль принесла ей неожиданное успокоение. Наоми затихла, выровняв дыхание. Она окончательно смирилась и почти перестала волноваться: думала лишь о том, чтобы не струсить и продержаться хотя бы несколько минут.

Зачем было цепляться за такую никчемную жизнь? Люди не чета ей умирали и за меньшее!

Что ей пытаться спасти? Презираемую участь наложницы? Славу нелюбимой дочери?

Наоми и сама не заметила, как, успокоенная, уснула.

Очнулась она, словно от толчка, с первым рассветным лучом. Она чувствовала себя на удивление отдохнувшей и смотрела вокруг ясными глазами. Поплескав водой из кувшина на лицо и затем подойдя к окну, она по пояс высунулась наружу, наслаждаясь утренней свежестью.

В последний раз.

Легкий ветер приятно ласкал ее лицо, раздувая волосы, и Наоми, зажмурившись, тихонько рассмеялась. В каждом ее движении ощущалась странная легкость: в ее жизни все действительно стало на свои места. Все так, как должно быть.

Наконец-то.

Из потайной ниши она достала длинный узкий сверток и, отбросив материю, долгую секунду любовалась игрой света на полированной до блеска стали. Ее единственное сокровище. Нагината, уставленная ей в подарок монахом, который волей случай забрел в их поместье несколько лет назад.

Наоми заплела волосы в толстую косу, кончик который щекотал поясницу, и, туго перебинтовав грудь, надела длинные штаны с завязками на щиколотках — хакама — и свободный сарафан до колен с начинавшимися от талии разрезами.

Взяв в руки древко нагинаты, Наоми сразу почувствовала себя намного увереннее. Она вышла из комнаты, не оглянувшись, и сбежала по лестнице вниз, на террасу главного дома.

Отец, мачеха, Минамото, слуги, другие Токугава — все ждали ее во дворе. Такеши сидел на ступенях, опираясь подбородком на рукоять катаны. Он поднялся, увидев ее. Задержал взгляд на оружии, и у нее перехватило дыхание: настолько черными, неживыми были его глаза.

Именно такой люди обычно рисуют смерть.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Если ты не отступишься сейчас, я буду драться с тобой, как дрался бы с любым мужчиной. Я не стану тебя жалеть.

— И не нужно, — Наоми качнула головой. — Жалость унижает, — она помолчала немного, разглядывая траву под ногами. — И я не отступлюсь.

Не произнеся больше ни слова, Такеши развернулся и пошел в сторону открытого пространства между домом и садом. Собравшиеся люди уже образовали на нем небольшой полукруг, и, вздохнув, Наоми туда ступила.

Минамото не стал долго ждать: налетал на нее после нескольких разминочных выпадов в воздух, и она едва успевала подставлять нагинату под его удары. Но сила последнего была так велика, что Наоми откинуло на три шага назад. Она тотчас вскочила, перекувыркнувшись через спину, и выставила перед собой оружие, наблюдая за действиями Минамото.

Тот широкой дугой начал обходить место их боя, и она вторила ему по-кошачьи грациозными движениями. Наоми не выдержала этого смертоносного танца первой: сделала несколько шагов вперед и выбросила вперед руку, крепко сжимавшую древко нагинаты. Она двигалась быстро, но недостаточно, чтобы пробить защиту Минамото. Он крутанулся на пятках, отбивая ее атаку, и начал наступать сам: укол, подсечка, обманный замах, серия ударов. И вновь укол, подсечка, обманный замах…

Минамото двигался стремительно, и Наоми с трудом уклонялась от его ударов, чувствуя, что он теснит ее к саду, где с легкостью сможет прижать к дереву, и тогда бой для нее закончится. Минамото непрерывно атаковал ее, не позволяя передохнуть и перевести дыхание, откинуть со лба волосы, вытереть катившийся по вискам пот. Он не ведал жалости, его лицо было бесстрастно, а взгляд — непроницаем. Его катана звонко свистела, рассекая воздух, и скрежетала, встречаясь с нагинатой Наоми, и от этого соприкосновения вокруг рассыпались искры.

Сталь билась о сталь.

Минамото наступал на нее, подобный шторму, накатывающему на каменистый берег. Сражаясь, он танцевал опасный, смертельный танец; играючи перебрасывал катану из руки в руку, ни разу не утеряв над ней контроль. Он бил, и его удары почти всегда попадали в цель, и лишь легкость и подвижность позволяла Наоми уклоняться от них или же отражать.

Но как долго это могло продлиться?

Они сблизились на максимально возможное расстояние, и Такеши выставил меч вперед, целясь ей в живот. Она отпрыгнула в сторону и почти перевела дыхание, когда он незаметным движением кисти перевел катану левее и достал ее бок. Наоми вскрикнула, и из раны брызнула на землю кровь.

Кажется, в толпе кто-то ахнул, но она едва слышала. Она зажимала рану окровавленными пальцами, держа нагинату в дрожащей руке.

Начало ее конца было положено.

Наоми заскрежетала зубами, думая, что готова продержаться еще немного. Она перекатилась далеко в сторону и глазами загнанного в ловушку зверя посмотрела на Такеши, тихо шипя от боли.

Минамото остановился впервые с начала боя, внимательно вглядываясь в ее лицо. Пытаясь найти на нем смирение. Готовность сдаться. Но девчонка была упрямее ослицы и лишь удобнее перехватила свое оружие.

Исполнить задуманное становилось все тяжелее. Не может же он в самом деле ее убить! Хотя ярость порой застилала ему глаза, Такеши сохранял внутреннее хладнокровие. Разговор с отцом незадолго до рассвета отрезвил его окончательно.

Он будет биться с Наоми, пока она не попросит пощады. Если он проявит тогда милость, то не вызовет больших подозрений — все поймут, что ему не хочется лишаться новой наложницы.

Но с каждой минутой Такеши сомневался, что девчонка станет его о чем-то просить. Она, похоже, вышла сражаться с ним с целью никогда больше не возвратиться в свою комнату. Вышла с целью умереть.

И за одно это твердолобое упрямство Минамото был готов убить ее.

Воспользовавшись короткой паузой, Наоми восстановила сбившееся после ранения дыхание и бросилась вперед. Он парировал ее атаки с легкой усмешкой превосходства, однако его взгляд оставался сосредоточенным: однажды он уже недооценил эту девчонку, и вот к чему все пришло.

Пот застилал глаза Наоми, но она упрямо твердила себе, что выдержит еще немного. Еще чуть-чуть. Ей будет достаточно задеть Минамото один раз.

Доказать, что она не была такой уж никчемной.

Она припадала на правую ногу и стала гораздо неповоротливей, пытаясь сберечь раненый бок от новых ударов. А Такеши намеренно атаковал ее туда, видя все слабые места и бреши в защите.

Спустя несколько его ударов она не выдержала и попятилась, а после — потеряла равновесие и неловко упала навзничь, не успев даже сгруппироваться. Такеши в два прыжка приблизился к ней и наклонился, мечом касаясь груди — и она подалась вперед, перевернулась через раненый бок и на излете зацепила нагинатой его плечо.

По толпе прокатился единый вздох удивления, на лицо Наоми упали капли крови, и она, прихрамывая, поспешно отбежала прочь, зажимая рукой свою рану.

— Не сметь ее трогать, — осадил Минамото некоторых людей Токугава, бросившихся к ним из толпы. По его левой руке стекала тонкая струйка крови, а чуть ниже плеча виднелся небольшой, но глубокий порез.

Он посмотрел на Наоми долгим взглядом, против воли чувствуя начинавшееся зарождаться уважение. Девчонка ломала им с отцом все планы, вела себя совсем не так, как пристало воспитанной японской женщине, но… но он видел ее отчаянную решимость, нежелание быть опозоренной, граничившее с помешательством, готовность расстаться с жизнью.

Видел и узнавал. Он ценил в воинах то, что открывала ему сейчас Наоми. Ценил и уважал.

Частично в происходящем была и его вина. Он не предвидел, что девчонка может выкинуть такое, когда выбрал ее после приема у Императора. Не предвидел, что честь для нее станет превыше жизни.

Он сам допустил подобное и должен сейчас все разрешить. Не нанести девчонке серьезных ран, заставить ее сдаться и не вызвать и тени сомнения ни у кого из Токугава.

Нахмурившись, Такеши бросился в атаку, и Наоми изготовилась встретить его натиск. Он был подобен смерчу: такой же быстрый, сильный, смертоносный, несущий разрушения каждым своим жестом, отнимающий жизнь каждым движением меча.

Он перебросил ее через плечо, отправив на встречу с твердой землей, и подождал, пока она отползет в сторону и, пошатываясь, поднимется. Очередной замах, и катана Минамото оцарапала ей плечо. Наоми лишь слабо дернулась, почти ничего не чувствуя: ее тело давно превратилось в один большой сгусток боли. Раной больше, раной меньше — какая разница?

Наоми показалось, что она заметила меленькую брешь в обороне Минамото. Она резко рванула вперед, выполняя подсекающий удар, чтобы подрезать его и лишить равновесия. Такеши выставил вперед правую ногу, и Наоми уже не могла остановиться, чтобы парировать эту атаку. Мощный удар сбил ее с ног, отбросив в сторону. Она врезалась спиной в дерево и застонала, согнувшись пополам. Тяжелый обруч сковал ее грудь, мешая дыханию, а на губах выступила кровь.

Такеши неторопливо приближался к ней, держа катану опущенной, и в унисон его шагам стучало сердце Наоми. Сиплый полувздох-полухрип вырвался из ее высоко вздымавшейся груди, и она взглянула на подошедшего Минамото невероятно яркими глазами.

— Сделай это быстро… — попросила она, дрогнув, и закашлялась кровью.

Глава 5

Милосердие Минамото

— Сделай это быстро… — попросила она, дрогнув, и закашлялась кровью.

Такеши медлил, поигрывая катаной. Его дыхание было по-прежнему спокойным, лишь слегка учащенным, и по нему нельзя было сказать, что он только что дрался. Бой ничуть не утомил его, но разгорячил кровь, заставив ее быстрее течь по венам, и размял тело.

При взгляде на Наоми, распластанную подле его ног, брови Такеши сошлись на переносице.

Девчонка оказалась стойкой, раз все еще сопротивлялась, и значит, ему действительно придется применить силу.

Причинить ей боль.

— Вставай, — приказал он и отступил на шаг.

Наоми вскинула на него воспаленный взгляд, и горькая улыбка скользнула по ее окровавленным губам. Она поморщилась, когда, нашарив на траве катану, встала на ноги — все тело было покрыто царапинами и мелкими синяками: Такеши не часто пачкал о нее меч, предпочитая бить плашмя.

— Ты можешь просто убить меня, — шепнула она и повернула голову, открывая для удара беззащитную шею.

— Ты хотела поединка? Так дерись.

Наоми обожгла его взглядом, но послушно подняла катану, изготовившись. Ноги почти не держали ее, противно дрожа и подгибаясь, и кружилась голова из-за большой потери крови, отчего перед глазами танцевали мушки.

Минамото бросился вперед, и в этот раз Наоми продержалась лишь пару мгновений. Она рухнула лицом вниз, будто подкошенная, и прижала грязную ладонь к кровоточащему боку. Она заплакала бы от унижения, если бы могла. Сил двигаться, сопротивляться больше не было, и теперь ей оставалось уповать на то, что Такеши добьет ее, прекратив издеваться.

Она слышала его шаги и чувствовала, как дрожит земля под щекой. Она увидела его ноги, остановившиеся в метре, и услышала бесстрастный голос:

— Вставай.

Не веря своим ушам, Наоми с трудом подняла голову, смотря на Минамото мутным взглядом. Он не шевелился, и ей пришлось подтянуть ноги к груди и сесть. На задворках сознания мелькнула мысль о том, как жалко она выглядит: испачканная в грязи, растрепанная, валявшаяся у него в ногах…

— Вставай, — по-прежнему спокойно повторил Такеши, даже не глядя на нее.

Дрожащими руками Наоми оперлась о землю и попыталась подняться, но не смогла и вновь упала лицом вниз.

— Вставай, — хлестнул Минамото.

Всхлипнув, Наоми села на колени, чувствуя, как по вискам градом катится пот. Она оперлась о рукоять катаны, вогнав острие в землю, и, распрямившись, мучительно-медленно начала вставать. Ее повело в сторону, и она чуть не споткнулась, но все же устояла на ногах. Ее левая рука висела как плеть, а правая пыталась удержать катану, ставшую вдруг невероятно тяжелой.

Такеши смотрел на нее спокойно и безучастно, и его темные глаза не выражали почти ничего. Он дождался, пока Наоми шагнет к нему, и с коротким, резким замахом ударил ее ребром ладони в бок, прямо в открытую рану. Она тонко вскрикнула и, закатив глаза, без сознания рухнула ему на руки.

Минамото скривился, подхватывая ее, и повернулся к толпе.

— Ты не станешь ее убивать? — Такао вышел вперед, и его голос звучал неожиданно ломко.

— С нее достаточно, — Такеши качнул головой и медленно пошел прочь, в сторону ворот, где их ждали солдаты и слуги. — Мы уезжаем.

Голова Наоми безвольно моталась в такт его шагам — удар вышел слишком сильным, но другого способа не оставалось.

— Ты мог убить ее, — бесстрастно заметил отец, поравнявшись с сыном, когда они ступили на дорожку в саду. Наблюдавшие за поединком Кацуо и Масато следовали за ними бесшумной тенью.

— Не мог. Я себя контролировал.

Кенджи выразительно поднял брови, указывая на ранение Наоми, на кровь, тонкой струйкой стекавшей из ее плотно сомкнутых губ.

— У меня не было выбора, — проследив взгляд отца, ответил Такеши.

— Был, — спокойно возразил он. — Увезти девочку силой. Увезти ее, пока она была без сознания. Не соглашаться биться с ней.

Такеши огрызнулся, если бы смел.

Но упреки отца были справедливы, и потому он смолчал. Пройдя сквозь сад, они вышли к воротам, утопающим в свете восходящего солнца. Он прикрыл заслезившиеся глаза, которые тут же начало щипать и резать, и отнес Наоми в рикшу, привезенную специально для нее. Он чувствовал спиной удивленные взгляды своих людей, но не услышал от них ни единого вопроса.

— Остановимся у ближайшего ручья, — приказал он и, отрезав кусок от сарафана Наоми, зажал им ее рану. Он вскочил на подведенного жеребца и, успокаивая, потрепал того по холке. Молниеносный нервно бил копытами, призывно ржал, вытягивая длинную шею, и рвался в галоп.

Такеши пошел рысью, оставив позади себя отца, рикшу и солдат. Свежий ветер бил ему в лицо, очищая мысли, и трепал широкие полы хакама.

Он нашел ручей, как только они покинули земли поместья Токугава, на границе с небольшим лесом. Спешившись, он жадно припал к прохладной воде, от которой сводило зубы. Такеши напоил Молниеносного и, когда его догнали остальные, сперва не поверил своим глазам: пришедшая в себя Наоми улыбалась, слушая Кенджи, ехавшего рядом с рикшей.

— Разведите костер и нагрейте воды, — приказал он подошедшим солдатам, краем глаза наблюдая за отцом.

Молниеносный негромко ржал, тычась мордой ему в плечо, и Такеши, усмехнувшись, взлохматил его гриву. Передав поводья слугам, он подошел к Наоми, оставшейся без попечения Кенджи. Она встретила его появление настороженным взглядом и, подтянувшись, с трудом села, чтобы смотреть вровень. Сейчас в свете солнца она выглядела много хуже, чем в рассветных сумерках: изнуренное лицо землистого цвета, искусанные воспаленные губы, синяки, проступившие после того, как стерлась пудра. Грязная, потрепанная одежда, запылившиеся волосы.

— Я зашью твою рану, — сказал Такеши после минутного молчания и кивнул в сторону солдат, уже гревших над костром воду.

Наоми только кивнула, поджав губы. Она оперлась о сиденье, силясь встать, но головокружение, вызванное потерей крови, не позволило ей сделать и двух шагов. Такеши пришлось подхватить ее и отнести на плащ, заботливо расстеленный кем-то у ручья.

Она морщилась, но стоически терпела, не позволяя жалоб.

Оставив ее, Такеши опалил над костром иглу и окунул в кипяток нитки, взял чистые повязки и котелок с водой. Наоми наблюдала за ним, против воли любуясь точностью привычных движений: Минамото, очевидно, было не впервой заботиться о чьих-то ранах. Он вернулся и разбавил горячую воду прохладной из ручья, а после сел подле нее и достал из-за пояса короткий нож.

Наоми впилась в него взглядом, который Такеши без труда уловил. Редко он видел, чтобы женщины смотрели на оружие с таким вожделением. Мысли девчонки были буквально написаны у нее на лбу, и он покачал головой.

Все никак не успокоится, упрямая гордячка.

Верно, ему следовало рассказать ей правду прямо сейчас, но объяснение с Наоми он предпочел оставить отцу. Тот обладал куда большим красноречием, чем он сам, и умел действовать не только мечом, но и силой слова, чего Такеши был напрочь лишен.

Он разрезал сарафан Наоми и откинул залитые кровью полы, обнажая бок. Рана была глубокой, но небольшой, однако располагалась в неудачном месте и потому кровоточила при каждом движении, даже самом незначительном.

Такеши принялся промывать ее водой, и, хотя он действовал много осторожнее, чем обычно, Наоми все равно шипела от боли и шумно втягивала воздух сквозь плотно стиснутые зубы. Он покосился на нее и вдел нитку в иглу, видя ужас в ее широко раскрытых глазах.

— Ты боишься иглы, но не побоялась моей катаны? — Такеши усмехнулся, и это, кажется, подействовало: Наоми задышала ровнее, и хватка ее пальцев уже не была такой судорожной.

Она не всхлипывала все время, пока он шил — быстро и аккуратно, но, как только закончил, отвернулась, утыкаясь лицом в землю и глотая слезы. Пот градом стекал с ее висков, и Наоми думала, что еще никогда не выглядела более жалкой.

Такеши наложил повязки и принялся смывать с рук кровь в ручье, когда услышал позади себя хриплый голос:

— Ты так возишься со мной…

— Ты бы предпочла иное? — насмешливо спросил он.

— Я хотела, чтобы ты меня убил. Потому что сама я не решилась, — с горечью добавила она.

Выслушав ее, Такеши уперся ладонями в колени и встал.

— Останься пока здесь. Я прикажу принести тебе еды.

Он подошел к костру и жестом отозвал в сторону Кацуо.

— Присмотри за ней, — Минамото кивнул в сторону Наоми, — чтобы не натворила глупостей.

— Да, Такеши-сама, — с поклоном ответил тот и направился к ручью.

Это был уже второй странный приказ от молодого господина за день, и Кацуо терялся в догадках. Все солдаты и слуги знали, что Такеши-сама отправился за своей невестой, чтобы провести обряд в родовом поместье. Дома готовились к прибытию новой госпожи… Но что Кацуо увидел здесь шло в разрез со всем тем, что он знал о грядущей свадьбе.

Новая госпожа, бросившая молодому господину вызов. Сопротивлявшаяся ему с такой отчаянной решимостью, будто ее хотят сделать пленницей.

Молодой господин, который пощадил ее в поединке.

Его странные приказы. Словно молодая госпожа хочет учинить что-то над собой…

Когда он подошел, Наоми обернулась на шум шагов. Она попыталась сложить губы в нечто, напоминающее улыбку, и попросила:

— Пожалуйста… помоги мне, я хочу умыться.

Кацуо заметил ее шальной взгляд, прикованный к ножнам его катаны, и неосознанно накрыл оружие одной рукой. Потом отстегнул пояс, бережно положил его поодаль и перенес госпожу поближе к ручью.

Он готов был поклясться, что слышал ее горестный, разочарованный вздох, и он был вызван совсем не приступом боли.

Они прибыли в поместье поздним вечером, и Наоми проспала почти все время в дороге. Рикша мерно покачивалась, убаюкивая ее скрипом колес, а доносившиеся голоса и негромкое ржание отчего-то внушали спокойствие. Она заснула вскоре после утренней остановки, а открыла глаза уже от толчка: они остановились перед высокими — в полтора человеческих роста — воротами. Ярко-горевшие факелы освещали их, играли тенями на черной кованной решетке.

Наоми приподнялась, опираясь на локоть, и увидела, как слуги принялись раздвигать тяжелые ворота, а к спешившемуся Минамото от них направился невысокий мужчина в простом темно-синем кимоно из грубой ткани.

— Такеши-сама, — он приветствовал господина поклоном. — Пришли вести с приграничных земель. Я приказал удвоить число воинов на постах, не дожидаясь вашего возвращения.

— Вот как? Что-то существенное? — в голосе Минамото явственно прозвучало удивление.

— Прибавилось патрулей Тайра. Крестьяне беспокоились.

— Хорошо. Кенджи-сама пробудет в Эдо несколько дней. Я хочу, чтобы на путевых постах всегда были свежие лошади, и вести оттуда приходили как можно скорее.

— Как прикажете, Такеши-сама.

— Об остальном позже, — Минамото махнул рукой, отпуская мужчину, и повернулся к Наоми.

Та поспешно отвернулась, сделав вид, будто не подслушивала их разговор, и сосредоточенно принялась изучать длинную-длинную стену, тянувшуюся, очевидно, вдоль всей границы поместья.

Солнце клонилось к земле, и вокруг медленно опускались серовато-сизые вечерние сумерки. Полумрак разрезал лишь свет факелов, и Наоми поежилась, чувствуя себя до крайности неуютно.

Кацуо помог ей выйти из рикши — каждое движение давалось с невероятным трудом, но она упрямо стиснула зубы и зашагала следом за Такеши, который дожидался ее, стоя в воротах. Она ступила на мощеную булыжником дорожку, и деревянные гэта мерно застучали по ней.

Солдаты в таких же кимоно, как тот, с которым говорил Минамото, закрыли за ними тяжелые железные ворота, и Наоми вздрогнула, почувствовав себя в западне. Кацуо не сводил с нее взгляда, шагая позади, готовый молниеносно среагировать на любой ее жест, не оставляя и малейшего шанса на сумасбродный поступок.

Такеши ушел далеко вперед, сопровождаемый тем мужчиной, и ей поневоле стало любопытно, кто он такой.

— Яшамару-сан, — ответил Кацуо, когда она спросила. — Он управляет поместьем в отсутствии Кенджи-сама и Такеши-сама.

Наоми удивилась, когда услышала, как где-то вдалеке серебристым колокольчиком журчал ручей, а в глубине сада, расстилавшегося по правую руку, ухала ночная птица. Поместье производило на нее такое мрачное впечатление, что она и не думала, что в нем есть звери. Или звонкий ручеек. Или что-угодно, приятное для глаза и слуха. Пока она видела лишь тяжелые ворота да высокую, устрашавшую стену.

В ее памяти навсегда отпечаталась мрачная торжественность дома главы клана, его четкие линии и острые — как сталь клинка — углы. Именно таким она увидела его в первый раз, при свете факелов и в темноте, что скрадывала большую его часть.

Дожидаясь ее, Такеши стоял на террасе вместе с Яшамару, негромко переговариваясь с ним. Они оба замолчали, когда Наоми медленно приблизилась. Она изо всех сил старалась не хромать, но все же припадала на одну ногу и шла, перекосившись, чтобы меньше тянуло раненый бок.

Минамото кивком отпустил Кацуо, который мгновенно растворился в темноте сада, и распахнул двери, заходя в дом. Едва не заплакав от короткой лестницы в три ступеньки, Наоми направилась за ним. Прислонившись к деревянной балке, она остановилась и принялась оглядывать комнату, поразившую ее своим аскетизмом и безграничной плавностью линий. Песочный цвет стен был приятен взгляду, а минимальное присутствие мебели создавало ощущение огромного пространства, полного воздуха и света, несмотря на глубокий вечер. Наоми пришлись по душе и веера, украшавшие стены, и встроенные полки со свитками, и низкий вытянутый столик, и переносной очаг с живым огнем.

Она с трудом отодвинулась от дверного проема, чтобы последовать за Такеши дальше. Он привел ее в совсем другую комнату — небольшую и темную — и жестом указал на подушки. Наоми опустилась на татами с видимым облегчением, чувствуя противную дрожь в коленках, и сцепила пальцы. Ей было здесь неуютно.

«Наверное, это комната для его работы», — подумала она, оглядываясь разбросанные на столике многочисленные бумаги и карты какой-то местности.

Такеши сел перед столиком напротив нее, положив подбородок на скрещенные пальцы. Он оценивающе разглядывал Наоми с минуту, отчего та начала заметно нервничать, а потом произнес:

— Я бы отложил этот разговор до утра, но тогда Кацуо придется ночевать с тобой и следить, чтобы ты ничего с собой не сделала.

Наоми резко подняла голову, чувствуя сосущее, противное чувство под ложечкой. Видят Боги, она надеялась, что такой шанс ей представится. Она пыталась усыпить бдительность Такеши, поскольку была все же слишком слаба, чтобы противиться ему в открытую. Она по-прежнему ни на что на надеялась и вся сжималась внутри при мысли о своей позорной участи.

Минамото смотрел на нее внимательно и слегка насмешливо, читая словно открытую книгу. Он взвешивал слова, размышляя, какую часть правды можно открыть Наоми, и не принесет ли это вреда. Он с удовольствием поговорил бы с ней позже, сперва посоветовавшись с отцом, но ему пришлось срочно уехать в Эдо, а девчонка с таким вожделением смотрела на любые острые предметы, оказавшиеся в пределах ее досягаемости, что Такеши начинал сомневаться, а сможет ли присутствие Кацуо ей помешать.

Он злился, стоило ему подумать об этом. Тотчас вспоминал и дерзкий вызов на поединок, и ее упрямство, из-за которого все могло пойти прахом.

— Что ты слышала о войне за сёгунат?

— Ничего, — растерянно ответила Наоми и почувствовала неприятный укол, заметив разочарование на лице Минамото. С чего вдруг?.. Ей отчаянно захотелось пояснить, как-то оправдать себя и потому она добавила.

— Отец никогда не позволял мне вмешиваться в его дела.

— Он глупец, — Такеши пожал плечами. — Тогда оставим это. Все, что тебе нужно сейчас знать: ты станешь мне женой, а не наложницей.

У Наоми зазвенело в ушах. Комната поплыла перед глазами, а весь ее маленький мирок рассыпался сотней осколков. Она мотнула головой, пытаясь сосредоточиться. Минамото глумится над ней? Он считает, она вынесла недостаточно?!

Но с чего бы ему так зло шутить… Он не Такао, чтобы пинать ее, уже побитую. Он вообще не казался человеком, любящим шутить.

— Если, — ей пришлось прерваться, чтобы прочистить горло, — если ты говоришь мне правду, тогда зачем… зачем было все это? — она указала на себя. — Почему ты не сделал так, как полагается по обычаю?

— Обычаи купцов не имеют отношения к моему клану, — Такеши ответил ей выразительным взглядом. — И как бы я мог это предотвратить? Внезапно рассказать Такао правду? И я не думал, что с тобой может возникнуть столько проблем.

Его последние слова против воли заставили Наоми дернуть уголками губ в слабом намеке на улыбку. Она почувствовала вновь накатившую тошноту и прикрыла глаза. Потом. Она подумает об этом потом. А сейчас ей хочется лишь спать, спать и спать.

— Мы можем договорить завтра? — спросила она, взглянув на Такеши. — Я очень устала.

Он смотрел на нее с минуту, задумавшись, отчего на лбу образовалась глубокая складка. Потом медленно кивнул и сказал:

— Ляжешь в моей спальне.

Глава 6

Опасность

Такеши дождался, пока служанки уведут Наоми из комнаты, и только тогда позволил себе откинуться назад, упирая затылок в стену.

Он тоже устал.

Недовольным взглядом он обвел стол, заваленный свитками. Их с отцом не было в поместье всего пару дней, но за столь короткий срок пришло много вестей: и с приграничных с Тайра земель, и из Эдо, и от Фудзивара, и с дальних патрулей. Ему нужно было разобраться со всем, и как можно скорее. Обычно бумагами занимался отец, но он не появится в поместье в ближайшее время. И кроме того, отец не раз уже замечал, что Такеши стоит больше времени уделять столь презираемой им дипломатии.

Сейчас он может себе позволить относиться к ней с пренебрежением, но однажды он станет главой клана и будет вынужден вести широкую переписку и разрешать множество вопросов посредством писем.

Нехотя Такеши потянулся за первым из свитков. Отец был прав в конечном счете. У него есть неприятнейшие и скучнейшие обязанности, и он не должен ими пренебрегать. Он просматривал одно донесение за другим, и по мере прочтения все больше мрачнел, сводя на переносице брови. Вести были не самыми радостными.

Такеши подвинул ближе карту, принялся делать на ней пометки, пытаясь упорядочить полученные сведения. Короткими, рваными линиями он набросал на обратной стороне свитка лишь ему понятную схему и пару минут прожигал ее взглядом.

Выходило, им придется поторопиться с осуществлением плана.

Где-то внутри против воли шевельнулось беспокойство за отца. Тот уехал в Эдо, не зная последних новостей об участившихся патрулях на землях Тайра.

Витавший над страной дух нового восстания и очередного витка войны за сёгунат стал намного ощутимее. Такеши ждал эту бурю, готовую вот-вот разразиться. Он жаждал сражений, в которых не бывал уже больше полугода, жаждал борьбы.

Битвы давно стали неотделимой частью его самого, он задыхался без них, чувствуя себя скованным по рукам и ногам. Он был рожден для войны и для нее же воспитан, и война была единственным Богом мужчин клана Минамото.

Четыре долгих года минуло со дня, когда был уничтожен их клан, и скоро Такеши сможет завершить свою месть. Он убил тогда убийцу, изрубив на кусочки катаной и выбросив останки на корм свиньям, но не убил того, кто за ним стоял и все спланировал.

Не убил Тайра.

С минуту Такеши раздумывал, постукивая кистью по столу, потом взял чистый свиток и спешно набросал на нем пару столбцов. Закончив, он поднялся с татами, намереваясь найти Яшамару и отправить весть отцу. Он вышел из комнаты и, идя по длинному коридору, вслушивался в вечернюю тишину дома. Никто из слуг не оставался в нем на ночь; все они уходили в свои минка[16] и возвращались лишь утром.

Такеши еще помнил времена, когда в этих стенах звучали громкие голоса людей, когда слышался смех, и звук его шагов не отражался от пустоты вокруг глухим эхом.

Он помнил их, но иногда они казались ему давно увиденным сном.

Остановившись у дверей в свою спальню, Такеши заглянул внутрь. Ему не нужен был свет, чтобы ориентироваться в темноте, и потому он смог разглядеть беспокойно спавшую Наоми. Она лежала на самом краю футона, уткнувшись лицом в кулаки, в которых комкала тонкую простынь.

С едва слышным шелестом он закрыл двери и, пряча усмешку, направился во двор. Его позабавило то расстояние, на которое девчонка позаботилась отодвинуться от его стороны футона.

Такеши спустился по ступеням крыльца и свернул на мощенную булыжником дорожку, что вела к дому Яшамару. Ему не было нужды идти к управляющему самому: мог послать за ним кого-нибудь из слуг, но отец учил, что люди должны следовать за тобой не только из страха, но и из уважения. Ведь однажды тебе случится умереть с ними, или кто-то из них заслонит собой тебя.

В доме управляющего был свет, и Такеши, едва подойдя к дверям, уловил негромкие голоса. Разувшись, он прошел по короткому коридору на кухню, где нашел Яшамару и его дочку, разливавшую чай.

— Такеши-сама? — встревоженный, мужчина уже принялся вставать, но Минамото махнул рукой и опустился за стол рядом с ним.

— Отправь отцу с надежным человеком, — велел он, протягивая Яшамару свиток, и кивнул в ответ на поклон смущенной девочки. — И как можно скорее. Мне не нравятся новости о патрулях Тайра.

Яшамару жестом велел дочери выйти, думая, что они будут обсуждать вещи, не предназначенные для чужих ушей, но Такеши остановил его, качнув головой.

— Не стоит. Я пришел отдать свиток. Остальное обсудим завтра, — договорив, он посмотрел на огонь в переносном очаге и долго не отводил взгляда. В его черных, непроницаемых глазах отражалось пламя, и он не пошевелился, даже когда девочка подала ему чай.

Из оцепенения Такеши вывел крик ночной птицы. Он резко моргнул и повел плечами, сбрасывая напряжение.

— Проследи, чтобы завтра Масахиро рассказал Наоми все необходимое о поместье и отдал все бумаги. И пусть пришлет к ней лекаря, чтобы осмотрел рану.

— Рану? — Яшамару поднял на него удивленный взгляд, и Такеши скривился.

— Она вызвала меня на поединок. Предпочла смерть участи моей наложницы.

Губы управляющего тронула едва заметная улыбка, а вот его дочь смотрела на Минамото во все глаза.

— И вы сохранили ей жизнь.

— Да. Хотя она отчаянно тому сопротивлялась.

Яшамару вновь подавил улыбку и сделал небольшой глоток чая. Он достаточно хорошо знал силу Такеши-самы и потому понимал, как ему приходилось сдерживать себя, как контролировать каждое движение, чтобы не задеть ненароком девушку, не убить неосознанным взмахом катаны. Она была неловким кутенком подле него.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь за ней присматривал, — спустя время произнес Такеши. — Не вечно же Кацуо это делать. Он воин, не нянька.

Яшамару нахмурился, размышляя, кому бы он мог вверить невесту своего господина. В поместье Минамото было не так много слуг, и среди них не было никого, кто подошел бы Наоми-сан в наперсницы. Здесь по большей части служили неразговорчивые, строгие женщины, давно вырастившие своих детей, да мужчины из ближайших крестьянских земель.

— Мисаки, — повеселевший голос господина прервал его размышления. — А если я доверю Наоми тебе?

Девочка подняла на него рассеянный, испуганный взгляд, думая, что Такеши-сама над ней смеется. Но Минамото был серьезен: он испытующе смотрел на нее, слегка склонив на бок голову.

Мисаки должно было через пару месяцев исполниться двенадцать, и во всем огромном поместье не нашлось бы никого ближе нее к Наоми по возрасту.

— Отец? — все еще боязливо шепнула девочка, неосознанно придвигаясь ближе к Яшамару.

Такеши хмыкнул, заметив ее испуг.

— Я не шучу, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты составила Наоми компанию. Покажешь ей поместье, расскажешь о клане.

Ответишь на сотню вопросов, которые она никогда не задаст мне.

— Я… я должна буду потом рассказывать обо всем вам? — закусив губу, спросила Мисаки.

— Разумеется, нет, — Такеши махнул рукой с негромким смешком. — Мне не нужна слежка за ней. Мне нужно, чтобы ты помогла ей привыкнуть к поместью.

— Хорошо, Такеши-сама, — и девочка впервые за вечер улыбнулась.

* * *

Наоми вспомнила, где находится, задолго до того, как открыла глаза. Минувшая ночь показалась ей бесконечно длинной и полной ноющей боли. Она спала рваными, короткими урывками и постоянно просыпалась, реагируя на каждый посторонний звук.

Она слышала, как поздно пришел Минамото, и вся сжалась от нахлынувшего ужаса. Она затаила дыхание, стараясь не шевелиться, но он лег на футон, не обращая на нее внимания, и вскоре заснул. Она и сама толком не знала, чего именно боялась? Того, что он заявит на нее свои права? Даже несмотря на нанесенную им же самим рану? Того, что повторится случившееся в чайном домике?

Но это и так повторится, рано или поздно. Наложница ли, жена — она принадлежала теперь Такеши Минамото, и в его власти было распоряжаться ею, как только ему заблагорассудится.

Вот только Наоми не собиралась ему этого позволять. Она не вещь.

Она слышала также, как Такеши встал очень рано, еще на рассвете, едва стали видны очертания мебели в спальне. Она смогла разглядеть его силуэт сквозь опущенные ресницы и вскоре вновь заснула.

Сейчас же она не спешила открывать глаза, словно не желала возвращаться в реальный мир.

«Я в поместье Минамото. И я не его наложница. Если это правда».

Приложив ладонь к повязкам, она медленно села, стараясь не морщиться. По крайней мере, в комнате никого не было, и потому она могла жалобно всхлипывать и стонать, не боясь быть услышанной. Наоми принялась осматриваться — вчера в темноте, подгоняемая служанками, она не смогла ничего разглядеть. Впрочем, разглядывать здесь было нечего: слева у окна находился вытянутый низкий стол, который и был единственным предметом мебели во всей спальне.

В нише токонома стояла пустая ваза, возле стола валялись разбросанные свитки, а слева была дверь, ведущая в купальню. И кроме двух футонов вокруг не было больше ничего.

Наоми с трудом подавила дрожь. Она-то, глупая, считала аскетичной свою спальню в поместье Токугава. От этой же комнаты веяло ледяной пустотой. Она была такой нежилой, такой отталкивающей, что брала жуть.

С трудом поднявшись, Наоми подошла к стене, поправляя то и дело сползавший с плеч хададзюбан Минамото, который вчера ей дали служанки. Она провела рукой по натянутой ткани, очерчивая пальцами вышивку: причудливое переплетение веток и цветков и подумала, что когда-то здесь все было по-другому.

Она вздрогнула, когда раздвинулись двери, и в комнату вошла служанка. Она оказалась молоденькой, совсем еще девчонкой — не в пример женщинам, которых Наоми видела вчера. Она носила скромное, простое кимоно темно-синего, почти черного цвета, и оби ему в тон, а волосы собирала в тугой гладкий узел на затылке.

— Наоми-сан? — девочка низко поклонилась ей. — Меня зовут Мисаки.

Наоми пригляделась к ней получше, замечая гербы на рукавах кимоно, что отличалось от одежды слуг в поместье Минамото.

— Кто ты? — спросила она. — Ведь не служанка?

— Я дочь Яшамару-сана. Он упр…

— Я знаю, — Наоми перебила ее, одарив настороженным взглядом. С чего бы дочери управляющего прислуживать ей?

— Такеши-сама велел мне… он подумал, что я смогу помочь вам обвыкнуться здесь, — правильно истолковав ее взгляд, поспешно пояснила Мисаки.

«Вот как? — Наоми вскинула бровь. Неужели Минамото действительно так подумал? Или послал девочку следить за ней? — А какая, впрочем, разница», — решила она, когда боль в боку вновь напомнила о себе. Сейчас она не была способна справляться со всем одна.

— Я позову лекаря? Он осмотрит и перевяжет вашу рану…

Лекарь оказался не слишком приятным мужчиной, вызвавшим у Наоми ничем не объяснимое отторжение. Но он действовал умело, не причиняя ей лишней боли, и ей не в чем было его упрекнуть. Он оставил травы, которые могли облегчить боль, велев заваривать их три раза в день, и пообещал зайти завтра, чтобы сменить повязку и проверить, не началось ли заражение.

После лекаря Наоми пришлось провести не самый приятный час ее жизни наедине со служанками, которые измеряли ее тело — по их словам, так велел Такеши-сама. И это было вполне объяснимо: все ее кимоно остались в поместье Токугава, и у нее не было сейчас ровным счетом никакой одежды. Даже хададзюбан, в который она куталась, принадлежал ее мужу.

Служанки были молчаливы и равнодушны, но Наоми все равно чувствовала, как жгут кожу их взгляды, как растет их недоумение, хотя они не позволили выказать его ни единым словом. Она вздохнула с облегчением, когда служанки позволили ей надеть хададзюбан и скрыть шрамы на своей спине, угловатую фигуру и маленькую грудь. Не говоря уже о многочисленных ссадинах, принесенных поединком. Царапины были даже на ее лице и на костяшках пальцев.

После их ухода больше всего Наоми хотелось остаться одной и как следует выплакаться, но Мисаки сказала, что ей следует спуститься ко второму завтраку, потому что Такеши-сама будет ее ждать. Она же принесла ей чужое кимоно темно-синего цвета и помогла его надеть. Наоми едва вынесла это, покрываясь холодным, липким потом. Ее мутило — то ли от голода, то ли от боли, и нестерпимо хотелось лечь, но она вышла из спальни и медленно направилась в комнату для трапез, ведя ладонью по внутренней раздвижной стене фусума. Ноги подгибались и дрожали, и она едва не расплакалась от облегчения, когда, наконец, дошла.

Слуги раздвинули перед ней двери, и Наоми оказалась в просторной и очень светлой комнате, встретившись взглядом с Такеши, сидевшем на татами во главе низкого стола. Единственная подушка лежала от него по правую руку, и Наоми пришлось пройти к ней.

— Доброе утро, — сказала она тихо, потому что молчать было еще страшнее, и получила в ответ сдержанный кивок.

Слуги принесли еду: рис и острые закуски, рыбу и тонкие лепешки и — отдельно ей — мисосиру.

— Итадакимас, — произнес Минамото, принимаясь за еду.

Больше они не говорили: Наоми вяло ковыряла палочками пресный рис, чувствуя, что не сможет съесть ни зернышка, и со стыдом смотрела на свои ободранные, трясущиеся руки. Изредка она бросала на Такеши быстрый, косой взгляд. Этим утром ей впервые представился шанс хорошенько рассмотреть своего?.. Она не знала, кем ей теперь приходится Минамото, не знала, как его называть.

— Ты не ешь, — бесстрастно заметил Такеши, прервав ее размышления.

— Я хотела бы… хотела бы договорить, — невпопад сказала Наоми, набравшись смелости. — Вчерашний разговор… — она никак не могла произнести вслух слова, что вертелись на языке.

Минамото перевел на нее насмешливо-внимательный взгляд и смотрел так долгую минуту, ожидая продолжения. Но Наоми молчала, будто онемев, и Такеши первому надоела эта до крайности нелепая ситуация.

— Свадебную церемонию проведут, как только ты перестанешь шататься при каждом шаге, — сказал он, и она вздрогнула, вскинув на него воспаленный взгляд.

«Я все-таки стану его женой».

Наоми убрала под стол руки и сжала кулаки до хруста суставов. Она не понимала, она просто ничего не понимала!

— Если ты изначально собирался жениться на мне, — спросила она, тщательно обдумывая каждое слово, — то зачем… к чему были все эти сложности?

— Сложностью оказался лишь твой необдуманный вызов. И его было трудно предвидеть.

— Любая девушка защищала бы свою честь, — пробормотала Наоми и удивилась, услышав короткий смешок Минамото. Он смотрел на нее сейчас с почти отеческим участием.

— Я мог тебя убить, — сказал он мягко.

Только вот мягкости в нем не было ни капли.

— Твоя оторванность от мира сыграла с тобой злую шутку. Наложницы не равны рабыням, Наоми. Их никогда не делают женами, но детей от них признают наравне с законными, и они также наследуют отцу. У Императора есть наложница, и он ставит ее выше жены. Откуда в тебе столько глупостей?

В первое мгновение Наоми захотелось провалиться под землю. Она была смущена так, что алели даже кончики ушей. Но после продолжительного молчания, хорошенько обдумав все, она упрямо мотнула головой.

— Все равно. Даже если бы я знала это, не согласилась бы стать твоей наложницей.

Такеши усмехнулся.

— Твое согласие никому не требовалось. Дочери благородных семей становятся женами тех, на кого указывают их отцы. Ты не крестьянка, чтобы выходить за первого встречного по любви, — отчитал он ее насмешливо.

— Это когда у отцов есть хоть немного власти и почтения, — вполголоса пробормотала Наоми и поежилась.

— Я не бью женщин, — сказал вдруг Минамото. — Но я не потерплю от тебя непослушания. Ослушаешься меня — и будешь наказана.

Она вскинула на него дерзкий, непокорный взгляд. Но ничего не сказала. О, она многое могла бы ему сказать! Начать, например, с того, чтобы посчитать, сколько раз за всю жизнь она слышала прежде угрозу про наказание? Счет шел на сотни! А может, и на тысячи. Ее отец и палкой не смог «выбить из нее дерзость», как он сам говорил. И если Такеши не врет, и в клане Минамото действительно не бьют женщин, то что еще он сможет с не сделать? Что-то, чего она еще не испытывала прежде?..

Наоми встретилась с ним взглядом и поняла, что Такеши пристально смотрит на нее уже какое-то время. Быть может, все ее мысли были написаны у нее на лице. Потому и усмехался ее будущий муж.

— Не нужно проверять, — спокойным, отстраненным голосом сказал Минамото.

И было в его интонациях нечто такое, отчего Наоми почувствовала, как внутренности скрутились в тугой клубок. Почувствовала тяжесть внизу живота. Она устыдилась мгновенно и опустила голову вниз, уставившись в свою пиалу с рисом.

Тем временем Такеши, обдумав что-то, решительно отложил в сторону палочки, поднявшись из-за стола, и Наоми с трудом заставила себя не вздрогнуть и не втянуть голову в плечи.

— Идем, — только и сказал Минамото.

Игнорируя удивленные взгляды слуг, он привел ее в кабинет, где они говорили минувшим вечером, подошел к одному из встроенных в стену шкафов и принялся доставать увесистые свитки. Когда они перестали умещаться в его руках, Такеши вернулся к замершей в растерянности Наоми и передал ей всю горку.

— Поговорим, как прочитаешь, — сказал он и скрылся за дверьми.

Больше в тот день Наоми его не видела. Как и на следующий.

Впрочем, нельзя сказать, что она видела многих людей за те два дня — лишь лекаря и Мисаки, которая приносила ей еду.

Такеши возвращался в спальню глубокой ночью, а уходил задолго до того, как просыпалась Наоми, а она сама не спешила выходить, с головой погрузившись в изучение свитков.

Отец постоянно ограничивал ее, не позволяя читать многие трактаты, и никогда не обсуждал с ней ни политику, ни историю, ни нынешнюю ситуацию в стране. Наоми рвалась к этим знаниям, и ее пытливый ум нуждался в информации, но очень редко на ее долю выпадали хоть какие-то сведения — чаще всего обрывочные и основанные на слухах.

Поэтому сейчас, дорвавшись, наконец, до столь желанных знаний, Наоми потеряла и счет времени, и ощущение реальности происходящего вокруг нее.

С жадностью она изучала историю Минамото, положение клана, его союзников и заклятых, давних врагов. Она читала рассказы о недавней войне за сёгунат, которая оборвалась несколько лет назад, когда старший наследник клана Минамото вырезал свою семью. Она узнавала о традициях Императорского двора, о том, как передается власть, о женах и наложницах, о наследниках и правах детей, рожденных вне законного брака.

От постоянного соприкосновения с чернилами кончики ее пальцев приобрели серый оттенок, а глаза начали болеть и слезиться от непрестанного чтения, но Наоми едва обращала внимания на такие мелочи.

Она опомнилась, лишь отложив в сторону последний свиток, и еще долго лежала, разглядывая потолок, чувствуя, как голова кипит от совершенно новых знаний. Она думала о том, что прочитанные свитки — лишь малая часть тех, что хранятся у Минамото в поместье, и о том, сколь много ей предстоит еще постичь.

Из оцепенения ее вывела Мисаки, вошедшая с подносом еды. Девочка улыбнулась, оглядев разбросанные вокруг футона свитки и свою госпожу, бездумно разглядывавшую потолок. И ее улыбка стала еще шире, когда Наоми села и подняла на нее сияющий взгляд. Мисаки с удивлением поняла, что когда госпожа вот так смотрит, то ссадины на ее лице становятся совсем незаметными, равно как и круги под глазами, и нездоровый цвет кожи, вызванный воспалением раны.

— Такеши-сама объявил сегодня, что вашу свадебную церемонию проведут через две недели, — сказала она, опуская поднос перед Наоми.

Та замерла с протянутой к палочкам рукой и протяжно выдохнула.

— Так скоро… Но с моей раной все еще совсем не в порядке…

— Через два месяца должен состояться традиционный весенний прием во дворце Императора. Может быть, Такеши-сама хочет успеть к нему, — осторожно произнесла Мисаки, думая, не будет ли это слишком большой дерзостью с ее стороны — вот так рассуждать о планах господина.

— Ах, да, — Наоми неожиданно улыбнулась, подцепив палочками кусочек рыбы. — Я ведь читала.

Она поела еще немного риса и отодвинула в сторону тарелки, игнорируя взгляд Мисаки.

— Я совсем не голодна, — сказала она, оправдываясь, и девочка, не осмеливаясь делать замечания, лишь укоризненно качнула головой и унесла поднос с едва тронутой едой.

Наоми опустилась обратно на футон, чувствуя странное опустошение. Без чтения было так… непривычно? Это заставило ее улыбнуться: она не читала большую часть своей жизни, а теперь, после двух дней, начала тосковать.

Она приложила ладошку к раненому боку, легонько поглаживая его поверх кимоно. Боль отступала медленно, неохотно, остро вспыхивая при малейшем резком движении. Она будила Наоми во сне, когда та, забывшись, ворочалась, и мешала ей днем, когда даже для умывания ей приходилось звать Мисаки.

Почувствовав, как пересохли губы, Наоми попыталась облизать их и с удивлением поняла, что язык не слушался ее, онемев.

Она испуганно, часто задышала, но не смогла выдавить и звука — горло будто сжало тяжелым обручем. Кончики пальцев начало покалывать, а в голове, нарастая, усиливался шум…

Глава 7

Обязанности

Сделав глоток чая, Такеши с ухмылкой покосился на пустое место за столом от себя по левую руку. Наоми вновь не пожелала разделить с ним трапезу. Мисаки рассказывала, что та не расстается со свитками, будто они какое-то сокровище. Он и сам это видел, приходя в спальню поздней ночью: около девчонки непременно лежал один или два свитка. Видимо, та засыпала за чтением.

Такеши находил это забавным. Он не ожидал, что Наоми так увлечется. Не ожидал, что ей действительно будет интересно. Не верил в искренность ее желания.

Но она смогла его удивить.

И, по меньшей мере, последние два дня он не думал, что девчонка что-нибудь с собой сотворит. И она не задавала ему неудобных вопросов, ответов на которые он всё равно не мог ей дать. Это освободило его время и позволило сконцентрироваться на более важных вопросах: например, сегодняшнее донесение от границы с Тайра, которое он просмотрел за ужином уже несколько раз.

Они начали стягивать войска к приграничным землям. На такое следовало ответить, но Такеши не думал, что вправе единолично действовать от имени их альянса. Выходило, в поместье придется принимать гостей — редкое событие в последние годы.

Но все складывалось как нельзя удачно: он пригласит союзников на свадебную церемонию, и это не вызовет ни у кого подозрений. По меньшей мере, они будут необоснованными.

Император не почувствует заговора — он слаб и стар, и уже мало что чувствует, а Тайра поймут, что их действия замечены и не останутся без ответа. Это послужит хорошим предупреждением.

Сощурившись, Такеши помассировал переносицу. Проведенный за чтением день не прошел для него бесследно: глаза начало резать задолго до сна. Он знал, что его взгляд медленно теряет остроту. Не настолько быстро, чтобы мешать ему сражаться или причинять серьезные неудобства, но достаточно, чтобы Такеши испытывал смутную тревогу, думая о будущем.

Лекарь говорил, что ему следует бережнее относиться к глазам и позволять им отдыхать, а не всматриваться днями в схемы и иероглифы, разглядывать на картах мельчайшие детали. Но Такеши был беспощаден и сильнее всего — к себе. И потому продолжал вести себя так, словно не чувствовал боли.

— Такеши-сама!

Он вскочил на ноги, едва услышав громкий, истошный крик Мисаки, и опрокинул низкий стол. Девочка закричала еще раз, и в коридоре он едва не сбил ее, перепуганную, с ног.

— Там, там, — заикаясь и стуча зубами от страха, пролепетала она и махнула рукой в сторону их спальни.

Такеши вбежал туда, с громким стуком распахнув двери, и нашел Наоми лежащей на футоне с перекошенным лицом и растрепавшимися длинными черными волосами. Из ее горла со свистом вырывались хрипы, и она едва могла дышать, извиваясь всем телом, чтобы сделать хоть один вдох.

Он опустился рядом с ней на колени, и она посмотрела на него перепуганными, расширенными от ужаса глазами и вцепилась обеими руками в кимоно, отчаянно сжимая.

Такеши хватило беглого взгляда, чтобы понять причину.

— Живо! Зовите лекаря, — крикнул он через плечо собравшимся в дверях слугам и повернулся к хрипящей Наоми. — Смотри на меня, — велел он, слегка хлопнув ее по щеке. — Смотри и не бойся.

Яд рыбы Фугу. Он узнал его характерные признаки, потому что не раз видел, как умирают от него люди. Потому и был уверен: смертельной опасности для Наоми уже не было. Если она все еще жива, значит, количество яда в организме было ничтожным.

Обычно он убивал мгновенно.

— Тише, тише, — Такеши сжал ее плечи, заставляя опуститься на футон и прекратить царапать пальцами татами. А после прижался к ее рту, вдыхая воздух.

Наоми почти сразу же прекратила извиваться и колотить по полу рукой. Ее тело заметно обмякло, и Такеши продолжал свои действия до тех пор, пока в спальню не вбежал лекарь.

Он застыл в дверях на мгновение, но быстро справился с собой и опустился подле Наоми, у которой уже закатывались глаза, а лицо медленно синело.

— Яд Фугу, — лекарь глянул мельком на Такеши и, приподняв голову Наоми, принялся вливать ей в горло вязкую, сладко пахнущую настойку.

Та закашлялась, подавившись, и дернулась в руках Минамото, отворачивая лицо, но он жестко стиснул ее подборок, заставляя глотать. Настойка была омерзительно приторной на вкус, и Наоми замычала, протестуя, но лекарь насильно влил ей почти полную бутыль и только тогда отпустил.

Ее стошнило почти сразу же, и она еще долго кашляла, словно пыталась полностью избавиться от привкуса настойки. Но теперь она уже могла дышать.

Такеши отошел от нее, передав в руки служанок, и встретился взглядом с Яшамару.

— Ее отравили. Нужно допросить повара и всех, у кого был доступ к ее еде, — сказал он, смотря за спину управляющему, где тесной толпой стояли слуги, и сжал рукоять катаны.

Позади него все еще хрипло кашляла Наоми, и он помнил ее перекошенное лицо и напряженное тело, вот-вот готовое забиться в судороге.

* * *

Наоми повернула голову на шум раздвинувшихся дверей. Она чувствовала ужасную слабость — такой не было даже после поединка и ранения. До сих пор болело горло и ободранные пальцы, которыми она царапала татами. И ей было до жути страшно вновь начать задыхаться, не смочь сделать и глотка воздуха.

Она села на футон, подтянувшись на дрожащих руках, и уставилась на Такеши, едва различая его очертания в темноте.

Он бережно отстегнул катану, положив ее на специальную подставку, и прошел в смежную комнату, где был бочонок с водой. Наоми услышала шелест ткани и плеск, и через пару минут Минамото вернулся, будучи в одних широких штанах хакама. Против воли она задержала свой взор на обнаженной груди ее будущего мужа: на отвратительном клейме, что навсегда отпечаталось на его коже. Затем ее взгляд скользнул по подтянутому, плоскому животу, по дорожке темных волос, уходящей под пояс хакама. Ее ресницы затрепетали, она моргнула и посмотрела чуть выше, на в меру мускулистые руки, привычные к тяжелому оружию…

Наоми покраснела, кончики ее ушей заалели. Было неприлично и неуместно так разглядывать его.

— Не спишь, — сказал он, опустившись на футон.

Свет луны, что проникал в комнату сквозь распахнутое окно, подчеркивал острые скулы Наоми и подбородок, обтянутый кожей. Она выглядела хуже, чем пару дней назад, когда он только привез ее в поместье, хотя тогда она была ранена и потеряла много крови.

Его пристальный взгляд смутил Наоми даже в темноте. Она отвернулась, пряча лицо, и подумала, что ее зачесанные назад волосы давно следовало помыть.

Глупая мысль. Ведь Минамото на самом деле все равно.

Наоми помнила его взгляд в чайном домике. Никто и никогда не смотрел на нее с таким равнодушием. Даже когда она полностью сняла одежду, его взгляд не дрогнул, не изменился.

Ему не было дела до ее тела. Так что волноваться из-за грязных волос?

Она собиралась с духом несколько минут, прежде чем спросила:

— Кто… кто это сделал? — каждое слово причиняло боль, и Наоми потребовалось откашляться, чтобы голос звучал громче и увереннее.

Она уже знала, что ее пытались отравить. Об этом рассказала заплаканная Мисаки, тайком пробравшаяся в спальню незадолго до прихода Минамото. Она рассказала также, что господин лично допросил всех слуг и отправил солдат разыскать крестьян, привезших накануне в поместье рыбу.

— Пока не знаю, — напряженным голосом ответил Такеши.

Вечер он провел, выслушивая бормотания перепуганной прислуги. Словно он собирался казнить их прямо на месте — такой от каждого исходил страх. Людей было трудно винить: многие из них помнили устроенную несколько лет назад резню, и то, что потом сделал с виновным Такеши. Они знали, на что способны Минамото.

Ни повар, ни прислуга с кухни не сказали ничего полезного. Да он и сомневался, что найдутся такие дураки, решившие действовать в поместье открыто и напрямую.

Значит, среди близких к нему людей следовало искать предателя. Они с отцом давно подозревали, что кто-то был им неверен.

Теперь Такеши в этом убедился.

— Но ты ведь не думаешь, что это Мисаки? — вопрос Наоми отвлек его от размышлений и заставил усмехнуться.

— Нет. Яшамару один из немногих, кто выжил в тот год. Я не сомневаюсь в его верности.

Он откинулся на спину, скользя по потолку безразличным взглядом.

Девчонка от его движения ощутимо напряглась и, кажется, перестала дышать. В редкие минуты, когда Такеши размышлял над ее реакцией, он никогда не находил ей объяснений. Наоми боялась его, хотя единственный раз, когда он причинил ей боль, был во время устроенного ею же поединка.

Он не угрожал ей и не бил. И ни разу не показывал в ее отношении таких сильных эмоций, как гнев и злость. Он даже был мягок и почти нежен с ней тогда, в чайном домике! Не завалил сразу же на футон, не раздвинул коленом ноги, не взял одним рывком, словно продажную девку!

А Наоми все равно его боялась.

Ее отец порол ее, отравлял каждый прожитый день, и она надерзила ему даже в утро поединка, почти сломленная и упавшая духом.

Его она не боялась.

Этой странности Такеши объяснения не находил. Впрочем, не слишком часто он о ней и задумывался.

— Теперь твою еду будут пробовать.

В одно место не бьют дважды, и потому Такеши был уверен, что попыток отравления больше не будет. Но он пообещал, зная, что это успокоит Наоми.

— Ты прочитала то, что я дал тебе? — спросил он спустя несколько минут, когда ему надоело слушать ее взволнованное, частое дыхание.

— Да, — Наоми энергично закивала в темноте, словно Минамото мог ее видеть. Она оживилась на пару мгновений, вспомнив про свои драгоценные свитки. — Можно мне еще?

— Можно, — кивнул Такеши, удержавшись от ухмылки.

Ему польстило, что она спросила его дозволения. Это правильно и хорошо. Девочка быстро учится.

— Но я хочу, чтобы ты встретилась прежде с Масахиро. Он ведет дела поместья, которыми вскоре предстоит заняться тебе.

Забывшись, Наоми резко повернулась к нему.

— Ты хочешь, чтобы я управляла твоим поместьем?

— Этим обычно и занимаются жены, — спокойно ответил Такеши. — После отравления тебе понадобится еще время, чтобы окрепнуть. Но потом ты поговоришь с Масахиро и возьмешь большую часть его дел на себя.

Его уверенный, безоговорочный тон взбесил Наоми, но она прикусила язык, не чувствуя сил и желания спорить. Горло саднило, бок отзывался тупой болью, и ей все еще было страшно.

И потом. Он ведь разрешил ей продолжить чтение свитков и изучение истории. Это стоило того, чтобы прикусить сейчас язык. По правде, она боялась, что он отберет ее у них, как отбирают у детей игрушки, к которым они привязались. Как всегда поступал с ней ее собственный отец.

— Мисаки говорила, что ты объявил о свадебной церемонии.

— Да. Через две недели.

Наоми распахнула глаза, осененная внезапной мыслью.

— Я ведь уже пару дней в вашем поместье. Почему меня отравили только сейчас? Из-за того, что ты публично заговорил о свадьбе?

Такеши дернул уголком губ, подметив про себя прозорливость девчонки. Ей понадобилось не так много времени, чтобы соединить одно с другим. Некоторые его солдаты соображали медленнее.

— Да.

Она вздрогнула, услышав, и зябко поежилась, натягивая простынь до подбородка. Вдруг в спальне стало очень, очень холодно.

— Но почему? — вопрос сорвался с губ против ее воли, и Наоми досадливо поморщилась: он прозвучал так по-детски.

— Подумай сама, — и Такеши повернулся на бок, так, что она могла видеть лишь его спину.

Наоми подавила вздох. Минамото было легко кидаться такими фразами. Его не растили в практически полном заточении, от него не утаивали даже жалкие крупицы сведений, ему не препятствовали получать знания.

Она же была лишена всего этого.

И теперь Минамото бросает ей небрежное — «подумай сама».

На что она должна опираться в своих мыслях? Какая у нее есть почва для размышлений?

Никакой.

Наоми лишь вчера прочла хронику первого восстания в борьбе за сёгунат, начавшегося чуть больше пяти лет назад. Тогда оно закончилось устроенной старшим наследником Минамото резней. Больше она не знала ничего.

Что происходило в последние четыре года? Очевидно, кланы готовились к новому витку восстания, ведь их война еще не была окончена.

Но Наоми не могла говорить об этом с уверенностью. Ее отец не принимал участия в политике и, тем более, никогда не обсуждал ее со своей дочерью. Поэтому сейчас она могла лишь строить догадки.

— Я — наследница своего отца? — она озвучила единственную здравую мысль, которая пришла ей в голову.

— И? — Такеши чуть повернул к ней голову, показывая, чтобы она продолжала.

Наоми прикрыла глаза. Думай, приказал она сама себе, думай! Было неожиданно приятно и безумно непривычно, что кто-то заинтересовался ее мнением. Позволил ей его высказать. Не выругал. Не одернул. Не заткнул рот, рявкнув, что она женщина, и у нее не может быть мнения.

И этим кем-то оказался Такеши Минамото. Ее будущий муж, перед которым она все еще испытывала необъяснимый страх. Человек, рассказы о котором были один ужаснее другого. Предполагалось, что он заточит ее заживо в монастыре и заморит там голодом — если верить тому, что говорили люди.

— Отец никогда не считал меня своей наследницей, — вырвалось у нее прежде, чем Наоми успела подумать.

Она прикусила язык. Как же жалко прозвучали ее слова! Она зажмурилась, готовясь услышать смех, но ее будущий муж не засмеялся. Он повернулся к ней лицом и посмотрел своими черными, непроницаемыми глазами.

— Ты его первородное дитя. Это не изменить ничем. Его любовь не нужна, чтобы ты считалась наследницей клана в глазах других.

— Это из-за клана? — нахмурившись, спросила Наоми. — Пока все думали, что я стану наложницей… — она запнулась, поскольку ей все еще было трудно об этом говорить. — То это не представляло опасности? Наложница не принесет за собой клан.

— Верно, девочка, — Такеши кивнул ей в темноте.

Ей показалось, он доволен, и эта мысль согрела ей сердце.

— В поместье предатель… — шепотом выдохнула она, догадавшись. — Ты ведь объявил про свадьбу лишь внутри стен поместья.

Ее муж лишь хмыкнул, и Наоми зарделась. Ну что за дура! Конечно, в поместье предатель, иначе как бы ее попытались отравить и как бы они узнали про планы ее будущего мужа?

— Предатели есть везде, — спокойно отозвался Такеши. — Поэтому не стоит доверять каждому.

— Кому же мне тогда доверять? — с ощутимой горечью спросила Наоми.

— Мне. Я твой муж.

Могла ли она ему доверять?.. Что она знала о человеке, которому досталась ее невинность, и с которым она делит теперь по ночам ложе?.. Погрузившись в размышления, Наоми не заметила, как уснула.

Очнулась она в час перед рассветом от резкого толчка. Испуганная, она открыла глаза и увидела Минамото. Он сидел к ней спиной, и его плечи часто вздымались, а комнату заполняло резкое, шумное дыхание.

Такого страха Наоми не испытывала, даже когда вызывала его на поединок. Она поспешно зажмурилась и повернулась на раненый бок, надеясь, что сделала это достаточно естественно.

Плевать на боль!

Минамото не простит ей, если узнает, что она видела его дрожащим после ночного кошмара. Видела его слабым.

Дыхание Такеши постепенно выровнялось, и он поднялся с футона. Наоми слышала его шаги, негромкий скрип открываемого окна — вместе с ним комнату наполнил прохладный воздух — и глубокий вдох Минамото, по пояс высунувшегося наружу.

Успокоившись и остыв, он подошел к кувшину с водой и долго, жадно пил, позволяя ей стекать по подбородку на грудь и смывать выступившие капли пота.

Наоми лежала с плотно закрытыми глазами, напряженно вслушиваясь в происходящее за ее спиной. Она вздрогнула, услышав его хриплый насмешливый голос:

— Знаешь, ты не сопишь так громко, когда по-настоящему спишь.

Она почувствовала, как покрывается холодным потом, и покачала головой, будто отказываясь поворачиваться.

Мог бы и промолчать. Я старалась!

— Что тебе снится? — сдавленно спросила Наоми, все еще лежа к нему спиной.

Последовавшая за ее вопросом пауза была столь долгой, что она уже перестала надеяться на ответ.

— Мой старший брат, — наконец сказал Такеши, скрывая охватившие его эмоции за небрежным смешком. — Как я убиваю его раз за разом.

Наоми прикусила губу, не зная, что ответить, и не вполне уверенная, что ей вообще стоит сейчас говорить с ним.

Положить конец ее смятению помог Минамото, покинувший комнату без единого слова.

Глава 8

Ошибки и уроки

— Вы открылись, господин.

Такеши тряхнул головой и бросил короткий взгляд на Яшамару, наблюдавшего за его с Кацуо и Масато поединком. Рукав его тренировочной куртки был разрезан, а на плече наливалась кровью неглубокая царапина.

Хоть и незначительная и уж точно безболезненная, она была недопустима.

Он повел плечами, поднимая катаны так, что острие каждой было направлено на одного из его соперников.

Бой неплохо взбодрил его, избавив от мрачных ночных мыслей, но полностью сосредоточиться на нем Такеши не мог. За что и поплатился порезом.

— Еще раз, — велел он.

Солдаты бросились на него спустя короткое мгновение. Минамото приходилось отбиваться от них одновременно, используя обе руки — не самая легкая задача. Он перемещался без остановок, не позволяя себе даже секундных пауз, и вращал катаны столь быстро, что их движение было едва возможно уловить. Лезвия со свистом рассекали воздух, полированной гладью отражая редкие солнечные лучи.

Такеши умел биться красиво, если этого хотел. Сейчас в широких тренировочных штанах, безостановочно двигаясь, он напоминал вихрь — такой же стремительный и сметающий все на своем пути. Первым он достал Масато, ударив плашмя по спине, и тогда Кацуо остался с ним один на один.

Чтобы закончить бой, Такеши понадобилось несколько минут. Он застыл посреди площадки, опустив скрещенные лезвия, и ветер приятно холодил его разгоряченное тело. Он чувствовал быстрый ток крови и вкус схватки, и ладони приятно покалывало, стоило чуть сильнее сжать рукоять катаны.

Только в такие моменты он жил. Ощущал себя живым.

Окинув своих людей беглым взглядом и убедившись в отсутствии у них ран, Такеши кивнул в ответ на их поклоны и отпустил с площадки. Он умылся из бочонка с водой и только тогда повернулся к Яшамару. Когда-то он учил младшего из братьев Минамото воинскому искусству. Когда-то Такеши звал его сенсеем.

— Никто не покидал поместье с того дня, как вы вернулись, кроме крестьян, что привозят каждый день еду, — заговорил управляющий, когда Минамото подошел к нему. — И почти не было отправлено посланий. То, которое вы отдали лично мне, еще одно от лекаря — ему понадобились какие-то мази, и последнее… Последнее отправил Кацуо, господин. Никто не знает, кому.

Такеши встретился с ним взглядом и скривил губы. Они пытались выявить предателя; того, кто оповестил их врагов о том, что свадебный обряд все же состоится. Того, кто подложил в еду Наоми рыбу Фугу.

Ее яд убивал мгновенно, и от него не существовало противоядия. Девчонку спасло то, что она съела лишь один кусочек. Второй стал бы для нее смертельным.

— Значит, — медленно произнес Такеши, — вести отправляли лекарь, Кацуо и ты.

По лицу Яшамару пробежала тень, но он ничего не сказал.

— А Фугу Наоми подавала твоя дочь.

Управляющий вздрогнул и опустил взгляд. Накануне господин допрашивал Мисаки больше часа и отпустил ее, лишь узнав все до последней детали и поминутно восстановив вчерашний вечер. Яшамару собрался сказать что-то в ответ, но Такеши не позволил ему, заставив замолчать коротким взмахом руки. Они не говорили вплоть до завтрака, на котором присутствовал также Масахиро — Минамото нужно было многое обсудить с ними.

Они уже взяли каждый палочки, когда раздвинулись двери, пропуская в комнату для трапез Наоми.

— Я опоздала? — смущенно и растерянно спросила она, скользя взглядом по Минамото и двум его управляющим. Их она на завтраке увидеть не ожидала. — Я прошу прощения.

Для утренней трапезы она выбрала светло-серое кимоно с расшитым цветами подолом и собрала длинные волосы в высокий пучок на затылке. Неосознанно Такеши отметил, что его будущая жена не использовала ни одного украшения. И почти сразу же поморщился с досадой.

Он забрал ее из поместья лишь в тренировочных штанах и кимоно для поединка. Откуда бы было взяться украшениям? Ее отец, разумеется, не отправил следом ничего из ее вещей. Мелочный, мелочный мужчина.

А сама Наоми молчит. Слишком гордая? Просить ниже ее достоинства? Или здесь кроется что-то иное?

Спустя несколько дней после отравления Наоми все еще неуклюже двигалась, оберегая раненый бок. Она прошла к своему месту за низком столом и, опустившись на татами, с некоторым страхом посмотрела на расставленные пиалы с едой.

Такеши повернулся к ней, смерив еще одним пристальным взглядом. Болезненная бледность ее лица лишь ярче подчеркивала все еще не сошедшие синяки и царапины, что никак не хотели заживать. Она неловко держала палочки, пытаясь унять дрожь в руках, и рассматривала мужчин из-под опущенных ресниц.

— Еду уже пробовали, — сказал он, заметив, что Наоми медлит и не решается ничего взять. — Хорошо, что ты спустилась, — вновь заговорил он спустя несколько минут молчания. — Масахиро, отныне все вопросы будешь решать с Наоми-сан.

Управляющий ответил ему поклоном, а невеста — удивленным взглядом. Она не ожидала, что приступит к своим обязанностям так скоро, ведь накануне Минамото говорил ей о нескольких днях.

— Церемония пройдет в конце недели, — продолжил Минамото. — Из гостей будут лишь представители Фудзивара и Татибана.

— А кто именно? — спросила Наоми, безнадежно пытаясь скрыть свое любопытство и интерес.

Краем глаза она уловила, как смотрят на нее оба управляющих, и вздрогнула. Было в их взглядах что-то неправильное. Что-то, заставлявшее ее нервничать.

— Фухито Фудзивара и Нарамаро Татибана.

Оставшееся время завтрака прошло в неуютном молчании. Подспудно Наоми чувствовала, что именно она была тому причиной. Минамото не зря решил изменить своей привычке и разделить трапезу с управляющими. Верно, им требовалось что-то обсудить, а ее присутствие лишь помешало, ведь при женщинах никогда не говорилось о важных вещах.

Наоми не любила тишину. Она всегда беспокоилась, когда люди вокруг замолкали.

— Яшамару, идем. Масахиро, расскажи Наоми-сан все, что ей необходимо знать о поместье, — закончив завтрак, приказал Такеши и тотчас поднялся, уверенный, что все будет исполнено в полном соответствии с его словами.

Наоми проводила его растерянным взглядом и сжала под столом кулаки. Он обещал ей пару дней отдыха, и она не думала, что ее появление за завтраком будет воспринято им так. Словно она уже полностью окрепла. Словно всего лишь несколько дней она не пережила попытку отравления…

Что ж. В клане Минамото было мало жалости.

— Госпожа, идемте, — Масахиро смотрел на нее с легким прищуром, и Наоми увидела в нем пренебрежение и насмешку.

Она вскинула голову и поднялась, стараясь не шататься и не кривиться, оберегая раненый бок.

Следующие несколько часов Наоми провела, пытаясь запомнить все то, что рассказывал ей Масахиро. Он показал ей поместье, заставив обойти даже отдаленные его уголки. Земли Минамото оказались намного больше, чем она себе представляла, и не ограничивались садом, главным домом и постройками для слуг. Она увидела также тренировочные площадки, конюшни, казармы для солдат, оружейные, мастерские, две кузни, небольшой молитвенный домик и то, что поразило ее больше всего — заброшенные минка, в которых некогда жили представители клана Минамото.

Пустые дома с темными проемами вместо дверей. Внутри них гулял ветер, разбрасывая по татами старую, сухую листву.

Наоми поежилась и обхватила ладонями плечи. Ей хотелось спросить множество вещей, но она чувствовала исходившую от Масахиро неприязнь и не хотела говорить с ним больше, чем необходимо.

Впрочем, едва ли она получит ответы на свои вопросы, если вообще решится когда-либо их задать. Минамото не придется это по душе.

Масахиро сказал, что теперь именно ей придется вести все дела поместья. Не только устраивать редкие встречи гостей, но и следить за провизией, за состоянием казарм, за слугами и сотней других мелочей.

У Наоми голова шла кругом, когда она лишь думала об этом. Никто не учил ее, не показывал, как должно управлять поместьем, как справляться со всем.

Она безумно устала за едва начавшееся утро.

Масахиро будто нарочно провел ее по всей территории поместья, не обращая внимания на ее медленную, неловкую походку и редкие гримасы боли. Он обращался с Наоми будто бы почтительно и вежливо, но в то же время надменно и свысока. Словно считая себя вправе ей не подчиняться.

Масахиро не был одинок в своем поведении. Многие в поместье смотрели на нее с недоумением, не понимая, отчего они должны считать госпожой молодую, слабую девушку в кимоно, на котором даже не было вееров Минамото.

Наоми с трудом, но смогла сохранить лицо до самого конца их долгой прогулки. Масахиро покинул ее, лишь когда они вернулись к главному дому поместья, и она, наконец, осталась одна и скрылась в саду, где смогла дать волю эмоциям.

— Наоми-сан?

Яшамару застал ее врасплох, найдя сидящей на скамейке в дальней аллее. Он возвращался с тренировочной площадки, где следил за учебными поединками солдат, и никак не ожидал натолкнуться на невесту своего господина.

— Отчего вы здесь? — он подошел к ней, и Наоми поспешно повернула голову, нервно разглаживая подол светлого, еще девичьего кимоно.

— Утомилась после обхода поместья. Все хорошо, — немного сдавленно ответила она, упорно отводя взгляд.

— Отправить к вам Мисаки?

— Не нужно. Я хочу побыть одна.

Она вздохнула с облегчением, когда Яшамару ушел, и смахнула с лица слезы. Было бы куда хуже, если бы он увидел ее плачущей. Слезы — это слабость, и недостойно ее показывать. На нее станут лишь сильнее коситься, если пройдет слух о ее слезах.

Прикусив губу, Наоми медленно поднялась, чувствуя, как отзывается болью каждое движение. Она поправила гладкий шелк нового кимоно — мастерицы принесли его незадолго до завтрака — и нетвердой походкой направилась в сторону главного дома поместья.

Она была такой уставшей и погруженной в свои мысли, что не почувствовала пристального взгляда, что прожигал ей спину.

* * *

Вечером они с Такеши вновь встретились в комнате для проведения трапез. Весь день Наоми занималась делами поместья и даже не задумывалась, что в это время делает ее будущий муж. Она не видела его с самого утра, когда он оставил ее наедине с этим ужасным человеком, с управляющим Масахиро, а сам ушел куда-то вместе с Яшамару-саном. Такеши и сейчас был погружен в какие-то свои дела: подле него на столе лежал раскрытый свиток, и он смотрел в него гораздо чаще, чем в свою пиалу с рисом или — тем более — на свою будущую жену.

Наоми было неуютно ужинать в молчании, но заговорить с ним первым она отчего-то опасалась.

— Масахиро показал тебе все, что следовало? — не отрываясь от чтения, спросил вдруг Такеши.

Она посмотрела не него подозрительно. Неужели слухи оказались правдивы, и представители клана Минамото и впрямь умели читать чужие мысли?

— Да, — помедлив, кивнула она. — Все прошло хорошо.

Он бросил в ее сторону быстрый взгляд. Вот как? Хорошо? Яшамару еще днем доложил ему, что застал молодую госпожу глубоко в саду, плачущей в одиночестве. Сказал, что она пыталась скрыть свое состояние, но весьма неумело.

Наоми тихонько вздохнула. Она не станет жаловаться мужу на его же управляющего. Справится сама. Как-нибудь. У нее есть гордость, в конце концов! И уж совершенно точно она не будет рассказывать ему, что в отцовском поместье мачеха не допускала ее ни до каких хозяйственных дел, и потому ей приходится учиться всему прямо сейчас.

Она отправила в рот небольшой кусочек риса. Есть рыбу она все еще боялась, даже несмотря на заверения Такеши, что их еду теперь пробует специальный человек. Наоми мучительно размышляла над тем, о чем же заговорить с человеком, который станет ей мужем всего лишь через две недели. Она решительно ничего не знала о нем: начиная от банальных вещей, таких как любимое блюдо или десерт, заканчивая гораздо более существенными: почему он убил своего старшего брата, почему видит это до сих пор в своих кошмарах, что произошло в клане Минамото пять лет назад?..

— Почему ты пригласил всего лишь двух человек на нашу свадебную церемонию? — Наоми решила, что лучше задать любой вопрос, чем не задать вовсе и потерять шанс вытянуть из будущего мужа хотя бы крупицы информации.

— Мы на пороге войны, — Такеши оторвался от чтения свитка и поглядел на свою жену. Его взгляд, по обыкновению, не выражал ничего. — Они — мои ближайшие союзники. Мне нужно переговорить с ними.

Наоми хватило ума оценить такую откровенность мужа. Он ведь мог ограничиться лишь первым замечанием и не уточнять, для чего он пригласил именно этих мужчин. Рана на боку напомнила о себе резкой вспышкой боли, когда Наоми неловко, слишком поспешно повернулась. Она прикусила губу, пережидая.

За две недели, что пройдут до свадебной церемонии, рана должна успеть затянуться. А за клятвами последует и брачная ночь… Смысл которой потерян, ведь Такеши уже взял ее девственность в том чайном домике в поместье Токугава. По правде, Наоми опасалась, что ее будущий муж захочет воспользоваться своими правами гораздо раньше. Но пока он ее не трогал…

Было бы странно, будь все иначе. Наоми усмехнулась в своих мыслях. У нее незажившая рана на боку — причиненная, между прочим, рукой Такеши. Пару дней назад ее пытались еще и отравить. Едва ли она представляла для Минамото какой-то интерес прямо сейчас…

Среди многочисленных свитков, к которым Такеши предоставил ей доступ, Наоми нашла один весьма занятный. Он не касался ни истории, ни описания великих кланов и их основателей. В нем рассказывалось о том, что должно происходить между мужем и женой за закрытыми дверями их спальни.

У Наоми алели уши и шея, стоило ей лишь вспомнить рисунки и наброски, что в изобилии были представлены в том свитке. Она спрятала его в комнате во встроенном шкафу, где висели ее новые кимоно, пошитые мастерицами в крайне сжатые сроки. Она понадеялась, что уж если Такеши взбредет в голову обыскать вещи своей жены, он не станет рыться в стопке оби и тонких нательных рубашек…

Автор свитка был, конечно, лишен всякой нравственности и благочестия, раз позволял себе описывать такие вещи. Однако же свиток все же оказался полезен для Наоми, хотя и читала она его украдкой и делала длинные перерывы между строками, пытаясь прийти в себя и собрать мысли воедино. Она не знала почти ничего о том, как устроены мужчины и женщины, не знала ни о чем, что они могут делать, оставшись наедине. Все свои самые поверхностные знания она почерпнула из наблюдений за животными в отцовском поместье: жеребцы крыли кобыл, и спустя положенный срок рождались жеребята.

Автор свитка, непристойный, порочный человек, говорил о таких вещах, которые Наоми никогда бы не смогла вообразить. Он рассказывал, как женщина может доставить мужчине удовольствие, и как то же самое для нее может сделать он. Что они могут касаться друг друга в самых сокровенных местах…

— Наоми! — громкий окрик мужа привел ее в чувства.

Она моргнула и перевела взгляд на Такеши. Он смотрел на нее с чувством, отдаленно напоминавшем беспокойство. Кажется, он звал ее по имени несколько раз прежде, чем она услышала.

— Ты в порядке? — нахмурившись, спросил он, рассматривая мертвенно-бледное лицо Наоми и алую шею и уши.

Это что, какой-то новый вид яда, который поражает сперва тело и лишь затем — голову?.. Отчего вся кровь его жены, казалось, прилила сейчас к ее шее и ушам?

— Да, да, — она закивала и опустила взгляд. — Прости, я просто… задумалась.

Хмыкнув, Такеши не спросил, о чем, и она была ему за это очень благодарна. Пожалуй, она все равно не смогла бы придумать сейчас достойную ложь.

* * *

В следующие дни у Наоми не было на слезы ни времени, ни сил — слишком многое требовало ее внимания. В редкие свободные минуты, чаще всего перед сном, она вспоминала, была ли Хеби когда-нибудь так сильно занята управлением поместья?

Этого Наоми не знала. Ни отец, ни мачеха не снисходили до объяснений и разговоров, и потому сейчас ей приходилось все постигать самой. Она была поражена количеством разнообразных вопросов, которые невозможно было решить, не обсудив предварительно с ней. Начиная от сорта риса для ужина и заканчивая крылом дома, где следует подготовить комнаты к приезду Фухито Фудзивара и Нарамаро Татибана.

Ответов на них у Наоми не было. До момента, пока служанка не спросила, она даже не знала, что между сортами риса существуют серьезные различия, и сделать правильный выбор действительно важно.

У нее голова шла кругом, и руки опускались, стоило лишь подумать о новом дне и новых трудностях. Ей бы посоветоваться с кем-нибудь, но Наоми зареклась обращаться к Масахиро. Он был неприятнейшим мужчиной, и она до сих пор чувствовала горечь от унижения тем утром. Он издевался над ней почти открыто, не утруждая себя соблюдением хотя бы видимых приличий. Был уверен, что она не станет жаловаться.

И Наоми не стала, хотя подобные мысли ее посещали. Но тотчас исчезали, стоило представить лицо Минамото, эту неповторимую смесь презрения, недоумения, недовольства и разочарования.

Она не просила помощи, словно желала что-то доказать, но смутно представляла, кому и что именно. И теперь каждое утро отвечала на вопросы о количестве циновок в дома солдат, о благовониях в молитвенный домик, о новых кимоно для слуг, о блюдах для праздничной трапезы…

Больше всего Наоми боялась ошибиться. Она не знала, как будет правильно, и сильно ли важно, чтобы комнаты гостей выходили окнами на восток? И не нанесет ли им оскорбления западное крыло главного дома?

У нее не было правильных ответов, и потому ей приходилось искать их в хрониках и книгах и очень часто не находить.

— Мне нужна Мисаки. Где она? — Наоми заглянула на кухню, потеряв свою главную помощницу.

Ответом ей послужила тишина. Она сталкивалась с этим не в первый раз: слуги часто игнорировали ее приказания, предпочитая притворяться глухими.

— Я спросила, где Мисаки? — глубоко вздохнув, повторила Наоми уже громче.

— Ее никто не видел, госпожа, — произнесла помощница повара, не утрудив себя повернуться и продолжив стоять к ней спиной.

— Передайте ей, что я ее искала, — велела Наоми, не питая особой надежды, что ее просьба — не приказ даже! — будет исполнена.

Она направилась вглубь коридора, пальцами массируя виски. В поместье Токугава слуги хотя бы ее уважали и, как могли, стремились помочь, видя несправедливое обращение отца и мачехи. Здесь же они не считали нужным смотреть на нее, отвечая на вопросы. И сколько пренебрежения вкладывали в одно лишь слово «госпожа»!

Войдя в спальню, она замерла в дверях, разглядывая развешенные на специальных подставках кимоно.

Свадебная церемония должна состояться через несколько дней, и Наоми сегодня впервые увидела свои праздничные одежды. Она знала, что мастерицы последнюю неделю трудились днем и ночью, чтобы успеть к назначенному времени. И их творения вышли истинно прекрасными.

Два кимоно из тончайшего шелка — белое для самой церемонии и черное для праздничной трапезы, сотканные и расписанные вручную, с узорами золотой и серебряной нитью и вышитыми веерами Минамото.

Наоми улыбнулась, проведя ладошкой по гладкой ткани. Черная краска была невероятно дорогой и редкой, и кимоно, которое ей предстоит надеть лишь раз и которое увидят ничтожно мало людей, по своей стоимости могло быть сравнимо со стоимостью небольшого поместья. Но Минамото на него не поскупился.

Белое кимоно надевали на свадьбу девушки из самурайских семей, и оно должно символизировать их чистоту и невинность.

Кимоно же красного цвета, которого Наоми в спальне не увидела, полагалась для дочерей богатых, зажиточных купцов. Такое ей подходило больше, ведь ее отец не был самураем, а она сама не была больше невинной.

Минамото решил иначе.

На обоих кимоно были вышиты журавли и цветки сливы, как символы долголетия, стойкости и счастья в браке. Последнее заставило Наоми улыбнуться.

Она взглянула еще на мару-оби — жесткий, парчовый пояс для особо торжественных случаев. Она никогда не видела его прежде: в клане Токугава таких оби не было, как не было и средств на их покупку.

Наоми освежила лицо прохладной водой из кувшина и опустилась за низкий столик, приготовив кисти и пудру. Водя кисточкой по лицу, Наоми скользила взглядом по комнате, что приобрела гораздо более жилой вид со дня ее появления в поместье. Возле футона лежало несколько трактатов, которые она пыталась читать, и клочки бумаги, на которых она делала пометки; из встроенного в стену шкафа с одеждой выглядывала лента простенького пояса, а у окна появился второй столик с ее пудрой и набором для каллиграфии.

И с каждым днем женских вещей в спальне становилось все больше: то забытая расческа, то нитка бусинок, то гребень для прически.

«Интересно, доволен ли Минамото подобным соседством?»

Наоми отложила в сторону кисть и вышла в коридор, направляясь к крыльцу. Во дворе в очередной раз подметали дорожки слуги, и поблизости стояли два незнакомых ей солдата, шепчась о чем-то со служанкой.

— Есть ли новости, к какому часу прибудут гости из Эдо?

Мужчины и девушка повернулись к ней, мазнув равнодушными взглядами, и промолчали. А через секунду раздался их негромкий смех, заставивший Наоми вздрогнуть.

— Я спросила, к какому часу ожидают гостей? — как же часто ей приходилось повторять здесь свои вопросы!

— Отчего вы не отвечаете Наоми-сан? — вышедший из-за угла Кацуо требовательно и недовольно взглянул на солдат. — Мичи? Хиро? Я задал вопрос.

— Мы просто не слышали, Кацуо-сан, — поспешно произнес один из них. — Простите нас.

— Не слышали? Тогда отчего услышал я? И оба вопроса госпожи, и ваш смех?

— Что здесь происходит? — Минамото медленно спускался к ним по ступеням невысокого крыльца.

Наоми почувствовала исходящий от него холод и сглотнула, а все остальные одновременно застыли в низких поклонах. Минамото остановился рядом с ней и скрестил руки на груди, одарив каждого пристальным взглядом.

— Кацуо?

— Мичи, Хиро и служанка не отвечали на вопросы Наоми-сан. И они смеялись, Такеши-сама.

Минамото резко втянул воздух — так, что затрепетали крылья носа — и спокойно, очень спокойно произнес:

— Вот как?

Наоми поежилась. Ни за что не хотела бы она сейчас оказаться на месте провинившихся солдат.

— Такеши-сама, подобное больше не повторится! Мы слишком увлеклись разговором…

— Значит, теперь разговор со служанкой является достаточным основанием для выказывания пренебрежения к своей госпоже? — шелковым голосом уточнил Такеши. — Наоми-сан станет моей женой. Оскорбив ее, вы оскорбили меня.

Кровь разом отлила от лица всех троих. Кажется, под таким углом они сложившуюся ситуацию не рассматривали.

— Кацуо, проследи, чтобы они получили достаточно палок. И прямо сейчас.

— Да, господин.

— Такеши-сама, пожалуйста!..

— Мин… Такеши-сан! — Наоми вовремя сумела исправиться, обратившись к нему, как следовало. Она поднялась за ним на пару ступеней и хотела придержать за рукав кимоно, когда Минамото опалил ее злым взглядом.

— Не смей спорить со мной, — выплюнул он и скрылся в доме.

Наоми отпрянула, словно от удара. Позади нее заплакала служанка, а солдаты взволнованно объясняли что-то Кацуо.

Тряхнув головой, она поспешила вслед за Минамото, догнав его у комнаты, где он работал с документами и картами.

— Такеши, — произнесла она, нервно облизнув губы.

Он закрыл двери и повернулся к ней, все еще раздраженный.

— Не нужно палок, — Наоми била неконтролируемая дрожь при одной мысли об этом. Слишком свежи были воспоминания о наказаниях отца.

Минамото поднял бровь, в немом удивлении смотря на девчонку.

— Это я решу без тебя.

— Они не сделали ничего, что заслуживало бы такого наказания, — Наоми выдержала его взгляд, спокойно пожав плечами.

Она и сама была виновата в какой-то степени. Ни разу не пожаловалась, не сделала замечания, не повысила голос. Позволяла так с собой обращаться.

— И тогда нужно наказывать большую часть слуг в твоем доме, — продолжила Наоми, обнимая себя за плечи. — Они все питают ко мне мало уважения.

— Что?.. — Такеши стиснул ее локти и слегка встряхнул. В его глазах искрилась ярость, а голос опустился до вкрадчивого шепота.

— Никто из них не отвечает на мои вопросы с первого раза. И не выполняет просьбы, если их не повторить, — она фыркнула, безуспешно пытаясь подавить вызванный близостью Минамото страх.

Такеши отступил на шаг, разжав руки.

О чем говорит девчонка? Как его люди смеют не подчиняться?

Наоми почувствовала его недоверие и, задетая им, небрежно произнесла:

— Могу их понять. Я бы тоже не стала считать своей госпожой привезенную девку, которая спит с господином до свадьбы.

Наоми видела это в их взглядах, в небрежных кивках, в медленных, нерасторопных движениях.

Она говорила сейчас, хлеща словами саму себя, втаптывая в землю свою гордость.

Такеши тяжело взглянул на нее.

— Почему ты позволила так с собой обращаться?

— Мне следовало пожаловаться тебе? — Наоми упрямо вздернула подбородок. Она не будет, не будет, не будет оправдываться и опускаться до хныканья. — Или твоему управляющему Масахиро, который с радостью свалил на меня все дела поместья? Не слишком много времени он оставил мне на жалобы…

Она вдруг почувствовала невероятную усталость и опустила голову. Как ей было все успеть? Она не привыкла к такому… И что бы из-за нее пороли людей тоже не привыкла.

Минамото потер двумя пальцами переносицу, смотря на вдруг поникшую Наоми.

Кажется, он многое упустил за прошедшие дни.

— Тебе следовало показывать свою дерзость при общении со слугами, а не со мной, — резко бросил он. — Наказание я отменять не стану, что бы ему ни предшествовало. Зарвавшихся щенков нужно учить.

Наоми подавила вздох и опустила взгляд, разглядывая татами под своими ногами. Она развернулась, собираясь уйти, когда услышала властный голос.

— Стой.

Она остановилась. Сил противиться Такеши не было.

Он медленно обошел ее со спины так, чтобы видеть лицо, и взял двумя пальцами за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Зачем ты за них попросила? — спросил он.

Его вопрос ошеломил Наоми. Она не задумывалась о природе своего порыва; знала лишь, что должна вступиться за слуг и попросить Минамото их не наказывать. Но почему? Что ею двигало?

Вместо ответа она нервно повела плечами. Такеши такое объяснение не удовлетворило. Он стоял рядом и терпеливо ждал, пока она не выдавила из себя.

— Не знаю. Не люблю, когда наказывают людей.

— Они это заслужили, — спокойно отозвался он.

Такеши отпустил ее подбородок, шагнул назад и, скрестив руки на груди, одарил Наоми пристальным, задумчивым взглядом. Она поежилась. Казалось, в комнате стало очень холодно.

— Они оскорбили тебя. И меня, разумеется. Но в первую очередь — тебя.

Наоми посмотрела на Минамото исподлобья.

— Слуги ослушались тебя не в первый раз, — продолжал говорить Такеши. — Ты их прощала, терпела. И тебя вновь ослушивались. Больше такого не повторится. Не после того, как их выпорют по моему приказу. Больше никто не посмеет делать вид, что не слышит твоих слов.

Он что… защищал ее? Наоми вскинула на будущего мужа вопросительный взгляд. Она силилась найти ответ в выражении его лица, и, конечно же, у нее не получилось. Было так странно и непривычно. Она уже и не помнила, когда кто-нибудь вступался за нее в последний раз… Никто не смел перечить воле и спорить с главой клана, ее отцом. Никто не просил его смягчить наказание для дочери или позволить ей разделить со всеми трапезу, а не сидеть взаперти голодной…

Что-то дрогнула внутри Наоми, и она поспешно опустила голову, чтобы спрятать от Такеши свои глаза.

— Подумай об этом, — сказал он напоследок, и Наоми услышала, как за ним с мягким шелестом закрылись деревянные створки.

Глава 9

Новые уроки

Дни шли за днями, складываясь в недели. Все мысли Наоми были заняты поместьем Минамото. Она отчаянно пыталась разобраться в делах клана. Иногда получалось, иногда — нет. Как-то она забыла заказать рыбу, совсем вылетело из головы, и им на ужин подали один рис. Такеши высказал свое недовольство. Конечно, он был голоден и зол, и вечерняя трапеза его разочаровала. Наоми приложила немало сил, чтобы не огрызнуться в ответ. Ему легко говорить и предъявлять претензии!

Но если она и научилась чему-то хорошему у своей мачехи, то это прикусывать вовремя язык и не отвечать на упреки мужа, даже если они задевали сильно, или казались надуманными. Хеби никогда не спорила с отцом Наоми, и, быть может, в этом и заключалась ее главная мудрость.

Занимаясь делами поместья, она гораздо больше узнала о том, что произошло пять лет назад. В тот год Наоми была совсем девчонкой, она еще даже не расцвела и потому в клане никто не обращал на нее внимания. Она умело этим пользовалась: бесшумной тенью скользила вдоль стен, останавливалась в самых тихих уголках, внимательно вслушиваясь в разговоры взрослых.

Случившееся было столь ужасно, что новости дошли даже до уединенного, позабытого многими поместья Токугава. Наоми помнила взволнованные голоса и пересуды, что длились неделями. Она мало понимала тогда, будучи еще ребенком. И уж точно не могла тогда помыслить, что однажды выйдет замуж в клан Минамото. Иначе, быть может, слушала бы гораздо внимательнее.

Заброшенных минка в поместье Минамото было гораздо больше, чем жилых. По сути, весь клан обитал сейчас в одном лишь здании — главном доме, в который будущий муж и привел ее в тот первый вечер. Несколько лет назад старший брат Такеши, наследник их отца, попытался вырезать под корень всю свою семью. Он убил всех до единого представителей младшей ветви клана, убил своих младших братьев и сестер, убил мать… Такеши и его отец, глава клана Кенджи-сама, единственные пережили те страшные несколько дней.

Это был лишь один из эпизодов развернувшегося противостояния и борьбы за сегунат между несколькими сильнейшими кланами страны. Один эпизод, унесший дюжину жизней, поставивший под угрозу само существование клана Минамото, чья история насчитывала уже три сотни лет.

Наоми видела заброшенные, пустые минка, в стенах которых гулял ветер. Он же перекатывал по татами сухую листву, оставшуюся еще с осени. Находиться в них было невыносимо. Если даже ей чудились голова давно мертвых людей, смех детей и быстрый топот их ног по деревянным верандам, то что же испытывали Кенджи-сама и ее будущий муж? Она понимала, почему два последних представителя клана Минамото переселились в один дом и покинули комнаты, в которых некогда жила вся их семья.

В тот день Наоми в первый раз посмотрела на будущего мужа другими глазами. Увидела в нем человека, а не чудовище из сказок, которыми старухи пугали на ночь детей. Не монстра, разрубившего старшего брата на куски и скормившего их потом свиньям… Если ей было одиноко и тоскливо бродить по огромному, совершенно пустому поместью, то что же чувствовал он?

В один из дней, сидя за низким столиком, она просматривала свитки, в которых были отражены имеющиеся в поместье запасы риса, когда в дверном проеме показался управляющий ее будущего мужа, Яшамару-сан.

— Господин просит вас пройти на крыльцо, Наоми-сан.

Мужчина поклонился ей, вытянув руки по швам. Она торопливо заправила за ухо выбившуюся из прически прядь и отложила в сторону свиток. Она поднялась на ноги — без былого изящества, ведь порез, полученные во время поединка, еще не затянулся до конца. Но все же двигалась она гораздо увереннее, чем еще неделю назад. Быть может, до дня свадебной церемонии все ее раны действительно заживут.

Наоми провела кончиками пальцев по серому подолу кимоно, расправляя невидимые складки. Новое кимоно, пошитое мастерицами, которых нанял Такеши, стало для нее одним из любимых. Ей пришелся по нраву его спокойный, приятный глазу цвет и нежный узор из розовых бутонов, пущенный по подолу и длинным рукавам. Наоми носила это кимоно чаще прочих.

Она прошла следом за Яшамару-саном по длинным коридорам поместья, мимо множества просторных комнат, полных воздуха и света. Несмотря на внешнюю мрачность и строгость, идеальную ровность линий, внутри дом вовсе не казался ни строгим, ни темным. Напротив, он казался… уютным?..

Рядом с Такеши на крыльце стоял Масахиро-сан, и Наоми тяжело сглотнула. Это не предвещало ничего хорошего. Она беглым взглядом окинула самураев, сопровождавших ее будущего мужа повсюду. Вот и сейчас они ждали его на почтительном расстоянии, в нескольких метрах от крыльца.

— Мой управляющий говорит мне, что моя жена намерена разорить мое поместье? — сказал Такеши, обернувшись на шум ее шагов.

Судя по его тренировочным штанам и короткой куртке, он возвращался в дом после ежеутренних упражнений со своими самураями. И был пойман Масахиро-саном прямо на пороге.

Наоми растерялась. Она вскинула взгляд на Такеши и тут же опустила его, посмотрела на управляющего: скрещенные на груди руки, недовольно поджатые губы.

— Я не совсем понимаю, — справившись с первым волнением, тихо сказала она.

Самураи косились на нее издалека. Она стояла совершенно одна, окруженная тремя мужчинами, которые также пристально на нее смотрели. Пожалуй, она бы с огромным удовольствием провалилась под землю в тот же миг.

— Я тоже не совсем понимаю, почему вынужден вновь заниматься делами поместья, — шелковым голосом отозвался Такеши, нахмурившись. — Я, кажется, уже говорил, что отныне поместье — твоя забота?

«Ты занимаешься ими потому, что твой управляющий прибежал к тебе жаловаться!» — Наоми едва не огрызнулась в ответ, с трудом прикусив язык.

— Если Масахиро-сан расскажет, почему он считает, что я разоряю поместье, то, возможно, мы сможем как-то решить этот вопрос? — она вопросительно посмотрела на управляющего. — Вы могли бы сперва обсудить все со мной.

— Я был вынужден обратиться к Такеши-саме, — холодно отозвался тот. — Как к разумному хозяину.

Его слова — пощечина для Наоми. Не просто пощечина, а плевок в лицо. Они произнесены при посторонних, и нет никаких сомнений, что уже к вечеру слуги растащат их по всему поместью, передадут из уст в уста, и уже завтра сказанное выйдет за пределы поместья, разойдется по ближайшим поселениям; крестьяне расскажут торговцам, те — встретившимся на дорогах путникам…

Наоми взглянула на мужа: тот смотрел на нее, и в его глазах она видела осуждение. Он ничего не сказала, когда управляющий заговорил. Никак его не одернул. Не заставил замолчать. Не приказал уйти в дом, чтобы не слышали самураи и слуги. Она почувствовала, что заливается смущенным румянцем, и оттого заволновалась еще сильнее. Она покраснеет и будет напоминать провинившуюся служанку, а не почти-хозяйку-поместья.

Она поняла, что не дождется помощи от Такеши, не стоит даже и надеяться.

— И в чем же состоит неразумность моей жены? — Такеши, наконец, разлепил губы.

Верно, все же устал ждать, пока к Наоми вернется дар речи.

— Послабления для крестьян, господин. В честь вашей свадьбы. Тот год выдался неурожайным, наши хранилища изрядно оскудели за зиму. Мы не можем позволить отменять сейчас подати, — управляющий, казалось, только и ждал вопроса, чтобы вывалить разом все свое недовольство новой хозяйкой.

— Не отменять, а смягчить, — поправила его Наоми тихо.

Но никто ее не услышал — Масахиро-сан уж точно. Такеши, казалось бы, слегка повернул голову, когда она заговорила, но вел себя так, словно не слышал ее слов.

— Я говорил Наоми-сан, что это неразумно и нерачительно, но… — управляющий развел руками, словно показывая свою беспомощность. — Потому, господин, и пришлось сейчас отрывать вас от гораздо более важных дел по столь незначительным пустякам. Я прошу прощения, Такеши-сама, — договорив, он в пояс поклонился.

Наоми казалось, что у нее язык прилип к горлу — она вроде бы и хотела что-то сказать, но отчего-то не могла. Она чувствовала, как внутри закипает, поднимается волна жгучей ярости — на бессовестно лгавшего управляющего, на Такеши, который, очевидно, занял его сторону, на самураев и слуг, столпившихся вокруг и навостривших уши, но больше всего — на саму себя.

— Что же, — Такеши провел ладонью по глазам, давая понять, что разговор его утомил. — Раз вы считаете, что подати не могут быть отменены, так тому и быть. Оставим все, как есть.

Он говорил спокойным, скучающим тоном и даже не смотрел на застывшую подле себя Наоми. Его взгляд скользнул по Масахиро-сану, по фасаду дома и остановился на самураях, терпеливо ожидающих своего господина.

— А теперь я вернусь к прерванному занятию, — сказал он, не скрывая своего недовольства, и сошел с крыльца.

Вот так просто. Вот так быстро. Одно мгновение понадобилось ее почти-уже-мужу, чтобы занять сторону своего управляющего и втоптать ее, Наоми, в грязь при многочисленных зрителях. Очевидно, именно так слуги поймут, что с ней нужно считаться. Что нужно выполнять ее приказы, отвечать на вопросы. Их хозяин и господин показал им всем хороший пример.

Задыхаясь от ярости, Наоми продолжала стоять на крыльце, наблюдая за тем, как торжествует управляющий. Она чувствовала на себя косые, чужие взгляды; слышала шепотки за спиной. Такеши ушел, оставив ее одну. Ей казалось, ее столкнули с обрыва в пропасть, и она все падала, падала, падала.

С трудом Наоми подавила свой порыв и не бросилась следом за Такеши, чтобы высказать ему всю свою обиду и разочарование. Она нашла в себе силы вскинуть подбородок, вытянуть вдоль тела руки и медленно удалиться в дом, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Она извелась, пока дожидалась вечерней трапезы — ее они, как правило, делили вместе с Такеши. Ее почти-уже-муж пребывал в хорошем настроении: она слышала, что в поместье доставили письмо от его отца, находившегося сейчас в Эдо подле Императора. Верно, вести были добрыми, ведь Такеши почти улыбался, когда вошел в комнату для трапез. Слуги уже сервировали для них низкий столик, расставив на нем множество небольших пиал и мисочек с рисом, рыбой и овощами.

Наоми, уже расположившаяся на татами подле столика, одарила вошедшего Такеши убийственным взглядом. О, она долго дожидалась этого момента. Едва он взял в руки палочки и привычно пожелал приятного аппетита, она сказала.

— Ты занял сторону своего управляющего.

Мужчина повернул в ее сторону голову, словно ожидая продолжения. Оказывается, услышанного ему было недостаточно.

Наоми обиженно фыркнула.

— Ты должен был поддержать меня, — выпалила она раньше, чем успела подумать.

Вслух прозвучало совсем не так складно, как у нее в голове. Возможно, всему виной обиженный тон, будто она неразумное дитя?

Такеши вскинул бровь и аккуратно отложил в сторону палочки, так и не успев притронуться к рису. Ужин будет не из легких.

Наоми пылала праведным гневом и обидой. Смотрела на почти-уже-мужа так, словно желала испепелить на месте. Такеши же… со стороны казалось, что попыток жены он даже не замечал.

— Почему? — только и спросил он ровным голосом.

— Потому что я твоя жена! И ты говорил, что слуги должны меня уважать…

Она прикусила изнутри щеку, смотря на него исподлобья. Что тут непонятного?! Она смотрела на Такеши сбоку и увидела, что у него на правой стороне лица, которой он был к ней повернут, дернулся желвак.

— Достойный аргумент, — он пригубил из пиалы бульон и прикрыл глаза, словно отдавая жене должное. ¬— Что еще я тебе должен, Наоми?

Его вопрос слегка сбил ее с толку. Она проигрывала этот разговор в своей голове в течение дня дюжину раз, и в ее фантазиях он звучал иначе.

— Мне закрывать глаза на все твои глупые поступки лишь потому, что ты моя жена? А Яшамару был моим наставником в детстве. Он вложил в мою руку первую катану. А Кацуо однажды закрыл меня собой и спас тем самым от копья, — Такеши продолжал говорить.

Он не повышал голос, не сбивался с ритма. Говорил вроде бы спокойно и тихо, но у Наоми бегали по телу муравьи, когда она его слушала. Хотелось закрыть уши руками и с позором выбежать из комнаты.

Когда Такеши повернулся к ней, она увидела в его взгляде злость. Он даже не пытался ее скрыть, не пытался как-то смягчить выражение своего лица.

— Как твои слуги будут меня уважать, если ты не уважаешь? Ты втоптал меня в грязь сегодня, когда занял сторону управляющего! — разозлившись и испугавшись, воскликнула она. — Ты даже не дал мне слово!

— А что ты сделала, чтобы показать мне, что тебе есть что сказать? — он посмотрел на нее с холодным прищуром. — Стояла там молча и хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба? Где был твой голос сегодня днем, Наоми? Почему я слышу эту истерику сейчас?

Наоми подавилась словами, которые собиралась сказать. Бессовестный, бесчувственный, безжалостный чурбан! Значит, ей не показалось. Значит, он действительно слышал ее тихие слова, но предпочел притвориться глухим.

— Ты сама втоптала себя в грязь. Позволила сделать это Масахиро, — продолжил говорить Такеши, и каждое его слово жалило словно удар хлыста. — Мои слуги не будут уважать тебя, если я буду заступаться за тебя каждый раз.

— А я и не прошу каждый! — огрызнулась Наоми, чувствуя отчаянное бессилие. — Но сегодня мог бы!

— И ты снова ничему не научилась бы, — непреклонно отозвался Такеши.

Нахмурившись, он отодвинулся от стола и скрестил руки на груди, пронзая Наоми взглядом.

— Как когда я велел высечь провинившихся служанку и самурая. Ты не извлекла никакого урока из той истории.

— Я тебе не воспитанница, а ты не мой наставник! — вскинулась Наоми, также скрестив руки на груди.

Ее губы подрагивали, и она боялась не совладать с собой и разреветься от обиды, непонимания и злости. Вот будет позор… еще один.

— Ошибаешься, девочка, ¬— Такеши покачал головой. — Я буду учить тебя, раз твой отец не справился. И наказывать, если придется.

— Да? — она задрала голову так, что заболела шея. Поджала губы в тонкую полоску — о да, она тоже умеет играть в эти игры. — Ну, попробуй.

Такеши едва заметно усмехнулся и дернул подбородком. Несколько секунд он смотрел на нее пристально, будто размышлял над чем-то. Потом поднялся на ноги и вышел из комнаты, и слуги бесшумно закрыли за ним дверь. Наоми проводила его удивленным, рассеянным взглядом и вздохнула. Она осталась одна.

В тот вечер Такеши не пришел вечером в спальню, хотя формально комната, в которой он велел поселиться Наоми, была его. И утром она завтракала в одиночестве. А после — в одиночестве ужинала. И вновь ночевала одна.

Злость сменялась отчаянием, страхом, обидой и снова злостью. У нее образовалось огромное количество свободного времени, чтобы обо всем хорошенько поразмыслить, ведь Масахиро воспринял слова Такеши не просто как дозволение пойти против распоряжений Наоми. Он посчитал, что господин вновь вверил ему дела поместья. Ему одному. Так незаметно Наоми оказалась отстранена не только от совместных трапез с мужем, но и от управления поместьем.

Все те часы, которые она провела, разбираясь с бумагами, были проведены впустую. Все ее усилия — напрасны. Она ничего не добилась. Крохи власти и уважения от слуг утекали из пальцев подобно песку, и она не могла их поймать. Она лишилась занятия, которую посвящала все свободные часы, и ничего не обрела взамен. Такеши не просто не говорил с ней; казалось, он забыл, что она существует. Слуги вежливо кланялись и улыбались при встрече, и только. Никто не обсуждал с ней хозяйственные дела; все они с радостью обращались к Масахиро, словно и не было тех дней, когда их вопросами занималась Наоми. Как быстро о ней позабыли!

Порой казалось, что даже тихая, бессловесная Мисаки смотрит на нее с немым укором. Конечно, девочка не смела ничего говорить; никто не смел. Но люди не могли не знать, что они с Такеши… поругались? Разошлись по разным спальням, даже не успев провести свадебную церемонию?..

Пытаясь упорядочить спутанные мысли, Наоми проводила за каллиграфией долгие часы. Но ломанные линии никак не желали превращаться в ровные иероглифы, и она лишь портила свиток за свитком. Что двигало ею? Зачем она надерзила Такеши? Не лучше бы было действительно направить все свои эмоции на управляющего и слуг?

Когда Такеши не вступился за нее и согласился с Масахиро, она почувствовала себя до крайности уязвимой. Она ведь рассчитывала на него… Но правда состояла в том, что прятаться за его спину вечно она не сможет. И уважать ее лишь потому, что Такеши Минамото — ее муж, также никто не будет. Если она хочет, чтобы ей подчинялись, она должна уметь постоять за себя сама.

Мог ли Такеши быть к ней снисходительнее? Мог. Мог ли заставить Масахиро подчиниться ее распоряжениям? Мог.

Когда обида застилала глаза, Наоми не задавалась вопросом, а почему же он этого не сделал? Ей казалось, он нарочно, намеренно над ней издевался, и смотрел с превосходством, словно желал поглумиться. Но, быть может, она ошибалась тогда. Неужели у Такеши Минамото нет больше дел, кроме как насмехаться над почти-уже-женой? Неужели он настолько мелочен и бесчестен?

Наоми закусила губу, прислушиваясь к шелесту капель за стеной. Дождь шел сплошной стеной с самого утра, отражая ее серое, тоскливое настроение. Отложив в сторону кисть и чистый, пока еще не испорченный свиток, она поднялась с татами и подошла к дверному проему, ведущему на деревянную веранду, что обхватывала весь главный дом по внешней стороне. Обняв себя за плечи руками, Наоми прислонилась виском к прохладному дереву и сквозь пелену дождя устремила свой взор на сад. Пахло свежестью и мокрой землей.

Кажется, ей стоит извиниться перед Такеши. Хотя бы за свою дерзость.

Она удивлялась сама себе. Кем была та обиженная девочка, которая говорила с Такеши пару дней назад? Наоми ее не узнавала. Полюбовавшись еще какое-то время дождем и собрав беспорядочные мысли воедино, она покинула комнату, направившись на поиски мужа. Ее любимое светло-серое кимоно с розовой вышивкой едва слышно шелестело в такт ее шагам.

Едва ли в такую погоду Такеши станет упражняться с самураями на улице, решила Наоми и, постучав, раздвинула двери в комнату, в которой он обычно разбирал бумаги или писал письма. Но внутри было пусто, лишь на низком столике в аккуратный ряд были расставлены принадлежности для каллиграфии и нетронутой горкой высились свитки.

Будет забавно, если окажется, что Такеши покинул поместье, и никто ей об этом не сказал. И она ничего не заметила сама. Интересно, где он ночевал все эти дни?..

Наоми направилась дальше по коридору, вглубь дома, прислушиваясь к окружавшей ее тишине. Казалось, все замерло вместе с природой, погрузившейся в меланхолию, которую принес с собой дождь. Ей до сих пор не встретился ни один слуга, хотя обычно они скользили по коридорам поместья невидимыми, тихими тенями, исполняя те или иные поручения.

Пройдя весь дом почти насквозь, Наоми оказалась в светлой даже в ливневых сумерках, очень просторной комнате без какой-либо мебели. Увидев нишу токонома, в которой располагался какэмоно — свиток с живописью или с каллиграфической надписью, а также букет цветов и курильница с благовониями, она поняла, что забрела в комнату, где проводили чайную церемонию. Прямо напротив Наоми на противоположной стене был также проем, ведущий на деревянную веранду. Снаружи раздавался какой-то шум, и, ведомая любопытством, она осторожно ступила на порог веранды, чтобы на замочить ноги.

Вопреки ее мыслям, не взирая на ливень стеной, Такеши тренировался снаружи вместе с Яшамару и еще несколькими самураями, имен которых она не знала. Обнаженный по пояс, держа в вытянутых руках две катаны, он сошелся с тремя своими воинами в невероятно красивом, захватывающем танце, который при других обстоятельствах мог стать смертельным. Капли воды разлетались во все стороны с его распущенных, коротких черных волос, когда он вертелся вокруг своей оси, отражая чужие атаки.

Под шум дождя поединок казался почти умиротворяющим, и Наоми залюбовалась, прислонившись к дверному проему. Ее вскоре заметили: она увидела, как начали переговариваться самураи, до того наблюдавшие за своим господином в молчании. Она не знала, заметил ли ее Такеши; даже если да, то присутствие жены никак его не потревожило, не отвлекло от главного — схватки. Она закончилась, лишь когда все три его соперника оказались обезоружены и повержены. Самураи поклонились ему, и Такеши кивнул. К нему подбежал какой-то мальчишка, которого Наоми раньше не видела, и протянул куртку, но тот отмахнулся.

Дождь постепенно сошел на нет. Такеши переговорил о чем-то с самураями и отпустил их. Яшамару ушел последним, единожды оглянувшись на своего господина. Наоми смотрела, как ее почти-уже-муж медленно идет к дому через тренировочную поляну. Она изо всех сил старалась отвезти взгляд от его обнаженной груди и поднять его выше: так, чтобы видеть только лицо.

На перилах деревянной веранды, укрытой от дождя навесной крышей, дожидались своего часа сложенные купальные простыни. Такеши взял одну из них и промокнул лицо, когда поднялся по ступеням. Он ничего не сказал Наоми, хотя теперь их разделяло лишь несколько шагов.

— Я была не права, — собравшись с духом, начала она. — Я не должна была с тобой так говорить.

Такеши отжал с волос воду и впервые посмотрел на Наоми.

— Прости меня.

Он накинул купальную простыню на плечи. Ее взгляд против воли скользнул по уродливому клейму у него под грудью.

— Я не потерплю такое от своей же жены, — спустя долгую, наполненную молчанием минуту сказал Такеши.

По его голосу нельзя было сказать, злился ли он еще, или уже нет.

Наоми зябко повела плечами. Дождь оставил после себя прохладную свежесть и тихий перестук капель, падавших с крыши.

— Я не… — она заговорила, но осеклась.

Лучше не начинать сейчас, чтобы вновь потом не пожалеть.

— Я прикажу, чтобы Яшамару и Масахиро присоединились ко мне утром за трапезой, — сказал Такеши, поймав взгляд Наоми. — Ты придешь к нам и расскажешь, почему хотела отменять подати для крестьян.

— Не отменить, а смягчить, — она повторила то, что говорила несколько дней назад, и Такеши дернул уголком губ, усмехнувшись.

— Смягчить, — повторил он.

— И что ты решишь? — Наоми подняла голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Зависит от тебя, — Такеши пожал плечами и провел пальцами по ее щеке, заставив Наоми вздрогнуть от нечаянной ласки. — Убеди меня.

Глава 10

Клятва

Наоми решила сделать по-своему. Она опозорилась публично в тот день, когда Масахиро обратился к Такеши на крыльце поместья, в окружении самураев. И постоять за себя она должна так же, в присутствии людей, а не во время тихого ужина для четверых человек.

В ту ночь Такеши вернулся в свою спальню, но утром она все равно проснулась одна. Она знала, что сразу после рассвета и до первой трапезы ее будущий муж проводит с самураями утреннюю тренировку, и решила воспользоваться этой возможностью.

На смену вчерашнему дождю пришло солнце, и сквозь приоткрытые ставни на татами падали его первые лучи. С особой тщательностью Наоми умылась и даже слегка припудрила лицо. Она ведь собиралась на своего рода битву, и должна подойти к ней со всей ответственностью. Уже не первый раз она пожалела, что у нее совсем нет никаких украшений. Все, что когда-то было, осталось в поместье отца. Ее старые заколки и гребни из черепахового панциря, ленты и отрезы ткани являлись ее приданым наряду с множеством другим вещей, и отец был обязан направить его в поместье нового мужа своей дочери, даже если и не хотел.

Но из поместья Токугава до сих пор ничего не пришло, и Наоми терялась в догадках. Быть может, Такеши не раскрыл ее отцу своих планов, и тот все еще считает, что его дочь стала наложницей? Тогда его мотивы просты и понятны: наложницам не полагается приданое, и все чудесные вещицы, которые достались Наоми от ее матери, теперь принадлежат ее младшей сестре.

Для сегодняшнего дня Наоми выбрала единственное светлое кимоно среди тех, что пошили для нее мастерицы по приказу Минамото. Светло-розовое, нежное, как утренняя заря, с узором из бутонов сакуры и тонких веточек с зелеными листочками. Мисаки помогла ей облачиться в кимоно и повязать светло-зеленый, в цвет листве, пояс оби.

— Он очень подходит к вашим глазам, госпожа, — осмелев, сказала девочка, и Наоми одарила ее благодарной улыбкой.

Она вышла из поместья и направилась через сад к тренировочной площадке, где собирались обычно самураи Такеши. Все вокруг дышало свежестью и прохладой после дождя, и молодая листва на деревьях казалась насыщенно-зеленой, еще более сочной, чем накануне. Солнце подсвечивало сотни крошечных капель на траве и деревянных беседках, и они мягко сверкали в его лучах. Где-то вдалеке журчал ручей.

Пройдя сквозь сад, Наоми вышла к тренировочной площадке и, к своему удивлению, не обнаружила Такеши среди сражавшихся самураев. Сегодня он наблюдал за ними со стороны, стоя вместе с Яшамару и еще несколькими мужчинами в отдалении на самом краю поляны, под высокими раскидистыми деревьями. Он заметил ее почти сразу и ухмыльнулся. Что же, они заранее договорились, что Наоми придет сюда утром, но какая-то часть него не верила, что у нее хватит мужества предстать перед десятком его лучших самураев.

— Не отвлекаться! — рявкнул Яшамару, когда заметил, что некоторые из сражавшихся в парах стали поворачивать головы вслед Наоми.

Впрочем, ей сполна хватало взглядов тех, кто сейчас отдыхал. Такеши не заставил ее проходить весь этот путь в одиночку. Вскинув руку и велев самураям продолжать, он зашагал ей навстречу. Как и всегда, для утренних упражнений он надел темно-синюю короткую куртку из грубой ткани и широкие штаны-хакама. Левой рукой он придерживал катану, висевшую в ножнах у правого бедра.

— Такеши-сама, — Наоми поклонилась ему, как того требовали традиции. — Сегодня в поместье ждут старост ближайших поселений. Они привезут рыбу, соленья цукэмоно, водоросли и овощи для трапезы после свадебной церемонии.

Такеши прикрыл глаза и кивнул, показывая, чтобы она продолжала.

— Я хотела бы объявить им о смягчении податей в честь грядущего празднества.

Минамото, конечно, предоставил ей второй шанс. Но он не обещал, что согласится с ее предложением лишь потому, что оно исходит от Наоми.

— Я посмотрела хроники клана, — она слегка приглушила голос, — перед каждым значимым событием крестьян старались поощрять. Так было и когда проводили свадебную церемонию твои родители, и когда объявляли о скором рождении наследников.

Она намеренно не назвала имен. Понимала, что даже малейший намек на старшего брата заставит Такеши рассвирепеть.

— Масахиро говорил, что наши хранилища опустеют, ведь тот год был неурожайным?

— У нас хватит запасов, — отозвалась Наоми, и ее голос звучал как никогда твердо. — Мы уменьшим подати лишь для ближайших к поместью деревень. У клана обширные земли, небольшое смягчение пройдет незамеченным.

Она договорила и, не сдержавшись, бросила на Такеши вопросительный взгляд. Эта короткая беседа далась ей невероятно тяжело. Она совсем не привыкла решать такие вещи. И к тому, что ее мнение может хоть что-то значить, тоже не привыкла. Наоми чувствовала, что самураи смотрят на нее и прислушиваются к тому, что она говорит, и это заставляло ее нервничать.

Она привыкла в родовом поместье, что от нее отмахивались и наказывали за любое своеволие. Привыкла и смирилась. Здесь же Такеши требовал от нее совсем иного, и порой она сомневалась, а по силам ли ей это?

Такеши тем временем смотрел на стоявшую перед ним Наоми. Вопросительный залом бровей, легкий румянец на бледных щеках, пальцы, сжимавшие подол кимоно, и пронзительный взгляд. Он видел в нем и надежду, и страх, и робость, и уверенность в собственной правоте. Невероятная смесь и целая буря чувств.

И она старалась. Действительно старалась. И стояла сейчас перед ним, переступив через себя уже множество раз; отказавшись от тихого разговора за ужином и решив, что правильно будет поговорить в присутствии других людей.

Что-то шевельнулось глубоко внутри Такеши. Там, где когда-то ровно стучало его сердце. До того, как старший брат выжег его, уничтожив всю их семью.

— Хорошо, — он кивнул, ничем не выдав своих мыслей. — Я сам поговорю с Масахиро. Делами поместья впредь станешь заниматься ты.

Наоми улыбнулась, и в ее взгляде вспыхнула неподдельная, искренняя радость. Она превратилась на мгновение в ту озорную девчонку, которой могла бы быть, дай отец ей шанс.

— Благодарю, Такеши-сама, — она опустила голову и взгляд.

— А со старостами поговоришь ты, — неожиданно добавил он.

Она не совсем поняла природу этого приказа, но не стала переспрашивать или возражать. Поэтому Наоми еще раз кивнула и бросила любопытный взгляд в сторону самураев на тренировочной площадке.

— А почему ты сегодня не сражаешься? — она задала вопрос, который мучал ее с первой минуты.

— Сегодня я просто наблюдаю за ними. Потом выберу среди них тех, кого буду обучать лично.

Если Такеши и удивился ее вопросу, то никак этого не показал.

— Самых лучших? — Наоми улыбнулась с лукавством, склонив голову на бок.

— Да, — по его губам скользнула быстрая, ответная усмешка. — Я должен к ним вернуться, — он обернулся через плечо, поймав взгляд Яшамару.

— Ты придешь на завтрак?

— Да, — Такеши коротко кивнул и направился к дожидавшимся его самураям.

Смотря ему вслед, Наоми чувствовала в груди странное тепло. Вроде бы ничего не значащий обмен словами, но так приятно было просто поговорить… Не испытывая обиду, не будучи раздраженной или уставшей, не боясь сказать или сделать что-то не то, не чувствуя за собой вину.

Покинув тренировочную поляну, она направилась обратно в главный дом поместья, чтобы распорядиться насчет утренней трапезы. Наоми шла и чувствовала, как стучит от волнения сердце. Сейчас она должна будет раз и навсегда закрепить в глазах слуг клана за собой право распоряжаться его делами и вести хозяйство. Если она не сможет, то так и будет по каждому вопросу обращаться к Такеши, уповая на его власть.

Она этого не хотела. За последние пару дней Наоми удалось все хорошенько обдумать, и она поняла, что не хочет больше прятаться за спину Такеши. И просить его за себя заступаться она тоже не хочет. Решительно вздернув подбородок, она вошла в комнату для приготовления пищи. На нее обернулись все находившиеся там служанки, и в одной из них Наоми узнала ту, которую наказали по приказу Такеши.

— Сегодня в поместье доставят рыбу и соленья цукэмоно. Я хочу, чтобы их сразу же приготовили и подали нам вечером.

— Но госпожа, мы уже запланировали др… — одна из женщин посмотрела на нее с едва заметным недовольством, отложив в сторону деревянную ложку. Она замолчала, натолкнувшись на ледяной взгляд Наоми.

— Я не собираюсь повторять дважды. Рыба и соленья.

Она покинула помещение прежде, чем кто-то из служанок вновь решился ей возразить. Наоми остановилась в коридоре и сделала глубокий, медленный вдох. Прилившая к вискам кровь стучала в ушах. Это был самый строгий и властный приказ, который она когда-либо отдавала.

Я научусь, пообещала она сама себе. Научусь.

* * *

Однажды утром Такеши сказал Наоми, что сегодня в поместье они ждут гостей: должны, наконец, приехать Фухито Фудзивара и Нарамаро Татибана. Те единственные, кого пригласили на свадебную церемонию. Точную дату для нее они не назначали как раз потому, что не было заранее известно, смогут ли добраться до поместья союзники Минамото. Во многих землях нынче было неспокойно.

Такеши объяснил это как-то Наоми, когда она задала вопрос о дне, когда пройдет их свадебная церемония. Она волновалась и хотела заранее к нему подготовиться, пусть даже и мысленно. И вот, наконец, утром во время совместной трапезы он будничным, спокойным голосом рассказал ей, что союзники прислали весть: они будут в поместье после полудня.

Сказанное огорошило Наоми, хоть она и думала о брачных клятвах каждый день.

— Я сам буду приветствовать их. Тебя не должны видеть посторонние до самого вечера, — также сказал Такеши, подавив усмешку.

Уж слишком ошарашенной выглядела Наоми.

— Хорошо, — она медленно кивнула.

И вот теперь, облачившись в праздничное черное кимоно, Такеши стоял на крыльце главного дома, приветствуя гостей. Рядом с ним, по правую руку и на шаг позади замер Яшамару, и еще дюжина самураев выстроилась в две линии напротив тропинки, что вела к поместью от ворот.

Оба его гостя шли в сопровождении своих людей. Оба были облачены пока еще в дорожную одежду в цветах своего клана: темно-синий для Фудзивара и темно-серый для Татибана. Фухито выделялся своим высоким ростом даже среди рослых, крепких самураев: он даже был на полголовы выше Такеши, который сам на многих смотрел верху вниз. Нарамаро же, напротив, был ниже их обоих и статью пошел скорее в мать, чем в отца. Но в скорости и молниеносности в бою ему не было равных: порой казалось, он может одновременно находиться в нескольких местах. Излюбленным его ударом был удар снизу вверх, сбоку или из-под руки. Его средний рост и худощавость играли в его пользу в близком бою один на один.

— Добро пожаловать, — Такеши склонил голову и позволил себе быструю улыбку. — Надеюсь, вы добрались благополучно.

Он действительно был рад видеть обоих. Они втроем крепко дружили с самого детства.

Фухито и Нарамаро ответили ему такими же традиционными поклонами.

— Благополучно. Прости, что заставили тебя ждать собственную свадебную церемонию, — Фухито коротко хохотнул и подмигнул Такеши единственным глазом.

Отсутствие второго скрывала черная, плотная повязка. Он лишился его много лет назад, в одной из самых первых своих битв. Лишился, надо сказать, по глупости.

Такеши покачал головой, ухмыльнувшись.

— Слуги покажут вам ваши комнаты, — он повелительно махнул рукой. — Как немного отдохнете, я жду вас на скромную трапезу.

После прохладного купания, позволившего смыть дорожную пыль и усталость, они втроем собрались в комнате, в которой в поместье обычно принимали гостей. Как и все прочие, она отличалась аскетизмом: ничего лишнего, кроме необходимого. Длинный низкий стол для приема пищи, подушки поверх татами, чтобы удобно сидеть, и несколько сухих веток цветов в единственной вазе.

— Ты правда бился с Наоми-сан? — это был первый вопрос, который услышал Такеши, когда они, наконец, расселись за низким столиком и слуги уставили его множеством небольших плошек, мисочек и блюдец с разнообразными закусками.

Задавший вопрос Нарамаро смотрел на своего друга и союзника серыми, смеющимися глазами. Пожалуй, среди них троих именно его характер отличался гораздо большей легкостью и открытостью.

— Правда, — отозвался Такеши, скрестив руки на груди. — Об этом говорят?

— Везде, — Нарамаро кивнул. — Слухи один ужаснее другого.

Минамото усмехнулся. О да, он мог себе представить.

— Я ранил ее в бок и порядком измотал. И вызов на поединок исходил от нее.

— Что? — Нарамаро отставил в сторону плошку с бульоном, впиваясь в Такеши удивленным взглядом. — Наоми-сан вызвала тебя?

— Не желала становиться наложницей, — Такеши хмыкнул. — Предпочла смерть этой позорной участи.

— Позорной? — брови Фухито поползли вверх.

Он провел ладонью по темно-синему шелку кимоно, стряхивая невидимые крошки. Для предстоящей вечером церемонии он облачился в самое официальное из всех возможных кимоно: с пятью вышитыми родовыми знаками клана Фудзивара, по одному на обеих полах на груди, на рукавах и на спине. Его камоном являлись цветы глицинии, заточенные в небольшой круг.

— Воспитание ее отца, — Такеши резко повел плечами.

Он замолчал, обдумывая следующие слова и терзаясь сомнениями, стоит ли рассказывать о покушении и предателе в его ближнем кругу. Приняв решение, Такеши кивнул самому себе и сказал:

— По всем границам у нас в патрулях Тайра прибавилось людей. И они стали гораздо чаще. Из приграничной деревни пришли вести о трех моих крестьянах, казненных Тайра. Будто бы они зашли на земли клана.

— Провоцируют, — Фухито обвел взглядом союзников.

— Да, — Такеши кивнул. — Любое ответное действие может пошатнуть нашу позицию.

— Равно как и бездействие.

— Война, проигранная из-за нескольких крестьян, — фыркнув, Нарамаро покачал головой.

Он потянулся к чашке и слегка пригубил саке. На рукавах его темно-серого кимоно серебристой нитью были вышиты камоны; два свитка, образующие в небольшом круге крест.

— Мы могли бы убить людей Тайра, но нужны железные основания, иначе они развяжут войну. Моих крестьян казнили на их землях. И солдаты не видели в деревне чужаков. Может быть, те трое действительно нарушили границу.

— Но если мы ничем не ответим, это воспримут как слабость. Многие кланы еще не определились со стороной, и наше бездействие может на них повлиять, — Фухито поправил повязку на левом глазу.

— Странно это все, — задумчиво произнес Нарамаро. — Очень быстро Тайра начали действовать. Ты уверен, что Токугава ни о чем не догадался?

— Уверен, — Такеши дернул плечом. — Он рассчитывал на свадебную церемонию, но не сказал ни слова против наложницы. Никак не воспротивился. Он был рад избавиться от дочери.

— А ведь еще два поколения назад этот клан называли великим, — Фухито поморщился. — Что тут говорить, мать моего деда взяли из Токугава.

— Кроме крестьян, меня беспокоит подчеркнутый нейтралитет Асакура.

— Уже поздно как-то это решать. До приема у Императора осталось совсем немного времени, — Фухито также сделал глоток саке и окинул друзей спокойным взглядом.

Он единственный из них оставался невозмутимым почти всегда, и его уверенность, идя изнутри, разливалась вокруг стальным светом.

Такеши кивнул, признавая его правоту. Они обсуждали это не первый раз, но всегда возвращались, словно решение могло появиться само по себе. Но оно не появлялось.

На Асакура нельзя было надавить, их нечем было шантажировать. Они не нуждались в защите и поддержке более сильных кланов; их казна была полна, а армия — многочисленна.

Союзы с ними заключались обычно посредством браков, но ни у кого из троих мужчин не было детей. Жена Фухито, Ёрико-сан, лишь только готовилась стать матерью; Нарамаро дожидался, пока его возлюбленная и сестра Фухито, Акико-сан, достигнет брачного возраста, а Такеши последние годы захлебывался в крови и был далек от поиска невесты. Все изменилось для него не так давно, но было уже слишком поздно.

— Что пишет Кенджи-сама? — спросил Фухито.

— Что у него все под контролем, — Такеши прикрыл глаза.

«В отличие от меня».

— Говорит, что в Эдо царит спокойствие, — продолжил он. — А Император по-прежнему ему благоволит.

— Прием уже скоро, — повторил Нарамаро и провел рукой по волосам, собранным на затылке в традиционную самурайскую прическу. — Мы должны быть готовы. Мне осталось уладить дела в паре деревень, доставшихся по наследству от матери. И тогда все.

— Я жду возвращения Хиаши-самы. С ним ушла основная часть наших сил, но они должны быть в поместье к концу недели, — сказал Фухито.

Клан Фудзивара возглавлял его бездетный дядя по отцу, и он являлся его наследником. Хиаши-сама уже достиг возраста, когда не надеялся на рождение у себя здоровых наследников и потому все силы вкладывал в детей его давно погибшего младшего брата: Фухито и Акико.

— Вот как? Значит, Хиаши-сама отсутствует в поместье, — будто бы небрежно обронил Нарамаро, старательно скрывая довольную улыбку. — Не примешь ли у себя старого друга, Фухито? Я бы передохнул пару дней в вашем поместье прежде, чем отправлюсь в свои земли.

Такеши старательно подавил улыбку. Винить Нарамаро ему было трудно. В присутствии Хиаши-самы тот не смел даже сидеть рядом с Акико-сан, не то что касаться ее руки или гулять вдвоем по саду. Когда в поместье оставался Фухито, им было позволено больше.

Своей шутливой просьбой Нарамаро смог несколько разрядить напряженную атмосферу. Мужчины посмеивались, переглядываясь, и неспешно пили саке.

Повисшее между ними молчание было уютным и непринужденным, ведь они так давно знали друг друга, что зачастую понимали без слов.

Только в обществе Фухито и Нарамаро Такеши мог расслабиться. Только с ними он позволял себе изредка сожалеть о принятых решениях и признавать допущенные ошибки. Только от них терпел замечания и глубоко личные вопросы.

— Мне кажется, я придумал, как следует поступить с Тайра, — Нарамаро оживился и встряхнулся, сбросив оцепенение. — Обратись к ним, Такеши. Казнь была чрезмерно жестким наказанием за неумышленное нарушение границ. Тем более крестьянами, не воинами даже! Пусть Тайра накажут солдат сами или выдадут их тебе.

— Я не говорил ни с кем из этого клана уже пять лет. И не собираюсь начинать, — отрезал Минамото, мгновенно ощетинившись.

— Такеши, — Фухито примирительно поднял раскрытую ладонь. — Это хорошая идея. Стоит также доложить о самоуправстве Тайра Императору. Пусть об этом заговорят в Эдо. Слухи распространяются быстро, — он позволил себе легкую улыбку.

— Нет, — Такеши почти рычал.

— Значит ли это, что нам следует обратиться к твоему отцу, Кенджи-саме! — тихо, напряженно спросил Фухито.

Они молчали с минуту, меряясь взглядами, пока Такеши не дрогнул, первым отвернувшись.

— Я все сделаю, — глухо сказал он.

* * *

«Только не упасть, только не упасть, только не упасть, только не упасть», — Наоми повторяла эти слова, пока они не утратили смысл.

Она медленно шла по гравийной дорожке, изо всех сил цепляясь за локоть Яшамару, который вел ее к Минамото. К ее будущему мужу. Длинные рукава и подол ее белоснежного, роскошного кимоно тянулись за ней следом, тихонько шурша, но Наоми не слышала ничего, кроме отчаянного и оглушительного стука своего сердца.

Зажжённые факелы, силуэты деревьев и домов, лица слуг и солдат, что стояли по обе стороны дорожки, сливались у нее перед глазами, и она почти не разбирала дороги, слепо доверяясь Яшамару.

Тот шел нарочито медленно, позволив себе накрыть ладонью холодные пальцы его госпожи. Он непременно сказал бы ей пару ободряющих слов, не будь он так уверен, что она едва ли его услышит.

С каждым шагом Наоми делалось все страшнее и труднее. Праздничный наряд был невероятно тяжелым и давил на плечи, пригибая к земле, а ей нельзя, нельзя было горбиться! Это было недостойно, и потому помимо волнения Наоми приходилось сражаться с собственным кимоно.

Она боялась также, что уронит небольшую сумочку или маленький меч в ножнах, которые являлись обязательными элементами свадебного наряда невесты, или закрепленный в оби веер не раскроется должным образом.

Она покроет себя несмываемым позором, если это случится. Или если она споткнется. Или — лучше сразу умереть — упадет!

Сейчас Наоми обрадовалась бы любому знакомому лицу, наверное, даже отцу — хоть кому-нибудь среди людей Минамото. Но больше всего она нуждалась в материнской поддержке, которую никогда не сможет получить.

— Госпожа, почти все, — мягкий голос Яшамару заставил ее вздрогнуть и несколько раз моргнуть.

Она подняла взгляд от дорожки: закат раскрасил небо в ярко-оранжевые тона с вкраплениями нежно-розового, и кое-где уже загорелись первые звезды.

Они свернули, и Наоми увидела Фухито Фудзивара в темно-синием кимоно с глициниями и Нарамаро Татибана в графитном, сером кимоно без какого-либо рисунка или узора.

А потом она увидела Минамото.

Он стоял чуть поодаль во всем черном с катаной на поясе и темно-красным веером в руке.

Наоми сглотнула, чувствуя, как подкашиваются колени. Он так смотрел на нее — пристально, беспощадно, ни на секунду не отводя взгляда… У нее засосало под ложечкой, и она решительно стиснула зубы и отпустила руку Яшамару. Последние несколько метров ей полагалось пройти самой.

Не дойдя до Минамото пары шагов, Наоми замерла, оглядываясь немного растерянно. Здесь не было ни священника, ни жрицы, ни привычной для нее музыки. И сама церемония проводилась не в храме, а посреди сада на небольшой поляне.

Все это было для нее таким чужим. Таким незнакомым.

— Я пришел сюда, чтобы взять тебя, Наоми Токугава, в жены, — неожиданно глубоким голосом произнес Минамото, и Кацуо поднес им чашечки с ритуальным саке, и они сделали три маленьких глотка.

— Я обещаю беречь тебя, — еще три глотка.

— Я обещаю быть с тобой до последнего дня, — последние три глотка.

Они отдали чашечки Кацуо, и Наоми глубоко вдохнула и твердо встретила испытующий взгляд Минамото.

— Я клянусь быть верной и преданной вам и вашей семье, клянусь чтить и уважать ваши традиции, клянусь быть послушной и признаю вас своим мужем и господином, Такеши-сама.

Губы Такеши тронула слабая улыбка, и он подошел к Наоми, вложил в ее ладонь веер, как символ того, что она стала частью клана.

— Не забывай, кто ты есть.

Глава 10.(продолжение)

Больше не нужно бояться

Напряженно замерев, Наоми стояла у окна. Она была полностью растеряна, не зная, что ей следует делать. Предыдущие ночи Такеши лишь ночевал с ней, не требуя чего-то большего, но сегодня… сегодня был день их свадьбы. И он имел полное право… впрочем, такое право было у него и в предыдущие дни, но сегодня…

— Ох, — тихонько шепнула Наоми и повела плечами под тяжестью второго кимоно, которое она надела перед праздничной трапезой.

Она так устала за этот долгий-долгий день и мечтала лишь о том, чтобы он закончился как можно скорее. Но вместе с тем ее страшила неизвестность, и Наоми оставалось лишь терпеливо ждать, вслушиваясь в тишину и вздрагивая от каждого шороха.

В мыслях мелькали образы и советы из прочитанной книги, и это заставляло ее нервничать еще сильнее. Если в ту ночь в чайном домике она просто не успела испугаться, то сегодня же времени у нее было предостаточно.

Но ее ожидание длилось недолго. Совсем скоро раздвинулись двери, и в спальню вошел Минамото. Наоми спиной ощутила его присутствие и поежилась от пробежавшего по позвоночнику холода.

Такеши молча изогнул брови. Признаться, он не ожидал увидеть девчонку; думал, та уже давно спит, ведь он допоздна задержался на ужине с Фухито и Нарамаро. Хотя он мог бы догадаться, что она будет его ждать. Все же сегодня они произнесли свои брачные клятвы. Он не трогал ее предыдущие недели. Давал время, что зажили раны, чтобы Наоми оправилась от последствий отравления, привыкла к жизни в поместье. А после Такеши с головой погрузился в дела клана, в управление поместьем в отсутствии отца, и его мысли занимали уже совсем другие вещи.

Наоми повернулась к Такеши, опустив прижатые к груди руки. Она уже успела смыть с лица толстый слой белой пудры и румян и черную, густую подводку с ресниц, но еще не разбирала сложную церемониальную прическу.

Такеши хватило одного взгляда, чтобы понять все ее терзания. Мысли девчонки, как всегда, были написаны у нее на лбу. Он чувствовал ее волнение и страх, слышал сбившееся дыхание. Он не касался ее с той ночи в чайном домике, и сейчас она ждала, что он воспользуется своими правами.

Потому и не стала ложиться без него, потому дожидалась, невидяще смотря в темноту за окном. Потому и дрожала сейчас, неловко пытаясь это скрыть.

Она дергалась после каждого его шага и, когда Минамото остановился подле нее, уже едва могла подавить громкий, испуганный стук зубов.

— Чего ты боишься? — спросил он, разглядывая ее лицо в свете луны.

Вопрос ошеломил Наоми. Его она никак не ожидала услышать.

— Неизвестности, — выдохнула она, с удивлением понимая, что была предельно честной. И удивилась еще сильнее, когда услышала его негромкий смех.

— Можешь больше не бояться, — сказал Такеши и потянулся к завязкам ее кимоно.

Неторопливо разматывая метры шелковой ткани, он размышлял.

Девчонка по-прежнему оставалась высокой и угловатой, и тот бой, и отравление, и все ее глупые переживания не добавили ее телу округлости, не сгладили острые плечи и коленки. И он по-прежнему не хотел обладать ею, но…

… но порой своей наивностью и неопытностью она напоминала ему молодого дикого жеребенка. Он приручал таких лаской и терпением до тех пор, пока животное не переставало показывать свой норов.

И Такеши думал об этом, смотря на Наоми.

Она была наивной и неопытной, и казалась ему схожей с чистым листом. Он мог бы написать на нем все, что угодно. Он мог бы сотворить из нее то, что хотел.

Наоми не шевелилась, пока Такеши снимал с нее кимоно, уверенно и ловко. Несмотря на страх, она почувствовала невероятное облегчение, когда последний отрез шелка упал к ее ногам. Вес праздничной одежды наконец-то перестал придавливать ее к земле.

Ладонь Такеши — горячая и тяжелая — накрыла поверх тонкого хададзюбана то место у нее на боку, где змеился тонкий шрам. Полученный от его руки.

Наоми прерывисто вздохнула и дернулась, и ее реакция, похоже, позабавила Такеши. Он хмыкнул, скидывая с себя традиционную накидку, и, как всегда бережно, снял с пояса ножны. Отложив их в сторону, он принялся разбирать сложную прическу Наоми, вытаскивая бесчисленные заколки, шпильки, гребешки, пока длинные черные волосы не упали ей на плечи и спину.

Наоми не отводила взгляда от его лица.

Он снял короткую куртку, и вновь на его обнаженной груди первым, что она увидела, было старое уродливое клеймо.

— Я хотел вырезать его, — вдруг сказал Такеши. — Но решил оставить. Чтобы никогда не забывать.

Он взял ее за руку и увлек на футон, заставил лечь на спину, а сам навис сверху, придавив своим телом. Шершавой ладонью провел по бедру и выше, сбирая в кулак ткань тонкой рубашки, оголяя низ живота и грудь с затвердевшими от прохлады сосками. Он заставил Наоми изогнуться и теснее прижаться к себе, пока снимал ей через голову хададзюбан, и почувствовал, как откликается на близость женского тела его естество.

Такеши вовлек ее в поцелуй, и она не сопротивлялась, но и почти не отвечала.

Вместо ярости это вызвало у него усмешку.

Он заглянул ей в глаза и, склонившись к уху, доверительно шепнул:

— Знаешь… ты еще будешь умолять меня.

Наоми дернулась, а Такеши грубо раздвинул ей ноги коленом и впился в шею. Он знал, как сделать женщину податливой и мягкой, словно воск.

Он сжал ее грудь, пощипывая, теребя соски, пока не уловил изменения в ритме ее дыхания. Оно сбилось, стало прерывистым.

Потом ладошки Наоми легли ему на плечи, слегка впиваясь в кожу ноготками, и она заерзала под ним, будоража кровь.

Такеши поцеловал ее грудь, покатал меж зубов сосок, провел по нему языком, и Наоми попыталась свести бедра. Из ее горла вырвался стон, когда она почувствовала там его колено, и она едва не заплакала от разочарования. Ей нужно, нужно было свести бедра! Этого требовал появившийся внизу живота тяжелый узел.

Такеши чувствовал ее смятение и продолжал ласкать грудь, доводя Наоми едва ли не до исступления. Она всхлипнула, не выдержав, и потерлась о его колено, пытаясь насадиться.

Ей было так мучительно стыдно и так хорошо!

Кровь прилила к щекам, и она зажмурилась, вскинула бедра, пошире разведя их, чтобы было удобнее тереться. Она чувствовала себя униженной, но это было так сладко, так приятно, что она тихонько застонала. А когда Минамото надавил коленом сильнее, благодарно всхлипнула и плотнее обхватила бедрами его ногу.

У Такеши зашумело в ушах. Девочка оказалась такой податливой… такой отзывчивой. Он убрал колено и провел ладонью между ее ног, почувствовав влагу на пальцах. Наоми вскрикнула, протестуя, и он шлепнул ее по бедру.

— Тихо.

Она приподнялась на локтях, затуманенными глазами посмотрев на Минамото, и сказала низким, грудным голосом:

— Я все еще не умоляю, — а после призывно качнула бедрами.

— Вот как? — справившись с ошеломлением, прорычал Такеши и поцеловал ее лобковые косточки, сдавливая зубами нежную кожу.

Он опустился ниже и языком коснулся ее внутри.

По телу Наоми прошла дрожь, и она инстинктивно попыталась сжать ноги, когда грубая хватка Минамото ее остановила. Медленно, безумно медленно он провел языком по бугорку ее клитора, слегка сжал его губами, и погладил кожу внутренней стороны бедра, успокаивая.

Такеши продолжил свою опьяняющую, неторопливую ласку, и вскоре Наоми заметалась на темных простынях, сбирая ладошками ткань. Она давила стоны, кусая себя за запястье, и выгибалась, вскидывала бедра, словно просила Минамото о большем.

Но он знал, что делал.

Он ввел один палец, и тугие мышцы плотно обхватили его, сокращаясь.

«Такая горячая. Такая влажная».

Наоми протяжно застонала, когда Такеши принялся им двигать, не прекращая языком ласкать ее клитор. Она уже едва владела собой.

Наслаждение зарождалось рядом с тем местом, куда Минамото ее целовал, и растекалось горячими волнами по всему телу. Низ живота непрестанно пульсировал, и в некоторые моменты она думала, что больше не выдержит и распадется на тысячу частиц. И Такеши тогда отрывался от нее, делая крохотную паузу.

И сладкая пытка возобновлялась.

— П-пожалуйста, — выдохнула она, когда почувствовала внутри второй палец. Наоми подалась вперед, пытаясь насадиться, но Минамото играючи заставил ее замереть. И остановился сам. От этой несправедливости она захныкала, словно маленькая. — Пожалуйста…

— Пожалуйста что? — спросил он и вновь поцеловал ее клитор, все сильнее и сильнее пульсировавший.

— Пожалуйста… — она едва могла говорить, всем своим естеством сосредоточившись на движениях его пальцев и языка. — Позволь мне… Не останавливайся…

— Что позволить тебе? — свободной рукой он с силой сдавил ее соски.

— К-к-кончить… — выдохнула Наоми, пунцовея от стыда.

— Хорошая девочка, — Минамото похлопал ее по бедру. — А теперь попроси меня по имени.

— Такеши, пожалуйста, — она отчаянно извивалась, пытаясь насадиться на его пальцы. — Ах…

— Такеши?..

Она чувствовала себя униженной, но то было сладкое чувство. Она распалялась все больше, пока Минамото заставлял ее умолять, и ей нравилось быть сейчас столь покорной. Нравилось просить, пока его пальцы и язык сводили ее с ума, лишая воли и рассудка.

— Такеши-сама! — выкрикнула Наоми. — Позвольте, Такеши-сама…

И он ей позволил.

Наоми взорвалась и вновь стала единой. Ее клитор пульсировал, сокращаясь, и она задыхалась, не способная вместить в себя столько… не способная это выдержать. Она свела бедра, скрестив коленки, и натянулась, словно тетива тугого лука. Оргазм заполнил ее с головой, сильный и острый, болезненно приятный. Она потерялась в своих ощущениях, забыв, кто она и где.

Затуманенными глазами Такеши смотрел на нее, бесстыдно распластанную на темных простынях, кусавшую алые губы, и слушал длинные полустоны-полувсхлипы.

И он не выдержал.

Едва спустив с бедер штаны, обхватил Наоми за талию и привлек к себе, широко развел ее ноги и вошел одним движением, полностью заполнив собой. Ее мышцы все еще пульсировали в оргазме и плотно обхватили его член, а внутри она была такой восхитительно узкой и влажной, что у него снесло голову.

Такеши двигался быстро и резко, насаживая ее на свой член, толкаясь как можно дальше, и его наполненные семенем яички звонко шлепались о ее ягодицы. Он перевернул ее, поставив на колени, и взял сзади, крепко стиснув бедра, заставив прогнуться в спине и грудью коснуться футона.

Наоми едва не падала, полностью растворившись в своем оргазме, и он практически держал ее на весу, ритмично вбиваясь. Он намотал на кулак ее длинные волосы, и она покорно выгнулась и бесстыдно вскинула выше ягодицы.

Такеши излился в нее с хриплым стоном и рухнул поверх, не сумев удержаться на дрожащих руках. Почти тотчас он перекатился на спину и невидящими глазами уставился в потолок. Его грудь часто вздымалась в такт сбившемуся дыханию, а чресла все еще пульсировали.

Спустя время — может, прошла минута, а может, целый час — Такеши почувствовал, как слева от него шевельнулась Наоми. Она осторожно повернулась к нему, приподнявшись на локте, и легла поближе. А после оставила легкий поцелуй у него на плече.

Осмелев, она провела прохладными пальцами по его груди и животу, чувствуя ладошкой тугие мышцы.

Такеши лениво покосился на нее и ничего не сказал.

— Так… так бывает всегда? — шепотом спросила Наоми, не отрывая взгляда от его груди.

Она была такой мягкой сейчас. Такой утомленной. Такой доверчивой.

— Да, — просто ответил он.

Он почти задремал, когда Наоми вновь спросила:

— А можно в следующий раз я сделаю тебе так… так, как ты сделал мне? Только я не знаю, как правильно…

От этого вопроса сон слетел с Такеши в одно мгновение. Он почувствовал, как вновь встает член, и резко повернулся к Наоми, которая старательно отводила от него взгляд и прятала пунцовые щеки. Он указал на две капельки крови, выступившие на ее бинтах.

— Идем. Я сменю тебе повязки, и нам нужно ополоснуться. А потом… потом я научу тебя, как это сделать.

Гибко поднявшись, он подхватил Наоми на руки и отнес в смежную комнату, где стояла бадья с водой.

И Наоми там все сделала верно.

Глава 11

Просьбы и клятвы

Проснувшись от холода, она поежилась и натянула повыше тонкую шелковую простынь. Она попыталась свернуться клубком, чтобы сохранить тепло, но невольно охнула, почувствовав, как саднит между бедер. Жаркая краска смущения залила щеки, и Наоми в мельчайших подробностях припомнила все, что случилось ночью.

Она застонала про себя и повернулась на живот, уткнувшись лицом в валик. Сил, чтобы открыть глаза, просто не было. Она пролежала так, пока не услышала шорох открывшихся дверей и последовавшие за тем шаги.

Завернувшись в простыню, она села и отбросила с лица спутанные после сна волосы. Минамото, стоя к ней спиной, держал в руках катану. Немного помедлив, он опустился на татами, положил оружие на свои колени и замер так на некоторое время.

Судя по серому свету, лившемуся из распахнутого окна, утро только занялось. На обнаженной спине мужа Наоми заметила светлые вытянутые полосы — давно зарубцевавшиеся, старые шрамы. Похожий был на ее собственной спине — тогда один-единственный раз Такао потерял над собой контроль, и его наказание вышло слишком суровым.

— Доброе утро, — негромко произнесла Наоми, приглаживая растрепанные волосы, когда Такеши поднялся с колен.

Он смерил ее долгим взглядом и кивнул, заставив покраснеть второй раз за столь короткое утро. Наоми с трудом подавила желание зажмуриться и вызывающе вздернула подбородок, наблюдая, как Минамото подходит к встроенному шкафу и достает оттуда короткую куртку из грубой ткани.

— Я вчера велела подать нам сегодня совместный завтрак, — Наоми вопросительно посмотрела на Такеши. — Или вы станете говорить о делах?

— Дела мы обсудим после, — он взглянул на нее с едва заметным одобрением.

Он подвязал короткую куртку широким поясом и потянулся за катаной.

— А ты мог бы тренировать и меня? — закутавшись в простыню, Наоми поднялась с футона и подошла к Такеши, чтобы расправить невидимые складки у него на куртке. Одной рукой она придерживала на груди ткань, а другой поправляла ему воротник.

— Зачем тебе это?

— Сперва в поместье отца со мной занимался монах-отшельник. Потом я только повторяла все то, чему он меня научил, — она подняла на Такеши взгляд. — Я читала об онна-бугэйся…[17]. Это было бы для меня большой честью.

— Вот как, — сказал он. — Хорошо. Но я тебя щадить не стану. Или я учу тебя по-настоящему, или не учу никак.

— Иного я и не ожидала, — подавив улыбку, отозвалась Наоми.

Ее глаза заразительно сияли. Такеши усмехнулся. Что ж, посмотрим, как оно будет после первого его урока.

— Приступим завтра, — коротко велел он и вышел из комнаты.

Наоми посмотрела ему вслед и подошла к кувшину с водой, чтобы умыться. Она даже удивилась, как легко все прошло, и как быстро согласился на ее просьбу Такеши. Возможно, в этом был какой-то подвох, но Наоми пока его не находила. Напротив, ей даже показалось, что муж изначально отнесся к ее идее благосклонно. Что ему пришелся по душе ее интерес.

К тому времени, как по утреннему обыкновению в комнату заглянула Мисаки, Наоми успела убрать с пола разбросанные ночью одежды и украшения для прически и расчесала огромный колтун на голове, едва не выдрав половину волос.

— Госпожа! — девочка приветливо улыбнулась ей, хотя в ее взгляде отчетливо виднелось некое опасение. — Доброе утро!

Мисаки помогла ей надеть кимоно — новое, столь разительно отличавшееся от ее прежних, девичьих нарядов. Это было пошито из более плотного шелка насыщенного синего цвета, а узор — лепестки японской сливы — шел строго по подолу ниже оби. На спине был вышит веер Минамото, а рукава были значительно короче, чем у фурисоде.

Наоми тихонько вздохнула. Новая одежда лучше любой церемонии убеждала ее в реальности ее нынешнего статуса. В ее замужестве.

Все казалось таким непривычным.

Пока Мисаки завязывала ее волосы в высокий узел, Наоми просматривала свои вчерашние заметки. Она записывала каждый вопрос, который требовал ее внимания, иначе просто потерялась бы среди их огромного количества. Сегодня ей предстоит прогуляться до самых дальних хранилищ и проверить запасы.

Перед утренней трапезой Наоми решила пройтись по деревянной террасе. Поднявшееся над садом солнце било в глаза, ослепляя яркими лучами. Весна в этом году выдалась на редкость теплой, и последний снег сошел с земли еще в начале января. Наоми смотрела на сад, на сливовые деревья с порослью молодой зеленой листвы. Пройдет совсем немного времени, и воздух заполнят их легкие розовые лепестки. И она встретит свой восемнадцатый день рождения.

— … недостойно… — ее рассеянное внимание привлек знакомый голос.

В тени деревьев Яшамару-сан эмоционально выговаривал что-то стоящему перед ним юноше с низко склоненной головой. Управляющий был недоволен и не трудился этого скрыть — редкая для него вещь. Обычно он не позволял себе столь яркого проявления чувств.

Повиновавшись взмаху его руки, юноша зашагал в направлении солдатских минка, а Наоми прикусила губу, мучительно размышляя, не будет ли наглостью ее вопрос. Слишком уж необычным показалось ей поведение управляющего.

— В чем провинился тот юноша, Яшамару-сан? — решившись, спросила она, когда мужчина поднялся на крыльцо.

— Это мой сын, — с ощутимой горечью произнес тот. — И он подвел меня перед Такеши-самой.

Яшамару скрылся в доме, больше ничего не прибавив, и Наоми проводила его растерянным взглядом, преисполненная теперь еще большего любопытства.

* * *

Наоми сосредоточенно заваривала чай, прислушиваясь к ведущемуся за столом разговору. Ее руки ловко скользили по пузатому чайнику, омывая его прохладной водой, пока Такеши с гостями заканчивал завтрак. Она не поднимала глаз от своего подноса, разглядывая Фухито-саму и Нарамаро-саму из-под опущенных ресниц.

Их разделяло не много лет, но Фухито-сама и Нарамаро-сама казались ей намного старше, чем они были на самом деле. Они выглядели совсем взрослыми мужчинами. Даже когда Нарамаро-сама смеялся, запрокидывая голову, и лохматил волосы, даже когда Фухито-сама улыбался и расслабленно опускал плечи, даже когда Такеши не кривил в усмешке губы.

Они были воинами, а война еще никого не молодила.

— Такеши сказал, вы владеете мечом, Наоми-сан?

От неожиданности она едва не выронила из рук чашку и подняла на Фухито-сана настороженный взгляд. Справа от нее раздалось тихое хмыканье — Минамото старательно отворачивался, пряча усмешку.

— Владею. Немного, — скованно кивнула Наоми.

Она не думала, что Такеши станет говорить о ней с друзьями.

— Но ведь клан Токугава не принадлежит к самураям?

— Это так. Но меня учил не отец. Однажды к нам в поместье забрел монах-отшельник… мен учил он, — Наоми говорила медленно, будто задумавшись над чем-то.

Несколько мгновений спустя она вдруг улыбнулась и лукаво взглянула на Минамото.

— И я была очень рада, когда Такеши-сама согласился обучать меня дальше. Я много читала об онна-бугэйся.

— Большая честь — привести в клан женщину с таким стремлением, — Фухито слегка наклонил голову, и Наоми смутилась так сильно, что заставила Такеши усмехнуться. Он окинул ее внимательным взглядом, покосился на Нарамаро, смотрящего на его жену с одобрением, и едва заметно покачал головой.

— Надеюсь, к Наоми-сан ты будешь снисходительнее, чем к тому юноше, — Нарамаро хмыкнул.

— Юноше? — вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела подумать. — Я видела сегодня, как Яшамару-сан отчитывал за что-то сына. Он сказал, мальчик подвел его перед тобой, — она устремила на Такеши вопросительный взгляд.

— Его зовут Мамору[18], — он скривился. — Яшамару думал, его сын уже достаточно хорош, чтобы стать одним из моих воинов.

— И он хорош для своих четырнадцати лет, — с осуждением заметил Нарамаро и покачал головой. — Но ты бился так, будто перед тобой равный.

— Любопытно, кто станет возиться с ним во время сражения? Кто пощадит его лишь потому, что он — мальчишка?

— Любопытно, как ты вообще смог найти солдат, если каждого меришь по себе? — пробормотал Нарамаро, махнув на Минамото рукой.

Спорить с ним было бессмысленно.

Наоми взглянула на Фухито-саму, который с полным равнодушием взирал на их препирательство, небольшими глотками отпивая чай. Она залюбовалась на секунду его иссиня-черными волосами, собранными на затылке в сложную самурайскую прическу.

Что-то тревожное шевельнулось внутри. Вопрос, давно мучавший ее на уровне подсознания, готовился вот-вот воплотиться в своей словесной форме. Наоми ощущала его кончиком языка.

— Ты написал Тайра?

Ей показалось, или Минамото дернулся, услышав вопрос Фухито-самы?

— Да, — сквозь зубы выдавил тот. — И Императору. Отправил утром солдат.

«Это же тот клан, с которым они сражались за сёгунат несколько лет назад?»

— Хорошо. Надеюсь, присутствие Фугаку-самы в Эдо повлияет на принятие Императором правильного решения.

— Странно, конечно, что Нобу Тайра отсиживается в поместье, — заметил Нарамаро, осененный внезапной мыслью. — Ведь его не видели в столице уже несколько месяцев.

— На кого ему оставить клан? — Такеши пожал плечами. — Его внук слишком мал, а племянник — полное ничтожество.

Он говорил спокойно, едва ли не равнодушно, но Наоми чувствовала сковавшее его напряжение и злость, что так рвалась наружу. Она заметила, как переглянулись и промолчали Фухито-сама и Нарамаро-сама. И как Такеши под столом сжал в кулак левую руку.

После этого больше не говорили.

Гости уехали вскоре после завтрака. Такеши и Наоми провожали их от главных ворот, и ей все казалось, что в этом прощании было намного больше, чем ей суждено понять. Они должны будут увидеться вновь меньше, чем через месяц, на приеме у Императора, но держались так, словно расставались на долгие месяцы.

* * *

Переводя сбитое дыхание, Наоми лениво наблюдала за Такеши, подошедшему напиться к кувшину с прохладной водой.

Его ласки были… изнуряющими. И потому сейчас ей не хотелось ни спорить с ним, ни обсуждать предстоящую утром тренировку. Лишь лежать и слышать частый стук сердца.

— Сегодня ко мне вновь подходил Масахиро. Сказал, юная госпожа не справляется.

Захлебнувшись злостью, Наоми порывисто села и впилась в Такеши напряженным взглядом, чувствуя, как по бедру стекает его теплое семя.

— Он, верно, издевается? — ядовито прошелестела она. — Я думала, ты ясно дал понять, что…

— Именно об этом я и говорил тебе, — муж пожал плечами. — Никто не будет тебя слушаться только потому, что так сказал я.

— Но я стараюсь! Я делаю все так, как ты говорил: я приказываю слугам твердым голосом, я предупредила, что больше не потерплю от них непослушания… — Наоми принялась перечислять все свои действия, буквально захлебываясь возмущением.

— Тише, — взмахом руки Такеши прервал поток ее слов.

Он позволил себе усмешку: зацелованная, встрепанная Наоми с горящим взглядом вызывала улыбку. Но то, что он собирался обсудить с ней, было слишком серьезным, и потому он надел хакама и опустился перед ней на пятки.

— Послушай, — медленно заговорил он, подбирая слова.

Ему предстояло посвятить Наоми в вещи, которые она не должна была знать. В вещи, которые ее не касались, потому что не она вела войну. — Я хочу, чтобы ты была осторожнее с Масахиро.

Она вскинула на него взгляд, мгновенно подобравшись и натянув на плечи тонкую простынь. Такеши серьезно смотрел на нее, и в его голосе слышалась озабоченность.

— Но почему?

Он скривился. Конечно, разве стоило ожидать от девчонки мудрости воздержаться от вопросов? И сделать так, как он сказал, потому, что он это сказал. Достаточно серьезное основание для любого, но не для нее.

— Ты знаешь, что в поместье есть предатель. И я не могу исключать никого, даже Яшамару.

Пусть будет полуправда. Ей должно этого хватить, и ни к чему говорить, насколько серьезны основания для его подозрений.

— Яшамару-сана? — у нее свело дыхание. — Но как же так можно? Он ведь готов умереть за тебя.

Такеши выругался в своих мыслях. Вместо того, чтобы вынести из его слов единственно верную мысль — не доверять Масахиро — Наоми принялась защищать второго управляющего.

— Подозревать следует каждого, — сквозь зубы ответил он. — Но я говорил тебе не о Яшамару. Я не хочу, чтобы ты оставалась с Масахиро наедине. Чтобы брала у него что-либо или, тем более, делала что-то по его просьбе. Или передавала послания. Даже если он скажет, что оно срочное и важное для меня.

Он надеялся, что Наоми испугается. Он постарался сделать все, чтобы она испугалась. Только страх мог управлять ее поведением, только напуганная она становилось покорной. И сейчас он собирался этим воспользоваться.

Он ждал еще вопросов, может быть, возмущения или — хуже всего — слез.

Но Наоми какое-то время смотрела на него сосредоточенно и пристально, а после кивнула.

— Хорошо.

Возможно, он переусердствовал. Вбитая палкой покорность страху сидела в Наоми слишком глубоко. Она испугалась намного больше, чем старалась показать, и больше, чем ему хотелось бы.

— Тебе нечего бояться в поместье, пока ты осторожна, — смягчив голос, произнес Такеши. — Никто не причинит вред моей жене.

Это ее будто бы успокоило.

Такие обещания — он называл их пустыми — всегда успокаивали. Отец говорил так с мамой, а она сама — с ним и братом.

Наоми опустилась на футон, подсунув под щеку сложенные ладони. Ей хотелось верить Минамото, и она верила, потому что прежде он ей не лгал.

Он лег рядом с ней, устроив голову на твердом валике — она не представляла, как на нем можно было спать!

— Ты помнишь о своем обещании? О тренировке? — пытливо спросила она.

Такеши неопределенно мотнул головой, и короткие пряди упали на лицо.

И Наоми будто что-то ударило в тот миг. Она едва не подпрыгнула, дернувшись, и издала рваный, непонятный звук. Вопрос был готов сорваться с языка в любой миг, но ее что-то останавливало. По спине пробежал холодок, и она поежилась.

— Я… — произнесла она и удивилась тому, как тихо прозвучал голос. Ей, очевидно, следовало промолчать. — Могу я спросить?

Такеши искоса взглянул на нее, нахмурившись. Раньше она не отличалась подобной скромностью. Подумав, он кивнул, но Наоми уже успела пожалеть, что вообще решилась открыть рот.

Гнетущее ощущение под ложечкой, пришедшее к ней минуту назад, лишь усиливалось.

— Я заметила, что Фухито-сан и Нарамаро-сан… и у всех вокруг… у Яшамару-сана, например, или у Кацуо-сана, и у твоих солдат… все носят длинные волосы.

Такеши резко поднялся и стиснул кулаки, уперев их в футон. Его внутреннее напряжение было столь велико, что руки дрожали, не в силах его вместить. Мышцы на его спине вздулись некрасивыми буграми, и Наоми очень, очень захотелось исчезнуть. Оказаться в любом другом месте.

— Я спросила что-то не то? — она принялась поспешно болтать, чтобы заполнить своим голосом повисшую в комнате глухую тишину. — Прости. Я же почти ничего не знаю… Давай забудем мой вопрос, хорошо? Пожалуйста?

Такеши повернулся: лицо — перекошенная маска, а в глазах — яростный огонь.

Она вся сжалась, приготовившись к удару, и это, кажется, его остудило. Сведенные судорогой мышцы постепенно начали расслабляться, а скрутивший все нутро комок стал меньше давить на ребра.

Наоми лежала, по-прежнему не открывая глаз, чтобы не видеть его удара, и Такеши скривил губы.

— Я расскажу тебе. Ты моя жена теперь. Твое право знать, — он тяжело ронял короткие фразы, рассекая ими воздух. — Пять лет назад с помощью моего брата клан Тайра взял меня в плен. Они оказались довольно… изощренными. Меня клеймили, — он коснулся отметины на груди и сжал зубы, пережидая приступ обуревавшего его бешенства. — И обрезали волосы. Самураи носят их длинными. Это особый знак. Такое право есть только у нас. Лишиться волос — большое унижение. И я поклялся стричь их, пока не отомщу. Пока не убью Тайра.

У Наоми перехватило горло. Она не могла выдавить ни звука, кроме жалких всхлипов, а их она старалась держать при себе.

Минамото не нужна ее жалость.

Она по-новому взглянула на пучки всех воинов в поместье, на длинные волосы Фухито-сана и Нарамаро-сана, на рваные, неровные пряди Такеши.

«Как я могла не знать?.».

Он по-прежнему сидел к ней спиной: напряженные плечи, бугрящиеся мышцы на лопатках, иссеченная, загрубелая кожа.

— Почему твой брат так поступил? — вырвалось у нее против воли.

Такеши долго молчал, прежде чем ответить.

— Достаточно историй для одной ночи, — сказал он и опустился на футон, повернувшись к Наоми затылком.

Она подавила вздох и, прикусив губу, подвинулась к нему ближе, ткнулась носом в плечо, прижалась губами к прохладной коже.

Такеши дернулся, но отодвигаться не стал.

Глава 12

Ошибка

Дни шли за днями, складываясь в недели.

Первое время в поместье стало для Наоми самым ярким воспоминанием, но после свадьбы и того ночного разговора с Такеши ее эмоции будто бы притупились, и прожитое уже не столь сильно отпечатывалось в памяти.

Ее муж сдержал слово: каждое утро они тренировались вместе. Правда, он не позволял Наоми участвовать в учебных поединках с другими самураями, но она была рада просто ощутить тяжесть нагинаты в руке. Услышать мелодичный звон железа. Почувствовать запутавшийся в волосах ветер.

Такеши оказался терпеливым учителем. По крайней мере — с ней. Порой Наоми наблюдала за его тренировками с самураями, и те нередко заканчивали их с синяками, порезами различной степени глубины да и просто порядком измотанными.

А по окончании тренировки вниманием Наоми целиком завладевал водоворот дел. Вопросов, что требовали ее участия, было по-прежнему много, но постепенно она училась с ними справляться. И все реже Такеши выговаривал ей, что вынужден брать на себя ее обязанности, все меньше фыркал и проявлял недовольство Масахиро, все тише роптали слуги.

Наоми продолжала осваиваться в поместье и на его огромной территории, которую скрывал от внешнего мира высокий забор. Она побывала едва ли не в каждом уголке сада, а путь до дальних казарм и хранилищ могла преодолеть с закрытыми глазами. Она знала, как тихо скрипит гравий после дождя, как стучат о тростниковую крышу капли. Как шелестит каждая дверь в главном доме, как с тонких сливовых веток срываются брызги.

Бывали моменты, когда Наоми благодарила всех Богов, что Кенджи-сама отправился в Эдо и потому не может видеть ее позора. Моменты, когда она ошибалась и встречалась с глухим раздражением Такеши. Моменты, когда она задыхалась от восторга, рассматривая свое новое кимоно.

Больше Такеши никак не вмешивался в ее дела: не помогал, но и ничего не запрещал, обычно оставляя жалобы Масахиро и других слуг без внимания. Он поддержал ее однажды и больше никак не собирался касаться того, как Наоми ведет хозяйство поместья. Вместе с его доверием пришла и огромная ответственность, и она старалась изо всех сил, чтобы его оправдать.

Самой большой сложностью для нее оставались слуги. Удивительно, но даже после официальной свадебной церемонии не все из них приняли ее окончательно. Они подчинялись, но нехотя. Выполняли приказы, но поджав губы. Отвечали на прямые вопросы, но постоянно юлили.

Крестьяне Минамото, напротив, нравились ей намного больше слуг, которые, в основном, не принадлежали клану, не впитали с кровью отголоски его истории, не были свидетелями резни, устроенной старшим братом Такеши несколько лет назад.

А крестьяне были, и Наоми понравился каждый, с кем она говорила, когда в поместье привозили еду: свежую рыбу, коренья — дайкон, батат, бамбук, водоросли; бобы фасоли для сладкой пасты, соевые бобы для мисо.

В них она замечала то, что удивляло ее несказанно: безграничное почтение к клану. Не просто почтение. Любовь.

Она видела это и раньше. Во взгляде Мисаки. У отчаянно тосковавшего из-за своей оплошности Мамору. В поведении Яшамару-сана, Кацуо-сана и других солдат.

Глубочайшее почтение. И любовь. Любовь слуги к своему господину.

Внутри Наоми трепетало что-то всякий раз, как она размышляла об этом. Ей было сложно представить, как так можно — глава клана Токугава подобной привязанности среди своих слуг не сыскал.

Но как ее сыскал Такеши? Или его отец? Жесткие, суровые мужчины.

Такая преданность не вбивалась в людей палками, не насаждалась извне. Это шло изнутри, из хара[19].

Наоми пока лишь только начинала постигать это. Постигать философию самураев, философию того, как принято служить своему даймё[20].

Такеши никогда не обсуждал с ней политику или государственные дела, но по обрывкам фраз, по кусочкам его разговоров с Яшамару-саном, по наброскам посланий Кенджи-саме она понимала: в войне за сёгунат им движет не только ненависть и жажда свершить месть — но и стыд. Стыд за поведение своего даймё, коим являлся Император для всех самурайских родов, стыд за его слабовольные решения, за робкий характер, за ошибки, что пятнали каждого из них.

Спроси ее — и Наоми не смогла бы ответить, не смогла бы облечь в словесную форму свои догадки.

— О чем ты задумалась?

Она вздрогнула, едва не расплескав на колени остывший чай, и повернулась к мужу. Такеши смотрел на нее, слегка приподняв бровь, и ждал ответа.

Он нечасто задавал подобные вопросы, но сегодня, видимо, отстраненность Наоми была слишком заметна.

— О самураях, — ответила она и склонила голову набок, возвратив Такеши пристальный взгляд. — Я думала о почтении твоих крестьян перед тобой. Я не нахожу ему ответа.

Такеши рассмеялся бы, если б мог себе позволить.

Наоми не дано было понять связь слуги и господина, а ему — ход ее мыслей.

Он собрался ответить ей, когда услышал отдаленный звук, набиравший силу с каждой секундой. Кто-то бил в гонг.

Такеши поднялся на ноги раньше, чем успел подумать, и потянулся к пустоте у левого бедра — катану перед ужином он оставил в спальне.

— Что случилось? — взгляд Наоми испуганно метался от него к двери и к перевернутому его резким подъемом столу.

Он не успел ответить: с улицы донеслось ржание загнанной лошади, и Такеши вылетел на крыльцо. От гравийной дорожки, где зашелся в судорогах конь, к нему уже бежал наездник, а следом за ним к главному дому со всего поместья спешили солдаты.

— Такеши-сама, — мужчина рухнул перед ним на колени, — было нападение. Сожгли несколько приграничных деревень…

Второй раз за несколько минут его рука сжала в кулак пустоту вместо катаны, и Минамото резко втянул носом воздух. Он коротко взглянул на распластавшегося у его ног солдата, отметив разорванную одежду и наспех перевязанные раны, и велел:

— Поднимись. Кто напал? Ты видел герб?

— Да, господин. У них были знаки Тайра.

Такеши заскрипел зубами.

— Кацуо! Собирай солдат. Поедешь со мной. И найди мне Яшамару! — он резко повернулся и вошел в дом, прошел в спальню, сопровождаемый донельзя испуганной Наоми.

— Тайра напали на приграничные деревни, — сказал он ей и распахнул дверцы встроенного шкафа. — Я должен быть там.

Наоми прикусила губу, чтобы не задать ни одного вопроса, и заглянула ему через плечо. Никогда прежде он не открывал этот шкаф, и сейчас она поняла, почему. В нем хранился его боевой доспех.

Такеши снял кимоно с гербом клана и надел короткую куртку из грубой ткани, а поверх нее — нагрудник из множества пластин, тесно скрепленных меж собой кожаными шнурками.

У Наоми задрожали губы, и она отвернулась. Реальность происходящего обрушилась на нее тяжелым ударом: еще несколько минут назад все было спокойно и хорошо, а теперь Минамото облачается в доспехи и велит своим людям выступать!

— Затяни.

Она подпрыгнула от неожиданности и взглянула на Такеши. Тот стоял к ней боком и указывал на тонкие шнурки, что соединяли четыре части его доспеха: нагрудник, наспинник и боковые пластины.

Наоми молча повиновалась, пытаясь справиться с дрожью в пальцах. Она затянула узлы так крепко, как только могла, ободрав местами кожу о грубую ткань.

Такеши доставал из шкафа огромные наплечники, когда в комнату вбежал Яшамару.

— Господин!

— Это была твоя обязанность, — Минамото не дал ему перевести дух. — Я приказал тебе усилить патрули. И вместо этого получил от Тайра сожженные деревни.

— Такеши-сама… — начал было Яшамару, но замолчал под взглядом мужчины.

— Ты ответишь, когда я вернусь. Надеюсь, сможешь сберечь мою жену до того дня, — выплюнул тот и с силой дернул завязки наплечников.

Он приладил к широкому поясу катану, надел наручи, спрятав в левом кинжал, и взял в руки рогатый шлем. Не взглянув на Яшамару, Такеши вышел прочь, коснувшись, однако, локтя Наоми, чтобы та следовала за ним.

Снаружи их уже ждал конный Кацуо, а двое слуг придерживали за узды вороного, свирепого жеребца, беспокойно перебиравшего копытами.

— Солдаты ждут у ворот, Такеши-сама.

Минамото кивнул и повернулся к Наоми, стоявшей на крыльце. Неосознанно она потянулась к его броне, принялась пальчиками гладить латные пластины, трогать грубую шнуровку меж ними.

Такеши коротко, целомудренно поцеловал ее в лоб сказал:

— О твоей безопасности позаботятся Яшамару и Масато. Исполняй все, что бы они ни приказали, — немного помолчав и стиснув зубы, он все же добавил, — я доверяю им, как себе.

Наоми, с огромным трудом проглотив застрявший в горле комок, шепнула чужим голосом:

— Помни, что должен умереть[21].

Во взгляде Такеши что-то вспыхнуло на мгновение, а после его губы сложились в улыбку. Он подошел к Молниеносному и потрепал того по холке, негромко произнес несколько слов, и жеребец, послушный, успокоился, перестав фыркать.

Удалявшийся стук лошадиных копыт стоял у Наоми в ушах до поздней ночи, пока она не забылась коротким, тревожным сном.

Но сейчас она растерянно обернулась к Яшамару-сану, руки которого были скрещены на груди, а губы — строго поджаты.

— Мне грозит опасность? От чего вы должны меня охранять?

— Нет никакой опасности, госпожа. Вам не о чем волноваться, — управляющий медленно покачал головой.

За минувший час у него на лице, казалось, прибавилось морщин, и взгляд стал жестче. Но у Наоми накопился десяток незаданных вопросов, и ни к кому другому обратиться она не могла. Потому вздохнув про себя, она спросила еще:

— Насколько плохо то, что Тайра сожгли деревню клана?

Яшамару-сан взглянул на нее, словно на малого ребенка, и она зарделась, поспешно принялась поправлять себя:

— Я имела в виду последствия… чем может это все закончиться?

— Ничего не начнется до весеннего приема во дворце, — твердо ответил управляющий. — Такеши-сама мудр. Он не развяжет войну до срока.

В груди Наоми птицей забилось давно позабытое чувство тревоги. До приема оставались считанные недели. Время летело столь быстро, что она потеряла ему счет.

Чтобы отвлечься от тягостных размышлений, она попросила Мисаки и Мамору разделить с ней вечернюю трапезу.

Мальчик, нет, юноша пришелся Наоми по душе. Она была старше его на несколько лет, но он готовился стать воином с самого рождения, и был высок и вынослив. Иногда он казался Наоми старшим братом, иногда она видела в нем слишком рано возмужавшего мальчика, лишенного детства.

— Наоми-сан? Что у вас с рукой? — невинно спросила Мисаки, заметив, что ее госпожа то и дело поглаживает левое предплечье.

Мамору, знавший ответ, с неодобрением покосился на сестру, решив, что после трапезы непременно укажет ей на чрезмерное любопытство.

Но Наоми лишь улыбнулась, разом отмахнувшись от всех надуманных тревог.

— Неловко упала во время утренней тренировки.

На самом деле огромный синяк, что наливался цветом на ее руке, оставил Такеши. Он не рассчитал силу удара, вернее, слабость ее защиты и неловкость передвижений. Наоми не смогла уклониться, и катана плашмя легла ей на предплечье.

Не в первый раз.

И точно не в последний. По Такеши остановил тогда тренировку и сам позаботился о ее руке. Заставил вернуться в их спальню, велел служанкам принести целебную мазь и втер ее в покрасневшую, припухшую кожу на плече Наоми, и крепко перетянул бинтами. И велел отдыхать несколько дней от тренировок, чтобы синяк успел зажить.

Это все случилось в том утро. Быть может, теперь Наоми придется провести без тренировок гораздо больше времени…

— Вы скоро станете настоящей букэ-но-онна! [22] — воодушевленно сказала Мисаки. — И тогда Такеши-сама подарит вам копье яри, и вы повесите его над дверью спальни, чтобы всегда успеть достать и защитить себя!

— Мисаки, — одними губами прошипел Мамору, пытаясь одернуть разболтавшуюся сестру. В отсутствии отца и Такеши-самы она начисто забывала, как следует себя вести.

— Ничего, — со смехом остановила его Наоми. — Я буду рада, если все случится так, как говорит Мисаки.

Мамору лишь нахмурился и провел ладонью по черным распущенным волосам. Они были короче отцовских, но он уже мог заплетать их в традиционную прическу, чем не переставал гордиться.

После ужина Наоми ушла в спальню, обложившись там свитками едва ли не с головой. До отъезда в Эдо оставались считанные дни, и ей нужно было уладить все текущие дела до того момента и — самое главное — определиться с послаблениями крестьянам к празднику.

Наоми пыталась отвлечься, но мутное чувство тревоги не желало ее отпускать. Она подошла к окну и шире раскрыла ставни, но в комнату не проникали даже слабые дуновения ветерка. Воздух под вечер застыл в духоте.

Она прислонилась к стене и вздохнула. Одной в комнате ей было неуютно. Присутствие Такеши странным образом ее успокаивало, даже вселяло уверенность. Несмотря на все обстоятельства их первой встречи, Минамото навсегда останется человеком, избавившим ее от Такао.

Задумавшись, Наоми не заметила несколько мелькнувших в саду теней, не услышала шелеста их шагов. Она очнулась, когда резко и пронзительно зазвонил вдалеке гонг, когда с улицы раздались крики, и мрак вокруг осветили несколько зажженных факелов.

— Защищайте Наоми-сан! — из глубины дома до нее донесся голос Яшамару, и она не успела даже дернуться, когда в комнату из сада проникли двое.

Выброшенная в ударе рука была последним, что она запомнила.

* * *

Такеши крепко сжимал поводья Молниеносного, заставляя упрямившегося жеребца ступать по пепелищу, еще совсем недавно бывшему деревней. Его деревней.

То и дело он бросал мрачные взгляды в сторону леса. Там, за кромкой деревьев начинались земли Тайра. Ему не составит труда спалить несколько деревень в ответ.

Его пальцы сомкнулись на рукояти катаны, и Такеши прикрыл глаза, выдохнув. Он развяжет войну, если поступит так, как хочет. И превратится в труса, если смолчит.

Тайра перебили его крестьян. Сравняли с землей их дома. Подожгли поля.

— Господин? — негромко окликнул его Кацуо. — Что делать с выжившими?

Такеши проследил за его взглядом: в отдалении, сгрудившись подле лошадей, стояли уцелевшие в бойне люди.

— Выдели людей. Пусть их проводят в ближайшую деревню. Скажи, что из поместья им отправят припасы, как только мы вернемся, — он нахмурился и провел ладонью по глазам. — Постой, — Такеши окликнул Кацуо, когда тот, поклонившись, развернулся, чтобы уйти. — То, что сделали Тайра не должно остаться без ответа.

Кацуо сжал зубы и хмуро кивнул. Самураю не пристало признаваться в подобном, но у него внутри все обрывалось от ужаса всякий раз, как он ступал на пепелище. И слышал хруст под своей обувью — дерево ли, человеческая кость…

— Я не могу напасть открыто, — Такеши заиграл желваками, — поэтому мне нужно, чтобы ты выбрал человека, которому полностью доверяешь.

— Могу я узнать, для чего?

— Я хочу, чтобы он повесил старост во всех деревнях Тайра за границей этого леса. Кажется, их там пять.

Такеши сощурился, всматриваясь вдаль. По его губам бродила почти довольная усмешка.

— Господин, для меня будет честью сделать это самому.

— Нет. Я сказал тебе выбрать воина. Ты нужен мне здесь.

— Такеши-сама, но…

Минамото, которому надоело это препирательство, резко взмахнул рукой.

— Довольно. Я отправился бы сам, если бы имел право, — он повернулся к склонившему голову Кацуо. — Найди того, кто способен сделать это. И будем возвращаться. Я не хочу надолго оставлять поместье.

«… пока не казнил предателя».

Такеши прошел к небольшому лагерю, что разбили его солдаты, и разделил с ними плошку холодного риса и родниковую воду. Он сидел с ними вместе в кругу на равных, словно и не был их господином. Так, как привык с самого детства: отец, если брал его с собой, заставлял делать все так, как делали воины. Такеши таскал хворост для костра и воду в котелке, спал, завернувшись в один свой плащ, ел тот же рис, и Кенджи почти никак не выделял его.

От привычного образа жизни в походах Такеши не отказался и тогда, когда сам начал возглавлять их.

«Что бы сделал на моем месте отец? — думал он, цепляя палочками рис. — Что бы сказал о том, что я замыслил?»

Искоса он наблюдал за Кацуо, который стоял неподалеку с двумя воинами и тихо им что-то объяснял. Такеши отложил в сторону плошку и встал, когда те двое скрылись за кромкой леса.

— Выступаем, — негромко сказал он, когда поймал вопросительные взгляды поднявшихся следом за ним воинов.

В иное время он не стал бы торопиться. Но сейчас не хотел оставлять поместье надолго. Из преданных людей в нем остались лишь Яшамару и несколько солдат. Остальным же Такеши не мог полностью и безоговорочно доверять, и потому спешил вернуться.

Пока воины сворачивали небольшой лагерь, он набросал три коротких послания и отправил в поместья Фудзивара, Татибана и в Эдо к отцу.

Они выехали незадолго до заката, и к рассвету Такеши думал быть уже в поместье.

Но все изменил встретившийся им на половине пути гонец.

Глава 13

Возвращение

Запах гари разъедал нос, и Такеши фыркнул, пытаясь от него избавиться. Серую дымку он заметил еще давно, хотя не слишком-то смотрел по сторонам, раз за разом ударяя пятками по бокам Молниеносного. Он гнал в поместье, оставив далеко позади своих воинов и гонца, что принес дурные вести.

Дом встретил его мрачной тишиной. Не останавливаясь, Такеши пролетел сквозь ворота и приструнил Молниеносного, лишь когда оказался на узкой дорожке в саду. Едва ли не на ходу он спрыгнул с него перед главным домом, и солдаты у дверей склонились все как один.

Повсюду Такеши замечал следы минувшей битвы. Ему хотелось вытащить из ножен катану и снести кому-нибудь голову, но он заставил себя считать вдохи и выдохи — так учили его успокаиваться в далеком детстве.

— Господин… — голос Яшамару оборвался под конец.

Он подвел его. Вновь.

Управляющий опустился на колени, раскрытыми ладонями и лбом коснулся татами.

— Как ты мог это допустить? — негромко спросил Такеши. — Я доверял тебе. Я доверил тебе жену, — после короткой паузы добавил он. — Поднимись.

— Такеши-сама, — подволакивая раненую ногу, к главному дому брел Масато. — Мы…

Минамото окинул его равнодушным взглядом и сцепил зубы так, что свело челюсть.

— Почему мне сообщили так поздно? Мою жену похитили почти сутки назад… — он замолчал.

— Они подожгли кон…

— Помолчи, — не обернувшись, бросил Такеши заговорившему было Яшамару. — Ты уже сделал, что мог, — и он в ожидании посмотрел на Масато.

Тот прочистил горло и нервно сжал кулаки.

— Напавшие подожгли конюшню. Часть лошадей погибла, оставшиеся — разбежались. Широ уехал к вам, как только отправились гонцы в ближайшие деревни и вассальные кланы.

Такеши нахмурился. Он не мог не признать это разумным: от момента, когда о нападении узнал он, не зависело почти ничего, но было важным оповестить людей в землях, в которых могут скрыться похитители.

Умом он понимал и принимал, но пальцы раз за разом ласкали рукоять катаны, а тело предвкушало удар.

— Как они вообще оказались за воротами? Куда смотрели солдаты? И где они сейчас?

— Мертвы, господин. Масахиро открыл ворота. Мы не ожидали…

— А должны были! — огрызнулся Такеши, повысив голос. Он стремительно повернулся к Яшамару, вгрызся в него колючим взглядом. — Это была твоя обязанность!

Управляющий никак ему не ответил. Для себя он все уже решил: легший на него позор был несмываемым, и свою вину искупить он сможет лишь одним путем.

— Мы взяли Масахиро, Такеши-сама, — сказал Масато после молчания. — Он не слишком противился.

— И что вы узнали? Куда направились похитители?

Масато покачал головой:

— Он молчит, Такеши-сама. Его пытали весь день.

— Я сам займусь им, — Минамото стиснул зубы. — И еще. Я не хочу, чтобы новости о похищении моей жены разошлись по стране. Предупреди крестьян. Надеюсь, вы не отправляли гонцов к Фудзивара и Татибана?

«… и моему отцу?»

— Конечно нет, господин.

— Хорошо. Приведите Масахиро в чувства и подготовьте все.

Резко повернувшись, Такеши вошел в дом. Он собирался скинуть тяжелый доспех и ополоснуться прежде, чем приняться за пытки Масахиро.

— Такеши-сама, — голос Яшамару настиг его возле дверей спальни, и в первый миг ему захотелось закрыть дверь прямо перед лицом управляющего. Он поколебался, но все же взглянул на него.

— Я подвел вас и опозорил свое имя, — заговорил тот, и было видно, каким трудом ему давалось каждое слово. — Я прошу вашего разрешения на сэппуку.[23]

«Это было ожидаемо», — подумал Такеши и качнул головой.

— Нет. Ты будешь жить. И я сам казню тебя, если Наоми не найдется.

В спальне царил оставшийся после похищения разгром. Очевидно, слуги намеренно не стали ничего трогать до его возвращения.

Такеши хмурым взглядом окинул перевернутый стол, пролитые чернила и разметавшиеся по татами свитки с заметками его жены.

Он снял доспехи и пыльную, пропитавшуюся потом одежду и ополоснулся прохладной водой из деревянной бадьи.

«Девчонка, должно быть, напугана».

Такеши взял ее в жены и обещал защищать. Также, как отец обещал защищать мать.

Не слишком хорошо мужчины из его клана выполняют свадебные клятвы.

Наоми провела в поместье почти шесть недель, и ни разу за эти дни он не пожалел о принятом решении. Не пожалел о том, что выбрал ее своей женой.

По меньшей мере, она была не глупа. Такеши терпеть не мог глупых женщин, и тех из них, с кем он предпочитал проводить время, специально готовили и обучали на протяжении многих лет. Обучение же Наоми сводилось к наказаниям отца и обрывочным сведениям, которые ей удавалось тайком почерпнуть из скудного собрания свитков Такао.

Но у нее был живой, любопытный ум, и Такеши это ценил.

Еще ценил он и то, что Наоми, по сути, была чистым листом. Он мог писать на нем все, что пожелает. Мог научить ее тому, что сочтет нужным. И он учил.

В комнате, в которой он обычно читал и писал письма, изучал карты и встречался со своими советниками, лежал мешочек с прибывшими из Эдо украшениями для Наоми. Их изготовили по его заказу специально для нее, и он намеревался отдать их в тот вечер, когда в поместье прискакал гонец с дурными вестями.

Гребни из черепахового панциря, украшенные жемчугом и перламутром, и золотые, серебряные заколки для волос; шпильки, унизанные драгоценными камнями; шелковые ленты, окрашенные мастерами вручную; шарики из слоновой кости и кораллов; заколки для лент из платины, украшенные янтарём и «семью сокровищами» (золотом, серебром, лазуритом, ракушками, агатом, кораллами, и горным хрусталем — по сути, Такеши заказал для Наоми целую сокровищницу, полную шкатулку драгоценностей.

Сейчас он жалел, что не вручил их сразу, как только слуги доставили их в поместье — несколько дней назад. Зачем-то тянул, ждал подходящего вечера?..

У Наоми совсем не было украшений, и она про них даже не заикалась. Закрепляла прическу парой простых шпилек и одной неприметной лентой, и довольствовалась этим. Такеши хотел ее порадовать.

Такеши повел плечами, сбросив оцепенение. Ему некогда было размышлять: следовало действовать, и как можно скорее. До тех пор, пока похитители не покинули земли клана, есть шанс вернуть Наоми. А для того, чтобы узнать их план, нужно развязать язык Масахиро.

Усмешка искривила его губы, когда Такеши достал из шкафа старую тренировочную одежду. Обычно с пытками справлялись его люди: он сам давно за них не брался.

Но сегодня он был даже рад. Он сможет дать выход своей ярости, пока будет работать с Масахиро.

* * *

Очнувшись в очередной раз, Наоми с ужасом поняла, что потеряла счет времени. Ее глаза закрывала темная повязка, сквозь которую не проникал свет, и Наоми не могла сказать, какое сейчас время суток или — что еще хуже — какой день.

Когда она приходила в себя, в нее почти сразу же насильно вливали отвратительное по вкусу пойло. Оно делало ее ноги ватными, а сознание — мутным. Она помнила, что сперва они быстро мчались куда-то на лошадях, а потом, кажется, скрывались в лесу, в шалаше из веток. Но Наоми не знала, как долго это длилось. Она даже не была уверена, что лес ей не почудился — так сильно пойло отравило ее сознание.

— Наша птичка проснулась, — тяжелая ладонь легла ей на плечо, а в горло уперлось что-то острое. — Я сниму с тебя сейчас повязку. Не вздумай визжать.

У говорящего был сильный, режущий уши северный акцент.

Наоми зажмурилась, почувствовав, что мужчина принялся развязывать тряпку на ее лице, и очень осторожно открыла глаза, отвыкшие от яркого света.

Вокруг нее царил предрассветный полумрак. Она задрала голову и увидела макушки высоких деревьев и двух склонившихся над ней мужчин в черных одеждах. Наоми облизала пересохшие губы и пошевелила затекшими руками, что были связаны за спиной.

Один из похитителей недвусмысленно поигрывал ножом перед ее лицом, и она сочла за лучшее не пытаться кричать.

— Кто вы? — хриплым от продолжительного молчания голосом спросила Наоми.

— Поднимайся, — вместо ответа мужчина с ножом стиснул ее плечи, заставив встать на дрожащие ноги, и грубо встряхнул. — Если будешь хорошо себя вести, мы не станем тебя бить.

Наоми с трудом сосредоточила взгляд на его лице. Ничем непримечательные черты: темные волосы, темные глаза, узкий рот.

Она могла бы увидеть его и сразу же забыть, и в ее памяти не отложилась бы ни одна характерная особенность. Ведь их просто не было.

— Один твой крик… — мужчина коснулся ножом ее шеи и слегка надавил: так, что выступила кровь.

— Мой муж вас убьет, — сказала Наоми, пытаясь устоять на ватных, затекших ногах.

Верно, она выглядела довольно жалкой, потому что ее угроза вызвала у похитителей лишь смех.

— Как, ты думаешь, он нас отыщет? — мужчина широко улыбнулся. — Лучше молись, чтобы наш господин сохранил тебе жизнь.

Ее грубо толкнули в спину, и Наоми споткнулась о корягу и упала, проехавшись по земле грудью и животом. Ее и без того испачканное и разорванное по подолу кимоно стало еще грязнее, и Наоми закусила изнутри щеку, чтобы не расплакаться от унижения и страха.

— Он выпустит наружу ваши кишки, — прошипела она, смотря на похитителей снизу вверх.

— Ты такая строптивая. Скорее всего, наш господин вернет тебя мужу по частям.

— Тебе не стоит об этом волноваться, — оскалилась Наоми — К тому моменту вы оба будете уже мертвы.

С незнакомыми ей ругательствами молчавший до того мужчина схватил ее за волосы, заставив подняться, и грубо сжал челюсть, пока второй запихивал кляп ей в рот. Наоми задергалась, попытавшись сопротивляться, и тогда ее с силой ударили в живот.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал один из мужчин, глядя на ее скорчившуюся на землю фигуру.

Следующие несколько часов они медленно двигались по лесу. Наоми шла между своими похитителями. Ее связанные руки нещадно ныли, а плечи, казалось, горели огнем. Она с трудом дышала, молясь как можно скорее избавиться от тряпки во рту. Из поместья ее похитили без обуви, и теперь из ее босых, израненных ходьбой ног сочилась кровь.

Но Наоми могла бы смириться с болью, если бы не страх. И неизвестность. Она не знала, кто ее похитил и для чего. Не знала, какому клану принадлежат эти ублюдки. Не знала, куда ее ведут.

Находятся ли они еще на землях Минамото? Или уже пересекли границу?

Если второе, то шансов у нее практически нет.

А если первое, то ищут ли ее уже?

Знает ли вообще Такеши, что ее похитили? Ведь его не было в поместье ночью.

«Если бы он был, ничего этого не случилось бы».

С каждым шагом ее мысли делались все мрачнее, но сдаваться было нельзя. До тех пор, пока она не предстанет перед тем, кто стоит за ее похищением, у нее есть надежда. Минамото будет ее искать, хотя бы потому, что она нужна ему в грядущей войне за сёгунат. Хотя бы из чувства долга.

«Думай, думай», — приказывала она себе, не позволяя растечься в жалости.

Они шли уже долгое время, но по-прежнему скрывались в лесу. Они не могли уйти далеко, и значит, еще не пересекли границу клана. Значит, если у нее получится сбежать, рано или поздно, она встретится с людьми Такеши.

Если получится сбежать.

Она не знала, кем были похитившие ее мужчины — воинами или наемниками, но из оружия разглядела у них лишь ножи и длинные кинжалы. Катану она не увидела ни у одного, ни у другого, и это вселяло надежду.

Если они наемники, то шансов сбежать у Наоми больше.

«Они также не знают, что я владею оружием. Они не ждут от меня настоящего сопротивления, — она поморщилась, когда острая коряга впилась в ее ступню. — Вот только как быть с связанными за спиной руками?.».

Вскоре они остановились, и Наоми, наконец, избавили от тряпки во рту. Ей дали воды и пресную, засохшую лепешку, но она набросилась на нее с аппетитом голодного звереныша.

— Мне нужно в туалет, — сказала она, слизнув с ладони последние крошки.

Мужчины обменялись скабрезными улыбочками, и Наоми почувствовала, как алеют щеки.

— Пожалуйста, — тихо прибавила она и неловко повела плечами.

Один из похитителей разрезал веревку, и она, застонав от облегчения, принялась растирать занемевшие запястья.

— Ну-ка, — он вновь связал ей руки, но уже перед собой, и сжал в кулаке конец длинной веревки. — Иди. И без глупостей.

После, пока похитители негромко обсуждали что-то, Наоми молилась, чтобы они оставили все, как есть. Чтобы не трогали больше ее путы.

И ей улыбнулась удача.

То ли наемники все больше расслаблялись, приближались к границам земель Минамото, то ли она своим поведением усыпила их бдительность, но они не только оставили ее руки, связанными спереди, но и не засунули в рот кляп.

В первые несколько минут Наоми отложила мысли о побеге и просто наслаждалась возможностью вдыхать полной грудью.

Когда впереди показалась верхушка холма, она решилась: бежать нужно во время спуска. Другой возможности ей не представится. Пока они на равнине или в лесу, похитители ни за что не дадут ей скрыться. А вот на вершине можно броситься вниз, покатиться и, может быть, ей повезет еще раз.

По крайней мере, она попробует. Сдаваться сразу Наоми была не намерена.

Подъем дался ей тяжело. Каждый шаг отзывался болью, и ее ступни были изранены столь сильно, что она едва могла терпеть. В теле еще жила та отрава, и порою перед глазами все темнело, а ноги наливались непомерной тяжестью.

Но когда они, наконец, достигли вершины холма и свернули круто влево, Наоми решилась. Она бросилась прочь без малейшего промедления: задумайся она хоть на секунду, то точно растеряла бы всю свою храбрость.

Она резко повернулась вокруг своей оси, ударив идущего позади наемника в челюсть, и тотчас побежала вниз, не разбирая дороги. Кое-как сгруппировавшись со связанными руками, Наоми покатилась с холма.

В ее ушах стучала кровь, голова кружилась от ударившего адреналина, и она ничего не слышала и не видела перед собой.

Ветки хлестали ее по лицу, рвали одежду, мешали бежать и цеплялись за веревку — она едва ли понимала это. Перед глазами все слилось в одно большое коричнево-зеленое пятно, земля и небо поменялись местами, когда она упала, зацепившись ногой за корягу, и вновь покатилась вниз.

Она падала и вновь поднималась, и мир кружился перед ее глазами, но Наоми не останавливалась. Она знала одно: ей нужно вниз, там у подножья холма раскинулась деревня. Там было ее спасение.

Что-то огнем обожгло лодыжку, содрав кожу, — один из похитителей подсек ее кнутом, заставив упасть. Наоми протяжно и громко застонала, истратив на крик остатки дыхания. Кое-как перекатившись на спину, она увидела приближавшегося к ней наемника. Она вжалась лопатками в землю и мощным ударом ног отбросила его в сторону, а сама поползла прочь, будучи не в силах подняться.

Колючая трава царапала ее руки и лицо, кимоно цеплялось за ветки и оставалось на них оторванными лохмотьями.

— Дрянь, — похититель, настигнув ее, схватил за длинную косу и жестко дернул на себя.

Наоми упала навзничь, и он поволок ее по земле, держа за волосы и вызывая злые слезы. Она принялась извиваться всем телом, пыталась тормозить пятками, но наемник волок и волок ее, мало внимания обращая на проклятья и ругань.

В какой-то момент Наоми показалось, что ее голова просто оторвется — столь сильной была боль. Жгучий пот струился по ее лицу, заливая глаза.

Она мотнула головой, пытаясь избавиться от соленых капель, и увидела, что в левой руке наемник держал нож.

Застонав от боли, пронзившей, казалось, все тело, Наоми извернулась и укусила мужчину за руку. Он неосознанное дернул ее на себя, разжав пальцы, и она молнией метнулась к упавшему ножу, без раздумий смахнула половину косы с головы и рванула вперед.

Ей вслед понеслись проклятья и угрозы, спустя мгновение она услышала тяжелое дыхание и громкий хруст веток — похититель был прямо за ней.

Наоми побежала еще быстрее — по крайней мере — попыталась. Она была уже почти внизу холма, до деревни, где она будет спасена, оставалось совсем немного. Хриплое, учащенное дыхание разрывало ее легкие изнутри, рот и губы пересохли, по лицу струился смешанный с кровью пот. Растрепанные волосы цеплялись за ветки и тормозили ее, лезли в глаза. Место на ноге, где ударом кнута была содрана кожа, горело огнем.

Упав ничком, она скатилась вниз, преодолев последние метры, и оказалась на рисовом, полузатопленном поле. Хлюпая по воде ногами, разбрызгивая ее и продираясь сквозь растения, она неслась вперед, размахивая руками и бешено, неистово крича, даже не понимая, что она произносит.

Ее ноги подогнулись, когда Наоми увидела приближавшихся людей. Она со стоном упала лицом вниз, потеряв сознание.

Глава 14

Вопросы без ответа

Глубокой ночью Такеши ужинал в тишине и одиночестве. Утром пойдут третьи сутки, как похитили Наоми. Критичное время.

Сейчас не было ни одной деревни, куда бы не отправились его люди, ни одной окраины его обширных земель. В поместье находилось так мало солдат, как не было еще никогда.

— Такеши-сама, — в дверях комнаты показался Кацуо. Он поклонился и остался стоять на месте. Мало кто решался сегодня тревожить своего господина.

Минамото кивнул ему, дозволив зайти.

— Пришли вести с северных земель, — сказал Кацуо, присев на пятки около столика. — Наоми-сан там нет.

— Надеюсь, они хорошо искали, — спокойно произнес Такеши, но было в его голосе нечто такое, что заставило Кацуо вздрогнуть.

Едва ли среди людей Минамото в сложившейся ситуации найдется храбрец, решивший нарушить приказ своего господина и искать Наоми-сан без надлежащей тщательности. Никому не хотелось на собственной шкуре испытать ярость Такеши-самы.

— Масахиро умер, господин.

Минамото скривился. Он провел с предателем пару часов и так не услышал от него ни слова про похищение и место, в котором должна будет оказаться Наоми.

И Такеши не мог не признать подобную стойкость. Масахиро оказался не тем мелочным человеком, которым представлялся многим в поместье. Он был преданным, просто преданность его предназначалась другим людям.

— Хорошо. Как только вернутся солдаты, отправишь часть к границам Тайра. Пусть выкинут его тело на их землях.

Такеши был больше, чем уверен, что за похищением его жены стояли Тайра. Никто в здравом уме не решился бы пойти против его клана в одиночку. Действовали либо с дозволения Тайра, либо напрямую от них.

Задумавшись, он забыл о присутствии Кацуо и удивился, когда тот привлек его внимание негромким покашливанием. Выражение его лица совсем не понравилось Такеши.

— Мы нигде не можем найти Яшамару-сана, господин. И в конюшне не досчитались двух лошадей.

Звенящую тишину комнаты, повисшую после его слов, нарушил громкий хруст — Такеши сломал палочки, слишком сильно сжав кулак.

— Кто второй?

— Его сын. Мамору.

— Как-то раз Наоми спросила меня, зачем наказывать провинившихся палками, ведь бывают случаи, когда достаточно простых слов. Очевидно, я стал слишком много разговаривать, если мои люди вытворяют такое, — с убийственным спокойствием сказал Такеши. — Я буду на тренировочной площадке.

Возможно, идея упражняться с катаной глубокой ночью лишь при свете луны и факелов была не слишком удачной, но другого способа выплеснуть накопившееся Такеши не видел. Он был полон сейчас, как трясина после дождя, и лучше ему будет рубить мечом дерево, чем чьи-то головы.

Он истязал себя, пока соленый пот не залил глаза, пока не онемели плечи и спина, пока стало невозможным контролировать сбившееся дыхание. К тому времени почти рассвело, и кромка неба вдалеке начала медленно розоветь.

Такеши откинул в сторону тренировочный, затупленный меч и жадно припал к кувшину с прохладной водой.

— Господин! Господин! — к нему отчаянно спешил какой-то мальчишка — чей-то сын. — Наоми-сан нашли!

* * *

До деревни они добрались ко времени, когда солнце уже было в зените. Такеши спрыгнул с Молниеносного, бросив поводья одному из сопровождавших его солдат, и осмотрелся. Старейшина и крестьяне уже приветствовали его, опустившись на колени, но из всей толпы он выцепил взглядом склоненных Яшамару и Мамору. Пальцы привычно легли на гладкую рукоять катаны, но Такеши одернул себя.

С их неподчинением он разберется позже. Сейчас — Наоми.

— Где моя жена? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, и старейшина поднялся на ноги, вызвавшись его проводить.

Деревушка оказалась бедной и маленькой, насчитывающей едва ли с два десятка минка, и Наоми находилась, очевидно, в лучшей из них — в доме старейшины и его семьи.

Пригнув голову, чтобы не задеть низкого дверного косяка, Такеши вошел и почти сразу же увидел лежавшую на футоне Наоми.

Ее губы и нос были разбиты, а щеки покрыты царапинами от стегавших ее веток.

Она смотрела на Такеши широко распахнутыми глазами, словно не ожидала его здесь увидеть.

Минамото опустился на футон рядом с ней, продолжив требовательным взглядом осматривать ее повязки и видимые ссадины.

Особенно долго он смотрел на две вспухшие, багровые полосы на ее запястьях.

Такеши молчал довольно долго, и Наоми не решалась заговорить первой, нарушить его сосредоточенную тишину. И она по-настоящему испугалась, когда встретилась с ним взглядом: он сулил смерть.

— Здравствуй, Наоми, — сказал он наконец и потянулся откинуть простынь, в которую она была укутана. — Тебя осматривали?

— Нет, — справившись с испуганным стуком зубов, она мотнула головой. — Только помогли смыть грязь и дали чистую одежду. Они не решились… ну, ты знаешь… трогать раны, которые под кимоно. Тем более там пустяки.

Такеши ухмыльнулся. Если крестьяне к тому моменту уже знали, кого спасли, то посмели бы тронуть одежду своей госпожи, только если бы она истекала кровью и была на грани смерти.

Он глубоко вздохнул, возвращая себе самоконтроль. Вид беспомощной, лежавшей на футоне Наоми пробудил в нем такую ярость, которой он и сам не ожидал. Кто-то посмел украсть его жену из его же поместья. Посмел причинить ей боль. Дурно с ней обращался, бил ее, связал. Оставил на ее теле и лицо уродливые отметины. Растрепал ее волосы, оттаскал за длинный хвост. Прикасался к ней своими грязными руками.

К его жене.

Он убивал и за меньшее.

А теперь Наоми глядит на него забитым зверьком, хоть и отчаянно храбрится. Сдерживает слезы, кусает губы, чтобы не разреветься. Даже улыбнулась ему, когда увидела!

Такеши протянул руку и осторожно погладил жену по щеке: по той, на которой было меньше всего царапин. Всхлипнув, Наоми прикрыла глаза.

— Трав и бинтов! — крикнул Такеши через плечо в открытую дверь.

Какая-то женщина принесла ему миску с горячей водой, чистую ткань для повязок и мази и поспешила выйти прочь.

Приподнявшись на локтях, Наоми сняла рубашку из грубой ткани и опустилась обратно на футон, с трудом сдержав слезы.

Сегодня ей было гораздо больнее, чем во время самого побега.

Такеши скользил взглядом по синякам и царапинам на ее животе и плечах, и на его скулах играли желваки. По его сосредоточенному, суровому лицу бродили черные тени — тяжелые мысли, что не давали покоя.

Он наложил мазь на каждую ссадину и заставил Наоми повернуться, показать ему худую спину с выпирающими лопатками.

— Откуда это? — Такеши едва ощутимо коснулся красной полосы, змеившейся на ее боку.

— Я… я не знаю. Кажется, у них был хлыст. Я помню, как меня ударили им по лодыжке, а вот спину не помню, — глухо пробормотала Наоми. — Но мне уже ее перевязали.

Такеши посмотрел на ее ноги, заметив перебинтованные ступни.

— Я же босая была, — поспешно пояснила Наоми, уловив его взгляд.

Он смочил в отваре ткань и наложил ее поверх отметины, мимолетно коснувшись шершавыми ладонями ее лопаток.

— Ты знаешь, куда тебя вели?

— Нет, — Наоми с неловкостью пыталась надеть рубашку. — Они не говорили о таком при мне. А в первый день постоянно вливали какое-то пойло, из-за которого все было как в тумане. Я даже не знала, что прошло столько времени, пока Яшамару-сан не сказал.

— Тебя начали искать той же ночью, — неожиданно для себя произнес Такеши. — Я отправил солдат в каждую деревню.

Наоми поспешно закивала, надеясь скрыть выступившие на глазах слезы. Она боялась, даже когда рядом был Яшамару-сан, и только сейчас, с приездом Такеши, страх начал постепенно отступать.

Ее с головой накрыла волна горячего облегчения, и Наоми с трудом сдерживала бушевавшие внутри эмоции. Ей было и горько, и обидно, и радостно.

— Тшшш, — сказал Такеши, заметив слезы у нее на ресницах. — Теперь ты в безопасности.

Она до судорог стиснула челюсть. Раньше он точно также говорил про поместье, а что оказалось в итоге?..

Полусидя на футоне, она принялась скручивать и раскручивать пальцами подол своей рубахи. Заметив ее нервозность, Такеши накрыл тяжелой ладонью ее руку. Он подвинулся к ней и почти насильно притянул к себе поближе, заставил прижаться щекой к своему плечу.

— Масахиро оказался предателем, — сказал он спустя после нескольких минут молчания и услышал, как Наоми невесело ухмыльнулась.

— Забавно, да? — отозвалась она, зажмурившись.

Она сидела рядом с мужем и чувствовала тепло его тела. Чувствовала его запах, и это странным образом успокаивало. Она поднимала взгляд и видела, как бьется жилка у него на шее. Как он обнимает ее, но его сосредоточенный, суровый взгляд вдаль говорит, что мыслями Такеши сейчас не с ней.

Тело нестерпимо болело, и Наоми поморщилась.

— Ты удержишься в седле? — Такеши тут же отреагировал на нее гримасу.

Он все замечал.

— Да, — ответила она, немного подумав.

Минамото плавно поднялся и взял ее на руки прежде, чем Наоми успела удивиться. Она закрыла глаза и прижалась головой к его плечу, теплым дыханием щекоча шею. Он казался ей таким надежным и сильным, что Наоми не хотелось думать ни о чем ином. Хотя бы сейчас, пока он держит ее на руках и прижимает к себе. Ей очень хотелось остаться на подольше в этой иллюзорной безопасности.

Они вышли из домика, сразу же приковав к себе взгляды воинов и крестьян, которые с интересом рассматривали женщину, которую их грозный господин держал на руках. Такеши отнес ее к Молниеносному и подсадил, и Наоми судорожно стиснула в ладонях поводья. Минамото ездил без седла и стремян, и она боялась не удержаться верхом.

— Вы спасли мою жену, — Такеши окинул взглядом собравшихся подле него крестьян. — И я вам благодарен. Я освобождаю вас от повинностей до следующей весны.

Он развернулся и легко запрыгнул на Молниеносного позади Наоми, забрал у нее поводья и позволил прижаться к своей груди. Он хлопнул жеребца по бокам, взяв с места галоп.

Им было пора возвращаться домой.

* * *

Из полудремы Наоми выдернули негромкие звуки за стеной. Она открыла глаза и зябко повела плечами: вода в бадье успела остыть, а она сама не заметила, как заснула.

Сколько же прошло времени?

Когда до нее донесся очередной шорох, Наоми встрепенулась и поспешила вылезти из бадьи. В спальне, очевидно, шумел Такеши, и ей было необходимо поговорить с ним! Шипя ругательства и пережидая боль, которой отозвалось растревоженное тело на ее резкие движения, Наоми завернулась в купальную простыню и прошла в смежную комнату.

Такеши встретил ее появление коротким взглядом и уже хотел отвернуться, когда кое-что заметил.

— Что с твоими волосами? — спросил он, сделав шаг в ее сторону.

Неосознанно Наоми провела ладошками по коротким прядям, что сейчас едва закрывали грудь, хотя раньше кончиками щекотали низ живота.

— … это простой вопрос, Наоми, — недовольный голос Такеши заставил ее торопливо поднять взгляд.

Она слишком глубоко задумалась и слишком долго не отвечала ему.

— Я смахнула половину косы, когда пыталась бежать.

Такеши нахмурился. Любые ее слова о похищении и побеге он воспринимал крайне болезненно. Он крайне внимательно выслушал ее сбивчивый, путанный рассказ; задал множество уточняющих вопросов; убедился, что она ничего не забыла и не упустила. Но Наоми видела, что всякий раз он переступал через себя.

Ее похищение — его вина. Каждая ее царапина, каждый синяк и порез — его недосмотр. Он злился и винил себя, и огрызался, становясь замкнутым и злым. И ходил в одиночку по этому бесконечному кругу.

Помрачнев, Такеши сильнее, чем обычно, потянул оби. Шелковая ткань затрещала почти жалобно, и Наоми подумала про себя, что оби не был ни в чем виноват. Незачем вымещать на нем гнев.

За минувший с их возвращения в поместье день Минамото молчал почти все время наедине с ней, и Наоми успела свыкнуться, перестав испуганно сжиматься при каждом таком выражении недовольства.

Он рассказал ей, что Масахиро был предателем, но больше не отвечал ни на один ее вопрос о похищении, предпочитая делать вид, будто не слышит их. Ничего не объяснил, будто ее это вообще не касалось.

Эта скрытность и пренебрежение медленно выводили Наоми из себя. Она скрестила руки на груди, наблюдая за раздевавшимся Такеши. На секунду она устыдилась своей нервозности и взвинченности: таким усталым показался ей Минамото.

Они добрались до поместья к рассвету, и минувшую ночь он провел без сна, а сегодня весь день встречался с главами вассальных кланов и посланниками от Фудзивара и Татибана.

— Почему ты не говоришь со мной? — спросила Наоми, закусив губу.

Ответом ей послужил мрачный взгляд Такеши и ледяное молчание.

— Ты считаешь, я не должна знать? Я не имею на это знание права?

Минамото повернулся к ней с каменным выражением лица.

С мокрыми растрепанными волосами, одетая лишь в купальную простыню своей воинственностью Наоми могла вызвать лишь усмешку.

Но Такеши не хотелось смеяться.

Ему хотелось стиснуть ее плечи и посильнее встряхнуть. Быть может, тогда до Наоми дойдет его простая и предельно точно выраженная мысль: похищение он с ней обсуждать не собирается.

От применения силы Такеши останавливали лишь следы чужих пальцев на плечах его жены. Похитители испытывали мало трепета при обращении с Наоми, и у него сводило от ярости зубы, стоило подумать, что им удалось ускользнуть.

— Такеши!

Он заставил себя взглянуть на жену, ни одну реплику которой он сегодня ответом не удостоил.

— Я хочу знать, кто меня похитил.

— Тебе это не нужно.

Наоми шумно втянула носом воздух и мотнула головой.

— Кто это решил? — спросила она с нехорошим прищуром. — Ты один?

— Я твой муж, — оскалился Такеши. Упрямство Наоми начинало его раздражать. — Ты клялась быть мне послушной и признала своим господином. Женщин нашего клана не вмешивают ни в войну, ни в политику, и ты…

— Но ты уже вмешал! — звенящим голосом прервала его Наоми. Она развела руки, и накидка скользнула к ее ногам. — Посмотри на меня! Меня похитили, чтобы повлиять на тебя. Ты взял меня в жены, потому что тебе нужен клан Токугава. Ты хотел скрыть это, и все кончилось нашим поединком. Меня травили — тоже из-за тебя. О каком невмешательстве ты говоришь?.. — ее голос срывался, а на ресницах дрожали слезы.

Такеши скользнул взглядом по ее обнаженному телу. Синяков и ссадин было немного, но каждый из них — как подтверждение ее слов. Она получила их из-за него.

— Довольно.

Его холодный голос отрезвил Наоми и заставил вздрогнуть. Она вскинула голову, и мокрые волосы хлестнули ее по спине. Она перешагнула простыню и прошла к встроенному в стену шкафу по-прежнему обнаженная, даже не попытавшись прикрыться.

— Ты говорил о моей клятве, — негромко произнесла она, — а свою-то помнишь? Так вот ты меня бережешь?

Выразительным взглядом Наоми обвела свое тело, накинула халат из плотной ткани и молча вышла из спальни.

Глава 15

Сомнения

Когда за ней закрылись двери, Такеши позволил себе усталый вздох.

«Хочет знать, кто ее похитил, — сквозь зубы фыркнул Такеши и шире распахнул окно. — Смеет меня обвинять. Позабыла свой страх».

Он вспомнил, как она жалась к нему, испуганная и покорная, пока они скакали во весь опор к поместью. Тогда отчего-то ей не хотелось выяснять, кто спланировал ее похищение.

Возможно, в глубине души Такеши мог признать, что ее требования справедливы. Что она имеет право знать.

Признать — но никогда не произнести вслух. Не посчитать нужным обсуждать это с Наоми.

С кем бы то ни было, а не только с ней.

Ее похищение — удар по его самолюбию. Потому ее упреки раздражали его, выводили из себя. Девчонка ведь была права.

Это он ее не уберег. Он допустил похищение.

Заметно продрогшая Наоми вернулась в спальню лишь спустя несколько часов, когда уже стемнело. Такеши еще просматривал последние донесения при неровном свете масляной лампы, когда раздался тихий шелест раздвигаемых дверей, и в комнату вошла его жена.

Вздернутый подбородок, поджатые губы, идеально ровная спина, словно ей вставили спицу в кимоно. Прическа — волосок к волоску. Некстати он вновь вспомнил про шкатулку с украшениями, которую не успел отдать Наоми до похищения. Пожалуй, сейчас было не лучшее время для подарков.

Заметив покрасневшие от холода руки жены, Такеши хмыкнул, но промолчал.

Ночи оставались по-прежнему прохладными, несмотря на то что со дня на день страна готовилась встретить праздник весны.

Наоми же не была настроена молчать. Она решительно пересекла комнату и остановилась перед расположившимся за низким столиком Такеши. Он лениво поднял взгляд и нахмурился: ее глаза метали молнии.

— Ты наказал Яшамару-сана! И таким зверским образом! — прошипела Наоми, с трудом сдержавшись, чтобы не выставить вперед указательный палец. — Он спас меня! Вместе с Мамору.

— И ослушался меня, — Такеши равнодушно пожал плечами. — Он должен был оставаться в поместье.

— Меня не нашли бы без него! И причем тут его сын? Мальчишка точно ни в чем не виноват, он лишь следовал за отцом!

Наоми уставилась на Минамото, не веря своим ушам и глазам. Неужели он действительно наказал человека, который ее спас? Ему настолько плевать на нее?!

В душе Наоми царил хаос и смятение. Она задыхалась от возмущения, распиравшего изнутри грудь.

Как так вообще можно?!

— Нашли бы, — сквозь зубы выдавил Такеши, уставший от ее непрекращающихся упреков.

— У тебя нет сердца, — на выдохе прошептала Наоми. — Чем он заслужил?..

Минамото нарочито медленно свернул свиток и отложил его в сторону, потер глаза и встал на ноги. Напрасно он лелеял мысль, что у него получится разобрать все скопившиеся донесения сегодня. Он не отводил тяжелого, пристального взгляда от пылавшей праведным гневом Наоми.

— Глупая девчонка, ты и понятия не имеешь, о чем говоришь, — и прежде, чем она успела ответить, больно сжал запястье. — Кто рассказал тебе о Яшамару?

Она мотнула головой, не собираясь отвечать.

— Хочешь еще кого-нибудь наказать?

У Такеши вскипела кровь, и желание усилить хватку на ее запястье захлестнуло с головой.

— Мисаки, — произнес он медленно. — Больше некому.

На щеках Наоми вспыхнули красные пятна.

— Не нужно ее трогать! Она не говорила ничего такого! — поспешно пробормотала она, схватив Такеши за локоть. — Я просто увидела ее слезы и спросила, что случилось.

Минамото презрительно скривился.

— Яшамару должен был охранять и тебя, и поместье, когда я уехал, — сказал он чуть тише и спокойнее, чем прежде. — Тебя похитили по его недосмотру.

Наоми вскинула голову, прислушиваясь к нему впервые с начала этой долгой, затянувшейся ссоры.

— Он просил моего позволения совершить сэппуку, когда я вернулся в поместье и обнаружил, что тебя выкрали.

Такеши до крайности позабавило изумленное выражение лица Наоми. При других обстоятельствах он бы усмехнулся.

— Я и сам имел право его убить. Подобные проступки не прощают. А я лишь велел высечь обоих за непослушание.

Наоми прикрыла глаза, осознавая услышанное.

— Откуда мне это знать, если ты совсем ничего не говоришь мне, не рассказываешь? — горьким, надломленным голосом спросила она.

Минамото шагнул вперед и остановился напротив жены, встретив ее одновременно уставший и гневный взгляд. Скрестив на груди руки и вздернув подбородок, она смотрела на него без какого-либо страха или раскаяния. На бледном, нежном лице вновь краснели ссадины и царапины.

А ведь только совсем недавно до конца зажили предыдущие.

— Зачем тебе вообще что-то об этом знать? — он вскинул бровь.

— Как ты себе это представляешь? — Наоми хмыкнула. — Меня похищают, а потом я молчу и покорно считаю, сколько риса нам нужно на ближайший месяц?

— О таком я могу только мечтать, — Такеши развеселился неожиданно для самого себя.

Жена пропустила его выпад мимо ушей.

— Это просто невозможно представить. Ты хочешь, чтобы я не задавала никаких вопросов и не досаждала тебе своим глупым любопытством. А еще ты хочешь, чтобы я читала свитки и вникала во все тонкости, вела дела твоего поместья и рассталась со своими ошибочными убеждениями о том, как устроен мир — пылко заговорила Наоми, ловя его взгляд.

— Но так не бывает одновременно! Как же ты сам не видишь? Или одно, или другое. Или покорная немая жена, которая не задает лишних вопросов; либо жена, которая такие вопросы задает, но занимается также и всем тем, чем ты хотел бы, чтобы я занималась!

Где-то в глубине души Такеши был по-настоящему впечатлен. Во-первых, Наоми была права сейчас. Быть может, он сам не понимал, чего хочет, или что хочет нечто невозможное. Во-вторых, от обвинений и упреков она перешла к логике. В точности так, как он ее учил. И это оказалось непросто — в первую очередь для него же.

— Хорошо.

Как же трудно далось ему это признание!

— Хорошо, — повторил Такеши, смирив свою гордыню. — В твоих словах есть зерно разума.

Наоми подняла голову и не удержалась от ликующей улыбки. Он признал, что она права. Признал!

Минамото вернулся обратно и сел за низкий стол, жестом пригласив жену разместиться напротив. И вновь испытал неприятный укол, наблюдая, как осторожно она опускается на футон, оберегая спину и лодыжки, по которым пришлись удары хлыста. На ее тонких запястьях на второй день еще пуще расцвели уродливые, багровые полосы от пут, которыми ее связали. Она прятала руки в широких и длинных рукавах кимоно, но порой, вот как сейчас, поднимала ладонь, чтобы смахнуть с лица выбившийся из прически волос, и обнажала свои раны.

— Все, что я сказал — правда. Женщин нашего клана никогда не вмешивали ни в войну, ни в политику, — ему пришлось вскинуть ладонь, потому что Наоми намеревалась горячо протестовать. — И все, что ты сказала — тоже правда. Я уже вмешал тебя в дела клана. Из-за этого тебя пытались сперва отравить и теперь похитить.

Он сложил перед собой руки в замок, поставив на стол локти.

Наоми пристально вглядывалась в него, жадно ловила каждое слово.

— Я не знаю, как давно Масахиро меня предал, — помедлив, Такеши продолжил. — Он служил клану почти десять лет. Я был мальчишкой, когда он появился в поместье. Его привел отец.

— Но кому он верен? — вырвалось у Наоми, и она цокнула с досадой языком.

Не стоило его перебивать.

— Есть одна догадка, — Такеши усмехнулся уголком рта. — Он служит Тайра или кому-то из их союзников.

Она слегка смутилась очевидностью ответа на свой вопрос. Могла бы додуматься сама! Клан Минамото на пороге войны. К кому как не к его врагам переметнуться неверному слуге?.. Наоми поежилась, борясь с желанием обхватить себя за плечи. Забавно. Уже в который раз она отчаянно стремится узнать правду, а, услышав, тотчас принимается жалеть?

— Довольно на сегодня откровений? — Такеши одарил жену проницательным взглядом, заметив ее смятение.

Он насмешничал, но беззлобно.

— Пожалуй, — не став притворяться, согласилась Наоми. — Ты напрасно насмешничаешь, — сказала она уже тише. — Ты поговорил сейчас со мной, и я уже не хочу ничего у тебя выпытывать, терзать одними и теми же вопросами, гонять их по кругу.

Минамото не признался бы никому, но в тот момент он ощутил укол стыда. Ведь вновь ее слова звучали разумно. Он не ожидал подобной мудрости от девчонки, которая еще пару часов назад кричала на него и выбегала из комнаты, не добившись от мужа желаемого. Быть может, он ее недооценил.

Вместо ответа он неопределенно повел головой. Этот жест выглядел как кивок, и Наоми подавила неуместную улыбку. Она осторожно поднялась с футона и все же поморщилась, когда тяжелое кимоно натянулось на спине, и ткань потревожила свежие следы от кнута.

В смежной комнате, где стояла деревянная бадья, Наоми умылась из кувшина прохладной водой. Вернувшись, принялась расплетать высокую, сложную прическу у себя на затылке. Волосы все еще казались непривычно короткими. Больше они не скользили по ее спине густым, тяжелым водопадом. Не скрывали острые лопатки и худые плечи, и шрамы, полученные в прежней жизни.

— С короткими тоже красиво, — от стола донесся бесстрастный голос Такеши.

Наоми удивилась. Она думала, муж даже не смотрит в ее сторону. Сидя за столом, он листал свиток за свитком, очевидно надеясь нагнать время, потраченное на разговоры с ней. Выходит, она ошибалась. Не впервой.

— Спасибо, — ее губы дрожали, пока она его благодарила.

В детстве ее часто называли некрасивой. Не такой, как остальные. Слишком высокая, слишком угловатая, слишком зажатая. Она хмурилась чаще, чем пристало девушке. Она выглядела значительно худее сверстниц, и многие также считали это недостатком. Единственное, в чем сходились все, так это в том, что волосы у нее были роскошные. Длинные, густые, шелковистые. Волосок лежал к волоску, и не нужно было проводить по ним расческой тысячу раз, чтобы придать им особый блеск. Они и без того блестели. Ее волосы всегда хвалили, и вскоре Наоми начала воспринимать их как единственное красивое, что в ней есть.

Потому их потеря и была для нее столь болезненна. Казалось, вместе с отрезанной косой ушла вся ее красота.

— Мы должны были уехать в Эдо уже завтра, но я приказал слугам готовиться к поездке через два дня, — вновь заговорил Такеши.

Он посмотрел на Наоми, что-то обдумывая.

— Дальше откладывать нельзя. На приеме во дворце мы должны быть, — он попытался объяснить ей свои действия, а не просто поставил перед фактом, что послезавтра они отправятся в Эдо.

Наоми почувствовала, как теплеет в груди.

— Я понимаю, — сказала она и даже улыбнулась краешками губ.

Не потому, что радовалась предстоящей поездке; а потому, что распознала заботу в словах мужа. И это согревало сердце.

— А там у клана тоже есть поместье?

К тому моменту она закончила снимать кимоно и забралась на футон в одной тонкой прозрачной рубашке, доходившей подолом до щиколоток. Оберегая спину, она полусидела, прикрыв ноги тонкой простыней.

— Дом. Достаточно далеко от Императорского дворца, чтобы его можно было назвать уединенным.

— Кенджи-сама встретит нас там?

Ее простой вроде бы вопрос отчего-то заставил Такеши напрячься и нахмуриться. Он посмотрел на нее долгим взглядом и через силу кивнул.

— Он должен.

Он не пояснил, что это значит, а Наоми не стала спрашивать. Ее безумно клонило в сон, уставшее тело требовало отдыха. Она заснула, едва положила голову на твердую подушку и закрыла глаза.

Уловив ее тихое, спокойное дыхание, Такеши оторвался от чтения и посмотрел на жену. На ее расслабленное, беззащитное лицо. Вопрос об отце всколыхнул в нем сомнения, обуревавшие его все последние дни. Но он отмахивался от них, потому как должен был сосредоточиться на поисках Наоми. У него не было времени размышлять о другом. Но отец не ответил на два последних письма, которые он ему отправил, а прежде такое случалось нечасто. Почти никогда. Тем более в одном из их говорилось о похищении Наоми. Что должно было произойти, чтобы отец пропустил такие новости из дома?..

Такеши терялся в догадках. Теперь, когда они вернулись в поместье и он убедился в его безопасности, не проходило и минуты, чтобы он не думал об отце и его странном, подозрительном молчании.

Объяснений могло быть лишь два, и каждое из них совсем не нравилось Такеши. Или с отцом что-то случилось, и потому он не может ответить на письма. Или появились столь значительные проблемы, что требуют ежеминутного внимания Кенджи-самы. Оба объяснения означали, что их первоначальный план провалился. Что все может обернуться не так, как они задумывали.

Такеши это не пугало. Он был рожден и воспитан воином, любовь к сражениям он впитал с молоком матери, получил из крови отца. Он не боялся ни смерти, ни боли. Войну, что вот-вот будет развязана, он ждал и жаждал последние пять лет. Со дня устроенной старшим братом резни. Со дня, когда Такеши обрезал свои волосы и поклялся стричь их, пока не вырежет весь клан Тайра, до последнего слуги и младенца.

Смерть его не пугала. Но у него был долг, были обязанности. Он привел в поместье жену и должен заботиться о ней. Он остался единственным наследником клана и обязан восстановить его былую мощь и численность. У него должны родиться сыновья, а у них — уже их сыновья, чтобы линия наследия не прерывалась, чтобы была прочной.

Чтобы будущее древнего, сильного клана, начитывающего десятки поколений, не висело на волоске, как сейчас.

Он вновь взглянул на безмятежно спавшую жену. Могла ли она носить его дитя? После всего пережитого.

Такеши провел ладонью по глазам и переносице, сбрасывая напряжение и отгоняя прочь мысли, что лишь отвлекали его. Бессмысленно строить предположения. Он достойно встретит то, что грядет, и сделает все, чтобы не покрыть позором ни себя, ни отца, ни клан.

Глава 16

Цугцванг

Наоми подпрыгнула от неожиданности, когда в комнату вошел Минамото. Взглядом он приказал двум одевавшим ее служанкам уйти, и те поспешно повиновались, оставив ее в тонком хададзюбане и с лишь наполовину убранными волосами.

Наоми прикусила губу и повернулась к Такеши спиной, чтобы скрыть свое волнение.

Последние два дня они едва разговаривали. А сегодня она впервые увидела мужа при дневном свете за все время, прошедшее с их прибытия в Эдо. Минамото появлялся в доме глубокой ночью, и потому они не встречались за трапезами. Не виделись они также ранним утром, поскольку Такеши уходил всегда раньше, чем она просыпалась.

Но она знала, что так и будет. Он объяснил ей все, пока они ехали в Эдо. И потому Наоми не обижалась и не расстраивалась; она была готова. Лишь волновалась, предчувствуя неминуемую беду. Что-то висело в воздухе, которым она дышала. Напряжение и металлический привкус опасности. Что-то проскальзывало в лицах слуг и самураев, которых Такеши привез в собой из родового поместья в Эдо.

Что-то во взгляде мужа, в его нахмуренной переносице, сведенных бровях. В его бессонных ночах, когда он лежал подле нее на футоне и бесконечно смотрел в потолок, не в силах закрыть глаза и отдохнуть.

Внутренности скручивались в тугой клубок, стоило ей лишь подумать о грядущем приеме по дворце Императора. Что-то было не так. Шло не так. Об этом она боялась спрашивать Такеши и потому молчала.

Здесь, в гостевом доме и в полном одиночестве Наоми затосковала по родовому поместью клана. Там у нее не было времени переживать и волноваться, ведь каждый день начинался с большого количества дел, которые следовало выполнить. Быть может, она просто обманывала себя сейчас, потому как хотела вернуть ощущение безопасности и покоя, которые были с ней некоторое время, пока они жили в родовом поместье.

— Нам нужно поговорить, — ровным голосом сказал Такеши, когда за служанками закрылись двери.

Наоми слегка повернула голову. Глупо, но ей показалось, что он изменился. Что-то новое появилось во взгляде, в выражении лица. Принятие? Уверенность?

Такеши смотрел на нее совершенно спокойно, отметив только почти сошедшие с плеч синяки.

— О чем? — она не могла не улыбнуться, подумав, как, верно, смешно она смотрится в тонком хададзюбане подле Минамото в черном, глухом кимоно.

Он помассировал переносицу.

— О правде.

В его голосе не проскользнула ни единая эмоция, но Наоми что-то неприятно царапнуло изнутри. Ей показалось, Такеши говорил… с тоской?

— Я нигде не могу найти отца. Слуги сказали, что здесь он был четыре дня назад. У Императора его также не видели.

Наоми охнула, прижав ладони ко рту. Она думала, что Кенджи-сама все время проводит во дворце, и потому не удивлялась его отсутствию во время трапез.

Такеши обжег ее пронзительным взглядом и скрестил руки на груди.

Это была тоска, теперь Наоми могла утверждать с уверенностью. Тоска и горечь.

— Это дурная весть, — он громко хрустнул кулаками. — Прием может закончиться не так, как мы ожидаем.

— А как? — она подалась вперед, посмотрела на него — настойчиво и требовательно.

Выходит, предчувствия ее не обманули. Она ничего себе не придумывала, когда думала, что даже воздух пахнет грозой. Пахнет как перед сильнейшим штормом, и вокруг царит липкая, всепоглощающая тишина.

— Правды должно быть в меру, — Такеши скривил губы. — Я сказал это, чтобы ты была готова ко всему.

Он постоял еще немного, вглядываясь в Наоми — жадно и будто бы нетерпеливо. А после развернулся, и его плечи были столь расправлены, а спина — выпрямлена, что у Наоми внутри все оборвалось.

— Такеши! — не помня себя позвала она и подбежала к нему, остановив у дверей.

Ее сердце стучало оглушительно громко, грозя вот-вот выпрыгнуть из груди. Она вцепилась ему в плечо, уверенная, что не сможет отпустить, даже если он одернет ее сейчас.

Но Такеши, измученный тягостными мыслями об отце и бессонными ночами, не одернул. Кривовато усмехнулся и накрыл ее руки ладонью, слегка сжав.

— А мы можем не пойти? — сбивчивым шепотом спросила Наоми, осознавая, каким будет ответ.

Минамото промолчал.

Вспомнил высохшие на ее щеках слезы, потерянный, раненный взгляд, одинокий силуэт в стороне ото всех.

Подумал, что теперь все это — вовсе неважно.

Подумал, что к моменту, когда вновь взойдет солнце, его жизнь может оборваться.

Подумал — и мягко поцеловал Наоми, придержав за подбородок двумя пальцами.

К его удивлению, она отстранилась первой. С невнятным всхлипом прикоснулась к губам, ощутив оставленную на них горечь, и с ужасом взглянула на Такеши.

Она знала, что он сделал.

Попрощался.

Наоми в одиночестве закончила свою прическу, пытаясь примириться с образовавшейся в груди пустотой. Ноющей. Зияющей.

Нанесла на лицо светлую пудру, которая не могла скрыть поселившегося в ее глазах отчаяния.

Подвела ресницы и веки тушью — руки от волнения дрожали и не слушались, и ровные линии все никак не желали получаться.

Кисточкой с краской провела по бледным, мгновенно пересохшим губам.

Достала шкатулку с драгоценностями, подаренную Такеши перед самым отъездом в Эдо.

Закрепила прическу золотыми кандзаси, заколками и булавками, выполненными из черепашьего панциря, с ярко сверкавшими бусинками из драгоценных камней.

Подвязала пучок шелковыми лентами с вытканным вручную узором.

Коснулась длинной шпильки, которую надлежало вертикально воткнуть в прическу.

И с криком смахнула всю кучу булавок, гребней, заколок и прочих украшений со стола, ничком упав на него и уткнувшись лбом в прохладное дерево.

Ее спина и плечи сотрясались от рыданий, но глаза были сухими. Наоми не плакала — выла внутри себя.

Позже, успокоившись, она позвала служанок, и в четыре руки те помогли ей надеть кимоно — черное, под стать кимоно Такеши, с вышитым на спине веером Минамото. Лишь только по подолу стелился набитый вручную узор из переплетавшихся веток, бутонов и лепестков сливы.

Дождавшись, пока служанки поправят на оби пышный бант, Наоми вышла в коридор. У дверей дома уже стоял Минамото, напряженно вглядываясь куда-то вдаль. Она не знала, но именно в той стороне находился императорский дворец.

Она поморщилась, когда склонилась, чтобы завязать ремешки на гэта — израненные ступни все еще болели, и хождение в жесткой обуви было для нее мучением.

У ворот подле рикши Наоми заметила солдат. Минамото жестом подозвал одного из них, и когда тот подошел ближе, она узнала в нем Кацуо-сана. Мрачного и хмурого, под стать своему господину.

— Наоми, если что-то случится на приеме, Кацуо защитит тебя и поможет сбежать.

Она вздрогнула и неуверенно кивнула.

— Что может там случиться? — спросила она, когда они с Такеши оказались в рикше.

Он сжал рукоять катаны. Меньше всего ему хотелось что-то объяснять Наоми — не сейчас, после наполненных мучительным ожиданием дней; после долгих встреч с Фухито и Нарамаро; после с трудом принятых решений.

Вместо ответа он вытащил из рукава кимоно два длинных сен-бона. При виде них Наоми широко распахнула глаза и тихо ахнула, подняв на Такеши не верящий взгляд.

— Для твоей прически, — сказал он и сам закрепил смертоносное оружие подле милых взгляду шпилек. — На случай, если Кацуо не сможет тебе помочь.

У Наоми задрожали губы, и она отвернулась.

У Такеши не было для нее подходящего утешения.

Я бы оставил тебя в поместье под надежной охраной, как Фухито оставил жену — мог бы сказать он.

Я сделаю так, что сен-боны тебе не понадобятся — мог бы пообещать он.

Все закончится хорошо — мог бы соврать он.

Но Такеши предпочитал молчать. Но его рука крепко сжимала ее ледяную ладонь, и его пальцы поглаживала нежную кожу на тыльной стороне запястья. Он не мог ей ничего пообещать, потому что ненавидел врать и презирал ложь. Но он мог держать ее за руку и согревать озябшие пальцы теплом своего тела. Мог быть рядом с ней столько, сколько будет отмеряно.

Повернув голову, он поцеловал ее в висок. Наоми всхлипнула и судорожно втянула носом воздух, чтобы не разрыдаться.

— Не отходи от меня.

Плавно качнувшись, рикша остановилась, но Минамото мотнул головой в ответ на вопросительный взгляд Наоми.

— Мы подождем Фудзивара и Татибана.

Она кивнула и принялась пристально всматриваться в дорогу, что стелилась по правую сторону от рикши. С самого утра на землю опустился густой туман, и потому сейчас, когда солнце едва прошло зенит, все вокруг заволокла прозрачно-серая дымка. Казалось, что давно наступили сумерки.

Воздух был тяжелым и влажным, и таким густым, что его можно было резать.

Они сидели в неуютном, тяжелом молчании. Пальцы Такеши скользили, любовно поглаживали рукоять катаны, а другой рукой он все еще сжимал ладонь жены. Но в мыслях он пребывал далеко-далеко от этого места. Он не показывал, но Наоми могла догадаться, какая тяжесть поселилась внутри него.

Какой лежал груз.

— Там будет и твоя семья, — сказал Такеши неожиданно. Он будто произнес вслух прерванную мысль.

— Я понимаю.

— Едва ли кто-то из гостей знает, что происходит сейчас. Веди себя так, как вела бы, не расскажи я об отце. И ничего не бойся. Я буду рядом.

Наоми не успела ответить: услышав что-то, Такеши мгновенно подобрался и беззвучно спрыгнул с рикши.

На несколько долгих секунд ей стало страшно. Но потом и до нее донеслись знакомые голоса, и Наоми выдохнула.

Оставшийся до императорского дворца путь она провела в рикше в одиночестве. Когда повозка остановилась во второй раз, слуги помогли ей сойти на выложенную булыжниками землю, и на мгновение у Наоми перехватило дыхание.

Все вокруг утопало в светло-розовых, нежных лепестках. Цветущий сад раскинулся от нее по левую и правую руки, и ее взора не хватало, чтобы окинуть его целиком.

Пораженно замерев, она смотрела на распустившиеся вишни и вслушивалась в шелест их тонких ветвей. Ветер доносил до нее их опадающие лепестки, и Наоми поймала один из них на раскрытую ладонь.

— Они так же прекрасны, как и вы, Наоми-сан, — голос подошедшего сзади Нарамаро-сана привел ее в чувства.

Она улыбнулась, действительно смущенная столь редкой похвалой, и поклонилась ему и Фухито-сану.

Длинные волосы обоих были убраны в церемониальную, праздничную прическу и скреплены на затылке.

Наоми шла позади мужчин, размышляя, как удивительно родовые цвета кимоно подходят характеру каждого. Черный для Такеши, светло-серый для Фухито-сана и песочный для Нарамаро-сана.

Мощенная дорожка пролегала по саду, меж стройными линиями цветущих деревьев, и в нос ударял их сладковатый, очень легкий запах.

Когда перед ними во всей красоте и великолепии раскинулся императорский дворец, мужчины остановились.

Наоми с тревогой оглядела их, задержав дыхание.

У них не будет обратного пути, как только распахнутся двери.

Глава 17

Исход

У Наоми подгибались колени, когда они шли по татами к месту, где сидел Император. Взгляды многих присутствующих — острые как иглы — были обращены на них; они жгли спину и заставляли спотыкаться при каждом шаге.

Она склонилась вслед за мужчинами, и впервые за годы не опустилась перед Императором на колени. Она теперь принадлежала к самурайскому клану, к клану Минамото. Она имела право.

— Ваше Величество, — выпрямившись, Такеши жестом велел ей приблизиться. — Моя жена — Наоми Минамото.

Потупив глаза, она разглядывала Императора из-под опущенных ресниц. Годами он не был еще стар, но выглядел именно таковым: с побитыми грязно-серой сединой волосами, с обрюзгшим раньше срока лицом.

— Да, я наслышан о вашем браке, — сказал Император, также внимательно вглядываясь в лицо Наоми.

Она почувствовала себя неуютно и пожалела, что не может отвернуться или скрыть выступивший на щеках румянец распущенными волосами.

— Жаль, что ты женился столь скоро и скрытно.

— Так велят традиции моего клана, — он склонил голову и отошел в сторону, где стояли Фухито-сан и Нарамаро-сан.

— У меня дурное предчувствие, — сказал Такеши, напряженно оглядываясь. — Не отходи далеко, — шепнул он Наоми.

Она кивнула, поежившись. Чужие, любопытные взгляды нервировали ее куда сильнее, чем хотелось бы.

В них не было ничего удивительного, и Наоми следовало бы не обращать на них внимания. Разумеется, на нее станут смотреть. Жена Минамото — это не нелюбимая дочка Токугава, порядком обедневшего и износившегося в последние годы.

Она только сейчас впервые задумалась, как их брак выглядел со стороны. Какие ходили домыслы. Что могли говорить о них люди.

И сейчас на нее действительно косились, но довольно сдержанно. Приличий не нарушал никто, и Наоми не услышала ни одного оскорбительного шепотка, не поймала ни одного откровенно унижавшего взгляда. Едва ли кто-то хотел оскорбить жену Такеши Минамото.

Справившись с первым волнением и страхом и немного привыкнув, Наоми начала осторожно осматриваться.

К ее удивлению, на празднике присутствовало немного гостей. Не больше полусотни человек, и все они негромко беседовали друг с другом, разбившись на группы. Она вертела головой, ища отца или мачеху, но Такеши, краем глаза заметив ее нетерпение, предостерегающе сжал ладонь.

— Больше, чем обычно… это неспроста, — до Наоми долетели обрывки их разговора, и она повернулась к мужчинам, — мы пройдемся и посмотрим, — Фухито-сан решительно увлек за собой Нарамаро-сана, и она осталась наедине с мужем.

— Пройдемся и мы, — хмыкнул Такеши, проводив друзей долгим взглядом.

И следующие минуты превратились для Наоми в мучительную полосу сливающихся в одно имен и лиц. Отец очень редко представлял ее кому-либо на подобных приемах, и потому сейчас все ей было вновь, все было незнакомо.

Она отметила, что к некоторым главам кланов Такеши подходил первым и кланялся тоже первым, а от некоторых дожидался приветствия и удостаивал их лишь кивка.

— Дайго-сан, — он поклонился седому мужчине с изрезанным морщинами лицом, но еще сохранившему стать и выправку воина. — Рад вас видеть.

— И я вас, Такеши-сан, — мужчина чуть улыбнулся. — Признаться, удивлен, что давно не слышал ничего от вашего отца.

По лицу Минамото пробежала тень, но его голос не дрогнул, когда он произнес:

— Отцу слишком многим пришлось заниматься в последние недели.

— Понимаю, — с прищуром ответил Дайго-сан, и Наоми показалось, он имел в виду куда больше, чем сказал вслух.

— Это глава клана Асакура, — пояснил Такеши, когда они разошлись. — Он что-то знает, старый лис.

А спустя пару шагов он резко остановился, будто перед ним выросла стена. Наоми выглянула из-за его плеча и увидела молодого мужчину. Он был очень красив, только взгляд пылал злобой.

Она поняла, кто стоит перед ним, еще до того, как Такеши выплюнул сквозь зубы:

— Тайра.

— Минамото.

Повисшая между ними тишина оглушала. А воздух потяжелел, налившись жгучей ненавистью.

— Для недавно пережившей похищение вы прекрасно выглядите, Наоми-сан, — Нанаши Тайра улыбнулся, обнажив ровные зубы.

Его намек был ясен.

— Не стыдишься расписываться в собственной никчемности? — холодно спросил Такеши, вскинув бровь.

— А ты? Твое поместье оказалось не таким уж неприступным, — огрызнулся Тайра, дернув плечами. — И план с кланом Токугава не так хорош, как представлялось.

— Вот как? — негромко спросил Такеши. — Что ж, не думаю, что мне составит трудность перебить полтора десятка человек из старшей ветви.

Стоя подле, Наоми чувствовала его огромное внутреннее напряжение. Даже голос Минамото вибрировал, насыщенный эмоциями.

— До конца приема осталось совсем немного. Проживи оставшиеся часы ярко, ибо они будут последними в твоей жизни, я клянусь.

Лицо Такеши искривила усмешка.

— Я уже слышал это от тебя, — сказал он, поиграв желваками. — И старший брат клялся мне в том же. И где он сейчас, Тайра? Я разрубил его на куски и скормил свиньям. Мои обеты завязаны на крови, а твои — на пустом словоблудии.

Стремительно развернувшись, Такеши зашагал прочь, и Наоми поспешила за ним. Не сразу она поняла, что дрожит, что из-за пересохшего от страха горла не может вымолвить и слова.

— Тише, — Минамото тронул ее за локоть, когда они отошли на достаточное расстояние. — Идем, я хочу поближе рассмотреть узор на стенах.

Наоми вскинула на него удивленный взгляд, но послушно пошла следом. После гнетущего разговора с Тайра она впала в странное оцепенение.

Они приблизились к стене, от потолка до татами завешанной плотной тканью песочного цвета, на которой в честь праздника были вышиты лепестки сакуры.

С противоположного конца помещения к ним медленно шли Нарамаро-сан и Фухито-сан.

Здесь, в отдалении от посторонних взглядов Такеши заставил Наоми остановиться и произнес, глядя в широко распахнутые зеленые глаза:

— Сейчас я позову Кацуо и ты уйдешь с ним.

Она впилась пальцами в его локоть, и ее хватка оказалась неожиданно сильной.

— Почему?

— Потому что тут будет бойня, — непрестанно оглядываясь по сторонам, ответил Такеши.

Он говорил сдержанно и как-то устало; вспыхнувший при встрече с Тайра яростный пожар потух, и сейчас в глубине его глаз лишь тлели угли затаенной, выпестованной ненависти.

— Их люди вокруг здания, Такеши, — хмуро произнес подошедший Фухито-сан. — Мы заметили их с террасы. Они не особенно таятся.

«У меня не получится уйти», — мелькнула у Наоми мысль, и она помимо воли сместила хватку своих пальцев на запястье Минамото.

— Что будем делать? — Нарамаро-сан мрачным взглядом исподлобья окинул собравшуюся в зале знать.

— Ждать. А после — драться, — у Такеши почти получилось равнодушно пожать плечами.

У каждого из них на поясе висела катана. И каждый дорого отдаст свою жизнь.

— Солдаты ждут условного сигнала, — заметил Фухито-сан, когда они вчетвером направились в центр зала, чтобы не привлекать ненужного внимания. — Можно ударить первыми.

— Не стоит, — едва двигая губами, произнес Такеши. — Если отец у них, на нем отразится любое наше действие.

Фухито и Нарамаро переглянулись за его спиной, понимая друг друга без слов.

Им пришлось разделиться, когда к Фудзивара подошел Такахаши-сан — отец его жены. И тогда же Наоми спиной почувствовала чей-то жалящий, острый взгляд. Она догадывалась, кому он мог принадлежать.

Она повернулась и увидела мачеху в десятке шагов от себя. Вздернув подбородок, Наоми улыбнулась ей, словно и в самом деле была рада видеть.

Издалека нельзя было уловить вспыхнувшие на лице Хеби эмоции, но Наоми искренне надеялась, что женщину перекосило от собственной злости.

Негромкий голос Такеши вернул ее в реальность. В ту реальность, где они могли не пережить сегодняшнего вечера.

— Будь рядом, — сказал он ей одновременно с громким звуком гонга.

То слуги привлекли внимание собравшихся к Императору, который поднялся и готовился произнести речь.

Тяжелая ладонь Такеши легла на талию Наоми; правая рука на полпальца вытащила катану из ножен. Затылком ощущая пристальные взгляды солдат, что уже не таились, Минамото начал медленно двигаться вперед и чуть влево — к ближайшим дверям.

Он намеревался дать Наоми возможность скрыться.

— Итак, — Император выпрямился и оглядел присутствующих. — Сегодня в кругу своих лучших слуг я хотел бы сообщить, что выбрал того, кто займет должность моего первого советника.

По толпе прошел сдержанный ропот, хотя никто не выглядел особенно удивленным: последние пару лет к этому все и шло. Император был слаб, сильнейшие кланы грызлись меж собой за власть, и подобному противостоянию должен был быть положен конец в один день.

Ждали, однако, что назначение произойдет чуть позже, после того, как будет убран весь урожай с полей.

Император выдерживал положенную паузу, пока присутствующие обменивались короткими репликами.

— Им станет Нобу Тайра.

Его слова оглушили.

Наоми испуганно посмотрела на побледневшего Такеши, который впервые на ее памяти не мог обуздать свои чувства. Кровь отхлынула от его лица, а крылья носа в бешенстве раздувались.

Казалось, в воздухе разбился стеклянный шар, рассыпавшись по полу сотней осколков — так звенело у Наоми в ушах. Словно через плотную ткань до нее доносились все набиравшие силу голоса людей; многие были удивлены. Большинство ожидало, что Император выберет Кенджи Минамото.

«Ведь он может быть уже мертв!» — страшная догадка заставила Наоми взглядом найти в толпе Нанаши Тайра.

Тот улыбался.

А потом толпа рядом с ней и Такеши расступилась, открыв проход для императорских солдат, и Минамото обнажил катану.

По залу испуганно заметались люди, и созданная ими паника была на руку Такеши. Тот попятился, выставив перед собой оружие, и приказал:

— Уходи!

Наоми не пришлось повторять дважды: она метнулась прочь, побежала изо всех сил, краем глаза отметив, что кто-то бросился ей наперерез. Но она была достаточно проворна, чтобы ускользнуть от его захвата.

А позади нее Такеши уже схлестнулся с подоспевшими солдатами. Ему пришлось распороть мешавшее ему кимоно и скинуть на пол его тяжелый шелк.

Он вертелся волчком, чтобы отражать удары сразу с двух сторон, и вскоре на лицо попали первые брызги чужой крови.

Кто-то ранил его, ударом по касательной сняв с плеча полоску кожи; он ответил прямым выпадом и едва успел одернуть катану, чтобы прикрыть левый бок. Спину залила горячая — теперь уже собственная — кровь; и Такеши застонал сквозь зубы.

Солдаты теснили его, и к ним уже бежали мужчины с нашивками клана Тайра на рукавах. Он успел обернуться: в опустевшем зале Наоми не было.

Такеши оскалился. Теперь можно было и умереть.

Глава 18

Выбор

Такеши быстро-быстро принялся вращать катану, и лезвие запело, рассекая воздух.

Четверо взяли его в круг, но никто не решался напасть первым, сократить расстояние до одного шага. Никому не хотелось умирать.

Такеши помог им, бросившись вперед. Одного ранил в бедро, другого отбросил назад сильным ударом ноги. Рукоятью катаны кто-то рассек ему бровь, и глаз мгновенно залило кровью.

А тем временем вокруг них завязывалась такая же жестокая, беспощадная битва. В зал от ворот пробились солдаты трех их кланов, остановив натиск Тайра. Воздух стал густым и кислым от пролившейся крови; наполнился вскриками, стонами и лязгом мечей.

Эти звуки лишь подстегнули Такеши, прогнав усталость и боль.

Он жил битвой, он наслаждался смертью своих врагов.

Будто приняв какое-то решение, он пошел вперед — быстро, вкладывая в атаку все силы и почти не заботясь о защите. Он не ставил блоки, не считая нужным тратить на них лишние движения и драгоценные секунды, но сразу нападал, ошеломляя противника. Опьяненный кровью, он не чувствовал боли от случайных ран; его не останавливали встречные удары.

Он не трудился добивать поверженного соперника: перешагивал через него, чтобы пробиваться дальше.

В какой-то момент Такеши почувствовал, что кто-то прикрыл его сзади, стал спиной к спине. Он узнал по движениям — то был Нарамаро.

На тренировках они часто отрабатывали такое ведение боя.

Все закончилось в один миг, когда в зале повисла страшная, гнетущая тишина. И хотя угар боя все еще владел Такеши, он заметил, что первыми катаны опустили его люди. И все как один устремили свои взгляды в сторону императорского трона.

Внутри Такеши все будто бы оборвалось. Он почувствовал, как шевелятся на затылке волосы, как бежит по позвоночнику холод, и долгую, очень долгую секунду он боялся повернуться.

Потому что знал, кого увидит там.

Медля, он опустил катану, по лезвию которой тягуче стекали капли крови, и стиснул зубы.

Нобу Тайра стоял подле императорского трона и держал нож у горла его отца.

Кенджи выглядел плохо: разбитые губы, неестественно вывернутая права рука, плетью висевшая у бока; в клочья порванная одежда.

Не все его солдаты могли стерпеть подобное: кто-то дернулся, желая возобновить битву, но Такеши остановил их страшным, громким криком:

— Не двигаться! — и его едва не сорвавшийся голос мгновенно остудил каждого, заставил подчиниться. — Не двигаться без моего приказа, — уже тише повторил он, неотрывно смотря на отца.

— Сдавайся, Такеши, — просто сказал Нобу.

Он не успел ответить: позади раздался негромкий девичий вскрик, и он узнал голос. А после увидел, как кто-то из Тайра за волосы тащит в зал растрепанную Наоми.

Железная хватка Нарамаро остановила его, когда он неосознанно шагнул вперед.

— Они только этого и ждут, — с трудом выдавил из себя Татибана, и Такеши, помедлив, кивнул.

— Ты пожалеешь об этом, — он взглянул на Нобу. — Я клянусь.

— Ты наполовину находишься в могиле и еще угрожаешь мне? — Тайра рассмеялся ему в лицо, в черные от гнева глаза.

— Что вы хотите? — ровным голосом спросил Нарамаро, когда понял, что Такеши едва контролирует себя.

— Благодарю за вопрос, Нарамаро-сан, — насмешливо отозвался Нобу. — С вашим союзником, очевидно, разговор у нас не получился.

Такеши мазнул по нему быстрым взглядом: сейчас все его внимание занимал отец.

Избитый, хромающий, с трудом держащий выпрямленной спину.

— Вы должны отозвать солдат, сложить оружие и признать поражение. А Такеши-сан, — очередная улыбка, — станет нашим пленником.

— Я запрещаю тебе, — прохрипел Кенджи, едва замолчал Тайра. — Запрещаю, сын!

— И что мы получим взамен? — Такеши с трудом отвел от отца взгляд.

— Мы отпустим твоего отца и позволим союзникам уйти.

— И жену.

— Что? — Нанаши впервые посмел вмешаться в разговор дяди.

— Вы отпустите и мою жену. Вместе с отцом.

— Нет! — тот решительно оскалился и зашагал к солдату, все еще державшему упиравшуюся Наоми.

Нобу остановил его повелительным взмахом руки.

— Помолчи, — он взглянул на Такеши. — Мой ответ — нет.

— Хорошо, — Минамото почти улыбался. — Тогда мы утопим вас в крови. И когда вы умрете, Нобу-сан, — ядовито подчеркнул он, — вам будет уже все равно, жив ли мой отец или нет.

Глубокая складка появилась на лбу Тайра, когда он нахмурился. С долгую минуту он пристально всматривался в Такеши, словно решал: а сможет ли он воплотить обещанное в жизнь.

Он знал, что сможет.

Ему нечего было терять.

— Такеши, — Нарамаро тихо окликнул его, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Я сделаю все, чтобы вытащить тебя оттуда. Я клянусь.

— Позаботься о ней, — ответил Минамото, не отводя от Тайра взгляда.

Об отце он не просил: знал, что справится. И был благодарен, что Нарамаро не стал упрашивать его остаться. Понимал, что он не сможет иначе.

— Хорошо, — Нобу кивнул. — Отпустим и жену. Неделей раньше — неделей позже.

— Сложите оружие, — велел Такеши солдатам. — Сложите, — повторил он, когда те замешкались.

Сам он снял с пояса катану и рукоятью вперед протянул Нарамаро.

— Прощай, — шепнул он, когда с гулким стуком на татами упало оружие его воинов.

— Прощай, — эхом откликнулся Татибана, и Минамото готов был поклясться, что слышал в голосе друга злые слезы.

Такеши дошел до середины зала и остановился.

— Теперь отпустите жену.

— Ты наглец, — Нобу покачал головой, откровенно забавляясь. Он коротко кивнул, и мужчина толкнул Наоми вперед.

Та запуталась в подоле разорванного кимоно и едва не упала, подбежала к Такеши, смотря ошалелыми, испуганными глазами.

— Пожалуйста, Такеши, — попросила она, — пожалуйста… — она сама не знала и не понимала, о чем просила.

Пожалуйста, пусть все это обернется сном. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, скажи, что ты выживешь. Пожалуйста, не отпускай моей руки.

— Иди, Наоми, — он провел ладонью по ее щеке, и она затрепетала, схватила его ладонь обеими руками и прижалась к ней изо всех сил.

В последний раз.

— Береги себя, — успела шепнуть Наоми, когда Такеши резко освободил руку и зашагал вперед.

Она знала, что он не обернется.

Нарамаро жестом велел одному из солдат увести ее из зала, и Наоми не стала сопротивляться, когда кто-то обнял ее за плечи и вывел прочь, прикрыв своей спиной на случай вероломной атаки.

— Я ослушался тебя, — Такеши остановился напротив Кенджи. — Прости, отец.

По лицу Кенджи прошла мучительная судорога и он помедлил, хотя Нобу уже давно отпустил его.

Он беззвучно прощался с сыном. Одним лишь взглядом.

Когда Такеши шагнул вперед, оставив за спиной отца, двое солдат мгновенно заломили ему руки, заставив низко согнуться. Он не мог видеть, но слышал, как поспешно Нарамаро приказал отступать, как последним ушел из зала, дождавшись Кенджи.

Солдаты Тайра бросились за ними почти тотчас, но Такеши не волновался: знал, что в саду их встретят люди Фухито.

Так они договорились, когда пытались просчитать, чем обернется для них сегодняшний вечер.

Такеши уловил звук приближавшихся шагов, а потом кто-то схватил его за волосы, дернул голову вверх. Он скривился и увидел перед собой Нанаши.

— Ну и чьи клятвы замешаны на словоблудии, Минамото?

Глава 19

Пустота

Наоми плохо помнила, как они уходили — сбегали — из императорского дворца. Ее начало мутить еще до того, как один из людей Тайра схватил ее и за волосы поволок в зал.

Ее начало мутить, когда к ее ногам подкатилась отрубленная голова защищавшего ее Кацуо-сана.

Липкая тошнота подкатила к горлу и не отпускала, пока ее удерживал кто-то из Тайра, пока она шла навстречу Такеши и видела его — возможно — в последний раз, пока Фухито-сан крепко сжимал ее руку и увлекал прочь.

Как можно дальше от императорского дворца. Как можно дальше от зала, где остался Такеши.

Вокруг вновь завязалась битва, и за их отступление была уплачена цена в десяток человеческих жизней.

Кровь сопровождала Наоми повсюду в тот вечер. Кровь ее защитника Кацуо-сана, кровь поверженных им врагов, кровь, павших от руки Фухито-сана.

Кровь на ее лице, одежде, под ногами. Пропитавшийся кровью подол кимоно. Размазанные по щекам брызги. Кровь раненого Фухито-сана. Густые капли, стекающие по лезвию его катаны. Солоноватый вкус на языке. Вязкий от крови воздух.

Наоми не забудет этого до своей последней минуты.

Фухито-сан вывел ее за ворота императорского дворца и подсадил на коня перед кем-то из своих людей, велев скакать к оговоренному месту.

Встречный ветер помог остудить ей лицо и согнал последний румянец с бледных до синевы щек. Его порывы били по глазам и трепали ее прическу, от былой роскоши которой уже мало что осталось.

Наоми растеряла все свои заколки и булавки, сохранив оба сен-бона. Один из них помог ей сбежать из зала после приказа Такеши. Жаль, что от убийцы Кацуо-сана они не смогли ее защитить.

Очень скоро у нее затекли ноги и спина, и было страшно упасть с лошади на полном скаку: из-за кимоно ей пришлось сесть боком. И хотя мужчина крепко сжимал поводья, и она находилась в кольце его рук, что-то все равно было не так.

Иррациональное, ничем не обоснованное ощущение.

Совсем недавно она уже скакала так, с мужчиной позади. Но рядом с Такеши ей не было страшно упасть.

Она крепко вцепилась в поводья, когда с галопа они резко перешли на шаг, и огляделась. Дорога показалась ей смутно знакомой, и вскоре Наоми поняла, почему. Она вела в поместье Минамото на окраине Эдо.

«Это же глупо, — подумала она, прикусив губу. — Возвращаться сюда. Именно здесь нас и будут поджидать».

Но при принятии решения никто не спрашивал ее мнения.

Их появление было встречено молчанием со стороны оставшихся в поместье солдат.

Без слов было ясно, что оно означает.

Поражение.

Мужчина помог ей спешиться и сразу же отошел к другим солдатам, и вскоре Наоми услышала громкие, сильные голоса, раздававшие команды.

Она потерялась на некоторое время в толпе незнакомых мужчин, не зная, что ей следует делать и у кого спросить.

Не приказывать же им?

На нее никто не обращал внимания, и Наоми вошла в дом. Она хотела сперва свернуть в свою спальню, но в последний момент, сделав глубокий вдох, раздвинула двери в комнату Такеши.

На неубранном футоне лежал его повседневный оби. На столе были оставлены развернутыми какие-то свитки. Дверца встроенного в стену шкафа слегка приоткрыта.

Наоми закрыла глаза. Казалось, в спальню вот-вот должен будет вернуться хозяин.

Ее внимание привлек сверток на татами возле стола. На клочке бумаги поверх него она с удивлением прочла свое имя.

Ее руки дрожали, когда Наоми принялась разматывать ткань. Зашуршав, из шелка выпал свиток, но все ее внимание было приковано к лежавшему на раскрытых ладонях предмету. К небольшому, по локоть длинному клинку.

Танто.

Самурайский кинжал.

Кинжал для женщин. Для самозащиты и самоубийства.

Подарок Такеши.

Негнущимися пальцами с третьей попытки Наоми развернула свиток и прочла единственное содержащееся в нем хокку.

Аиста гнездо на ветру.

А под ним — за пределами бури —

Вишен спокойный цвет.

— Он знал, что не вернется, — вслух произнесла Наоми, чтобы своим ломким голосом заполнить поселившуюся в спальне тишину.

Она не успела заплакать, хотя, видят Боги, собиралась! Услышала доносящийся с улицы шум и порывисто поднялась, наскоро ополоснула лицо, смыв с него чужую кровь, и выскочила из дома. Танто она спрятала в оби вместе со свитком и клочком бумаги.

Поток голосов, лошадиного ржания, криков, стонов и приказов обрушился на Наоми, стоило ей выйти на крыльцо. Очевидно, вернулись все те, кто оставался в Эдо, и сейчас она с тревогой пыталась разглядеть в толпе знакомые лица.

Пусть хотя бы Фухито-сан, Нарамаро-сан и Кенджи-сама будут в порядке.

Вместо них она увидела раненых, которыми некому было заняться, и решительно направилась к двум юношам, что расседлывали коней.

— Нужно позаботиться о раненых, — строго сказала им Наоми, в первое мгновение встретив полное непонимание в глазах обоих. Но на ней все еще было надето традиционное кимоно Минамото, и потому, хоть и с секундным замешательством, те двое ей поклонились.

— Принесите воды, в доме должна быть хотя бы теплая, — велела Наоми и сама пошла следом за ними, чтобы отыскать бинты, иглу и нити.

В тот вечер она узнала, что руки могут быть по локоть в крови не только, если ты убиваешь.

Возможно, в другой день и в другом положении ей не позволили бы заниматься ранениями воинов самой. Возможно, будь рядом Такеши, он бы запретил.

Это была тяжелая, изматывающая работа. Очень грязная. Очень низменная. Госпоже не пристало ее выполнять.

Но сегодня некому было отвадить от нее Наоми. Было некому даже помочь ей и тем юношам, которых она выделила из всех солдат.

И потому Наоми обмывала, перевязывала и штопала. Делала все, что могла, на что осмеливалась — ведь знания ее ограничивались лишь трактатами да свитками, и неоткуда ей было узнать, как правильно.

Наоми боялась, но продолжала, понимая, что раненые остались только на ее попечении. Она видела их перекошенные, искаженные гримасами, лица, слышала ругательства и стоны, ощущала пульсировавшую из ран кровь.

Она не знала, сколько времени прошло, когда на ее плечо легла чья-то рука. Наоми подняла голову и встретилась взглядом с Нарамаро-саном.

— Довольно с вас. Ранеными займутся другие, — сказал он и помог ей подняться. — Мы уйдем отсюда с рассветом.

— А не опасно ночевать здесь? — спросила Наоми, направившись следом за ним.

— Не опасно, — Нарамаро-сан качнул головой. — Они ждут от нас сейчас нападения. Думают, что мы бросимся отбивать Такеши. И потому не станут преследовать.

Наоми решительно стиснула зубы. Ей отчаянно хотелось вскинуть голову и спросить, действительно ли они решили бросить Такеши там? Действительно ли не попытаются его отбить?

Но она сдержалась. Нарамаро-сан не выглядел как человек, которого принятое решение сделало счастливым. Он казался изнеможенным, и далеко не битвой — а бременем, которое легло на их плечи.

Она потеряла мужа. А мужчины — друга и единственного сына.

И едва ли Такеши надеялся на скорое освобождение, когда шел к Тайра.

Он шел к ним умирать.

Наоми вздрогнула и мотнула головой.

Нет, она отказывается! Она не станет говорить о Такеши… так. Не станет употреблять это слово.

— В любом случае, — твердо заключил Нарамаро-сан, справившись с минутной слабостью, — нам нужен отдых. Мы и так не смогли забрать из дворца умерших. Стоит позаботиться о живых.

Вокруг них устраивались на ночлег солдаты. Зажигались факелы и костры, варился в глубоких походных котелках рис, стелились на голой земле футоны. Наоми оглядывалась, пока они шли, в который раз недоумевая: куда делись из поместья все слуги?

Ей хотелось верить, что они ушли в земли Минамото по приказу Такеши, а не позорно сбежали.

Они прошли в дом, в спальню Наоми, и Нарамаро-сан сам натаскал ей теплой воды, все поглядывая с грустью и сожалением.

Наоми под его взглядами крепилась изо всех сил, чтобы не расплакаться в его присутствии.

— Мы будем ждать вас к ужину, — сказал мужчина и плотно закрыл двери.

Из груди Наоми вырвался тоскливый вздох.

Ужинать. Словно ничего не случилось.

И ведь рис никому не станет поперек горла!

— Довольно, — сердито шепнула она, чтобы разрушать тишину вокруг.

Они еще не умерли.

Никто еще не умер.

Жизнь продолжается. Нужно есть, нужно пить, нужно засыпать и просыпаться. Чтобы выиграть войну и спасти Такеши, нужны силы, а не истерический отказ от еды.

От него точно никому не станет лучше.

Наоми ополоснула тело, смыв с него грязь, пот и кровь, и с наслаждением, до скрипа натерла мыльным корнем волосы.

Среди своих кимоно она не нашла подходящего случаю — все они были слишком официальными — и, скрепя сердце, надела юката. Хотя едва ли она смогла бы в одиночку управиться с кимоно, даже будь у нее нужное.

В юката Наоми чувствовала себя почти голой, но ничего другого ей не оставалось. Она закрепила еще влажные волосы в пучок, спрятала под оби подаренный Такеши танто и два кусочка свитка и вышла в коридор.

Из комнаты для трапез доносились негромкие голоса. Когда она раздвинула двери, то увидела, что мужчины уже собрались за низким столом. Фухито-сан и Нарамаро-сан сидели напротив Кенджи-самы, который теперь выглядел немного лучше, чем во дворце.

Если к сложившейся ситуации вообще можно применить слово «лучше».

Мужчина был чисто выбрит, его черные волосы уже не свисали на плечи грязными, сальными патлами, а были убраны в традиционный пучок на затылке. Правая рука была плотно примотана к телу, и держать палочки ему приходилось левой.

Наоми поклонилась и прошла к столу, устроившись подле Нарамаро-сана.

— Итадакимас, — произнес Кенджи-сама, неловко подцепив рис, кроме которого в их плошках не было ничего.

Рис не лез в горло, и Наоми пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя прожевать первый комок. За ним еще. И еще один.

Это оказалось не так сложно, как она думала.

По меньшей мере, она была занята хоть чем-то, и ей не приходилось неподвижно сидеть, смотря прямо перед собой, как Фухито-сан, который так и не притронулся к рису.

— Спасибо, что позаботилась о раненых, Наоми.

Это были единственные слова, что прозвучали на том ужине.

Ночью Наоми не спалось. Она лежала в спальне мужа на его футоне и сжимала в ладонях подаренный им же танто. В голове звучал его голос, произносящий строчки из хокку. Она закрывала глаза — и видела Такеши. Кожа горела в тех местах, где ее касались его пальцы.

Труднее всего было смириться с неопределённостью. Наоми не знала, жив ли он, или уже нет. Больно ли ему. Где он.

Она никогда теперь не узнает.

Никогда не узнает и ничего не сможет с этим поделать.

Эта мысль вызывала у нее приступы бессильной, яростной злобы. Ей не на чем было ее выместить, и в минуты отчаяния она лишь крепко стискивала зубы.

Каждое утро она, еще сонная, следила за сборами Такеши из-под опущенных ресниц. Следила, как он прохаживается по спальне, как неспешно надевает простую куртку и тренировочные штаны, как любовно гладит ножны катаны.

Если он не тренировался — что случалось крайне редко, то несколько коротких утренних минут Наоми могла наслаждаться его теплом подле себя. Такеши никогда не отталкивал ее ночью и утром не сразу размыкал объятия, и она просыпалась, чувствуя тяжесть его ладони на пояснице или плече.

Такеши заботился о ней — как умел и считал нужным. Она пришла в его дом едва ли не голая, и он дал ей все, что сейчас у нее было.

Он позволял ей спорить, позволял высказываться. Да, он редко к ней прислушивался, но в родовом поместье отец наказывал ее и за одно лишнее слово. А от Такеши она не знала ни грубости, ни зла.

Наоми знала, что прежде всего он видит в ней возможность давить на клан Токугава; видит в ней женщину, с которой станет ходить на приемы, видит мать своих будущих детей.

Она никогда не забывала об этом, хотя в повседневной жизни предпочитала не помнить. И смотреть на все поступки Такеши широко распахнутыми, наивными глазами.

И сейчас Наоми думала лишь о хорошем. Словно у нее внутри вырос барьер, через который не могли пробиться все ее обиды, непонимания, злые слезы и боль. Причиной которых также был Такеши.

Но рядом с ним Наоми чувствовала, что что-то значит. Чувствовала себя принадлежащей к чему-то большему. Возможно, именно в этом поместье, теперь столь пустом и одиноком, подле незнакомых, чужих людей, не все из которых хорошо к ней относились, подле замкнутого и сурового Такеши Наоми почувствовала себя дома.

Почувствовала себя частью семьи.

Как никогда не чувствовала в клане Токугава.

Отчаявшись заснуть, Наоми в раздражении откинула простынь и встала. Она надела поверх хададзюбана халат и выскользнула за дверь, едва слышно ступая босыми ногами по татами.

Поместье не спало. С улицы доносились звуки стихийно разбитого лагеря и голоса солдат. Идя по коридору, Наоми слышала шаги за закрытыми дверями спален, в которых проводили ночь Нарамаро-сан и Фухито-сан.

А свернув в комнату для трапезы, она увидела главу клана Минамото. Напротив него на столе была одинокая чашка чая.

Наоми тотчас отшатнулась за дверь, но мужчина уже заметил ее, подняв тяжелый взгляд.

— Простите, Кенджи-сама, — шепнула она, нервно одернув халат, — я помешала вам.

Помедлив, он качнул головой.

— Проходи, Наоми.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться. Она села на пятки перед столом и тщательно проследила, чтобы полы халата прикрыли колени.

Неровный, исходящий от тонкого фитиля свет оставлял на лице Кенджи-самы грубую тень, отчего его морщины казались глубже.

Наоми почувствовала его изучающий взгляд, и на ее бледных щеках вспыхнули пятна румянца.

— Утром Нарамаро-сан увезет тебя в поместье, — после некоторого молчания сказал Кенджи-сама. Он поднялся — удивительно плавно для своего избитого состояния — и вышел из комнаты, оставив Наоми в растерянности и недоумении.

Но мужчина вернулся прежде, чем она успела обвинить себя в его уходе. Кенджи-сама нес в здоровой левой руке маленький чайник с надетой поверх чашкой.

Наоми подорвалась ему помочь, в достаточной степени уязвленная и смущенная — чай ведь был ее обязанностью! Но Кенджи-сама качнул головой, опустился за стол, не уронив своей ноши, и разлил по их чашкам чай, подвинув одну Наоми.

— А куда отправитесь вы? — спросила она.

— С Фухито-саном в их поместье. Возможно к тебе скоро присоединится Акико-сан.

Вздрогнув, Наоми подняла от чашки взгляд. Кенджи-сама очень внимательно на нее смотрел.

— Я отправлю с вами солдат.

— Кацуо-сан умер, — вдруг шепнула она сдавленным голосом. Она успела привыкнуть к малословному мужчине за то недолгое время, что он охранял ее.

— Я знаю, — ответил Кенджи-сама, мимолетно прикрыв глаза. — Он был хорошим воином. Но в поместье тебя будет охранять Яшамару.

Резкий, выразительный взгляд Наоми, послуживший ответом, заставил его приподнять брови. Он видел, как она замялась, как стиснула в замок сложенные на коленях ладони.

«Он ведь ничего не знает, — поняла вдруг Наоми. — Он не читал писем Такеши ни об отравлении, ни о похищении. Иначе Кенджи-сама не согласился бы с такой легкостью оставить со мной лишь Яшамару-сана».

— Наоми? — требовательно позвал глава клана. — Что ты скрываешь?

— Такеши… — его имя далось ей нелегко. — Он писал вам… обо всем… Я знала, но могу ли я сейчас рассказать вам?..

Ей показалось, взгляд Кенджи-самы слегка потеплел. Верно, ее нежелание идти против воли мужа пришлось ему по нраву.

— Говори, — спокойно сказал он.

— За время, что я провела в поместье, кое-что случилось, — сделав глубокий вдох, начала Наоми. — Меня пытались отравить… а после похитили.

— Что?

Она вздрогнула, узнав этот полушепот-полушипение. Так свою ярость всегда выражал ее муж.

— Я уже не читал этих писем, — тяжело уронил Кенджи-сама.

— Я так и поняла сейчас.

— Кто это сделал?

— Управляющий. Масахиро. Он оказался предателем.

Ничего не дрогнуло на лице Кенджи-сама. Лишь на щеках заиграли желваки. Некоторое время он молчал, примиряя себя с предательством, казалось бы, верного слуги, а потом произнес:

— Как Такеши это допустил?

— Его не было в поместье в ночь похищения.

— Там был Яшамару, — в голосе главы клана прозвучало понимание. — Потому ты и догадалась.

— Но потом он спас меня! Нашел, когда я пыталась сбежать, — поспешно и горячо произнесла Наоми, чтобы защитить Яшамару-сана, которого она вовсе не считала виноватым и которому вдоволь хватило наказания Такеши.

— Пыталась сбежать, — повторил Кенджи-сама, вновь окинув ее пристальным взглядом. — Пей чай, девочка.

Наоми послушно сделала глоток. Она видела, что глава клана Минамото напряженно что-то обдумывает, и потому решилась заговорить:

— Но ведь закончилось все хорошо.

Кенджи-сама ответил ей странной усмешкой — снисходительной и горькой одновременно. Наверное, ее наивность его позабавила.

«Не закончилось, — подумала Наоми. — Ничего не закончилось».

— В поместье ты все равно будешь в большей безопасности, чем где бы то ни было. И теперь Тайра доберутся до него, только если мы все умрем.

— Такеши оставил мне танто, — призналась Наоми неожиданно для себя.

Кенджи-сама ответил ей понимающим взглядом.

— Он знал. Мой сын знал, как окончится прием.

Глава 20

Шепот прошлого

Вокруг была кромешная темнота, когда он открыл глаза. Под щекой — влажноватая земля. Спина упиралась в неровный, угловатый выступ.

Такеши слепо зашарил вокруг руками, чтобы ненароком не напороться на что-нибудь. Он с трудом оторвал от земли гудящую голову и сел, согнув колени. Воздух показался ему затхлым, изрядно застоявшимся.

Мертвым.

Подле себя он нашарил свой плащ и накинул его на голые плечи.

Голова болела почти нестерпимо. Равно как и едва не вывернутые накануне из суставов плечи.

С усмешкой Такеши подумал, что недолго им оставаться едва не вывернутыми. Может статься, через пару дней у него не останется ни одной целой кости.

Он медленно, пошатываясь, выпрямился и не смог нащупать над собой потолок. Он даже подпрыгнул, чтобы проверить высоту, но пока что над ним была лишь пустота.

Такеши двинулся вдоль стены, ведя ладонью по ее шершавой поверхности. Спустя десяток шагов он был вынужден повернуть, потом вновь — уже спустя четыре. Так он понял, что находится в прямоугольнике: десять шагов в длину, четыре — в ширину.

Ему приходилось бывать в клетках и поменьше.

В одну из стен были вколочены толстые железные прутья, а на уровне пояса он нащупал затвор.

Время в плену тянулось мучительно медленно. Единственное развлечение — еда. Он пытался отследить, когда ее приносили, но делалось это столь редко и хаотично, что вскоре он бросил.

Зарубки на стене выбивать также не получалось: в своей каменной клетке он не обнаружил ни одного камня.

В очередной раз, когда в зазоры между прутьев ему просунули миску с помоями, что должны были считаться едой, кто-то оставил горящий факел. С того дня Такеши круглыми сутками мог наслаждаться его тусклым, коптящим светом.

Его не трогали, к нему никто не приходил. Иногда ему вообще начинало казаться, что о нем забыли — после особенно долгих перерывов между мисками с помоями.

Все, что ему оставалось делать — это упражняться. Клетка была довольно просторной, чтобы он мог чувствовать себя комфортно — насколько это вообще было возможно. Такеши прыгал и отжимался: по сотне раз, по десять подходов в день. Ну, или в то, что он привык называть днем — промежуток между сном и бодрствованием.

Он стоял на загрубевших кулаках, пока прилившая к вискам кровь не застилала глаза. Кувыркался и раз за разом босой ногой пытался сокрушить железные прутья. Его стопы ныли, а прутьям ничего не делалось.

Ночами — вернее, в те часы, когда он засыпал — Такеши думал об отце. О друзьях и жене. Наоми могла бы носить его наследника. Тогда бы клан Минамото не прервался после его смерти.

Он не тешил себя напрасной надеждой: знал, что в живых Тайра его не оставят. Едва ли он выйдет из своей клетки, а если и сделает это, то лишь за тем, чтобы умереть.

О своей смерти Такеши думал обыденно и спокойно. Он не боялся ни ее, ни боли.

Его пугала лишь встреча с предками.

Клан существовал несколько сотен лет — богатый, многочисленный и процветающий. А теперь? Что он скажет им?

То, что их осталось двое, и он умер, а отец после смерти матери не знал ни одной женщины?

То, что не смог защитить людей, когда старший брат пришел убивать?

То, что наплодил бастардов, а законного сына не успел?..

Он не знал этого, но за ним пришли вечером двадцать восьмого дня. Такеши уловил шум их шагов еще тогда, когда они спускались по лестнице.

«Шестеро», — посчитал он и хмыкнул: едва ли они решили принести ему еды. Он мягко и упруго встал, откинул в сторону разорванный, испачканный плащ и замер, прислушиваясь к их шагам.

Первых трех он уложил голыми руками, когда один из оставшихся приложил к губам длинную вытянутую трубку, и в Такеши попал небольшой дротик.

«Яд», — успел подумать он перед тем, как упал со всего роста на каменный пол, и закрыл глаза.

* * *

Такеши открыл глаза и тут же об этом пожалел: яркий свет, которого он не видел уже долгое время, нещадно слепил. Он зажмурился, чувствуя, как в уголках глаз собирается влага.

Возвращение к реальности вышло донельзя болезненным: от полученной дозы яда изнутри живота поднималась вязкая муть, а на языке осела противная горечь. Такеши едва чувствовал свое тело, его затекшие руки казались ватными, утратившими всякую подвижность. Он попробовал пошевелить ногами и услышал, как звякнула цепь. Значит, ножные кандалы.

— Очнулся, — определил Нанаши Тайра.

Его голос раздался откуда-то сверху, и Такеши повел в том направлении головой. Щеки коснулся непривычно теплый ветер, а обнаженную спину кольнула поросль молодой травы.

С трудом он все же разлепил глаза, не желая дольше оставаться в неведении, и обнаружил, что вместе с Нанаши и солдатами находится посреди поляны в лесу, скорее всего принадлежащем клану Тайра.

— Долго же ты приходил в себя.

Было в голосе Нанаши нечто, заставившее Такеши насторожиться и вскинуть взгляд. Тайра стоял над ним, меньше, чем в шаге, и его руки заметно подрагивали.

— Знаешь, я говорил дяде, что твой отец не проявит благоразумие и не отступится от ваших планов, — Нанаши провел языком по сухим губам, и Такеши заметил на них белый налет. И еще сильнее укрепился в своем подозрении. — Но дядя меня не слушал.

Он завел руки за спину и принялся ходить туда-сюда, каждый раз делая едва ли четыре шага. Тайра казался нервным, будто бы задерганным и до раздражения суетливым.

Взгляд Такеши потяжелел, и он весь подобрался, понимая, что в таком состоянии от Нанаши можно ожидать что-угодно в любую секунду.

— Говорил, да. И лучше бы он меня послушал! Ведь я знаю вашу семейку как никто другой! Но дядя редко прислушивается ко мне… — бормотал Тайра, продолжая мелькать перед глазами Такеши.

Нанаши смотрел пустым взглядом прямо перед собой да и говорил скорее с собой, чем с пленником.

— Кенджи выиграл пару битв, знаешь? — он резко остановился и впился в Такеши ненавидящим взглядом. Его лицо казалось бледным в свете солнечных лучей, а вот на щеках проступили неестественные пятна румянца.

Когда Тайра подошел, Такеши смог разглядеть то, что так опасался увидеть: его до предела расширенный зрачок и лопнувшие капилляры вокруг. Нанаши облизался — в который уж раз — и развел губы в широкой улыбке.

— А дядя почему-то не разрешает отрубить тебе что-нибудь и выслать Кенджи, — он хихикнул, очевидно, не владея собой.

— Жаль, что приходится слушать дядю, да, Нанаши? — Такеши скривился, не в силах сдержать свое презрение.

До него доходили определенные слухи, но он никогда не верил домыслам людей. Но сегодня ему представилась возможность увидеть собственными глазами: Нанаши Тайра, наследник главы клана, был зависим от порошка, от белых кристалликов вытяжки проклятого растения!

Немыслимо.

Такеши было противно дышать с ним одним воздухом, не то что — говорить и находиться рядом. Он не представлял, как можно до такой степени утратить над собой контроль, как можно подчинить свою жизнь дурману.

Как можно так низко пасть.

Он неосознанно отпрянул от Нанаши, не желая чувствовать его тяжелое, сладковатое дыхание. Судя по налившемуся кровью взгляду, Тайра понял, отчего дернулся его пленник. Крылья его носа затрепетали от ярости, и он хлестнул Такеши по щеке.

Тот попытался вскинуть руки, когда понял, что кандалы на запястьях соединены с ножными кандалами тяжелой, короткой цепью.

— Ублюдок, — прошипел Нанаши, отряхнув с руки капли крови из разбитой губы Такеши.

— А дядя не станет ругать? — Минамото вытер рот о голое плечо и оскалился.

— А я не собираюсь тебя калечить.

Нанаши отошел от него на пару шагов, взбудораженный настолько, что не мог устоять на одном месте. Он то напрягал плечи и распрямлял спину, то разом обмякал, и тогда его руки безвольно свешивались по бокам; то дрожал, то замирал, чтобы через секунду стремительно развернуться в противоположную сторону.

«Бешеный пес», — подумал Такеши и покосился на стоящих в отдалении солдат.

Они были, очевидно, доверенными людьми Нанаши, иначе он не взял бы их с собой, собираясь нарушить дядин запрет.

— Ладно! — Тайра остановился и громко хлопнул в ладоши. — Некогда болтать.

— Мне бы тоже хотелось поскорее вернуться в клетку.

Такеши знал, что от его слов Нанаши лишь сильнее разозлится, но заставить себя молчать он не мог.

Слишком велико было омерзение. Слишком неприятен ему был мельтешащий перед глазами человек, поправший и обесчестивший все то, что было дорого Такеши как самураю.

— Поставьте его на ноги, — велел Тайра солдатам, и те приблизились к сидящему на траве Минамото хоть и расторопно, но все же с некоторой опаской.

Такеши пошатнулся на ватных ногах и едва не упал, все же сумев сохранить равновесие. Он спокойно встретил насмешливый взгляд Нанаши, который вертел в руках узкий и длинный нож.

— Полагаешь, причинять боль — легче, чем ее терпеть? — спросил Такеши, когда перестала кружиться голова, и он смог твердо стоять на ногах.

Тайра дернулся. Он понял, на что намекает Минамото. В тот раз, когда он попал к ним в плен, Нанаши так и не смог побороть себя и присоединиться к пыткам. Он предпочел наблюдать со стороны.

— Дядя был очень зол на меня сегодня, — вместо ответа сказал Нанаши и подошел к нему вплотную. В его глазах плясал бешеный огонь.

Он поднес нож к самому лицу Такеши, оставив продолговатый вдавленный след на его щеке. Минамото скосил глаза, внимательно следя за движением его рук.

«Лучше бы здесь, как и прежде, были подручные его дяди», — подумал он.

Он не знал, чего ожидать от не владевшего собой Нанаши.

Боль его не пугала, в отличие от сумасшествия палача.

Такеши дернулся, когда нож прочертил на его груди первую глубокую полосу. По коже тотчас заструилась теплая кровь. Он стиснул зубы и вскинул голову.

Нанаши смотрел на него внимательным, изучающим взглядом, водя по коже ножом.

Второй порез лег поверх первого, накрест.

Ноздри Тайра затрепетали, когда он жадно втянул носом воздух.

Такеши сжал кулаки, как никогда остро ощущая тяжесть сдерживающих его оков. Он не мог шевельнуть ни руками, ни ногами, хотя Нанаши стоял подле него почти вплотную. Стоял и откровенно наслаждался его беспомощностью.

Такеши знал, что не умрет сегодня. Каким бы сумасшедшем не казался сейчас Нанаши, каким бы зависимым от порошка он не был, он ни за что не посмеет нарушить прямой запрет дяди. Не посмеет сотворить с пленником непоправимого. А значит — не посмеет и покалечить Такеши.

Он был готов к боли. Необходимость стоять сейчас напротив Нанаши, не имея возможности шевельнуться, смотреть в его шальные, безумные глаза, чувствовать сладковатый запах дурмана, была куда мучительнее.

Унизительно.

Нанаши не торопился: чертил на его груди новые порезы со все возраставшей внимательностью и аккуратностью. Кровь, уже залившая живот Такеши и впитавшаяся в пояс его хакама, сейчас же почти перестала течь. Подобное состояние людей во время пыток было ему прекрасно знакомо. В такие моменты обычно он делал перерыв и ждал, пока к человеку вновь вернется чувствительность, а боль не будет казаться притупившейся.

Но у Тайра было мало опыта, и потому он продолжал.

Он распалялся все больше с каждым порезом. Запах крови туманил голову, а плотно сжатые губы Минамото, из которых не вырвалось и звука, заставляли все внутри закипать.

— Принесите мне факел! — крикнул он солдатам.

Такеши с трудом сосредоточил на нем взгляд. Мир расплывался перед его глазами, и все больше тяжелела голова. Из-за потери крови ему приходилось прилагать усилия, чтобы удерживаться на ногах, но он знал, что вскоре тело возьмет верх, и он лишится над ним контроля.

Его грудь была изборождена алеющими полосами — глубокими и не очень, длинными и нет.

Когда Нанаши принесли факел, он докрасна раскалил в огне нож и приложил его к коже Такеши над одним из порезов. По воздуху поплыл отвратительный запах сожженной человеческой плоти.

Минамото до судорог сжал челюсти, но не закричал. Он вспомнил, как наставлял его в детстве отец: «Боли нет. Твое тело — смертно, а потому — слабо. Только дух вечен. Тело предаст тебя однажды, а дух — никогда, если ты будешь достаточно силен, чтобы обуздать плоть».

И Такеши был.

Он сын своего отца, и Нанаши не дождется от него ни звука.

Он не кричал никогда, и на сей раз ничего не изменится.

Его мутило от запаха собственной жженой плоти; он вспомнил, что такое уже было с ним однажды. Тогда на память от Тайра ему осталось уродливое клеймо. Сегодня же он обрел с десяток новых отметин, которые отвратительными полосами зарубцуются на его груди. Похоже, пытки огнем доставляют Тайра особое удовольствие, иначе как объяснить их тягу к оставлению ожогов и клеймению раскаленным железом?

Меж тем Нанаши как-то разом обмяк, и шальной огонь в его глазах потух. На лбу выступила испарина, и он смахнул ее, заодно отбросив в сторону нож.

Такеши с трудом поднял голову, посмотрел на него мутным от боли взглядом и прикрыл глаза.

— Удовлетворен? — прохрипел он.

Нанаши взглянул на него так, словно видел впервые в жизни. Он казался совершенно потерянным. Такое бывало после приема кристаллов, когда за эмоциональным подъемом следовал спад, опустошенность и полное равнодушие.

— Уведите его, — он махнул рукой солдатам и медленно покачал головой, словно хотел взбодриться.

Такеши крепко запомнил путь от поляны до своей клетки.

* * *

Он плыл.

Ему семь, и отец учил его плавать. Они гостили тогда у Фудзивара — лишь вдвоем, без матери и даже без старшего брата, и все внимание отца принадлежало лишь ему.

Восхищение и страх захлестнули его с головой, когда он впервые оказался на берегу гигантского озера, берега которого уходили далеко за горизонт. Оно пугало и манило, и он долго не решался сделать первый шаг и все стоял по щиколотку в воде, и смотрел, смотрел, смотрел… Пока на плечо не опустилась отцовская ладонь, и он не вздрогнул, забывшись.

— Не бойся, — сказал отец, и он двинулся вперед, и вода нахлынула на него в одно мгновение, забилась в нос и глотку, обожгла легкие.

Такеши широко раскрыл рот, сделав громкий вдох, и распахнул глаза. Он больше не плыл, но вода действительно залила ему глаза и лицо: кто-то опрокидывал на него ковш за ковшом.

Он затряс головой, мечтая отстраниться, и закашлялся, выплевывая жидкость. Прищурившись, он разглядел в полумраке стоящего над ним человека, одетого в цвета Тайра. Такеши с трудом сел, чувствуя, как раздирается от боли изрезанная грудь.

Вода стекала по его волосам и лицу, оставалась на влажной земле мелкими лужицами.

— Очнулся, — буркнул солдат, отбросил в сторону деревянный ковш и вышел прочь под громкий скрип ржавой, несмазанной решетки.

Перед глазами Такеши заплясали цветные круги. Потеря крови дорого ему обошлась, и последние пару суток, по его внутреннему ощущению времени, он провел в бессознательном полубреде. Вены до сих пор жгло изнутри, и его одолевала мучительная слабость.

Он кое-как встал, опираясь правой рукой о стену, и, оглядевшись, обнаружил в дальнем углу груду какого-то тряпья.

Хмыкнув, Такеши добрел до нее и сел со свистящим вдохом. Около стены он нашарил плоскую тарелку с засохшими лепешками и с трудом разгрыз одну из них, вытряхнув крошки из короткой бороды.

Он бежал.

Ему пять, и тем днем он с нетерпением ждал возвращения отца и матери из длительной поездки в Эдо. Он спешил с тренировки в главный дом поместья, чтобы успеть к их приезду. Едва не врезавшись по дороге в Яшамару-сана, он взлетел на крыльцо и замер, услышав знакомые голоса.

— Такеши! — мать вышла к нему из боковой комнаты, опустилась на колени, не заботясь о дорогом кимоно, и прижала к груди.

Он обнял ее в ответ и вдохнул аромат зеленого чая, исходивший от ее волос.

— Ты вырос, — улыбнулась мать, которая не видела сына больше месяца. Она взяла его лицо в свои руки, невесомо коснулась свежих царапин на щеках и печально качнула головой. — Все хорошо? Как твои тренировки?

— Отец будет доволен, — Такеши улыбнулся, потершись носом о ее ладони, и неуверенно отстранился.

Он обернулся на звук знакомых шагов и весь вытянулся, завидев отца и дядю.

— Такеши, — Кенджи легким кивком ответил на его глубокий поклон и улыбнулся, отчего из уголков его глаз лучиками разбежались морщины.

Увидев столь редкую улыбку отца, Такеши засиял и подошел к нему, и Кенджи нагнулся, чтобы коротко его обнять.

Он очнулся как от толчка. По его лицу стекали капли пота, а все жилы горели огнем. Рубцы набухли и покраснели, налившись кровью, и ему было больно всякий раз, как вздымалась грудь при вдохе. Такеши с осторожностью коснулся одного из них и тут же зашипел сквозь зубы.

Если бы факел подле его клетки горел ярче, он бы разглядел уродливые лилово-желтые прожилки, что расползлись по его груди. Но и без света Такеши чувствовал свое учащенное сердцебиение, слышал рваное дыхание, и все его тело покрывала горячечная испарина.

Он понимал, что это означает. Заражение крови.

Глаза отчаянно слипались, но Такеши смог дотянуться до кувшина с водой и сделал несколько жадных глотков, смочив сухое горло.

Он сполоснул руки и, сцепив зубы, принялся ощупывать взбухшие полосы. Боль пульсировала в каждой клеточке его груди, но Такеши продолжал до тех пор, пока не определил очаг заражения. Подушечками пальцев он пару раз почувствовал сгустки гноя и поморщился.

— Такеши.

Он вздрогнул и вскинул взгляд запавших, болезненных глаз. В темном углу напротив плясали тени от факела, и на мгновение ему почудилось…

— Такеши, — позвал тот же голос.

Голос, принадлежащий его матери.

Он шевельнул губами, но так и не смог произнести слово, которое не произносил уже много, много лет.

— Такеши.

Ветер тронул его лицо, но ему почудилось в том прикосновения матери.

Шурша юбкой кимоно, мама опустилась рядом с ним на колени — в грязь и холодную землю.

В воздухе разлился аромат зеленого чая.

— Малыш, — позвала она.

Такеши заводил головой, будто слепой. Он видел и одновременно не видел мать, но точно чувствовал: вот ее рука легонько провела по его грязной, заросшей щеке. Вот смахнула влажные от пота, прилипшие ко лбу волосы. Вот она вздохнула с тихой грустью — о, как часто он слышал это в детстве!

— Будь сильным, Такеши, — сказала мама. — Тебя ждут дома.

Он горел.

Ему шесть, и его одолел жар.

Мать проводила в его комнате одну бессонную ночь за другой, смачивала в прохладной воде полотенце и бережно обтирала его горящее лицо, отпаивала травяным настоем и ласково гладила по румяным щекам.

— Ты поправишься, малыш, — шептала она, запечатлевая поцелуй на его лбу. — Непременно.

— Ты дракон, мой милый, — говорила она, когда Такеши открывал воспаленные глаза. — Внутри тебя живет огонь, вот почему сейчас тебе так жарко. Ты сильный и смелый, стойкий и отважный. Ты рассекаешь огромными крыльями воздух и летаешь в мягких облаках. О тебе сложили много красивых легенд и песен — о драконе по имени Летняя звезда.

Мать негромко напевала сыну колыбельную, и ее голос был тих и печален:

— Летняя звезда, почему ты так красна?

Прошлой ночью тебе снился страшный сон.

И мои глаза теперь красны от слез, которые я проливала.

Почему Летняя звезда потеряла свой путь?

Я знаю такие детские истории.

Вот почему мне снятся страшные сны[24]

Он открыл глаза, все еще чувствуя присутствие матери.

Но ее нигде не было. И даже в темном углу больше не плясали тени.

Но Такеши был не один; он кожей ощущал это. Он повернул голову, вглядываясь в полумрак за решеткой.

И увидел ребенка. Девочку лет восьми.

Это его не сильно удивило. Бывало, мальчишкой он также бегал посмотреть на пленников отца.

— Кто ты? — прокаркал он.

— Меня зовут Хоши[25], — ответила девочка безо всякого страха.

«Внучка Нобу», — затуманенным сознанием припомнил Такеши.

— И как же дед позволил тебе прийти сюда?

Он с трудом ворочал языком; казалось, к нему подвесили тяжелый камень.

— Он не знает.

Кажется, девочка скривилась. Такеши не мог ее винить: он очень хорошо представлял, как выглядит.

Как выглядят рубцы на его груди.

— Это сделал мой дядя? — спросила девочка серьезно, склонив голову набок.

Такеши кивнул. Она только вздохнула в ответ.

Он не плакал.

Ему восемь, и отец наказывал его за провинность. Рука у него была тяжелой.

Отбросив палку, Кенджи взял его за подбородок и заставил поднять голову. Когда он увидел сухие щеки сына, на его лице мелькнуло нечто, смутно напомнившее одобрение.

— Ты должен научиться не замечать боль, — сказал он медленно. — Тебе будет больно столько раз, что ты собьешься со счета.

— Да, Кенджи-сан.

— Твоя боль рано или поздно прекратится, а позор за проявленную однажды слабость останется с тобой навсегда. Ты должен помнить, что живешь ради того, чтобы однажды умереть. И сделать это достойно.

Пошатываясь, Такеши бродил кругами по своей клетке. Его начал одолевать жар, и он знал единственное средство его побороть — непрестанное движение. Каждый шаг сопровождался болью в груди. Такеши потерялся во времени и не сделал ни одной отметки на стене с того момента, как вернулся от Нанаши. Он не знал, сколько дней прошло, и как долго длилось заражение крови.

Ему казалось, по его венам на груди вместо крови течет гной — так сильно было тянущее, жгущее чувство. Он вскрыл бы свои нарывы, если бы смог найти в клетке хоть один острый предмет, хоть что-то, чем можно было поддеть затянувшую порезы кожицу. Хотя, пожалуй, острым предметом он бы воспользовался, чтобы вспороть живот, а не возиться с ранами на груди.

Он остановился, услышав шум, и произнес:

— Все же пришла.

По звуку шагов он узнал ребенка. Хоши Тайра. Узнал и качнул головой, представив, что сделал бы с солдатами своего клана, позволь они девочке свободно навещать пленника.

— Я принесла вам лепешку, — сказала она и просунула сквозь грязные прутья решетки небольшой сверток.

Такеши, прихрамывая, подошел и поднял его с земли. Он принюхался, пытаясь учуять яд. Но лепешка пахла мукой, и он искоса взглянул на девочку, лицо которой скрывал полумрак.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, удивленный ее поступком.

— Такеши Минамото, — без запинки ответила она, слегка понизив голос.

— Мой клан воюет с твоим, а ты носишь мне лепешки.

— Я заметила, что все ваши засохли.

Не сдержавшись, Такеши хмыкнул. Девочка вдруг напомнила ему жену. Он представил Наоми тайком подкармливающей его пленников, и подумал, что это было бы очень в ее духе.

— Снаружи утро или вечер?

— Утро. И дождь идет.

Такеши прикрыл глаза и прислонился затылком к холодному камню стены. Дождь. Он представил, как стоит сейчас под холодными, освежающими каплями…

Хоши ушла также быстро, как и в тот раз, словно боялась оставаться с ним наедине, несмотря на разделявшую их решетку.

И Такеши не мог ее в том винить.

А принесенная ею лепешка оказалась удивительно вкусной.

Глава 21

Дела военные

— Я бы хотел увидеть сына вновь, — произнес Кенджи, когда пыль из-под копыт лошадей, что увезли Наоми в родовое поместье, осела на дорогу, — чтобы сказать ему, что я ошибался, когда возражал против этого брака.

— Вы возражали? — стоявший рядом Фухито повернулся к нему, насколько это позволила наложенная на его плечо повязка.

— Почти запретил. Хотел для Такеши союза с Асакура.

— Наоми-сан хорошо держится, — после короткого раздумья заключил Фухито.

— Вот и я не ожидал такого от дочери Такао Токугава, — Кенджи поджал разбитые губы и двинулся вперед, к давно оседланному жеребцу.

Ему пришлось воспользоваться помощью Фухито, чтобы сесть верхом: с неподвижной правой рукой в одиночку ему было не управиться. Кенджи сжал поводья, потянул слегка на себя, и конь под ним принялся беспокойно перебирать ногами.

— Выдвигаемся, — коротко приказал мужчина, оглядев собравшихся во дворе солдат.

Он тронулся с места первым, следом за ним — Фухито, а затем потянулись воины. Когда почти все они выехали за ворота, два последних слаженным движением подняли руки, и в воздух взлетели горящие, пропитанные маслом стрелы.

Кенджи был уже далеко, когда в поместье занялся пожар, когда огонь с приятным слуху треском принялся пожирать тростниковые татами, мебель и стены. Когда его высокие столбы взметнулись ввысь, а воздух вокруг стал черным от горького дыма, разлетавшегося далеко-далеко. Когда его заметили в Эдо и забили тревогу, когда к медленно тлевшему поместью прибыли солдаты императора и люди Тайра, когда пошедший ночью дождь с шипением потушил алые угли.

Они не могли скакать во весь опор, поскольку с ними было много раненых, но Кенджи все равно гнал, торопясь. Скоро пройдут первые, критичные сутки, и самое время было им начинать действовать. Вместе с Нарамаро он отправил в поместье приказ собирать солдат и выдвигаться к границам земель Минамото. Призывы о поддержке разлетелись также по монастырям и кланам, еще не занявшим открыто чью-либо сторону.

При других обстоятельствах Кенджи побрезговал бы обращаться к ним. Но в этот раз ему был нужен каждый: каждый человек, каждый меч.

Они заметили погоню к исходу второго дня. Впрочем, их преследователи и не таились.

— Мы не поведем их в земли твоего клана, — сказал Кенджи, отведя от глаз раскрытую ладонь.

Фухито прищурился: с крутого холма они оглядывали окрестности, и недалеко на севере он видел вздымавшееся от копыт лошадей облако пыли. Судя по его размерам, преследователей было не меньше сотни.

Он не был согласен с решением Кенджи-самы и считал, что лучше бы им было поспешить к границам Фудзивара, но вслух возразить не посмел.

— Сделаем крюк и свернем к реке, — Кенджи ударил пятками коня и слетел вниз, увлекая за собой ожидавших их у подножья холма солдат.

Незадолго до заката они достигли реки Удзи и перешли ее по шаткому мосту. Каждый раз Фухито оборачивался со все нараставшим беспокойством: среди них не найдется и пяти десятков солдат, а способных держать оружие будет и того меньше. Численность солдат Тайра, по самым жизнеутверждающим его прикидкам, была вдвое больше.

— Разбирайте мост, — велел Кенджи, когда последний воин ступил на берег.

— Кенджи-сама? — Фухито подошел к нему, ведя под узды коня.

— Пусть переходят вброд, — глава клана хмыкнул. — Или ищут другой мост. Он как раз в паре ри[26] отсюда.

— Мы не выстоим, даже если убьем половину, когда они полезут через реку, — сказал Фудзивара, наблюдая за солдатами, что снимали настил моста.

Кенджи промолчал, только взглянул, но Фухито, устыдившись, осекся почти мгновенно. Вспомнил, кому и что говорил, и склонил голову.

Закатное солнце осветило их спины, когда на другом берегу показался отряд Тайра. Фухито понял, что ошибся в своих расчетах: их было больше сотни. Кончиками пальцев он погладил оперение стрелы и, прищурившись, натянул тетиву.

— Сдавайтесь! — крикнули с того берега, и Фудзивара по голосу узнал молодого самурая Асигаку из побочной ветви Тайра.

Он переглянулся с Кенджи-самой, уверенный, что они подумали об одном и том же. Нобу Тайра намеревался покончить с ними как можно быстрее, раз уж отправил следом ближайшего своего сторонника.

Дождавшись кивка Кенджи-самы, вместо ответа Фухито выпустил стрелу. Та, звеня, взвилась вверх и воткнулась в землю ровно у ног Асигаки. Тот, к его чести, не вздрогнул и даже не отшатнулся. Оглядел наполовину разобранный мост, выстроившихся вдоль берега солдат Минамото и Фудзивара и обнажил катану. Повинуясь взмаху меча, его воины двинулись вперед.

— Раз! — выкрикнул Фухито и выпустил вторую стрелу одновременно со своими людьми. Боль в его раненом плече стала почти нестерпимой. — Два!

Он успел сделать третий выстрел, когда с другого берега — их отделяло не больше половины тё[27] — начали отвечать.

Фухито приник к земле, пока над ним со свистом проносились стрелы, и с тревогой повернул голову, чтобы отыскать взглядом Кенджи-саму. Тот, припадая на правую ногу, на корточках продвигался ближе к берегу.

Характерный всплеск воды дал им понять, что солдаты Тайра преодолели не разобранную половину моста. Фухито вскочил и бросился туда, презрев поредевший град стрел.

Почуяв запах крови, на двух берегах испуганно заржали лошади.

Фухито ступил по колено в воду, и его пятки утонули в мягком иле. Подле него выстраивались воины, а напротив спрыгивали с моста в ледяную речку солдаты Тайра. Фудзивара удобнее перехватил катану, готовясь занести ее для первого удара. Они заняли удобное положение, перекрыв единственный подступ к крутому, покатому берегу. В этом месте речка мелела, и ее с трудом, но можно было перейти. Чуть дальше же вода накрывала с головой, и потому можно было не опасаться, что кто-то из людей Тайра сможет обойти и их и выбраться на берег в стороне, нанести удар в спину.

Их сил хватит, чтобы выдержать прямую атаку. Не так уж много солдат нужно, чтобы защитить узкий подступ к берегу.

— Токи-но-коэ! [28] — зло закричал Фухито и стремительно шагнул вперед, чтобы первым встретить врага.

Его катана с чавкающим звуком вспорола чью-то плоть, и он увидел, как закатились глаза поверженного солдата.

Очень скоро река вокруг них стала алой от крови, а ее течение унесло мертвые тела на много тё вперед.

— Токи-но-коэ! — раздавался то с одной, то с другой стороны старинный самурайский клич. Непримиримые соперники умирали с одними словами на устах.

Фухито потерял счет времени; иногда ему казалось, что небеса и земля поменялись местами — настолько все смешалось перед глазами. Он падал и уходил с головой в воду, поднимался, отфыркиваясь, в потяжелевшей, набухшей одежде, что стесняла движения. Он убивал и получал ранения, отступал и шел вперед. Перешагивал через мертвых — своих и чужих.

Ярость питала его изнутри, не позволяла опустить катану. Схожую ярость он видел и в глазах воинов: расправа над Такеши произошла в их присутствии, и за поруганную честь своего господина они отплатят сполна.

Фухито рычал сквозь зубы, когда стало невыносимо раз за разом вскидывать оружие; стискивал зубы и замахивался вновь.

В конечном счете их спасли сумерки и ярость — столь истая, что заставила Асигаку отступить на берег. Он первым опустил оружие и велел своим воинам уходить.

Фухито пошатнулся, с трудом удержав в ослабевших руках катану. Он оглядел оставшихся воинов: мертв был каждый второй.

С противоположного берега долетали приглушенные стоны и ругательства: Асигака уводил людей.

— Они уходят, — среди воинов прошел удивленный шепот. Мало кто из них надеялся увидеть новый рассвет. Но свою жизнь каждый собирался продать задорого.

Возле самых подступов к берегу Фухито увидел Кенджи-саму. Его катана была в крови, и против воли Фудзивара улыбнулся деревянными губами. Он приказал трем своим людям всячески оберегать главу клана Минамото, который все же изыскал возможность скрестить с врагом катану.

Кенджи-сама смерил его долгим взглядом, и Фухито понял, что ему еще предстоит ответить за проявленное своеволие.

Они разожгли костер и перевязали самых тяжелых раненных, выдвинувшись в путь в час перед рассветом.

К полудню их поредевшее войско достигло границ Фудзивара.

* * *

Хиаши Фудзивара был желчным, неприятным стариком. Его волосы уже давно побила седина, и сейчас они были белыми, словно снег на горе Фудзияма.

Выслушав рассказ о произошедшем, он свел на переносице густые брови и хмыкнул.

— Ты втянул в это наш клан, племянник, хотя, видят Боги, я был против!

В ушах Фухито шумело от полученных ран, но он смог поднять голову и встретиться с дядей взглядом. Тот смотрел насуплено, рассерженно.

— Но подпись на соглашении о союзе — твоя, — заметил Кенджи и сделал глоток чая, невозмутимо выдержав взгляд старика.

Они с Хиаши слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы Кенджи могли обмануть его слова или недовольство.

Почти бесшумно разъехались двери, и в комнату с подносом вошла Ёрико-сан. Как и всякий раз в ее присутствии, взгляд Хиаши потеплел. На жену своего племянника он смотрел с почти отеческой любовью, которой редко удостаивался сам Фухито.

Поклонившись, Ёрико-сан присела перед низким столиком и принялась расставлять на нем пиалы и чаши. После трех дней, проведенных в пути на рисе и воде, даже столь скромная трапеза будоражила аппетит.

Хиаши не притронулся к еде и, сложив на груди руки, ждал, пока закончат Кенджи и Фухито.

— Хорошо бы сперва наказать Токугава за предательство, — сказал он.

— На это еще будет время, — Кенджи отложил в сторону палочки. — Нужно спешить. Тайра непременно ответят на поражение.

— Я приказал разрушить все мосты вдоль по Удзи на много ри в обе стороны, кроме основного, дорога по которому ведет в поместье. У нас достаточно времени.

Кенджи широким движением сдвинул на край стола опустевшие пиалы и развернул карту.

— Нужно ждать нападения здесь, здесь и здесь, — он пальцем указал на три точки, две из которых были вблизи границ Минамото, а одна — в месте, где Удзи вытекала из озера Оми. Там начинались земли клана Ода, боковой ветви Тайра.

Хиаши, проследив за его движениями, согласно кивнул, отчего пряди его длинных белых волос скользнули со спины на грудь. Он нахмурился, и глубокие морщины появились на лбу и щеках.

— Фухито, вечером отправишься на юг, к озеру. Возьмешь с собой… четверть наших воинов. А сейчас оставь нас.

В глазах мужчины что-то вспыхнуло, и он поджал губы, но молча склонил голову, поднялся и вышел. С главой клана не спорили.

— Тайра ударят очень скоро, если не ударили уже. Вы слишком долго добирались, — жестко сказал Хиаши.

— Из Эдо я отправил гонца в поместье, Яшамару должен будет собрать солдат и встретить Тайра. Я уверен, что они начнут с моих земель.

— Ты поручил это мальчишке, — более доброго слова у Хиаши для жениха своей племянницы не нашлось.

Он был прав в чем-то: Нарамаро действительно был моложе Фухито и Такеши, но Кенджи ни за что не назвал бы его мальчишкой. Он видел их в сражении, всех троих.

— Больше некому, — скривившись, сухо ответил Кенджи.

— Что ты будешь делать, если они станут присылать тебе сына по частям?

Хиаши смотрел на него цепко, безотрывно, стремясь уловить малейшее проявление эмоций.

— Мстить. Ты хочешь спросить, не дрогну ли я, не сдамся ли? — процедил Кенджи сквозь зубы. — Будь на твоем месте другой…

— Да, хочу, — Хиаши отвернулся. — Потому что не уверен, как поступил бы, окажись на твоем месте. А я собираюсь отдать тебе своих людей.

— Ну что ж, — с горечью усмехнулся Кенджи, — знай, что я не отступлюсь. Пока хоть кто-то из Тайра жив.

* * *

— Я попрошу Хиаши-саму отправить вас в летний дом в горах. Там безопаснее.

Руки Ёрико, державшие расческу, дрогнули, но она продолжила водить ею по длинным волосам мужа.

— Пусть Акико уезжает вместе с нашей дочерью. Я поеду с тобой, — сказала она и почувствовала, как напрягся ее муж.

— Нет, — отрезал Фухито. — Это не обсуждается.

— Я онна-бугэйся! — прошипела Ёрико, сплетая черные пряди в сложную косу. — И я не стану бездействовать, когда наш клан в опасности.

Фухито подорвался на ноги и обернулся к ней столь стремительно, что Ёрико едва успела отскочить. От чрезмерного усилия на его повязках выступила свежая кровь, но мужчина едва ли это заметил. Все его внимание было устремлено на непокорную жену, с разметавшимися по плечам волосами и пылавшим взглядом.

— Я прикажу тебе, — предостерег он.

— А я обращусь к Хиаши-саме. Он согласится, я уверена, — Ёрико вздернула подбородок, но почти сразу же пожалела о сказанном, когда увидела, как дернулся и скривился Фухито.

Она выждала какое-то время и приблизилась к нему, мягко ступая. Уперлась лбом в плечо, прохладными губами коснулась напряженных мышц.

— Фухито, пожалуйста, мое сердце не спокойно, когда ты уезжаешь один. Ты дозволял мне раньше…

— Раньше у нас не было ее, — глухим голосом ответил он, указав на люльку, в которой мирно сопела их дочь.

— Я принесу больше пользы рядом с тобой в бою, чем здесь, — Ёрико принужденно рассмеялась. — За дочерью присмотрит Акико. Она справляется с этим намного лучше меня.

Фухито прикрыл глаза. Кажется, на спор с женой у него не осталось сил. Он вспомнил, сколь яростной была Ёрико в бою, как без промаха била в цель. Вспомнил, кем она была до свадьбы с ним.

— Хорошо, — выдохнул он и опустился обратно на татами, позволив жене доплести себе косу.

— Спасибо, — счастливо прошептала Ёрико, и ее губ коснулась мимолетная улыбка.

Она закончила прическу и подошла ко встроенному в стену шкафу, в котором хранилось столь заветное для нее боевое облачение.

— Кенджи-сама постарел, — сказала она, погладив кольчугу. — То, что случилось с Такеши-саном, его очень подкосило.

Фухито рвано выдохнул, словно ему вдруг стало слишком больно, чтобы говорить.

— Он… он сдался Тайра за всех нас.

— Может быть, Боги будут к нему милосердны.

— Он не верит в них, Ёрико.

Они отправились в путь незадолго до рассвета. Фухито хмуро и мрачно разглядывал облаченную в доспехи жену и лишь крепче сжимал поводья. Ёрико происходила из горного клана, и ее учили обращаться с оружием, едва она начала ходить, как учили мальчиков во всех самурайских родах.

Глупо было полагать, что рождение дочери изменит в ней то, что она сама впитала с молоком матери.

«Вы должны разбить их, — он вспомнил приказ Хиаши-самы. — Напасть первыми и разбить. Затяжное противостояние не в наших интересах: мы не сможем обороняться от Ода на юге и одновременно воевать с Тайра».

Такого допустить Фухито не мог. Он еще собирался поквитаться с Тайра лично за то, что они сделали с Такеши.

Он сцепил зубы, уловив восторженные взгляды воинов, которыми те проводили его сошедшую с крыльца жену. Ёрико с легкостью забралась на жеребца, потрепала того по холке и поправила на плече колчан со стрелами.

Фухито посмотрел на стоящих в дверях главного дома дядю и сестру и ударил пятками по лошадиным бокам, сорвавшись с места.

Глава 22

Благая весть

После отъезда Нарамаро-сана и Яшамару-сана поместье опустело. Они забрали с собой почти всех солдат, оставив с ней не больше двух десятков под предводительством Масато-сана, и теперь Наоми очень хорошо могла прочувствовать значение слова «одиночество».

От ее привычных, повседневных дел, которыми она занималась раньше, осталась едва ли десятая часть. Ей не о ком было заботиться; приглядывать, чтобы вкусно и сытно кормили, чтобы вовремя менялась прохудившаяся одежда, чтобы слуги расторопно убирали солдатские минка.

Мало с кем Наоми могла обменяться и парой слов: не с Мисаки же и Мамору ей обсуждать войну!

Первые несколько дней она бродила по поместью неприкаянной тенью, то и дело натыкаясь на места, нахождение в которых причиняло почти физическую боль. Площадку, где она наблюдала за тренировками Такеши и недолго тренировалась с ним сама, Наоми теперь обходила дальней дорогой.

Равно как и конюшни, и солдатские минка, и комнату для трапез… впрочем, едва ли в поместье нашлось бы место, которое не напоминало ей о Такеши.

Иногда она задумывалась, пыталась отыскать среди бушевавших внутри чувств разумное зерно. Пыталась понять, отчего ее тоска была столь острой. Столь горькой. Разъедающей душу, выжигающей сердце дотла.

«Я ведь так мало о нем знаю! Почти ничего».

И буквально через секунду перед глазами проносился десяток воспоминаний, показывающих, как сильно ошибалась Наоми в подобных суждениях.

Она знала о Такеши много больше, чем сама могла представить.

Она знала, как часто он может дышать, как крепко сжимать в объятиях, излившись в нее.

Как он обуздывает свой гнев и ярость, как держит удар.

Как он скрипит зубами, разглядывая ее избитое тело.

Как ласковы его руки, когда он накладывает повязки.

Как нежно скользят его ладони по ее коже.

Она знала, как сильно он любит отца, любил мать и сестер и будет ненавидеть брата до последнего вздоха.

Как избегает ту часть поместья, в которой некогда жил его большой клан.

И еще Наоми помнила, как смотрел он тогда — в последний раз.

Из бездны болезненных воспоминаний ее выдернуло послание Нарамаро-сана. Он предупреждал, что в скором времени им понадобятся все лекарственные снадобья, которые она сможет достать. А еще — знамена, с которыми надлежало идти в атаку.

И Наоми вновь погрузилась в водоворот хозяйственных дел. Из прочитанных трактатов она неплохо помнила лекарственные растения, и знала, что и как следует смешать, чтобы получить необходимую настойку или мазь.

Теперь ее дни были наполнены горьким вкусом трав, что оседал на языке, пучками и связками, ступками и пестиком, о который поначалу она стесывала ладони до кровавых мозолей, хоть и привыкла держать в них оружие.

Вместе со слугами она собирала травы в обширном саду, отправляла на поиски солдат — ей самой они не позволяли выйти за ворота поместья; перебирала, сушила, толкла, смешивала, выжимала…

В ее же руки со всех обширных земель Минамото стекались сведения об ожидаемом урожае, о забранных в солдаты крестьянах, о тяготах деревень, оставшихся без мужской силы. Наоми не чувствовала себя вправе разрешать подобные проблемы, но больше было некому.

Несколько раз ей даже пришлось осуществить правосудие: в сопровождении Масато-сана, Мамору и нескольких солдат она навещала деревни, из которых пришли вести о совершенных проступках, и назначала наказания для провинившихся. Мисаки рассказала ей, что Кенджи-сама или Такеши-сама занимались подобными вещами лишь в редких случаях, когда провинность была столь серьезной, что без вмешательства господина обойтись было нельзя. В остальном же правосудие осуществляли старосты.

Но сейчас шла война, и малейшее послабление могло обернуться большой проблемой. Да и крестьянам следовало напомнить, что над ними все еще есть власть клана Минамото, что у них есть госпожа.

Наоми претило приговаривать людей к отрубанию рук — за воровство — или головы — за предательство, но иного ей не оставалось. Помогала мысль, что Кенджи-сама, верно, ждет от нее стойкости и решительности, ждет, что она справится с ведением дел поместья и управлением деревнями.

Она не собиралась его подводить. И потому старалась.

Старалась походить на Минамото чуть больше, чем на самом деле. Старалась вести себя как Минамото. Поступать так, как поступил бы Кенджи-сама… или Такеши.

Хотя вспоминать его Наоми зареклась.

Постепенно она привыкла и к своим новым обязанностям, и к одиночеству, перестав обращать внимание на стремительный бег времени. Отметками ей служили не дни или недели, а послания — от Кенджи-самы или Яшамару-сана. Они приходили редко, и каждое Наоми разворачивала с замиранием сердца, боясь прочесть горестные вести.

Но Боги были милостивы к ней. И к тем, за кого болела ее душа.

Если послание долго не приходило, то отражение своего тоскливого взгляда Наоми видела в глазах Мамору и Мисаки, без меры переживавших об отце. В нервозности Такуми-сана, отчаянно старавшегося казаться невозмутимым. В затихавших разговорах воинов.

Ожидание порой могло быть до крайности болезненным.

Однажды утром Наоми проснулась и, подойдя к окну, обнаружила на деревьях яркую зеленую листву. Теплое солнце светило ей в глаза, а в воздухе сладко пахло вишней.

Начинался май.

* * *

Приложив к лицу смоченную в прохладной воде тряпицу, Наоми стерла выступившую испарину. Жара под конец весны стояла невыносимая, и большую часть дня она задыхалась от нехватки свежего воздуха и покрывалась потом. Ночью становилось легче, но ненамного.

Наоми одернула задравшийся хададзюбан, чтобы тот прикрыл ей коленки. Она сидела на полу у распахнутого настежь окна, пережидая очередной приступ тошноты. Не следовало ей есть позавчера на ужин рыбу — после месяца, проведенном на одном лишь рисе, ее организм не усвоил непривычную пищу.

Рядом с ней валялся раскрытый свиток — послание от Кенджи-самы, доставленное утром одним из солдат. Обычно они использовали птиц, но в этот раз нельзя было допустить, чтобы свиток оказался в чужих руках. Слишком важен он был.

Завтра к вечеру в поместье тайно доставят Акико-сан. Кенджи-сама не писал прямо, но Наоми сопоставила все известные ей факты и догадалась, что члену семьи Фудзивара было опасно оставаться в землях клана. Что Фухито-сан еще недолго сможет сдерживать клан Ода, который теснил их со стороны озера.

У Наоми волосы на голове шевелились от ужаса при одной мысли, что может случиться с ним. С ним и Ёрико-сан, которая сопровождала его в походе. Она знала, что Акико-сан возьмет с собой их маленькую дочь. И в поместье Фудзивара останется лишь Хиаши-сама.

Наоми смахнула прилипшие ко лбу волосы и запрокинула голову.

Куда побежит она, если однажды враг окажется у ворот поместья? Где она сможет скрыться?

Она не задумывалась о подобном исходе раньше; верила в воевавших мужчин. Но теперь, когда Акико-сан была вынуждена оставить земли своего клана, Наоми не могла перестать волноваться.

Хотя крохотная частичка ее души и была рада. Не горестям, обрушившимся на клан Фудзивара, не грозившей Фухито-сану и Ёрико-сан опасности. Она радовалась тому, что больше не будет в поместье одна. После того как вместе с частью крестьян забрали Мамору, и она осталась лишь с Мисаки, Наоми хотелось выть от одиночества. Воины почти постоянно находились в патрулях, а многих слуг она отпустила — справлялась и своими силами.

Все еще чувствуя подступающую к горлу тошноту, Наоми осторожно перебралась на футон. Привычно подвинулась на самый его край, оставив большую часть пустой. Так она делала, когда Такеши еще ночевал в этой комнате. Когда она спала здесь не одна.

Как же это было давно. Больше семи недель прошло.

Наоми зажмурилась, вспомнив, как прижималась к мужу по ночам. Он никогда не отстранялся, хотя ни разу не обнял ее первым. Она не переставала думать о нем, но постепенно свыкалась с тоскливым, тянущим чувством, заполнившим ее изнутри. С пустотой на его месте за столом, с пустотой на его части футона. С молчанием, в котором ей приходилось теперь жить.

Кенджи-сама ничего не писал ей о Такеши, и Наоми даже не знала, что с ним. Но надеялась, что он еще жив. Надеялась, что не сломлен пленом Тайра. Она вздрагивала всякий раз, как вспоминала уродливое клеймо на его груди.

Что Тайра сотворят с ним на сей раз?..

Наоми села столь резко, что волосы упали ей на лицо и закрыли глаза. Она мотнула головой и прикусила губу. Последние несколько минут ей не давала покоя какая-то мысль. Что-то очень важное все цеплялось на грани ее сознания, царапало изнутри, но никак не желало оформиться в нечто ясное.

И подобное она ощутила не впервые. Последние пару недель это чувство частенько накатывало на нее, заставляя нервничать.

Она никак не могла уловить, с чем оно было связано.

— Пару недель… — шепнула Наоми. — Последние пару недель…

И тотчас ее пробил холодный пот. Она испуганно и шумно вдохнула, вскинув к лицу руки.

Последние лунные крови были у нее много-много недель назад.

Наоми медленно, очень медленно подняла склоненную прежде голову, удивляясь странному шуму в ушах. Также медленно она поднесла к животу раскрытую ладонь.

Этого просто не могло быть.

Перед ее глазами заплясали разноцветные круги.

Ни разу прежде Наоми не задумывалась о своей лунной крови. Она забыла о ней, ведь столько всего случилось с того дня, как она покинула родовое поместье!

— Как… — произнесла она, — как такое возможно?

Она издала полувсхлип-полустон.

Ее ведь пытались отравить. Ее похитили и избили. Ей изрядно досталось в вечер того злополучного приема.

Как она могла сохранить дитя?

— Крови нет из-за постоянных волнений, — сказала Наоми. — И переживаний.

Но стоило ей только задуматься, стоило допустить такую возможность, стоило разрешить себе, как память услужливо принялась подбрасывать десятки незначительных мгновений, десятки мелочей, на которые прежде она не обращала даже внимания. А теперь могла связать воедино.

Тошнота. Слабость. Возбуждение, переходящее в апатию. Слезы. Беспричинный смех. Злость. Обида. Тоска. Ночная испарина. Головокружение. Отсутствие аппетита.

Наоми, пошатнувшись, встала и накрыла ладонями живот. Она ничего не почувствовала, но отныне знала.

Ребенок рос в ней.

Глава 23

Долг

— Мы больше не сможем удерживать равнину, — сказала Ёрико, разрезав повисшую в походной палатке тишину.

— Мне передать это Хиаши-саме? — посланник из поместья Фудзивара, прибывший на рассвете, изогнул брови и нетерпеливо постучал пальцами по столу.

Фухито сцепил зубы, отводя от него взгляд.

— Нет, — глухо сказал он, смотря на развернутую карту. — Передайте, что мы отобьемся.

— Но, господин… — начал было один из его советников — Сатоки, но осекся, повиновавшись взмаху руки.

Ёрико промолчала, неодобрительно поджав губы и скрестив руки на груди.

Фухито и без их возражений понимал, что не добьется ничего своей ложью. Но признаться Хиаши-саме в том, что они проигрывают клану Ода, он не мог. И не хотел. И собирался отдать свою жизнь, но не допустить, чтобы враги прорвались сквозь них.

— Хиаши-сама может не беспокоиться. Мы не подпустим Ода к поместью, — сказал он уверенно.

Битвы с Ода уже давно шли на землях клана Фудзивара. И каждый новый день они теснили отряд Фухито все сильнее и сильнее. Вчерашним утром им удалось укрепиться на небольшой возвышенности, которая оставалась едва ли не единственным препятствием на пути к полноценному вторжению в земли Фудзивара.

И Фухито не собирался отступать. Он или умрет, или не сдвинется с места.

Когда посланник вышел из походной палатки, а с улицы донеслось ржание его коня, Ёрико решилась заговорить.

— Я знаю, — предвосхитил ее Фухито, уловив краем взгляда движение жены. — Но мы можем тут задержаться. Слева и справа лес, возвращаться и обходить нас Ода не станут, я уверен. Возвышенность под силу удержать и небольшому отряду. А у нас есть несколько десятков.

«Измученных продолжительными, непрерывными боями, в которых был ранен каждый второй», — могла бы возразить ему Ёрико, но она промолчала.

— Идемте, — Фухито откинул полог палатки, — присоединимся к остальным.

По его приказу воины собирали в кучи сухую, пожухлую траву и тонкие ветки, поливали их смолой и разбрасывали по земле. Фухито планировал поджечь это заграждение при очередном нападении Ода. Если бы у них было время, он непременно велел бы вырыть неглубокий ров и начинить его острыми кольями.

Но передышки ждать не приходилось.

Свой лагерь они разбили в лесу, и сейчас высокие стволы деревьев заслоняли пасмурное, серое небо. Вокруг палаток даже днем царил полумрак, и густая зеленая поросль почти не пропускала к ним солнечный свет. Впрочем, в последнее время солнце показывалось совсем нечасто, и над их головами нависали тяжелые дождевые облака.

В лагере работали молча и сосредоточенно; уставшим воинам было не до пустой болтовни. Потому Фухито и ненавидел затяжные противостояния: они угнетали войско, подрывали его дух.

— Смола скоро выйдет, господин, — окликнул его один из солдат, когда он проносил мимо охапку сухой травы.

— Сколько осталось?

— Меньше полведра.

Того, что они уже успели просмолить и разбросать по возвышенности, им надолго не хватит. Будет гораздо больше едкого дыма, чем открытого огня, но и это может сыграть им на руку.

Если только им повезет, и ветер будет к ним благосклонен.

— Используйте все до последней капли, — велел Фухито и зашагал из лагеря на открытую местность.

С возвышенности путь, проделанный его войском при отступлении, лежал как на ладони. Вдалеке он различал вражеские знамена, видел сизоватый клубящийся дымок — Ода не больно скрывали свое расположение, ведь им было неоткуда ждать нападения. Нечего опасаться.

— Фухито.

Он замер, услышав голос жены. Он знал, о чем она собиралась просить.

Ёрико стояла позади него, держа в руках ветки, и ветер трепал ее волосы, выбившиеся из двух аккуратных пучков. На ее левой щеке змеилась царапина, а повязки на пальцах правой руки скрывали полученное от сорвавшейся тетивы ранение.

Среди остальных воинов Ёрико пострадала меньше всего — Фухито ее берег.

— Отпусти меня, — она обошла его и требовательно заглянула в глаза. — Ты же видишь, что иного не остается.

В их отряде не многие могли соперничать с Ёрико во владении луком, но в умении прятаться и скрываться в лесу ей и вовсе не находилось равных. И она хотела воспользоваться своим навыком и подкрасться к войску Ода с тыла. Внести сумятицу и переполох, устроить пожар, напугать лошадей — сделать что угодно, лишь бы задержать их победное шествие по землям Фудзивара.

Фухито противился этому, как мог. Ему невыносима была сама мысль, что он дозволит жене отправиться в лагерь врага. Что отпустит ее туда в одиночестве. Что отдаст такой приказ.

— Ты никогда не мог угнаться за мной в лесу, — напомнила Ёрико, выделив голосом обращение. — Ода не найдут меня, а если найдут, то не смогут схватить.

— Раньше я тоже не думал, что они пробьют в нашей защите брешь. Что проникнут так глубоко в земли клана, — парировал Фухито и решительно зашагал в сторону лагеря за новой охапкой травы.

— Тут совсем другое, — Ёрико поспешила за ним, на ходу затягивая туже пояс на своих хакама.

— Нет, — отрезал он и со злости взял из кучи столько веток, что едва смог их нести.

— Это потому, что я твоя жена! — негодуя, прошипела Ёрико.

Солдаты в лагере поворачивали головы им вслед, прислушиваясь к спору. До того дня подобные перепалки меж ними не случались.

— Будь на моем месте Сатоки, ты бы его отпустил!

Фухито остановился, бросив на землю свою ношу, и зло сверкнул глазами. Его первым посылом было отчитать зарвавшуюся жену, отправить варить рис у походного котелка. Но прежде, чем слова сорвались с его губ, он, нахмурившись, задумался.

Возможно они не выстоят в грядущем нападении. Возможно им в этой жизни осталось увидеть лишь один завтрашний рассвет. Возможно Ёрико будет в большей безопасности в лесу, подальше от их лагеря. Возможно эта вылазка сохранит ей жизнь.

— Хорошо, — на выдохе сказал Фухито. — Отправляйся прямо сейчас.

Удивление, вспыхнувшее на лице Ёрико, сменилось удовлетворенной улыбкой. Она коротко кивнула ему и, развернувшись на пятках, побежала в лагерь собирать с собой нехитрую поклажу.

Подавив вздох, Фухито собрал рассыпавшиеся по земле ветки и отнес их вниз по холму, добавив к одной из куч. Ветер бил ему в спину, внушая надежду, что во время нападения едкий дым заволочет войско Ода, парализует их продвижение, а горящая смола напугает лошадей.

Когда он вернулся в лагерь, Ёрико уже дожидалась его у палатки. Она брала с собой лишь кинжал и небольшую заплечную сумку, чтобы ничего не обременяло и не стесняло ее движений.

«Будь осторожна», — сказал бы он, находись они наедине друг с другом.

«Береги себя», — сказала бы она, не окружай их плотное кольцо солдат.

— Ёрико уходит к лагерю Ода, — вместо этого произнес Фухито недрогнувшим голосом. — Она попробует отвлечь их и отсрочить атаку.

Так тяжело ему не было, даже когда они отступали из императорского дворца, оставив Такеши в руках Тайра.

Ёрико поклонилась ему, улыбнувшись лишь глазами, и через пару мгновений уже скрылась в густых зарослях кустарника.

— Посади на деревья лучников, — проводив ее долгим взглядом, велел Фухито подошедшему Сатоки. — Я хочу, чтобы они контролировали весь подъем на возвышенность.

— Не будет ли разумнее укрепить ими войско на земле?

— Нет. Пусть обстреливают Ода, когда те будут приближаться. Умереть вместе с нами они успеют всегда, — Фухито безрадостно улыбнулся.

Он ошибся в своих предположениях — Ода не позволили увидеть им еще один рассвет. Они напали гораздо раньше, лишь рассеялся стелившейся над землей туман, да заслоненное облаками солнце слегка прогрело воздух. О своем выдвижении Ода оповестили их, звонко протрубив в боевой рог — к тому моменту солдаты в лагере только-только извели всю смолу, а с ухода Ёрико прошло не больше часа.

Услышав рог, Фухито медленно распрямился и приложил к сощуренным глазам ладонь. Взгляды всех воинов были сейчас прикованы к нему; он чувствовал их спиной. У них было мало, очень мало времени до того, как Ода достигнут поляны перед возвышенностью, но Фухито был уверен: его хватит, чтобы они смогли закончить одно крайне важное дело.

Он вытащил из прически две длинных шпильки, позволив волосам разметаться по спине, и начал скручивать их в тугой жгут на темени, скрепляя шнурками. Фухито по-прежнему стоял к своим воинам спиной, но был уверен, что каждый из них вторит сейчас его движениям. Точно также переплетает свои волосы в особую прическу. Для особых случаев.

Для случаев, когда самурай готовился к смерти.

Никто из них прежде не делал такой прически, но каждый знал выученные еще в глубоком детстве движения.

Фухито затянул последний шнурок и улыбнулся, неторопливо повернулся и зашагал к разбитым в лесу палаткам. Давно привычные к сражениям воины облачались в легкие, походные доспехи. Меж ними не было разговоров, и кругом царила утренняя, еще спокойная тишина — предвестница грядущей бури. Был слышен лишь шелест молодой листвы на деревьях, хруст веток под ногами мужчин да скрежет металлических пластин на доспехах.

Затянув шнурки на нагруднике, Фухито надел наручи и подпоясался. Он потянулся к катане, проверив, легко ли та выходит из ножен, и погладил рукоять второго, более короткого меча.

— Лучники, по местам, — приказал он, повернувшись к своим воинам и убедившись, что каждый из них закончил облачение.

«Надеюсь, Ёрико переживет этот день».

Несколько безмолвных теней метнулось к деревьям; остальные начали стягиваться к пологому месту на возвышенности, ведя под узды лошадей: там еще предстояло развезти костер, из которого они зажгут свои стрелы. Вбить в землю древко с полотнищем, на котором был вышит герб клана Фудзивара. Проститься со всем, что окружало их.

— Пусть подойдут как можно ближе, — сказал Фухито, поравнявшись с Сатоки. — Только тогда подожжем траву.

У Фухито не было причин сомневаться в своих воинах и раньше, но сейчас он по-настоящему гордился, когда не заметил страха на лице ни у одного из них. Не почувствовал их паники. Все было верно: трусов убили в прошлых сражениях. Сейчас его окружали одни храбрецы.

— Сатоки, — негромко позвал Фухито, не отводя взгляда с горизонта. Вдалеке он уже мог различить знамена Ода, что трепетали на ветру. — Возьми свой десяток и скройтесь в лесу. Постарайтесь обойти их.

— Фухито-сама, разумно ли? — мужчина искоса посмотрел на него. — Если я уведу своих воинов…

— Мы выстоим, — Фудзивара перебил его, не дослушав, и нахмурился. — Уходите сейчас.

Коротко поклонившись, Сатоки подал знак солдатам следовать за ним и бегом направился в сторону леса. Оставшиеся воины недоуменно смотрели им вслед, тихо переговариваясь.

— Так нужно, — это было все, что он сказал им.

Звук рога вновь разрезал опустившуюся на возвышенность тишину; на этот раз он прозвучал гораздо ближе.

Конь под Фухито нетерпеливо перебирал копытами и фыркал, готовясь сорваться с места. Когда расстояние между их войсками сократилось до пары тё, Ода замедлились в своем продвижении. Люди Фудзивара возвышались над ними, закованные в доспехи, восседающие на лошадях. Ветер бил им в спину, и за ними было преимущество.

— Лучники! — громко позвал Фухито и поднял левую руку вверх. Одновременно с тем, как он опустил ее, в воздух взметнулся десяток горящих стрел. Второй залп последовал через короткую паузу.

Стрелы упали в пропитанный смолой сушняк, и он затлел, а ветер еще сильнее раздул те искры.

Не прибавив больше ни слова, Фухито ударял пятками коня и рванул вперед, чтобы успеть ударить, пока Ода не справились с сумятицей, внесенной в их ряды черным, едким дымом. Он слышал, как за ним потянулись конные воины, а следом — побежали пешие. Ветер свистел у него в ушах, а под копытами жеребца тлела земля. Навстречу им летели редкие стрелы, и, верно, ни одна из них не достигла своей цели.

Они ворвались в черное облако дыма, разрезав его, нахлынули на Ода, встретив ожесточенное сопротивление с их стороны. Фухито занес катану, ударил наотмашь, почти не глядя. Ему не было нужды смотреть, куда бить, чтобы попасть в цель — противники были повсюду.

Воздух задрожал от ржания перепуганных лошадей, которые нередко принимали на себя удары, что должны были достаться их хозяевам. Несколько животных уже билось в предсмертной агонии на земле, скинув всадников и придавив некоторых своей тяжестью. Жеребец под Фухито встал на дыбы, и он сам едва удержался в седле.

Едкий дым делался еще плотнее и гуще, и теперь резал глаза также людям Фудзивара. Но это было неважно. Главное — они смогли воспользоваться своим минутным преимуществом и ошеломить Ода. Они нападали, а не оборонялись — вот что значимо.

Противник превосходил их численностью, по меньшей мере, в два раза. Фухито это знал и не питал надежд на исход боя. Но напоследок он собирался унести с собой столько жизней, сколько сможет.

Пока ты дышишь, ты жив. Пока ты жив — сражайся.

Так учили их.

Кровь залила Фухито глаза. Он крутился на месте волчком, безостановочно рубя все, до чего мог дотянуться. Лошади топтались по пропитанной кровью земле, по мертвым и тем живым, кому не повезло устоять на ногах. Фухито не видел ничего дальше своей вытянутой руки, и в таком положении любое нападение становилось неожиданностью. Решившись, он спрыгнул на землю и от души ударил жеребца по крупу, надеясь, что умное животное сможет уцелеть в развернувшейся бойне.

Фухито вытащил из ножен второй более короткий меч — вакидзаси. Он тяжело закашлялся: здесь, внизу дым разъедал грудь, изнутри выжигая легкие. Со всех сторон доносились стоны раненых и умирающих, и Фудзивара надеялся, что людей Ода среди них было больше.

Он сошелся сразу двумя; кто-то из воинов прикрыл его со спины, приняв удар третьего на себя. Заскрежетали катаны, высекая в воздух искры. Вздулись жилы на напряженных лицах мужчин, заскрипели плотно стиснутые зубы.

Им удалось разнять скрещенные мечи, и Фухито шагнул назад, изготовившись к новой атаке. В дыму он едва видел силуэты перед собой и не мог разглядеть доспехи, которые помогли бы ему узнать противника. Но и без доспеха, по одному лишь его мастерству Фудзивара догадывался, что сражается с кем-то из старшей ветви Ода. С наследником клана или одним из его братьев.

Им не удалось сойтись второй раз: битва развела их в разные стороны, но Фухито подумал, что едва ли найдет сегодня более достойного противника, смерть от руки которого не станет для него позором.

Он устал раньше, чем рассчитывал — сказывалось напряжение последних недель. За его плечами лежал груз прошедших битв и полученных ранений, и сейчас Фухито почувствовал, что близок к краю. Он не отдавал отчета своим действиям и двигался, руководствуясь одними лишь инстинктами.

Он пропустил удар в левое плечо, и ему пришлось отбросить вакидзаси в сторону — он больше не мог удерживать меч.

Ода теснили их, постепенно заключая в кольцо. Десятку Сатоки, неожиданно появившемуся из леса, удалось на несколько минут отсрочить исход битвы, но не преломить его.

Фухито двигался тяжело и слишком медленно, словно он был пьян. Его реакция уже не было столь острой, как прежде, и он не успевал ставить блоки, и сыпавшиеся на него удары высекали из доспеха искры. Он споткнулся и едва не упал: Сатоки, сражавшийся с ним бок о бок, успел подхватить и подставить плечо.

— Фухито-сама… — его голос оборвался, потонув в шуме битвы.

Когда Ода окружили их, заставив биться в тесном контакте друг с другом, силы Фухито были на исходе. Он мог лишь механически вскидывать катану и отражать удары, и на что-то большее был не способен. Он знал, что должен броситься в последнюю атаку, но не мог с собой совладать.

И когда он рухнул от усталости и ран на колени, где-то вдалеке раздался знакомый звук рога.

Рога, что принадлежал Ёрико.

* * *

— Эй, Такеши-сама, вы где?

Он очнулся от робкого голоса девочки. С трудом разлепил покрасневшие, опухшие глаза и повернул голову в сторону двери.

Хоши стояла подле решетки — еще ни разу она не решалась подойти так близко — и с напряжением вглядывалась в полумрак его клетки.

— Который раз ты приходишь? — спросил Такеши, едва ворочая тяжелым, сухим языком. Он понял, что совсем потерялся в днях.

— Пятый, — ответила девочка, явно обрадованная тем, что он очнулся.

«Пятый раз. Пятый день, как Нанаши меня пытал».

Она просунула сквозь прутья уже привычный сверток с рисовыми лепешками, но Такеши затошнило от одного лишь взгляда в их сторону. Сцепив зубы так, что стало больно, он смог сесть, привалившись спиной к прохладной стене.

Когда-то он здесь мерз. Теперь же сгорал изнутри, обливался лихорадочным потом и едва мог шевелиться, поскольку любое движение затрагивало воспаленную грудь.

— Что с вами? — шепот девочки заполнил всю его клетку, оттолкнувшись от стен и стократно усилившись.

— Я умираю, — спокойно ответил Такеши, поудобнее устраивая затылок на остром камне.

Он наконец вспомнил, почему накануне лишился сознания. Решил обойтись без острия и выдавить скопившийся в жилах гной, не проткнув кожу. Он давил и давил, и давил грудь, пока из носа не хлынула от перенапряжения кровь, а из глаз — против воли — слезы. Красная, пульсировавшая от каждого прикосновения кожа натягивалась до предела, но не лопалась. И гной не выходил.

Такеши настойчиво продолжал терзать себя, пока его глаза не закатились, и он не соскользнул на земляной пол. Очнулся он лишь спустя полные сутки.

На коже, там, где он давил вчера, он чувствовал глубоко в печатавшиеся отметины.

Он понял, что, задумавшись, пропустил, о чем говорила Хоши, пока не услышал:

— … сказать Нобу-саме.

Вздрогнув, Такеши медленно повернул голову и увидел, что девочка вплотную приникла к решетке и настойчиво смотрела на него, словно чего-то ожидала. Он впервые мог рассмотреть ее поближе: обычно она пряталась в тени, в темноте, которую не разгонял тускло чадящий факел.

Такеши понял, почему Хоши скрывала лицо, понял, почему приобрела привычку говорить с опущенной головой. На левой щеке у нее были уродливые отметины — словно следы тяжелой болезни. Она почувствовала его пристальный взгляд и поспешно шагнула назад, неосознанно вскинув к лицу ладони.

— А на меня смотришь без страха, — только и заметил Такеши, вновь откинув голову на острый выступ на стене. Он закрыл глаза, прислушиваясь к стуку своего сердца. Звук был ровный.

Пока.

— Вас почти не видно из-за темноты, — будто бы с улыбкой сказала Хоши, и он фыркнул.

Он подумал, что, сложись все по-другому, у него могла однажды родиться дочь. Девочка с его глазами и характером. Яд от заражения проникал в его тело, все больше опутывая его своей черно-бурой сетью, и в последние дни вместо снов у Такеши были видения.

Видения будущего, которое не сбылось.

В них у него была семья. Дети. Их с Наоми дети.

Но Такеши знал, что случится вместо этого. Он умрет, и клан Минамото останется без наследника. Поместье зарастет, а ветер и дожди разрушат его главный дом. Молодые побеги оплетут деревянные подпоры, и через несколько десятков лет уже нельзя будет догадаться, что когда-то в этом месте жил большой и сильный клан. Процветающий.

Это был хороший исход.

Поместье сожгут Тайра, когда одержат победу. Они разрушат его до основания, сравняют с землей и оставят — в назидание потомкам. Ветер станет выть на пустыре, а угли, которые останутся от некогда цветущего сада, будут еще долго тлеть.

Такеши надеялся, что отец не позволит Наоми дожить до этого момента. Что убьет его жену раньше, чем кто-то из Тайра переступит порог главного дома.

— Почему вы умираете? — голос Хоши вырвал его из плена несвязанных, больных размышлений.

— Моя кровь заражена. Так случается, когда в открытые раны попадает грязь.

— Вы ведь можете сказать об этом тем, кто приносит вам еду и воду…

Предложение девочки вырвало из груди Такеши сдавленный смешок. Он повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на дитя Тайра, умудрившееся сохранить поразительную наивность.

Конечно, бусидо не имел к женщинам никакого отношения, но каждая, происходившая из самурайского рода, знала основные его ценности. Девочек начинали учить с пяти лет.

Но что можно было взять с Тайра?.. Клан без чести. Верно, с Хоши никто не занимался — а как иначе объяснить то, что она носит рисовые лепешки врагу ее деда и дяди?

— Смерть — это совсем не страшно, — повторил Такеши слова, услышанные от отца в глубоком детстве. — Каждого самурая с рождения готовят к тому, что однажды он умрет. Мы презираем смерть.

— А что тогда самое страшное? — завороженным шепотом спросила Хоши и, забывшись, вновь приникла к решетке лицом.

— Покрыть свое имя позором.

Девочка пробормотала что-то, но он не услышал. Его зубы громко и часто клацали от холода, который он начал испытывать, несмотря на внутренний жар. Такеши попытался обхватить свои плечи руками и медленно сполз на охапку сухой травы, служившей ему постелью. Он чувствовал, как стекает по вискам и шее пот, как пульсируют на груди жилы с зараженной, грязной кровью.

В какой-то момент ему перестало хватать кислорода; он часто задышал, судорожно хватая раскрытым ртом воздух. Быстрый стук сердца гулким шумом отдавался в висках, и Такеши почувствовал, как по телу прошли первые судороги — предвестники смерти.

Он знал, что будет дальше.

Совсем рядом что-то жалостливое говорила Хоши, но он ее уже не слышал. Его глаза закатились, обнажив белки, а тело дернулось раз, другой, третий. Такеши впился ладонями в землю, ломая ногти и в кровь стесывая пальцы. Грудь жгло так нестерпимо, что он был готов голыми руками разорвать на себе кожу и выпустить, наконец, тот гной и огонь, что пожирали его изнутри.

Из его ушей и носа тонкими струйками потекла кровь, когда он затих, перестав хрипеть и дергаться.

Глава 24

Расплата

Фухито жалел, что не умер — низкое, малодушное поведение. Он корил себя и за подобные чувства также, но отринуть их не мог.

Мелкий, колючий дождь бил его по щекам и покрытой повязками голове; тушил все еще тлевшую траву и очищал воздух от едкой гари. Солдаты, выстроившиеся теперь уже короткой линией, были такими же хмурыми, как серое небо над ними.

Перед строем, на расстоянии нескольких шагов стояла простоволосая, безоружная Ёрико. Фухито забрал у нее и лук, и колчан со стрелами, и даже нож, что она прятала на щиколотке. Он же запретил ей убирать волосы в традиционную самурайскую прическу, и сейчас мокрые пряди хлестали ее по лодыжкам и лезли в лицо.

Сам он стоял, опираясь на палку, то и дело норовившую провалиться в мокрую землю. Фухито едва мог ходить — полученные им утром ранения оказались столь серьезными, что едва его не убили. Но сейчас он должен был сделать, что следовало, и потому Сатоки помог ему встать на ноги и дойти до этого места.

Ёрико все это время не отводила от него настойчивого, тревожного взгляда. Фухито избегал смотреть на нее в ответ.

Он знал, что пропадет, как только увидит ее глаза. Знал, что не сделает то, что должен сделать.

Они выиграли сражение благодаря Ёрико.

Она вернулась с половины пути, когда поняла, что Ода приготовились атаковать. Она понимала, что ничем не сможет помочь, но все же вернулась. И во время бешеного бега по туманному лесу приняла решение. Оно противоречило всем заветам, впитанным ею с молоком матери, всем наставлениям отца, всему тому, что она знала и читала о бусидо. Тому, в чем она клялась.

Ёрико использовала яд. Она смазала им наконечники стрел, а после — расстреляла воинов Ода.

Бесчестно. Преступно. Позорно. Недостойно.

Она поступила так, как никогда бы не поступил истинный самурай. Она попрала все, чему ее учили. Покрыла позором и себя, и род мужа, и род отца.

Она заслуживала только смерти за свое деяние. И приговорить ее должен был Фухито.

И вот теперь она стояла в одиночестве перед строем солдат — раненных, потрепанных; перед теми, кого она спасла, и ждала, пока ее муж озвучит свое решение.

Она не видела презрения в глазах воинов, не видела в них ненависти и не слышала проклятий. Кажется, они даже жалели ее.

Ёрико пришлось прикусить губу, чтобы взять себя в руки.

Фухито не мог говорить: горло сдавливала судорога. Он бессознательно накрыл ладонью рукоять катаны и стиснул пальцы до хруста суставов. Он должен что-то сказать; молчать дольше было бы непозволительно. Он должен заговорить хотя бы из милосердия по отношению к собственной жене, такой неожиданно хрупкой сейчас.

Он вспомнил свой ужас, когда услышал ее звонкий рог, а позже — топот копыт. Ёрико порвалась в их битву настоящей воительницей, вмешалась и смогла преломить ее течение, изменить исход.

И обрекла себя на смерть, выкупив своей жизнью жизни других.

У него — впервые за всю долгую, полную сражений жизнь — зашевелились от ужаса волосы, когда люди Ода стали один за другим валиться на землю после каждого меткого выстрела Ёрико. Уже тогда было ясно, на что она решилась пойти ради спасения их жизней.

Его жена не отрицала и не искала себе оправданий. Молча повиновавшись, сняла легкий доспех, отцепила с пояса нож и скинула на землю колчан со стрелами и лук. Послушно расплела волосы и просидела в отдалении от них всех до того момента, как Фухито приказал солдатам строиться.

Дождь, начавшийся уже давно, намочил одежду Ёрико, придав ей жалкий, потрепанный вид. Но ей, казалось, было все равно: она не пыталась спрятаться, не искала укрытия в развернутых палатках. Знала, что не смеет приближаться к остальным.

Знала, что не смеет говорить с ними, чтобы не затронуть и их честь тоже.

— Ёрико, — имя жены тяжелым камнем сорвалось с губ Фухито. Он встретился с ней взглядом, и перед глазами за секунду пронеслись все годы, что они провели вместе. Задолго до свадьбы, в военных походах и битвах. — Ёрико, — повторил он, прочистив горло, и замолчал.

Наверное, он выглядел жалко сейчас в глазах своих воинов. Жалко и нелепо, раз не мог собраться и произнести короткую ритуальную фразу. Приговорить свою жену, мать своей дочери к смерти.

— Я не могу, — шепнул он так, что никто из стоящих рядом не смог различить. Потом, прихрамывая, вышел вперед и внимательным взглядом обвел своих воинов. Кажется, они все от души ему сочувствовали. — Ёрико, своим поступком ты попрала основы бусидо и навлекла на нас всех позор. Но ты остановила наступление Ода на земли Фудзивара и не позволила им продвинуться еще ближе к поместью. И ты спасла нас. Я не стану тебя казнить.

От лица Ёрико в тот миг отхлынула вся кровь. Покачнувшись, она едва устояла на ногах и задрожала всем телом.

Среди солдат пронесся сдержанный ропот, и Фухито, дождавшись, пока умолкнут их голоса, продолжил:

— Я напишу о случившемся Хиаши-саме. Пусть он выберет наказание и для тебя, и для меня.

Теперь и он стал преступником. Не смог следовать бусидо до конца, не смог казнить свою жену — и запятнал свою честь.

— Отныне и до возвращения в поместье подчиняться станете Сатоки-сану, — глухо договорил Фухито и, отвернувшись, поковылял в сторону лагеря, прихрамывая и опираясь на палку куда сильнее, чем полчаса назад.

Ёрико дернулась, чтобы побежать за ним, но остановилась после пары шагов. Нет. Ему не нужно сейчас ее присутствие.

Потерянным, потухшим взглядом она скользила по линии воинов, по ошеломленному Сатоки, который не переставал смотреть вслед своему господину. Теперь ему придется командовать отрядом — Фухито, как нарушивший бусидо, такого права лишился.

Она медленно побрела в противоположную от лагеря сторону, стараясь не замечать жалящих кожу взглядов, исходивших от людей Ода, которых им удалось пленить. Их решено было расположить подальше от лагеря — как раз в той стороне, в которую слепо направлялась Ёрико.

Кажется, они что-то кричали ей вслед — она не слышала.

Теперь из-за ее поступка умрет и Фухито. Наказание за нарушение бусидо было одно — смерть.

Она бродила вдалеке от лагеря до глубокого вечера, пока возвышенность не осветила появившаяся на небе луна. К ночи дождевые облака разошлись, и, задрав голову, можно было увидеть целые россыпи звезд.

Ёрико издалека следила, как натягивают для пленных новые палатки, как зажигаются костры и крепятся над ними котелки с кипящей водой, как медленно успокаивается лагерь, погружаясь в сон, и только ходят по его окраинам часовые.

Крадучись, она вернулась в лагерь и незамеченной пробралась к одной из палаток — Ёрико действительно умела передвигаться бесшумной тенью. Обернувшись, она откинула полог и скользнула внутрь, не удивившись горящей там лучине.

Фухито не спал. Он встретил жену безо всякого удивления, хотя это был первый раз, как они были в палатке вдвоем. За все прошедшее время он ее не касался.

Ёрико опустилась на футон рядом с ним и взяла в ладони его правую руку, прижавшись к ней лбом.

— Я не смог, — спокойно сказал он. — Уже отправил Хиаши-саме весть. Мы теперь с тобой оба отступники.

— Что я наделала… — сорванным голосом шепнула Ёрико. — Прости меня.

— Ты спасла наш клан. Это я должен просить прощения. За то, что не смог подарить тебе смерть от своей руки.

Ёрико глухо всхлипнула, с удивлением почувствовав на щеках слезы.

— Поцелуй меня, — попросила она и подняла голову с зажмуренными глазами.

Фухито потянул ее на себя, обхватил ладонями лицо и вовлек в поцелуй. Ёрико цеплялась за него почти отчаянно, словно им предстояло умереть уже на рассвете. Выросшая в суровой горной деревне, она не была склонна к нежности, но сегодня тянулась к Фухито, как никогда раньше.

Свернувшись рядом с ним клубком и устроив голову на плече, она с напряжением вглядывалась в темноту вокруг них, которую разрезал лишь слабый, исходивший от лучины след.

— Мы можем уйти, — шепнула Ёрико, — можем уйти из клана.

Она почувствовала, как Фухито покачал головой.

— Наша дочь, — сказал он. — Она станет единственной наследницей клана, когда Акико-сан выйдет замуж. Мы не должны навлечь позор и на нее.

— Ты еще можешь меня убить.

У Фухито на щеке задергался желвак, и некоторое время он молчал, сцепив зубы.

— Я сам отвечу за все перед Хиаши-сама. Я скажу, что приказал тебе воспользоваться ядом. Нашей дочери нужна мать.

* * *

Наоми стояла у ворот в поместье, чувствуя спиной недовольные взгляды солдат. Они были против того, чтобы она покидала его пределы и сама встречала Акико-сан — в землях Минамото было слишком неспокойно, отчего прибытие Фудзивара состоялось лишь спустя полторы недели после запланированного дня.

Но у Наоми уже не было сил сидеть и ждать, пока ей принесут очередные дурные вести. Она ни на что была сейчас не способна, но, по меньшей мере, могла выйти за ворота и дождаться Акико-сан.

Жалкое подобие настоящего деяния.

«И ведь пока никто не знает о ребенке», — Наоми одернула себя, когда инстинктивно потянулась прикрыть ладонями живот.

На нее по-прежнему смотрели солдаты — все, за исключением тех, кто наблюдал за дорогой.

Верно, как только станет известно о ее тягости, ее запрут в комнате, в каждом углу которой посадят по воину.

Но Наоми никому не говорила и не отправляла Кенджи-саме весть не потому, что действительно боялась усиления охраны.

В стране было слишком неспокойно сейчас, и письмо могло попасть в не те руки, а посланника могли схватить и выпытать его сообщение.

Если о ее положении узнает кто-то из врагов, это навлечет гораздо большую опасность на поместье Минамото, чем та, которая нависла над ними всеми сейчас. Пока Тайра и их союзникам мало было дело до жены Такеши; гораздо больше их ума занимал старший Минамото, Нарамаро-сан и Фухито-сан.

Но стоит им только проведать… Наоми знала, что ее захотят убить. И потому молчала, не рассказывая и не доверяя никому даже в поместье.

Но сколько еще она сможет это скрывать? К ней пришла утренняя тошнота и слабость, и теперь даже привычный рис вызывал резкое отвращение. Мисаки уже провожала ее недоуменными взглядами, и, будь девочка немного постарше, то непременно обо всем бы догадалась.

И Наоми благодарила всех Богов, что в поместье не осталось женщин, которые могли бы заподозрить неладное по ее поведению. Благодарила и одновременно ужасалась, потому что ей не у кого было спросить совета, не от кого было ждать утешения. Она была одна, и ей было страшно.

— Кто-то приближается, госпожа, — один из солдат подошел к ней и, не слишком церемонясь, придержал за локоть, чтобы отвести ближе к воротам, где ее прикрыли собой несколько воинов.

Ей сделалось стыдно: солдатам приходилось охранять ее, исполняя ее прихоть, что существенно их сегодня обременило.

За высокими спинами мужчин, ставших вокруг нее плотным кольцом, Наоми мало что видела и могла лишь слышать ржание лошадей и тихое шуршание рикши. Воины расступились, позволив ей выйти, когда убедились, что в поместье в действительности прибыли те, кого они ждали, и Тайра не воспользовались этой ситуацией, чтобы тайно их атаковать.

Не удержавшись, Наоми ахнула, когда возле Акико-сан, державшей на руках ребенка, она увидела Кенджи-саму — о его появлении она даже не догадывалась.

— Что-то… что-то с Такеши? — сдавленным голосом спросила она, забыв поприветствовать гостей должным образом. Мысли путались и мешались в голове, и все, о чем Наоми могла думать это то, что Кенджи-сама не приехал бы просто так.

Значит, что-то произошло. Что-то очень плохое и страшное.

По лицу мужчины пробежала тень, и он нахмурился, разглядывая вмиг растерявшуюся, перепугавшуюся донельзя Наоми.

— Нам ничего о нем неизвестно, — сказал он медленно. — Я не привез дурных новостей.

Облегчение, которое почувствовала Наоми, можно было увидеть: из ее взгляда исчезла появившаяся там затравленность, а к щекам вновь прилила кровь, дав немного цвета посеревшему от страха лицу.

— Я прошу прощения, — дрогнувшим голосом произнесла Наоми, взяв себя в руки. — Добро пожаловать, — она по очереди поклонилась гостям и посторонилась, чтобы пропустить их.

От сочувствующего, полного понимая взгляда Акико-сан ей стало немного легче, и она смогла сложить губы в улыбку.

«Она ведь тоже каждый день ждет, что смерть появится у нее на пороге, — подумала Наоми. — Ждет дурных вестей о Фухито-сане и Нарамаро-сане».

Кенджи-сама задержался у ворот переговорить о чем-то с воинами, а Наоми повела Акико-сан к главному дому поместья, разглядывая ее украдкой. Она увидела у нее на лице такие же сухие, измученные волнением и бессонными ночами глаза, опущенные уголки губ и недавно появившиеся на лбу морщинки.

— Как вы добрались? — спросила Наоми.

— Было трудно уехать незаметно из поместья, — вздохнув, заговорила Акико. — Но стало легче, как только мы въехали в ваши земли. Здесь намного тише и спокойнее, чем дома.

Она закусила губу и отвернулась, покрепче прижав к себе замотанного в ткань ребенка.

— Дядя велел мне взять малышку, — прошептала она спустя минуту. — На случай, если…

Акико не договорила, оборвав себя на полуслове, но Наоми поняла ее и без пояснений. На случай, если поместье захватят, а клан Фудзивара — вырежут.

Две его последних представительницы останутся в живых.

— Ей уже дали имя? — молчать было невыносимо, и Наоми решила поговорить о чем-то, что не отдается в сердце острой болью.

— Нет, — Акико качнула головой. — Фухито-сан не успел. Я называю ее просто малышкой, — она улыбнулась и откинула с лица ребенка ткань, протянув его Наоми. — Хотите подержать?

Поспешно кивнув, она с большой осторожностью взяла девочку на руки, неловко качнув пару раз. Малышка спала и причмокивала губами, а ее головку уже покрывал темный пушок.

Наоми представила, как однажды возьмет на руки своего ребенка.

Своего сына. У нее непременно будет мальчик.

— Очень красивая, — сказала она с искреннем восхищением и улыбнулась, передав ребенка Акико-сан. — Мы подготовили для вас комнату, но, боюсь, в поместье не осталось слуг, которые могли бы помочь вам с девочкой.

— Это и не нужно. Дома я справлялась сама.

На крыльце главного дома их дожидалась Мисаки с несколькими молоденькими служанками, которых Наоми оставила в поместье. Поручив одной из них проводить Акико-сан в ее спальню, а другим — наполнить теплой водой бадьи в комнатах, она поспешно вошла в дом.

— Кенджи-сама приехал, — сказала она Мисаки. — Его комната в порядке?

— Конечно, госпожа.

— Нужно принести туда воды и хотя бы лепешек. Они, должно быть, голодны с дороги… Ох, с ним прибыли еще воины. Я боюсь, у нас не хватит риса на ужин.

Наоми озабоченно прошлась по помещению, в котором готовилась пища, заглянув в каждый кипящий котелок.

— Чем мы будем их кормить?

— А я ведь говорила вам, госпожа…

— Мисаки! — Наоми взглянула на девочку с недовольством, заставив ее замолчать, и рассеянно потерла лоб. — Довольно об этом. Помоги мне собрать поднос, а после загляни к Акико-сан и спроси, не нужно ли что-нибудь ей или малышке.

— У нее еще нет имени? — спросила Мисаки, укладывая на тарелку несколько рисовых лепешек моти[29] и наполняя кувшин прохладной водой.

— Нет.

Наоми достала с полки последние данго[30], которые у нее были, и полила их остатками сладкого сиропа.

«Кенджи-сама будет разочарован, — не переставала она думать все то время, пока подготавливала нехитрый перекус и с подносом шла к его комнате, — тем, как я управляюсь с поместьем».

Она постучала и, дождавшись разрешения, вошла, перехватив поднос одной рукой. Кенджи-сама сидел перед низким столиком, и, судя по его мокрым волосам, он уже успел смыть с себя дорожную пыль.

Наоми смущенно отвела взгляд: она впервые видела главу клана не в привычном, глухом кимоно, а в купальной юкате.

— Я принесла вам моти и данго, Кенджи-сама, — опустившись на колени, она поставила поднос на столик и уже принялась вставать, когда мужчина ее остановил:

— Наоми, останься.

Она послушно замерла и сложила ладони на коленях, рассматривая главу клана из-под опущенных ресниц. Десяток вопросов был готов сорваться с ее языка, но она молчала, не решаясь заговорить.

В волосах Кенджи-самы прибавилось седины с их последней встречи, и Наоми заметила видневшуюся в разрезе воротника повязку на его плече.

— Вы ранены? Вам что-нибудь нужно? Я недавно делала отвар, — сразу же предложила она, забыв о своем страхе.

— Порез, — отмахнулся Кенджи-сама. — Уже заживает. Ты выглядишь измученной, Наоми.

От пристального взгляда мужчины у нее запылали уши. Ей нужно рассказать ему о ребенке, но, Боги, как тяжело это было сделать!

— Это пустяки, — вымучив улыбку, сказала она.

Но Кенджи-саму ее ответ, похоже, не удовлетворил. Он со все нараставшей внимательностью разглядывал Наоми: ее потускневшие волосы, впалые щеки, обведенные темными кругами глаза.

Он потянулся к кувшину с водой и отломил половину от моти, и в который раз за этот день Наоми стало стыдно. Верно, такого скудного угощения мужчине еще никто и никогда не подавал.

— Кенджи-сама, — она перестала теребить ткань своего темного кимоно и впервые посмотрела мужчине в глаза, удивившись числу новых морщин на его лице. — Я должна вам кое-что сказать… я сама узнала только недавно и побоялась отправлять весть… У меня будет ребенок.

После ее слов на несколько мгновений воцарилась тишина. Во взгляде Кенджи что-то дрогнуло, и он, не говоря ни слова, встал, и Наоми поднялась за ним следом, потому что не имела права сидеть.

— Девочка, — он впервые позвал ее не по имени, а после — к ее ошеломлению — протянул руки и крепко обнял, попутно поцеловав в лоб.

Наоми чувствовала неимоверное облегчение, прижимаясь щекой к прохладному хлопку юкаты на груди мужчины. Она с удивлением поняла, что ее колотит нервная дрожь, когда Кенджи-сама чуть сильнее сжал ладонями ее плечи.

— Когда ты узнала?

— На прошлой неделе, — шепотом ответила Наоми, больше всего мечтая, чтобы это объятие длилось как можно дольше.

Она успела истосковаться по человеческому теплу.

— Я могу?.. — голос подвел Кенджи-саму, сорвавшись, и Наоми не поверила своим ушам. Никогда прежде она не видела главу клана таким. Даже во время того приема.

Она кивнула, и мужчина почти невесомо коснулся раскрытой ладонью ее пока еще плоского живота. Внутри Наоми все затрепетало, и она вдруг совершенно ясно осознала, что действительно ждет ребенка. Что у нее будет малыш. А у клана — наследник. У Минамото будет продолжение.

«Здесь должен быть Такеши, — она с трудом удержалась от всхлипа. — Он должен был первым услышать от меня про ребенка».

— Наоми, — Кенджи-сама вмиг посерьезнел и слегка сжал ее запястья. — Послушай меня очень внимательно. Ты никому не должна об этом говорить.

— Я понимаю. Я потому и не решилась написать вам.

— Ты умница, — он еще раз поцеловал ее в лоб и отпустил. — Я бы спрятал тебя еще дальше, если бы знал более защищенное место, чем поместье.

— Мне хорошо здесь, — сказала Наоми, не покривив душой. — Я должна идти, еще нужно позаботиться о ваших воинах.

Ночью Наоми не спалось. Разговор с Кенджи-самой разбередил ее сердце и наполнил голову тягостными мыслями. Она все думала и думала о том, как сообщила бы весть Такеши, будь все сейчас хорошо. Закрывала глаза и представляла его лицо, силилась вспомнить до мельчайших подробностей. Он бы непременно обрадовался и, наверное, даже обнял ее, несмотря на то, что дарил ей ласку только по ночам.

Но ведь это же ребенок.

Наоми была уверена, что обнял бы. И поцеловал.

А теперь он не увидит, как будет расти ее живот. Не почувствует первого толчка. И — возможно — никогда не возьмет ребенка на руки.

Наоми придется со всем справляться самой. И мужа не будет рядом, когда придет ее срок.

От подобных размышлений хотелось выть, вцепившись зубами в простыню. А сколько таких ночей у нее впереди? Одиноких, с пустой и холодной половиной футона по правую руку?

— Нет, — шепнула она вдруг. — Больше не одиноких, — и сложила ладони на животе. — Я больше никогда не буду одна.

И частица Такеши сейчас живет в ней.

Глава 25

Предательство

Такеши удивился, не почувствовав боли, когда очнулся. Она пришла позже, но уже не такая резкая, не разрывающая изнутри грудину.

Удивился он также и тому, что лежит на футоне, а не на привычной подстилке из колючей сухой травы. На мгновение мелькнула — совершенно шальная — мысль, что, пока он валялся в беспамятстве, его успели спасти. Он подумал так и тут же устыдился собственной слабости, списав ее на замутненное грязной кровью сознание. Такеши повел носом, пробуя воздух, и поджал губы: по влажному, плотному воздуху он понял, что по-прежнему находится в своей подземной клетке.

Но откуда здесь взяться футону?

Попытка поднять руки отозвалась новой болью, и Такеши пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать. На груди он нащупал повязки и открыл глаза, чтобы убедиться в этом. Действительно, от ребер и до ключиц все его тело было туго перетянуто чистыми бинтами: ни следов крови, ни гноя. Значит, раны обрабатывали недавно…

Не сдержавшись, он провел по груди раскрытой ладонью раз, другой, наслаждаясь отсутствием вспухших полос и воспаленных бугров.

Его настораживало полное отсутствие воспоминаний о произошедшем в последние несколько часов. Кажется, он потерял сознание, когда рядом была Хоши… Или к тому моменту она уже ушла?

Такеши осторожно мотнул головой, внутри которой все утопало в тумане, и сел. Под правой рукой он обнаружил бутыль с водой и корзинку с лепешками — мягкими и свежими, в отличие от тех, которые давали ему обычно. Он накинулся на них с неведанной до сих пор жадностью и съел почти все прежде, чем опомнился. Он все еще чувствовал голод, вызванный недавней лихорадкой, когда он почти ничего не ел.

Такеши заставил себя отодвинуть в сторону оставшиеся лепешки и сделал попытку встать. Голова кружилась так, словно он пролежал, по меньшей мере, вечность, и ему пришлось опереться на стену, чтобы устоять на ногах.

— Хорош воин, — прохрипел он, потому что нуждался услышать человеческий голос.

Испытываемая слабость казалась ему постыдной, но побороть ее Такеши никак не мог. С того дня, как Нанаши исполосовал ему грудь, он сильно сдал и знал это. Ему потребуется время, очень много времени на восстановление, вот только Такеши не был уверен, что кто-то это ему позволит.

Он заставил себя сделать сто шагов и только тогда сполз по стене на футон, жадно припал к бутыли, чтобы смочить сухое горло.

— Итак, я все еще жив, — его губы искривил оскал.

Возможно, в этот раз он был к смерти гораздо ближе, чем когда-либо. Зараженная кровь убила не одного воина; иные переживали тяжелые ранения, но занесенная грязь не позволяла им оправиться. Именно потому Такеши всегда был внимателен к своим пленным, если хотел сохранить им жизнь еще на некоторое время и получить необходимые сведения; он заставлял лекарей внимательно осматривать и обрабатывать их раны и делал между пытками перерывы, чтобы те успели восстановиться.

Или Нанаши был глуп, или хотел его убить.

— Или все и сразу, — сам себе возразил он вслух, устав от висящей вокруг тишины. — Но кто меня спас?

Хоши — пришла первая мысль, но Такеши отмел ее почти сразу же. Едва ли девочка решилась бы… ведь за этим однозначно последовало бы наказание. И даже если она сказала кому-нибудь, стали бы ее слушать? Кто она, а кто Нанаши?

Значит, скорее всего, в родовое поместье вернулся Нобу. Вернулся и озаботился здоровьем ценного пленника, до чего не смог додуматься его племянник.

Такеши хмыкнул и оперся ладонью о стену, чтобы встать. Он должен был двигаться, чтобы быстрее побороть поселившуюся в теле слабость. Чутье подсказывало ему, что очень скоро его навестит кто-то из Тайра, и он не собирался беспомощно валяться на полу, пока Нобу или Нанаши будут над ним возвышаться.

Во время очередного круга по клетке Такеши наткнулся на зарубки, сделанные им когда-то. Он давно сбился со счета дней, проведенных здесь, и мог только предполагать, что прошло чуть больше трех недель. За это время он успел обзавестись не подобающей самураю бородой.

По его представлениям, прошло несколько часов с момента, как он очнулся, когда из глубины коридора раздался скрип железной двери и шум шагов. Такеши отступил от стены, от которой он пытался отжиматься, и повернулся к решетке. Он ждал этого.

Привычный полумрак разрезал свет нескольких факелов, и он смог разглядеть с той стороны прутьев Нобу Тайра, окруженного вооруженными воинами.

«Значит, я был прав. Это не Хоши».

— Уже очнулся? — спросил тот, не попытавшись скрыть своего удивления.

— Уже поговорил с Нанаши? — огрызнулся Такеши, щурясь.

Даже столь неяркий свет слепил его неимоверно, и он с трудом мог разобрать детали одежды мужчин, стоящих от него на расстоянии пары шагов.

— Скоро придет лекарь и сменит тебе повязки, — проигнорировав его вопрос, сказал Нобу.

Такеши напрягся, почувствовав исходящее от него спокойствие и уверенность. По хребту волной пробежали неприятные мурашки. Он ничего не знал о происходящем снаружи, не знал об успехах и поражениях отца, но Тайра не выглядел обеспокоенным или опечаленным. Не выглядел человеком, который терпел поражения.

Нобу, словно прочитав его мысли, приблизился к решетке вплотную. Он скользил по Такеши брезгливым, слегка недоуменным взглядом, будто никак не мог поверить своим глазам.

— Я только что вернулся от Ода, — сказал он. — Кажется, они скоро вторгнутся на земли твоих союзников.

На лице Такеши не дрогнул ни один мускул. Он сцепил зубы, радуясь темноте, что скрывала его сейчас и не позволяла Нобу увидеть то, что он так желал. Увидеть его слабость.

«Фухито их уничтожит. Ода не смогут одолеть его войско».

— Очень любезно с твоей стороны рассказать мне об этом, — немного помолчав, все же ответил Такеши.

Тайра фыркнул, не скрываясь.

— Только очнулся, а уже гневишь Богов, испытывая мое терпение.

— Я думал, этим занимается Нанаши. Что ты почувствовал, когда узнал, что твой ценнейший пленник в шаге от смерти?

— Ценнейший? — Нобу вздернул бровь. — Твоя жизнь не много сейчас стоит.

— Вот как? — Такеши усмехнулся. — Тогда почему я все еще жив? Я нужен тебе, чтобы заставить отца отступить.

— Твоего отца не нужно заставлять отступать, — голос, которым это было сказано, против воли заставил Такеши поверить каждому слову.

Ему показалось, под ногами зашатался земляной пол. Чтобы сохранить равновесие, он шагнул назад и уперся лопатками в шершавый, прохладный камень стены.

Нобу ушел, ничего больше не прибавив, и Такеши вновь остался в темноте и одиночестве. Только в этот раз воспаление не дурманило ему голову, он был в сознании, мог четко и ясно мыслить.

От этого хотелось выть.

Отец проигрывал. Как и Фухито.

Такеши медленно доковылял до своей подстилки, опустился на нее, лег боком, отвернувшись к стене, и укрылся каким-то тряпьем. Он закрыл глаза и протяжно выдохнул. Он почти жалел, что не умер от лихорадки. Почти жалел, что кто-то его спас.

Отец проигрывал.

Эта мысль билась в голове, не давая покоя измученному сознанию.

Когда-то отец был для него все равно что Бог.

Такеши верил в его непобедимость так, словно она была одним из законов, на которых держится мир.

«Я подвел его», — он заскрипел зубами.

Весь их тщательно обдуманный план давно скатился в пропасть. Разрозненные отряды их союза противостояли сейчас войску Тайра, за которыми, помимо вассалов, стоял теперь и Император.

Такеши натянул повыше тряпье, укрывшись чуть ли не с головой. Услышанное от Нобу подкосило его сильнее, чем он мог бы подумать. Вести о неудачах отца и союзников сделали то, чего никогда не достиг бы пытками Нанаши — надломили что-то глубоко внутри.

И для Такеши вновь потянулись бесконечные дни. К нему не приходил никто, кроме лекаря и солдат, что приносили еду и лепешки. Хоши не появилась ни разу, и он уже начал думать, что девочка стала игрой его воспаленного подсознания. Что он выдумал ее, когда умирал от лихорадки.

Раны на груди затягивались медленно, но они были последним, о чем волновался Такеши. Он проводил день за днем, скрываясь от тусклого пламени факела под горой тряпья. Он мало двигался и редко вставал, и причиной была не боль в груди. Ее-то он почти не чувствовал, погруженный в свои мысли.

Большую часть времени Такеши спал, а когда бодрствовал, то пребывал в дурном оцепенении. Мысли текли вяло-вяло, совсем неторопливо. Ведь ему и вправду было некуда теперь спешить.

Он думал о своем клане, который скоро перестанет существовать. Сотни поколений жили до него. Сотни. Но прервется все на нем. Как он встретится с предками после смерти? Как посмотрит им в глаза?

Раньше Такеши не знал отчаяния. И потому сейчас не мог понять, что именно оно завладело им; прижилось, проникнув в самое сердце.

В последний раз в заточении у Тайра его питали ярость и месть. И вера. Он знал, что отец освободит его. А если нет — то перебьет всех, до последнего солдата.

Теперь же в Такеши не было ни ярости, ни веры. Его смерть останется неотмщенной.

Он закрывал глаза и проваливался в холодную черную пустоту.

* * *

Несмотря на бессонную ночь, Наоми проснулась на рассвете. Она привыкла вставать рано в последние недели — в поместье следовало многое успеть сделать. Служанки, которых она оставила, не справлялись в одиночку, и ей приходилось им помогать.

Она подошла к окну и шире раскрыла деревянные ставни, впустив в комнату прохладный утренний воздух. Рассвет уже раскрасил небо яркими цветами: вблизи оно казалось огненно-оранжевым, а вдалеке у горизонта — насыщенно розовым.

«Кровавым», — пришло в голову неуместное сравнение, и Наоми разозлилась на саму себя. Наскоро ополоснув лицо и убрав в прическу волосы, она надела простое ежедневное кимоно, с которым могла справиться даже в одиночку, и вышла из комнаты.

В помещении для приготовления пищи служанки уже зажгли очаг и поместили над ним греться воду в котелках, когда Наоми присоединилась к ним.

— Кенджи-сама уже встал, госпожа, — сказали ей. — Ему в спальню отнесли чай.

Она мимолетно нахмурилась, закусив губу, и принялась пересыпать рис, чтобы понять, сколько его осталось. По ее расчетам они еще вчера превысили объем, который обычно Наоми выделяла на неделю.

— Отправьте кого-нибудь в хранилище, — приказала она, подавив вздох. — Нам понадобится еще рис.

Убедившись, что служанки справятся с завтраком, и он будет подан вовремя, Наоми вышла из комнаты через заднюю дверь и оказалась в помещении, в котором обычно проводила большую часть своего дня.

Поджидавшая там Мисаки встала при ее появлении, держа в руках ступку для растирания трав. Она уже успела зажечь огонь под котлами, в которых они кипятили повязки для воинов. Накануне Кенджи-сама сказал, что им понадобится больше бинтов, чем обычно, и велел подготовить травы для целебных отваров.

Вдвоем с Мисаки они натаскали воды и наполнили котлы, а также бочку, в которой замачивали повязки перед кипячением. Иначе с них не вымывалась кровь. Впрочем, разводы от нее все равно оставались на повязках, глубоко впитавшись в ткань.

Пока Мисаки помешивала бамбуковой палкой воду и бинты в котлах, Наоми развешивала и раскладывала бесконечные отрезы, чтобы те успели просохнуть на прохладном весеннем солнце. Ее руки, как и всякий раз, отзывались на монотонные, привычные движения тупой болью, но Наоми давно перестала обращать на это внимание.

Покончив с этим, она прошла к котлу, в котором замачивались повязки, и щедро добавила туда мыльного корня, взбив палкой пену. Вода в нем уже приобрела розоватый цвет, и значит, вскоре им с Мисаки придется вылить ее и натаскать новой. Иногда они проделывали это по нескольку раз, прежде чем им удавалось хоть как-то вывести с ткани въевшуюся и засохшую кровь.

Наоми смахнула со лба волосы, выбившиеся из ее некогда аккуратной прически, и приложила руки к горящим щекам. Ее лицо раскраснелось от горячего пара, клубившегося вокруг котелков.

— Я принесу еще мыльного корня, — сказала она, обнаружив, что они истратили почти весь мешочек.

Именно в таком виде — встрепанную, запыхавшуюся, надышавшуюся горячим воздухом — ее встретили на дорожках сада Кенджи-сама и Акико-сан, когда Наоми спешила с мыльным корнем из кладовых обратно к Мисаки.

— Доброе утро, — она поклонилась им, лихорадочно думая, что сделать первым: пригладить волосы, смахнуть выступившую на лбу испарину, расправить помятое кимоно, спрятать за спину натруженные за утро руки?.. — Завтрак скоро подадут.

Во взгляде Кенджи-самы сквозило почти ощутимое неодобрение. Акико-сан смотрела на нее с вопросительным недоумением.

— Прошу прощения, мне нужно кое-что закончить, — пробормотала Наоми, рассматривая землю у себя под ногами, и сбежала от них прежде, чем ее успели окликнуть.

У себя в спальне она тщательно вымыла и напудрила лицо, заново собрала волосы в высокий пучок и сменила кимоно на более подобающее ее статусу хозяйки поместья. Еще бы она себя таковой ощущала…

Переодеваясь, она неосознанно накрыла ладонями живот. Наоми показалось, что он чуть-чуть вырос, и она улыбнулась. Ей вдруг безумно захотелось, чтобы ребенок уже родился, и она могла взять его на руки. Прижать к груди.

Кенджи-сама уже сидел за столом в комнате для трапез, когда она вошла туда. Он встретил ее пристальным, внимательным взглядом, так сильно напомнившим ей взгляд Такеши.

— Почему ты занимаешься всем сама? — прямо спросил он, стоило Наоми опуститься на татами напротив него. — Ты должна себя беречь.

— Я отпустила почти всех слуг, — она постаралась как можно беззаботнее пожать плечами. — В деревнях осталось мало мужчин, там сейчас важна каждая пара рук.

Кажется, ее напускное веселье Кенджи-саму ничуть не убедило. Он переплел пальцы, поставив локти на край стола, и нахмурился.

— Это не означает, что ты сама должна становиться служанкой.

Наоми прикусила язык. Она не осмелится признаться, что ей нравилось. Что она чувствовала себя спокойно, когда занималась делами поместья. Что расслаблялась, несмотря на усталость.

— Наоми, — Кенджи-сама требовательно позвал ее. — Ты должна знать еще одну вещь. Твой отец предал нас.

От ее щек разом отхлынула вся кровь. Она вскинула голову, не желая верить услышанному, но чувствуя, что все до последнего слова — правда. Она впилась пальцами в колени, стиснула кулаки, не заботясь о том, что сминает ткань, и отвернулась. Смотреть в глаза Кенджи-саме было и страшно, и стыдно.

Она дочь предателя.

В иные времена к сэппуку прибегали и после меньшего позора.

— Он принял сторону Тайра и отрекся от тебя.

Каждое слово Кенджи-самы хлестало Наоми, словно плеть. Она стиснула зубы, сдерживая рвущиеся изнутри всхлипы. Так стыдно ей не было еще никогда.

— Среди Тайра есть верные нам люди. Они говорят, что Такао посулили помолвку Ханами с Нанаши. Она должна состояться через несколько недель — в поместье Тайра. Твой отец заслуживает смерть за свое предательство. И я хочу занести над ним меч.

— Он больше не мой отец, — Наоми резко вскинула голову.

— И ты должна быть рядом со мной.

Она перевела на него опустошенный взгляд, впервые посмотрев прямо в глаза. Кенджи легко угадал вопрос, который она так и не решилась задать.

— Тогда это будет казнь, а не убийство, — сказал он.

Наоми была слишком расстроена, чтобы вникать в сказанное. Она смогла лишь понуро кивнуть, не очень-то понимая, почему для Кенджи-самы было важно именно казнить ее отца. По большему счету, ей было все равно.

Она не могла ни думать, ни говорить. Перед глазами плясали темные пятна, а во рту появилась горечь.

— Я сделаю, как вы скажете, — тоскливо отозвалась она.

Глава 26

Решения, которые мы принимаем

Нарамаро быстро шел, почти бежал по мощенной дорожке. Он только что вышел от Хиаши-самы и сейчас спешил отыскать Фухито. Его мысли путались, а услышанное во время короткой беседы никак не желало складываться в единую картину.

Он приехал в поместье Фудзивара в полном неведении — верно, разминулся с посланником, что вез дурные вести. Совсем скоро их получит Кенджи-сама.

«Хорошо, что Акико этого не застала», — думал он с горечью. Она очень любила брата, и Нарамаро мог представить, как огорчило бы ее случившееся.

Он свернул вглубь сада и почти сразу же увидел Фухито. Тот сидел в деревянной беседке и любовался цветущими деревьями, на которые падали косые солнечные лучи. Его неубранные волосы ниспадали почти до пояса, и приблизившись, Нарамаро понял, что впервые видит старого друга без привычной катаны на поясе.

— Я рад, что ты приехал, — Фухито, уловив шум позади себя, повернулся к нему и улыбнулся уголками губ.

Нарамаро удивился — таким спокойным, расслабленным он выглядел.

«Это не спокойствие, — понял он почти сразу же. — Он смирился с судьбой».

— Я ничего не знал. Хиаши-сама отправил весть Кенджи-саме лишь накануне.

Он подошел к Фухито и стиснул его плечо.

— Она спасла нас, Нарамаро, — помолчав, произнес тот. — Я не смог.

«Кто бы смог?!»

— Она не заслужила казни, — хрипло сказал Татибана и опустился на скамью рядом с ним.

Ветер шевелил цветущие ветви вокруг них, и на землю, окруженную лучами солнца, медленно опускались белые лепестки.

— Я рад, что ты приехал, — повторил Фухито. — Мне понадобится помощь друга.

Нарамаро покосился на него с недоумением, а спустя мгновение, догадавшись, вздрогнул и яростно мотнул головой.

— Нет! Ты не можешь просить меня о таком.

— Только тебя и могу, — Фухито равнодушно повел плечом, словно то, что они обсуждали, ни коим образом его не касалось.

— Друг… — сорванным голосом произнес Нарамаро.

Второй раз за день он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Впервые — когда Хиаши-сама рассказал ему о поступке Ёрико и Фухито. И теперь — когда Фудзивара просит стать его кайсяку[31].

— Это, конечно, не добавит тебе славы, — начал Фухито, неверно истолковав его молчание, но почти мгновенно был перебит рассвирепевшим Нарамаро:

— Да об этом ли я пекусь!

Он скрестил руки на груди и добавил уже чуть спокойнее:

— Ты просишь меня занести над тобой меч…

— Прошу, — подтвердил Фухито и сжал губы.

Думал ли он когда-нибудь, что окажется в подобном положении? Что будет вынужден прибегнуть к сэппуку, чтобы смыть со своего имени позор?

— Это не может быть единственным решением, — пробормотал Нарамаро. — Ёрико — женщина, твоя жена. Она не самурай.

— Она приносила клятву верности нашему клану. И не раз за нас сражалась. Ее воспитывали как онна-бугэйся. И она нарушила все запреты, какие только могла: ослушалась моего приказа, вернувшись и вступив в бой; использовала яд, который изготовила за много дней до того.

Договорив, Фухито подавил тяжелый вздох, что так и рвался из груди. Неделя прошла с их возвращения в поместье: он успел обдумать все бессчетное количество раз. Иного выхода не было. А их смерть смоет позор и с клана, и с их дочери, которой еще предстоит однажды стать наследницей Фудзивара.

— Ты не должен уходить сейчас, — глухо сказал Нарамаро и потянул себя за волосы, растрепав аккуратный пучок. — Только не сейчас.

— Я знаю. Но я теперь бесполезен, — губы Фухито, дрогнув, сложились в кривоватую усмешку. — У меня нет права вести за собой людей. Еще там наше войско возглавил Сатоки, потому что больше я не могу отдать ни одного приказа.

— Твои воины пойдут за тобой, даже если у тебя не будет формального права, — возразил Нарамаро, нахмурившись.

— Я знаю, — повторил Фухито. — Но не стану покрывать позором еще и их.

— Ты нужен нам. Мне, — Татибана повернулся к нему, порывистый как и всегда, сжал руку повыше запястья. — Я приехал просить тебя об этом. Чтобы Хиаши-сама дозволил тебе с войском присоединиться к нам. Теперь, когда вы уничтожили Ода.

— Почти уничтожили, — поправил Фухито без намека на улыбку. — В их землях кто-то остался. Да и в наших подвалах пока еще живы плененные солдаты. Хиаши-сама даст тебе воинов. Только их поведет Сатоки.

— С ним ли я привык сражаться спина к спине с юных лет? — горькая, несвойственная улыбка коснулась губ Нарамаро. — Мне нужно, чтобы с нами в битве был ты.

Фухито искоса взглянул на него и сцепил челюсть, чтобы задавить рвущийся из горла хрип. Что он мог сделать теперь, когда все было кончено?

— Если Хиаши-сама дозволит, ты пойдешь с нами? Пусть ты и не возглавишь войско, но…

— Пойду, — коротко ответил Фухито, не дав Нарамаро договорить. — Конечно, пойду.

— Хорошо, — Татибана выдохнул с нескрываемым облегчением. Но, мгновенно посерьезнев, добавил: — Я обещаю, как только все закончится… я помогу тебе умереть.

* * *

Наоми перевернулась на бок и подтянула коленки к животу, поудобнее перехватив свиток и найдя взглядом столбцы, на которых она прервала чтение.

За окном стояла глубокая ночь; пройдет еще час, и на небе начнет заниматься рассвет, а Наоми все еще не спала. При неровном свете лампы, огонек которой трепетал от всякого порыва ветра из открытого окна, она жадно читала свиток за свитком, позабыв о времени и накопившейся усталости.

Ей оставалось спать совсем немного, но она и не думала ложиться, торопливо проглатывала столбцы и тянулась к новому свитку.

Письма Такеши.

Она нашла их тря дня назад, когда, споткнувшись, упала на татами, разбив колени. Ладонями Наоми пробила бамбуковую циновку, которая скрывала под собой нишу, доверху наполненную свитками. Любопытство пересилило угрызения совести, и вот уже вторую ночь она изучала прошлое своего мужа по письмам. Такеши хранил послания лишь от отца и двух ближайших друзей — Фухито-сана и Нарамаро-сана. Судя по датам, он оставлял отнюдь не каждое письмо — перерыв между некоторыми из них составлял несколько месяцев. Видимо, он оставлял лишь те, которые считал по-настоящему важными, и тем ценнее они были для Наоми.

Предыдущей ночью она изучала жизнь Такеши от убийства брата и до того приема, на котором они впервые встретились в сознательном возрасте. Некоторые вещи были ей едва понятны, из брошенных вскользь обрывков фраз у нее не получалось составить целостную картину, но тем не менее Наоми узнавала о Такеши все больше и больше.

«Говорят, старик тронулся умом в последние годы: ни его самого, ни жену с дочерями не видели в столице уже пару лет. И я удивился, прочитав, что ты встретил Наоми-сан на приеме. Сколько же лет прошло? И как быстро они пролетели!

Зачем ты спрашиваешь о ней, Такеши? Разве ты не должен в конце месяца отправиться к Асакура, чтобы взглянуть на найденную Кенджи-самой невесту?.».

Сердце Наоми учащенно забилось, и она нервно сглотнула, почувствовав во рту ужасную сухость. Она порывисто перевернула свиток, едва не надорвав хрупкую бумагу, и взглянула на дату: письмо пришло спустя две недели после весеннего приема во дворце Императора. Того приема, когда они обменялись с Такеши несколькими фразами.

«Он написал обо мне Нарамаро-сану?!»

Письмо выскользнула из рук Наоми, и она поспешно села на футоне, выравнивая вмиг сбившееся дыхание. Она смотрела на свиток, не веря своим глазам. У Такеши была невеста… он должен был привести в клан девушку из Асакура, а вместо этого спустя год появился в поместье Токугава.

Наоми тряхнула головой и принялась лихорадочно искать среди нечитанных свитков письмо, максимально близкое по дате к тому, которое она только что держала в руках.

Внутри нее все сжималось от необъяснимого, трепетного ожидания.

«Такеши, друг мой! — писал Нарамаро-сан в новом письме спустя всего неделю. — Мне трудно поверить в прочитанное! Наоми-чан показалась тебе интересной? Что же такого она сделала за те несколько минут, когда вы говорили?

Я все же надеюсь, что ты не утратил остатки благоразумия и поехал к Асакура. Я не думаю, что смогу рассказать тебе что-то о Такао: никогда не был собирателем слухов. Он никогда не нравился отцу — это я помню точно.

Зачем тебе это, Такеши? Клан Токугава — бедный, слабый. Они не союзники нам в грядущей войне, ты знаешь это не хуже меня».

Такеши расспрашивал о ней Нарамаро-сана.

Наоми нервно сглотнула и пригладила растрепанные волосы. Сна у неё не было ни в одном глазу.

Она никогда не спрашивала — знала, что не получит ответа — об обстоятельствах, что предшествовали выбору Такеши. Его появлению в их поместье. Она никогда особенно над этим и не задумывалась: с лихвой хватало насущных проблем, чтобы волноваться о давно минувших делах.

Но сейчас… Наоми было интересно так, как никогда! И ей выдался по-настоящему уникальный шанс разобраться в мотивах поведения своего мужа. Она могла попытаться его понять.

— Ну что, малыш, — она склонила голову и накрыла ладонью живот, который увеличился за прошедшие со дня отъезда Кенджи-самы недели. — Ты же когда-нибудь спросишь, почему твой отец выбрал именно меня, — и она потянулась за следующим письмом.

Наоми ахнула, выронив новое письмо. На щеках вспыхнул румянец, и она тряхнула головой, позволив распущенным волосам разметаться по плечам. Нет, она определенно не могла себе этого представить… Такеши отказался ехать к Асакура потому, что встретил на том приеме ее? Или были еще причины, которые он предпочел скрыть?

Что повлияло на него? Он всегда вел себя сдержанно и отстраненно, и в его действиях не было и намека на то, что он мог бы испытывать к Наоми какие-то чувства. Чувства, природа которых появилась задолго до их встречи в чайном домике.

«Я понимаю, о чем ты говоришь; это все мне знакомо, и я уверен, поймет и Фухито, если ты решишь объяснить ему. Акико-чан достаточно просто быть в одной со мной комнате, чтобы война переставала для меня существовать. Даже присутствие и недовольство Хиаши-самы не может поколебать это удивительное спокойствие. Я забываю о крови, когда смотрю на нее. Я забываю, что я самурай.

Я скажу тебе то, за что Кенджи-сама, если об этом узнает, захочет сотворить со мной нечто ужасное. Но если ты почувствовал спокойствие тогда на террасе с Наоми-чан, то принял верное решение, когда не поехал к Асакура».

Лишь дочитав, Наоми поняла, что плачет. По щекам одна за одной катились неконтролируемые слезы, и она поспешно вытерла их тыльной стороной ладони.

Такеши было с ней спокойно?

Она не могла понять, отчего эти простые слова столь сильно ее растрогали.

Он не называл ее красивой — даже хорошенькой; не сказал, что ему приятна ее внешность, что она вообще ему нравится.

Ему просто было спокойно.

Наоми отложила в сторону свитки, легла на футон, забравшись под тонкие простыни, и закрыла глаза. Отчего признание Такеши казалось ей столь ценным? Отчего она расплакалась, отчего сейчас щемило сердце?

«Той весной как раз исполнилось четыре года, как он убил старшего брата. Как был вырезан весь его клан».

Наоми не могла представить, как непросто далось все это Такеши, но знала, что даже сейчас, спустя пять лет, ее муж ненавидит своего брата столь же исто, как и в день убийства. Может быть, даже сильнее.

Что же, выходит, он успокаивался рядом с ней?

Забывал?

И он понял это за те короткие минуты, пока они обменивалась колкими репликами? Или пока они стояли на террасе в молчании?..

Внезапно Наоми осознала, что понять мужа ей было не так уж сложно. В родовом поместье она никогда не чувствовала себя спокойно. Всегда было что-то, отравляющее ей жизнь, заставляющее пребывать в постоянном напряжении.

А напряжение Такеши, верно, в десятки раз превышало ее собственное.

На ум пришли воспоминания о коротких ночных минутах, когда Такеши был нежен и ласков, а она сама — почти счастлива. Утомленная, разомлевшая, Наоми прижималась к нему, устраивая лицо на плече, и бездумно скользила пальчиками по мерно вздымавшейся груди и напряженному, сокращавшемуся животу. И Такеши поглаживал ее по округлым бедрам, по изгибу в талии и ребрам, которые можно было пересчитать сквозь кожу.

Наверное, то чувство, которое она испытывала подле него в такие моменты, можно было назвать спокойствием.

Наоми сцепила зубы, удерживаясь от всхлипа. Теперь она осталась одна.

Резкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть и инстинктивно потянуться к подаренному Такеши танто, который она хранила на его половине футона.

— Госпожа, простите, но это срочно. Просыпайтесь, госпожа.

Она с облегчением выдохнула, услышав знакомый голос Масато-сана, и подошла к двери, надев ночной халат и плотно запахнув его полы.

Мужчина казался по-настоящему смущенным, стоя на пороге ее спальни в четыре утра.

— Что случилось? — спросила Наоми, посторонившись. — Что-то с.?

— Кенджи-сама прислал письмо, — Масато-сан перебил ее, не дав высказать самое страшное предположение. — Он хочет, чтобы мы отправились в путь сегодня до заката.

Тяжело сглотнув, Наоми попятилась, пока не уперлась спиной в стену. Она скользила испуганным взглядом по комнате, безуспешно пытаясь взять себя в руки. Как она не заметила прошедших недель? Каждый день которых приближал ее неминуемую встречу с отцом. Приближал то, в чем она поклялась Кенджи-саме.

— Никто не должен знать, что вы уехали, госпожа, — Масато-сан старательно отводил взгляд от ее ночного наряда и распущенных, не прибранных волос. — Можно сказать только Мисаки и Акико-сан, остальные будут думать, что вы заболели и не выходите из спальни.

— Хорошо, — она облизала сухие губы. — Как мы отправимся?

— Вдвоем, конными. Вам придется притвориться солдатом, госпожа. Я скажу, что вы отправили нас с важным письмом к Кенджи-саме.

Наоми кивнула, но уже спустя мгновение, все осознав, инстинктивно положила ладонь на живот. Она не знала точно, сколько недель носила в себе дитя, лишь могла предполагать, что около пятнадцати-семнадцати. И была уверена, что долгая дорога верхом на таком сроке навредит ее ребенку.

Масато-сан проследил за ее движением и вскинул на нее не верящий, изумленный взгляд.

— Я… я не смогу поехать верхом, — смутившись, прошептала Наоми.

Мужчина смотрел на нее так, словно перед ним стояла не земная женщина, а Аматэрасу[32] во плоти. На секунду ей даже показалось, что Масато-сан, подобно Кенджи-саме, попросит разрешения коснуться ее живота.

— Об этом никто не должен знать!

— Я понимаю, госпожа, — мужчина взял себя в руки и кивнул. — Я придумаю другой способ вывезти вас из поместья незамеченной.

Он поклонился и вышел из спальни, обернувшись лишь у самых дверей.

И Наоми могла понять его удивление и замешательство. Уж если ей самой ее дитя казалось чудом! Когда был пленен Такеши, когда от некогда-то многочисленного рода осталось лишь два последних представителя, когда они вступили в затяжную войну и проигрывали по каждому направлению… Внутри нее растет новая жизнь. Надежда на продолжение клана.

«Жаль, об этом не может узнать Такеши».

— Ты будешь таким же сильным, как твой отец, малыш, — шепнула она, положив ладонь на живот.

Отчего-то она была уверена — чувствовала! — что у нее непременно родится сын. Наследник клана, еще один Минамото, который продолжит свой род. Наоми ощущала это всем своим естеством и потому уже начала обращаться к ребенку, как к сыну, и задумываться над именем для него.

— Я сделаю все, что нужно, — Наоми решительно стиснула зубы, продолжая поглаживать живот. — Все, чтобы ты был в безопасности. И если… если мой отец может тебе навредить, я поступлю так, как прикажет Кенджи-сама. И пусть боги проклянут меня потом.

Глава 27

Встреча в поместье Токугава

— Терпи, — произнес Фухито в ответ на рассерженное шипение Нарамаро и затянул очередной узел на ране под лопаткой, которую он сшивал.

Татибана крепче сжал во рту уже порядком измочаленную палку и зажмурился. По его лицу стекал обильный пот, а из глаз, против воли, лились слезы, которые он не в силах был контролировать.

— Не стоило подставляться, — назидательно заметил Фухито, удобнее перехватывая иголку, все норовившую выскользнуть из испачканных кровью рук.

— Простите, сенсей, — огрызнувшись, с трудом прокряхтел Нарамаро.

Фудзивара усмехнулся и перекусил нитку. Он внимательно осмотрел проделанную работу, убедился, что его узлы достаточно крепки, и края раны не разойдутся от резких движений, и потянулся за бутылочкой саке, стоявшей в стороне.

— Готов? — спросил он у Нарамаро, искоса наблюдавшего за его движениями.

Тот судорожно кивнул, и Фухито вылил все содержимое бутылочки на рану. Татибана дернулся, отскочив в сторону, и взвыл, но прикушенная зубами палка заглушила его крик.

Фудзивара деловито вымыл руки в миске с холодной водой, собрал иголки и нитки, пока его друг отходил от болезненного процесса очищения раны.

— Мне бы отлежаться завтра, — хрипло пробормотал Нарамаро, беря протянутую Фухито мазь.

Они оба знали, что это невозможно. Сегодня вечером Кенджи-сама тайно должен будет уехать из лагеря, чтобы встретиться с Наоми-сан и совершить в поместье Токугава то, что они задумали.

Взяв миску и грязные тряпки, Фухито вышел из палатки сквозь откинутый полог. Нарамаро, прищурившись, проводил его внимательным взглядом и выбрался следом. Свежий воздух приятно охладил кожу на спине, которую будто бы жгло огнем, но Нарамаро морщился после каждого движения: рана была в крайне неудачном месте, и теперь даже простое поднятие руки давалось ему с огромным трудом.

Нарамаро двинулся сквозь лагерь, мимо разбитых палаток и разведенных костров, над которыми кипел в котлах не лезший больше в горло рис. Он шел вниз по небольшому склону, зная, что найдет Фухито возле ручья. Фудзивара действительно был там, но Нарамаро замедлил шаг, увидев, что рядом с ним стоял также Кенджи-сама.

Он смотрел на Фухито со спины и уже не в первый раз чувствовал внутри себя клокотание бессильной злобы — от вида его неровно, коротко обрезанных волос. Символ позора. Знак бесчестия. Его уже пять лет носил Такеши, теперь та же участь постигла Фухито. Свои волосы перед отъездом из поместья он обрубил сам.

Казалось, Кенджи-сама убеждает его в чем-то, крепко сжимая плечо. Он говорил — горячо и убежденно; и Нарамаро нечасто видел от него столь яркое проявление эмоций. Фухито монотонно кивал в такт его словам, но убежденным не выглядел.

Устыдившись подглядыванию, Нарамаро поспешно вышел из тени деревьев и направился к ним.

— От Хиаши-сана пришло письмо, — Кенджи-сама показал свиток, который держал в руках. — Ему удалось окончательно подавить сопротивление Ода. Землям Фудзивара больше ничто не угрожает.

Нарамаро заметил, как болезненно скривился Фухито, до хруста сжав кулаки. Ему, как никому другому, была известна цена, которую пришлось заплатить, чтобы победить Ода.

— Еще Хиаши-сан пишет о слухах насчет помолвки Тайра и Ханами Токугава. Возможно, в поместье в честь этого события пригласили представителей клана Асакура. Я не знаю, правда ли это, а если да, то не знаю, кто может там быть.

— Это… это осложняет нам жизнь, — помедлив, сказал Фухито, скользя взглядом по пасмурному, сизому небу.

— До крайности. Никто не может сказать, как они поведут себя, — хмуро отозвался Кенджи.

— Вы можете отказаться от задуманного. Возмездие подождет, — Нарамаро скрестил руки на обнаженной груди. — Такао ответит за все, что сделал, когда мы одержим верх в этой войне.

— Слишком поздно и опасно все отменять. Откладывать уже нельзя: или сейчас — или никогда.

Он суховато хмыкнул, поймав недоверчивый, вопросительный взгляд Фухито. Мальчик был прав, сомневаясь в его словах.

— Кенджи-сама, — напряженным голосом заговорил Нарамаро. — Может быть, действительно стоит повременить? Ведь любое ваше действие отразится на Такеши…

Минамото заскрипел зубами. Не в первый раз они касались этой темы, не в первый раз, принимая ключевые решения, Кенджи действовал с оглядкой на сына.

— Мы уже говорили об этом, — ровно произнес он и, нахмурившись, потер переносицу. — Не следовало вообще развязывать эту войну, если боязнь навредить Такеши сильнее желания победить. Мой сын знал на что шел. И он не стал бы щадить врага, пытаясь сберечь вас от смерти.

Он развернулся и тяжело зашагал прочь, едва договорив. Все, что чувствовал сейчас Кенджи — давящий на плечи груз усталости, от которого хотелось сгорбить спину и склонить голову.

Он устал.

Он не переставал думать о сыне, ни на секунду не переставал. Случалось, он просыпался посреди ночи будто бы от резкого толчка, садился на футоне и слушал, как часто стучит его собственное сердце. Вспоминал сына.

А теперь к тревоге о Такеши, ставшей столь привычной за долгое время, добавилась новая, куда более острая — тревога о Наоми и ее дитя.

Тревога о его внуке. О будущем клана Минамото.

Кенджи осознавал, через что заставляет пройти Наоми. Меньше всего он хотел вмешивать ее в войну и политику, да еще столь жестоким и суровым способом. Сколько он помнил, мужчины старались не втягивать женщин из его клана в междоусобные распри. А теперь он в нарушение всех заветов предков делает Наоми центральной фигурой на доске. Пусть на короткое время, но все же.

Она должна казнить отца и переманить на их сторону младшую ветвь Токугава — тогда у них появится шанс одержать победу в противостоянии с Тайра. Кенджи понимал, что возлагает на Наоми чрезмерно тяжелое бремя ответственности. Он понимал, что поступает так, как никогда не должен был поступить.

На закате он выехал из лагеря с небольшим отрядом солдат, оставив позади себя так и не смирившихся с его решением Нарамаро и Фухито. Минамото не мог их винить. Мальчишки — что они понимали?

Под покровом темноты они достигли места встречи, о котором было условлено с Масато-саном, к моменту, как на небе зажглась третья звезда. Кенджи спешился в дорожную пыль, ласково потрепал за холку коня.

Вдалеке, в низине холма горели огни поместья Токугава, разрезая сгущавшийся вокруг него мрак. Ночь выдалась на редкость лунная и звездная; Кенджи без факела мог различить лицо каждого из своих солдат, стоящих в отдалении от него, на почтительном расстоянии.

Он прикрыл глаза, представив суматоху, царившую сейчас в поместье. Предсвадебные хлопоты, последние сборы перед дорогой…

Скоро все это будет кончено.

— Кенджи-сама.

Услышав голос Яшамару-сана, он очнулся от задумчивого оцепенения и обернулся, проследив за его жестом, указывающим на небо.

— Они задерживаются.

Кенджи досадливо нахмурился. Верно, он становится старым, раз позволяет мыслям увлекать себя так, что он забывает о происходящем вокруг.

— Верно, — помедлив, кивнул он.

Звезд на небе заметно прибавилось с момента, как он вглядывался в него последний раз. Масато-сан и Наоми должны были встретиться с ними еще час назад. Нехорошее предчувствие шевельнулось в груди у Кенджи, но он тотчас приказал тому исчезнуть.

— Может быть, я отправлюсь им навстречу? — рискнул предложить Яшамару-сан, когда молчание Кенджи-самы затянулось.

— Не нужно, — сдержанно ответил тот. — Подождем еще.

«Что могло задержать их?» — думал он, неосознанно поглаживая рукоять катаны. Он велел Масато-сану держать все в тайне, чтобы никто в поместье ничего не узнал. Они должны скакать тайными тропами, которые может найти не всякий Минамото — что уж говорить про остальных.

Масато был одним из тех, кого приблизил к себе Такеши. И у Кенджи не было причины сомневаться в выборе сына; Масато не мог оказаться предателем.

Когда горизонт начал светлеть, и небо над ним уже не казалось чернильно-темным, где-то вдалеке раздалось поскрипывание колес — негромкий звук, отчетливо слышимый в окружавшей их тишине.

Взгляды всех воинов устремились к Кенджи почти одновременно: если сейчас они дадут обнаружить себя чужаку, то все задуманное пойдет прахом.

— Проверь, — Кенджи посмотрел на Яшамару-сана и жестом велел своим людям отступать дальше, в тень высокой травы.

Некоторое время они молчали в напряжении, пока не раздался тихий свист Яшамару — условный знак, что опасности нет. Кенджи удивился, когда понял, что последнюю минуту задерживал дыхание, и потому сейчас из его груди рвался выдох облегчения.

Вскоре на пыльной дороге показался силуэт Яшамару, за которым, поскрипывая, ехала рикша. Когда они приблизились, то в рассветных сумерках Кенджи смог разглядеть, что за поручни рикшу тащил Масато. Больше не прячась, он стремительно пошел им навстречу.

На Масато было страшно смотреть даже в тусклом, предутреннем свете: ввалившийся щеки, запавшие глаза, серое, изнеможенное лицо с пыльными дорожками пота. Он двигался будто деревянный и, одни Боги знали, как он все еще был способен переставлять ноги. Его руки повисли как плети, когда он отпустил рикшу. Запнувшись, он попытался склониться, не в силах говорить, но Кенджи остановил его коротким жестом и велел Яшамару:

— Позаботься о нем.

Из рикши вышла женщина, в которой он с трудом узнал Наоми: обильно напудренное лицо, густо подведенные глаза, алые губы и щеки, роскошное кимоно. Она улыбнулась ему сконфуженной улыбкой, подойдя ближе, и поклонилась, чувствуя себя донельзя неловко под взглядами солдат.

— Что все это значит? — хмуро спросил Кенджи.

— Я не могла ехать верхом, — ответила Наоми и неосознанно накрыла ладонями живот. — И Масато-сан предложил это… — ее голос дрогнул. — Он бежал всю дорогу почти без остановок…

— Так, — только и сказал Кенджи и замолчал.

Давно он не чувствовал себя таким. Давно он не чувствовал себя таким глупцом! И еще обзывал мальчишками Нарамаро и Фухито. Сам ведь повел себя ничуть не лучше них.

Как он мог не посчитать недели и не понять, что Наоми к сегодняшнему дню уже нельзя будет ездить верхом? Хорошо, что у нее оказалось побольше разума!

Кенджи заскрипел зубами, злясь на самого себя. Соверши такую оплошность кто другой, он бы открутил ему голову! А теперь настал день, когда непростительно ошибается он!

— Нам пора выдвигаться, — хмуро произнес он, оборачиваясь в сторону Наоми.

Та уже сидела на коленях в пыли возле Масато и бережно, понемногу поила его водой, забрав у Яшамару-сана ковш.

— Вот так… вот так, — приговаривала она, — осторожнее. Не торопитесь, Масато-сан, вам больше никуда не нужно спешить.

Воины перенесли Масато подальше от дороги, устроив в траве, надежно скрывшей его от постороннего, чужого взгляда, и Наоми успела тем временем смыть толстый слой косметики.

— Я покажу, куда нужно идти, — сказала она, спокойно глядя на Кенджи.

Но это спокойствие было обманчивым. Теперь, когда на ее лице не было пудры, можно было увидеть его мертвенно-синюю бледность. Слой яркой краски больше не скрывал бескровные, сухие губы, а широкое кимоно, не скрепленное оби, — выступающего живота.

— Они узнают о ребенке, — словно прочитав его мысли, сказала Наоми, когда он поравнялся с ней. — Я не смогла подобрать кимоно, в котором было бы не видно.

— Они узнали бы и без того, — ответил Кенджи. — Тебе придется сказать о нем, если мы хотим переманить на нашу сторону младшую ветвь клана Токугава.

Они следовали за Наоми чуть ли не по шею в высокой траве, и она по большой дуге уводила их от главного входа в поместье. Над ними медленно вставало солнце, окрашивая небо в нежно-розовые цвета. Когда Наоми неожиданно остановилась и принялась мерить землю шагами, Кенджи сухо усмехнулся. Подземный ход. Ему следовало раньше догадаться об этой тайной тропе.

— Здесь, — Наоми указала рукой на землю, — должно быть кольцо.

Они нашли его спустя недолгое время и, потянув, открыли дверь, которая скрывала спуск в потайной ход.

— Мне его показала мать, — с грустью шепнула Наоми Кенджи-саме, который крепко держал ее, пока она спускалась по невысокой лестнице. — А где-то здесь должны были остаться старые факелы.

Им удалось зажечь один из них, предварительно обернув старое дерево в хорошо промасленную ткань.

— Он ведет к одному из складов с оружием. Его уже давно никто не использует, — говорила Наоми, пока медленно шла, с тщательностью смотря себе под ноги.

— Что находится рядом с ним? — спросил Кенджи, искоса следя за ней, чтобы успеть подхватить, если она вдруг споткнется.

— Хранилище для риса и минка для слуг. Обычно к рассвету в них уже никого нет.

— Как далеко до главного дома?

— Несколько минут, — нахмурившись, ответила Наоми.

Когда, миновав несколько извилистых поворотов, они уперлись в еще одну лестницу, Кенджи негромко велел:

— Яшамару, поднимись один.

Наоми проследила за тем, как он бесшумно выбрался на поверхность, и поежилась. Она гнала от себя прочь мрачные мысли, но успокоиться никак не получилось. В конце концов, она привела врагов отца в его поместье. В место, которое когда-то было домом и для нее.

— Ты останешься здесь, — негромко обронил Кенджи, искоса посматривая на взволнованную Наоми. — Так будет безопаснее.

Горькая усмешка коснулась губ Наоми, но она промолчала.

Она уже давно не чувствовала себя в безопасности. Нигде. Даже в поместье Минамото.

Очень давно — сейчас ей казалось, что прошел не один десяток лет — рядом с Такеши ей было спокойно. Но с тех пор утекло много воды.

Задумавшись, она не заметила, как вернулся Яшамару-сан, и очнулась, лишь когда кто-то тронул ее за локоть.

— Наоми, — Кенджи смотрел на нее как никогда серьезно. — Ты должна будешь уйти, если мы встретим сопротивление. Яшамару увезет тебя в поместье, — он поцеловал ее в лоб, и она, ошеломленная, не успела даже возразить: только и услышала, как глухо закрылась за ними потайная дверь.

— Все будет хорошо, госпожа, — уверенно произнес Яшамару-сан, заметив, очевидно ее растерянность.

Наоми механически кивнула ему, но не поверила. Такие обещания ее уже давно не утешали. Она должна будет убить своего отца. Что может быть здесь хорошо?

— Вы видели наверху кого-нибудь из Асакура? — спросила она, чтобы занять себя хоть чем-то.

— Нет, — Яшамару покачал головой. — И никого из Токугава, кто охранял бы поместье.

В его голосе слышался упрек, и Наоми почувствовала необъяснимую вину и стыд за отца.

Кенджи-сама и его воины не возвращались, верно, целую вечность. Наоми напряженно прислушивалась, пытаясь уловить происходящее на поверхности, но слой земли над ними был слишком толст, а старый деревянный люк — слишком плотен, и до них не долетал ни единый звук.

Яшамару искоса поглядывал на нее и хмурился. Он не осмеливался даже думать об этом, но в глубине души осуждал Кенджи-саму и считал, что не следовало сегодня молодой госпоже быть здесь. Убить Такао они смогли бы и без нее: он был клятвопреступником по любым законам, и не было особой нужды в том, чтобы именно дочь отдала приказ.

Наоми резко вскинула голову и напряглась, когда услышала шорох деревянного люка, а Яшамару загородил ее, отодвинув вглубь потайного хода, и на два пальца вытащил из ножен катану.

Она судорожно втянула носом воздух, когда увидела на поверхности знакомое лицо, почти не испытав облегчения. За ними вернулся один из воинов клана, и значит, у Кенджи-самы получилось задуманное. Значит, совсем скоро она встретится со своим отцом.

Мужчины помогли ей подняться, и в первую минуту свет едва не ослепил ее. Она послушно шагала следом за Яшамару-саном, и ноги ее не слушались. Наоми не смотрела по сторонам, сосредоточив свой взгляд на спине идущего перед ней воина, и старалась, очень старалась ни о чем не думать.

Но не думать не получалось.

Ее поразила стоящая вокруг тишина. Оглушительная. Пугающая. Неправильная.

Не слышалось даже щебетания птиц.

Наоми задрожала, когда увидела главный дом поместья. И солдат Минамото, стоявших перед крыльцом.

— Я не могу, — она остановилась, будучи не в силах идти дальше. — Я не могу, Яшамару-сан, — прошептала она с отчаянной мольбой, когда мужчина повернулся к ней.

Едва осознавая, что она делает, Наоми принялась пятиться, смотря по сторонам расширенными от ужаса глазами. Ей хотелось оказаться сейчас в любом месте. Где угодно. Лишь бы подальше отсюда.

— Вы должны, госпожа, — сказал Яшамару, подойдя к ней. — Должны, — повторил он, и его голос не дрогнул.

Он позволил себе великую дерзость — взял несопротивляющуюся, разом обмякшую Наоми за запястье и повел за собой. Она пошла — покорно и слепо.

«Это мой отец. Мой отец», — билась в голове единственная мысль.

У дверей ее ждал Кенджи-сама. Яшамару-сан подвел ее к нему и передал едва ли не с рук на руки. Вдвоем они вошли в дом, прошли по знакомому коридору и оказались в комнате, где обычно принимали гостей. Сейчас же их там встретили воины клана, ее отец, мачеха и сводная сестра.

Наоми пошатнулась от ненависти, которой горели глаза Хеби и Ханами, и с трудом сглотнула.

Она должна это сделать. Должна.

— Признаться, я не удивлена, — выплюнула мачеха, не сумев смолчать. — Ты всегда была мерзавкой.

Наоми же не отводила взгляда от отца. Такао не выглядел человеком, который хотя бы попытался оказать сопротивление. И от этого ей становилось горько вдвойне.

— Здравствуй, отец.

Глава 28

Перемены. Часть I. Такеши

Такеши открыл глаза, не сразу поняв, что его разбудило. Он отбросил тряпку, которой укрывался, и сел, прислушиваясь. Он уловил шум шагов вдалеке — звук, от которого уже успел отвыкнуть. В последние дни — а может, недели — его навещали нечасто. Обычно кто-то из солдат приносил пару кувшинов воды и черствые лепешки, и после он надолго оставался один.

Впрочем, он не смог бы сказать с уверенностью, сколько дней проходило от одного появления солдата до другого — Такеши давно перестал следить за временем. Давно погрузился в оцепенение: спал дни напролет, неохотно вставал, ел, не чувствуя вкуса. Когда-то давно, будучи еще мальчишкой, он спросил отца, чего тот страшится больше всего на свете. И Кенджи ответил: длительного плена. Такеши — глупый ребенок — тогда удивился. Он думал, что для воина нет ничего хуже бесчестья, а плен можно вытерпеть, ведь его будут поддерживать мысли о мести.

Теперь Такеши понял, что отец был прав. Его убьет не бесчестье или раны, его убьет заточение.

Он сощурился, когда его клетку залил яркий свет факелов, и увидел Нобу Тайра в сопровождении солдат. Исходившая от него ярость была почти осязаемой и заставила Такеши нахмуриться. Он поднялся и встретился взглядом с Тайра. Тот непонятно дернул подбородком и сказал:

— Твой отец и жена совсем не берегут тебя, Такеши.

Минамото промолчал, хотя услышанное пробудило в нем интерес, которого он не испытывал с того момента, как оказался здесь. В последнее посещение Тайра дал ему повод думать, что отец проигрывает. Теперь же…

— Твоя жена казнила Такао Токугава, — Нобу покачал головой. — В день помолвки Нанаши и ее младшей сестры.

Такеши показалось, будто его оглушили. Он меньше всего ожидал услышать то, что услышал, и теперь это не желало укладываться в голове. Как отец, проигрывая — если верить Тайра — смог добраться до Токугава? Как смог привезти туда Наоми? Как смогла Наоми?..

— Им нет дела до того, что ты в плену. Раз они решились на это, — с притворной печалью заключил Нобу.

Такеши, к которому вернулся контроль над своими чувствами, хмыкнул.

— Ты ведь не ожидал, что они сдадутся и будут действовать с оглядкой на меня?

— Было бы славно, — Нобу велел отпереть решетку и вошел внутрь. Он подошел к Такеши почти вплотную и поднес факел к его лицу. — Тебя не узнать.

Минамото с трудом заставил себя не жмуриться, хотя глаза защипало от яркости факела. Слова Тайра вызвали у него еще одну усмешку: он знал, что оброс. Некогда короткие волосы теперь касались плеч, а подбородок покрывала борода, которую он прежде не носил.

— Я думал, как поступить с тобой последние пару дней. Знаешь, в чем главная сложность? Ты по-прежнему слишком ценный пленник, чтобы тебя убивать. Ты — мой запасной план. Что угодно может произойти.

— Запасной план на случай поражения? Я думал, ты выигрываешь, Нобу.

— Не пытайся, Такеши, — Тайра лениво махнул рукой. — Я слишком стар, чтобы повестись на такое.

Он обернулся и кивнул своим воинам, и трое из них направились в сторону Минамото. Тот скользнул по ним напряженным взглядом и шагнул назад, спиной наткнувшись на неровную поверхность стены.

Он был слаб, он был безоружен, и он был один, но и Такеши, и солдаты знали, что он не сдастся, и потому они сразу вытащили из-за поясов гибкие бамбуковые палки. Первые два удара по ребрам болью ослепили Минамото, перебили дыхание, и он рухнул на колени, в беззвучном крике открыл рот, пытаясь глотнуть воздуха.

Три пары рук пригвоздили его к земляному полу. Держали крепко — не пошевелиться, не вырваться.

Такеши смог лишь вскинуть голову, чтобы увидеть, как Нобу Тайра обнажает катану.

— Не все части твоего тела столь же ценны, как ты, — сказал он.

Минамото дернулся, когда солдаты содрали остатки кимоно с его левой руки и прижали ее к земле. Он напрягся всем телом — так, что налились кровью глаза, но не смог сдвинуться ни на сун[33].

Такеши взглянул на Нобу из-под упавших на лоб волос. Он видел, как Тайра занес катану, изготавливаясь для удара, как направил лезвие вниз. Он слышал свист воздуха, рассеченного мечом, слышал шелест кимоно Тайра.

Он видел и слышал, но все равно не был готов, когда катана отсекла кисть его левой руки. Такеши взвыл, не в силах сдержаться, и неосознанно дернул руку на себя, но ему не позволили. Солдаты крепко держали его, накладывая тугой жгут на запястье и заливая края раны крепкой настойкой.

Сквозь тупую пелену боли до него откуда-то издалека донесся голос Тайра:

— Может быть, это послужит для твоего отца напоминанием.

У Богов, в которых Такеши никогда не верил, было милосердие и для него. Он почти сразу потерял сознание, провалившись в бездонную пропасть. Он уже не чувствовал, как с него сняли жгут, как наложили на рану мазь, как крепко забинтовали чистыми тряпицами. И хотя в его забытьи почти не было боли, оно не принесло ему облегчения. Такеши остро ощущал нехватку, отсутствие чего-то — в бессознательном состоянии он толком не мог понять, что именно ему не достает, но тупая, ноющая тоска не позволяла ни забыться, ни отвлечься.

Такеши очнулся спустя несколько долгих часов: открыл глаза и сразу же попытался сесть, когда приступ боли от потревоженной руки опрокинул его навзничь, заставил лежать неподвижно пару минут.

Где-то с потолка капала вода. Он слышал ритмичный стук капель, и этот звук помог притупить резкую боль. Такеши попробовал сесть снова — медленно и осторожно на этот раз. Потянулся правой — теперь единственной — рукой к кувшину, с трудом поднес его ко рту и сделал несколько жадных глотков.

Он едва не выронил кувшин, когда опускал его обратно на землю, а дернувшись его удержать, вновь потревожил раненую руку.

От собственного бессилия крепко сжал кулаки… теперь уже кулак, и почувствовал, как левая кисть отозвалась фантомной болью.

Такеши поднес ее к глазам, рассматривая повязку: та была наложена крепко и умело, чтобы не допустить заражения и потери крови. Он был нужен Тайра живым.

«Чтобы резать по кусочкам».

Прикрыв глаза, он коснулся затылком стены. Боль была ужасающей — от нее не удавалось отвлечься, про нее не удавалось забыть. Такеши едва мог терпеть ноющую, не заканчивающуюся пульсацию, а ведь он за свою жизнь привык испытывать боль. Но, кажется, только сегодня узнал ее по-настоящему.

Он кое-как поднялся и неожиданно для себя вспомнил, как падала перед ним Наоми во время их боя. А он стегал ее: «вставай».

Его жена казнила отца.

«Они хотят подчинить младшую ветвь Токугава», — Такеши сделал несколько нетвердых шагов и остановился, чтобы перевести дух. Он чувствовал себя так, словно заново учился ходить. Немудрено.

В последнее время он редко вставал со своей подстилки.

«Но Токугава не пойдут за Наоми. Она принадлежит теперь Минамото, и нет никакого смысла… никакого разумного объяснения… если только…»

У него резко зашумело в ушах, и Такеши был вынужден сесть на холодный земляной пол прямо там, где стоял.

«Невозможно».

Он потряс головой и по привычке вскинул левую руку, чтобы отбросить упавшие на лоб волосы. Осекся на половине движения и резко остановился, растревожив рану.

Наоми не могла носить его ребенка.

Такеши прищурился, вглядываясь в пляску огня в факеле, что служил единственным источником света в его клетке.

Почему же невозможно?

Он был с Наоми достаточно раз, чтобы зачать сына. Она вполне может носить сейчас их ребенка. Его ребенка.

Невозможно, потому что чудес не бывает. Его клан — клан на грани уничтожения, единственный наследник которого в плену. Идет война, и они ее проигрывают. И вдруг посреди пролитой крови, посреди убийств и страданий, посреди грязи, тягот и лишений, посреди отчаяния — ребенок? Продолжение рода. Появление союзников. Маленький Минамото, жизнь которого будет стоить смерти?

«Рядом с ней должен быть я».

Он никогда не боялся своей смерти. Никто из живущих не посмел бы назвать его трусом, а те, кто смел, уже были мертвы.

Он обменял себя на отца, зная, что плен сулит ему лишь смерть. Он сделал это без капли сожаления, не задумываясь, потому что Кенджи — глава его клана, его отец, и жизнь Такеши принадлежала ему.

Он сделал бы то, что сделал, снова, и снова, и снова, и до скончания веков. И никогда не посмел бы роптать.

Но сейчас, когда к нему пришло осознание, что Наоми может — вполне может! — носить его ребенка, он захотел оказаться не в заточении, не в каменной клетке, а рядом с женой.

Такеши облизал сухие губы. К горлу подступила тошнота, и по всему телу разлилась столь ненавистная ему слабость. Он покосился на обрубок — сил, чтобы повернуть голову, не было — и поморщился.

Безрукий калека. Кого бы он смог сейчас защитить?

Мысли стихийно перескакивали с одного на другое, и голова будто бы сделалась почти ватной, мягкой. Он закрыл глаза, будучи не в силах бороться, будучи слабым, и медленно сполз по стене на земляной пол, лишившись сознания.

Как когда-то прежде, он очнулся от негромкого детского голоса.

«Хоши», — подумал Такеши и с трудом открыл глаза — казалось, что веки налились свинцом.

— Ты приходишь всякий раз, как я ранен, — прохрипел он отчего-то сорванным голосом. — Может, ты все же мне снишься?

— Вы кричали, Такеши-сама, — испуганно отозвалась Хоши. — Очень громко.

Даже в темноте он смог разглядеть бурые — засохшие — и алые — совсем свежие — разводы на повязке. Верно, во сне он бился об пол или стену обрубком, и рана открывалась.

Он чувствовал себя много хуже, чем раньше. Такеши с трудом повернул голову — тело казалось окаменевшим — и разглядел в полутьме силуэт девочки.

— Меня наказали за то, что я приходила к вам.

— Заслуженно. Ты приходишь к врагу, — отозвался он и скорее почувствовал, нежели увидел, как отшатнулась от решетки Хоши.

— Вы мне не враг.

— Я враждую с твоим кланом, а значит, и с тобой, — опираясь на один локоть и стараясь не тревожить обрубок, он кое-как смог привстать.

— Но это неправильно, — девочка дернула подбородком. — Неправильно.

— Это не тебе решать.

Упрямство девочки вызвало у него усмешку.

Когда он был ребенком, то также возражал против порядка, заведенного сотни и сотни лет назад?

Такеши этого уже не помнил.

— Вашу, вашу р-руку, — неожиданно начала Хоши, — ее послали вашему отцу. Я слышала, как шептались об этом слуги, — пояснила она, встретившись взглядом с Такеши.

Он заметил, что ее губы дрожали.

— Тебе меня жаль?

— Нет, — она поспешно замотала головой, но ее взгляд буквально кричал — «Да!».

Такеши только скривился в ответ.

— Напрасно. Все люди смертны. А любая боль когда-нибудь закончится.

Хоши недоверчиво посмотрела на него.

— Но что может быть страшнее смерти?

Он помедлил с ответом и стиснул зубы, пережидая, пока острая пульсация в обрубке пойдет на спад.

Девочка с ужасом смотрела на его искажённое в гримасе лицо, на вздувшиеся на висках вены, вслушивалась в зубной скрежет.

— Бесчестие, — на выдохе произнес Такеши, когда смог говорить. Он облизал потрескавшиеся губы и потянулся к кувшину с водой. — Я уже как-то говорил тебе об этом. Что страшнее всего — покрыть свое имя позором.

Он сделал несколько жадных глотков и с облегчением прислонился к стене. Казалось, он не просто справился с кувшином и смог напиться, а, самое малое, поучаствовал в битве.

— Почему бесчестье — самое страшное? — Хоши приникла лицом к решетке, словно боялась упустить хоть одно его слово.

Вопрос девочки едва ли его удивил. Иного и нельзя было ожидать от ребенка, воспитанного в клане Тайра. В клане, который запятнал свое имя сотни лет назад.

— Потому что твое бесчестье останется в веках. О нем будут помнить и знать следующие поколения, и твои враги его никогда не забудут. Каждый клан ведет свою летопись. Я читал записи о своем клане и знаю, кто и что совершил.

Такеши не ждал, что Хоши поймет его. Он родился с этим, впитал с кровью отца. Его учили, что каждое действие остается в истории клана. Что ни один бесчестный поступок не будет забыт.

Хоши вскоре ушла — так поспешно, словно чего-то испугалась, и Такеши вновь остался один. Он заставил ходить себя от стены до стены, пока не стали подкашиваться ноги, пока перед глазами не заплясали от усталости круги.

Время, когда он неподвижно лежал, сутками смотря в пустоту, ушло. Теперь он знал — чувствовал — что отец еще борется. Что их война не проиграна. И потому Такеши заставлял себя двигаться и запрещал думать об отрубленной руке.

Теперь он съедал все лепешки, не оставлял от них даже крошек. И мерил бесконечными шагами свою клетку, разгоняя густую, отравленную неподвижностью кровь. И думал о Наоми.

Такао был ей отцом. Он не любил свою старшую дочь, жалел, что она у него родилась. Но все же в ней текла его кровь, и она — Такеши знал — была уверена, что должна его почитать.

Они с отцом не думали устраивать для Такао подобную казнь. Не думали, что последнее слово произнесет Наоми.

И сейчас Такеши сомневался, правильно ли поступил Кенджи. Стоило ли втягивать в это его жену. Минамото никогда не вмешивали женщин в политику.

Чтобы пересчитать разы, когда в прошлом он оспаривал решения отца, хватит пальцев одной руки. Теперь же он делал это вновь.

Он многого не знал о происходящем снаружи, то верно. Быть может, у отца не было выбора. Быть может, Наоми отважилась сама. Но Такеши думал, что не позволил бы Наоми участвовать в казни Такао, потому что он хорошо помнил одно утро незадолго до приема в императорском дворце.

Он вернулся после утренней тренировки, когда Наоми еще спала. Их комната была полна света, проникавшего в широко распахнутые окна. Солнечные лучи скользили по обнаженным плечам и спине Наоми, сбросившей с себя во сне тонкую простыню. Такеши остановился у футона, задержав взгляд на жене — некоторое время он наблюдал, как солнце чертит на ее спине узоры, как его лучи пересекаются с тонкой паутиной ее старых шрамов. Шрамов, что остались от уроков Такао. Шрамов, что не пришлись по сердцу Такеши.

Он не жалел Наоми и не думал о ее незаслуженных наказаниях, о несправедливой и потому особенно обидной боли. В клане Минамото секли детей, и потому он никогда не задавался мыслью, что можно обойтись и без подобных наказаний. Но Такеши презирал Такао за неспособность справиться с дочерью без палки. Минамото никогда не наказывали девочек так.

Задумавшись, он не заметил, как проснулась Наоми. Она поймала его изучающий взгляд и смутилась, резко натянув на себя простынь. Такеши шагнул к ней — распаленный тренировкой и — неожиданно — образом ее обнаженной спины в лучах солнца. Он потянул на себя простынь, накрыл ладонью грудь Наоми, чувствуя под собой ее теплое после сна тело…

Когда все закончилось, и некоторое время он лежал, позволяя мыслям в голове лениво ползти, Наоми приподнялась на локте и заглянула ему в глаза.

— Ты думаешь, мои шрамы — уродливы?

Такеши, никак не ожидавший этого вопроса, искоса посмотрел на нее.

— А мои?

— То другое, — она тряхнула головой. — У всех мужчин есть шрамы.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты так на них смотришь иногда… — Наоми поежилась. — Красивого в них нет ничего. Но что поделать, если отец мой знал только палку.

— У меня полно таких же. И других, много хуже. Это не имеет никакого значения, — Такеши пожал плечами.

— Иногда я его ненавижу, — продолжила Наоми, будто не слыша. — Когда я жила с ним, то часто задумывалась… ну, думала, а что будет, если я отберу у него палку и ударю в ответ? Ударю так сильно, что он умрет. И каждый раз пугалась таких мыслей и просила прощения, потому что нет ничего хуже, чем убийство отца.

Глава 29

Перемены. Часть II. Наоми

«Плюх».

Она знала, этот звук станет частым гостем в ее кошмарах.

Наоми зажмурилась, когда Кенджи-сама опустил катану на шею ее отца. Но она не закрыла уши и потому услышала тошнотворный звук, с которым отрубленная голова Такао коснулась земли и прокатилась по ней.

Раньше она нередко слышала от Такеши, что за любым — любым — поступком следует возмездие.

Раньше для нее это были лишь слова. Теперь она смогла прочувствовать их значение. И Наоми не могла даже вообразить, какая расплата ее ждет за самое страшное из деяний.

Старший брат ее мужа был повинен в смерти матери и сестер, и Такеши скормил его останки свиньям.

По ее слову убили отца.

Что ждет ее?..

Наоми была настолько раздавлена, настолько опустошена произошедшим, что не сдержалась и надерзила Кенджи-саме.

Он сказал ей — в очередной раз — что она все сделала правильно. И Наоми ответила: «Такеши ради отца позволил себя пленить. Я же своего убила».

Наверное, пройдет время, и она пожалеет о сказанном. Но не сейчас.

Она была рада, что изменила себе и решила напудриться, и краска надежно скрыла ее бледное, обескровленное лицо.

Следом за головой отца на землю рухнуло тело, и никто из солдат не поддержал его, не уберег от падения.

«Приказала его убить, а теперь волнуешься, что обезглавленный отец лежит в пыли? В самом деле, Наоми?» — цинично отозвался внутренний голос в ответ на ее переживания, и она закусила изнутри щеки, чтобы не закричать. Ей не было больно смотреть на распластавшегося отца, но хотелось кричать, чтобы выплеснуть всю ту горечь, что отравляла ее изнутри.

— Поднимите его, — велела она вместо крика, и кто-то из слуг Токугава поспешно исполнил ее приказание. — Омойте и оденьте.

Наоми развернулась и пошла прочь — прочь от этой поляны, прочь от людей, прочь ото всех. Жаль, что прочь от самой себя ей было не так легко уйти.

Она брела по знакомым дорожкам сада, сопровождаемая двумя солдатами, что почтительно держались поодаль. Сквозь кроны деревьев проникали лучи солнца, и весь путь впереди нее был усеян пятнами света. Она остановилась и зажмурилась, запрокинув голову. Времени предаваться скорби у нее не было.

Нужно возвращаться назад, нужно говорить с представителями младшей ветви Токугава… Наоми неожиданно осознала, что почти не помнит их лиц, не помнит их имен. Она провела с этими людьми все свои детские годы, а теперь силилась вспомнить их голоса.

Впрочем, в том не было ничего удивительного: Такао не жаловал свою дальнюю родню, и обе ветви клана собирались за одним столом крайне редко, не чаще шести раз в год.

Ей было интересно, как относились к младшей ветви в клане Минамото? Не замечали подобно ее отцу, приглашали разделить трапезу за общий стол лишь в дни священных праздников? Или же не отстранялись от них только потому, что кому-то однажды не повезло родиться младшим сыном младшего сына?

Наоми не у кого было спросить. Она не представляла, как решится подойти с таким вопросом к Кенджи-саме или, еще хуже, к Такеши… если она вообще когда-нибудь его увидит.

Она коснулась ладонью живота — в последнее время этот жест все чаще предавал ей уверенности — и повернулась обратно. Сад вокруг наполнился звуками ее решительно стучавших по дорожке гэта.

В том месте, где заканчивался сад, ее ждал Яшамару-сан.

— Госпожа? — спросил он, оглядывая ее намного внимательнее, чем прежде.

— Где Кенджи-сама?

— В доме вместе с Ичиро-саном.

Ичиро-сан. Наоми вспомнила, как только услышала имя. Так звали старейшего представителя младшей ветви клана Токугава.

— Где… где тело отца? — она очень постаралась, чтобы голос не дрогнул.

— Слуги его омывают.

— Хорошо.

Наоми завела за ухо прядь волос, выбившуюся из пучка, и направилась к главному дому. Проходя мимо места казни Такао, она заметила бурое пятно засохшей крови и сглотнула.

Солдаты — она не знала их имен — следовали за ней неотступно, выполняя приказ Кенджи-самы. Она поднялась по ступеням на крыльцо и толкнула дверь в дом, не замедлившись ни на секунду.

Внутри было тихо, гораздо тише, нежели снаружи. Лишь откуда-то из глубины до нее донеся приглушенный плач, больше похожий на чьи-то завывания.

«Хеби».

В комнате, где когда-то отец продал ее клану Минамото, она увидела Кенджи-саму и Ичиро-сана.

— Наоми. Хорошо, что ты присоединишься к нам, — старший Минамото даже не взглянул на нее, а вот Токугава смотрел, не отрываясь. На его шее заходил кадык, и Наоми поняла, что он питает к ней не много теплых чувств.

А ее именем будут пугать детей, рассказывая страшные легенды? Девушка, которая велела казнить родного отца.

— Я рассказываю Ичиро-сану, что ждет клан Токугава в будущем, — вновь заговорил Кенджи-сама, когда она села подле него и взяла в руки пиалу с чаем.

— У меня родится сын, — прямо произнесла Наоми и встретилась взглядом с Ичиро-саном.

Он был уже седым, морщинистым стариком, повидавшим немало зим.

«Он наблюдал за тем, как мой отец втаптывает имя клана в грязь, — вдруг подумала Наоми. — Может быть, он застал еще те времена, когда имя Токугава что-то значило?»

— Он унаследует за мной клан Токугава, — продолжила она, стараясь не замечать взгляда Кенджи-самы, который явно ее осуждал.

Наоми было отчего-то безумно легко сейчас. Возможно потому, что она не верила в происходящее? Ей все казалось, что вот-вот она проснется в спальне в поместье Минамото, и все случившееся обернется для нее лишь дурным сном. Потому она и поступала без оглядки на последствия, и почти не задумывалась, как отзовется ее поведение в будущем.

— Мой отец был клятвопреступником. Но он опозорил наш клан еще сильнее, когда согласился отдать меня в клан Минамото наложницей в обмен на прощение долгов, — она медленно проговаривала каждое слово, вбивая, впечатывая их в окружавшую тишину, и ее голос не дрожал. — Я сделала то, что должно.

Ичиро-сан поднял брови в немом осуждении и качнул головой. Почувствовав его недовольство, Наоми вскинула подбородок.

— Мне нравилась твоя мать.

Старик сумел ее поразить. Она ведь ожидала совсем другого — ругательств и проклятий, презрения и злости.

— Ты совсем на нее не похожа, — добавил он и поджал губы.

«Она была кроткой и послушной, и сносила дурное обращение Такао, — Наоми нервно повела плечами. — Я и впрямь на нее не похожа».

Она вдруг вспомнила, что во время их с Такеши поединка на тренировочной поляне собрались также и представители младшей ветви клана. Интересно, был ли там Ичиро-сан? Помнит ли, как она сражалась?..

— Как уже было сказано, мой внук унаследует клан Токугава, — спокойно заговорил Кенджи-сама, увидев, что напоминание о матери вывело Наоми из шаткого душевного равновесия. — Вы или подчинитесь, или умрете.

— И что же тогда он унаследует? Мертвецов? — Ичиро-сан желчно хмыкнул.

— Вы думаете, каждый из Токугава выберет смерть? — ровным голосом уточнил Кенджи-сама.

Наоми знала, что осталось между ними непроизнесенным — впервые им на руку была трусость клана Токугава.

Старик бросил короткий, колкий взгляд на Минамото и смолчал. Ответ был очевиден им всем, и не было нужды произносить его вслух.

— Этот вопрос не был бы задан еще какую-то сотню лет назад, — негромко произнесла Наоми, смотря старику в глаза. — Никто бы не усомнился в неустрашимости нашего клана. Вы еще должны помнить, каким был клан до моего отца.

— Я помню, — слова дались ему нелегко. Он вернул Наоми задумчивый, пристальный взгляд и нахмурился.

— Те времена еще не потеряны безвозвратно. О клане Токугава еще будут говорить без презрения.

«И никто, никто не будет продавать дочерей за долги», — добавила она про себя. Верно, от чувства стыда, связанного с этой мыслью, ей никогда не удастся избавиться. И пусть все обернулось по-другому, пусть она стала законной женой — но ведь ее отец, ее семья думали, что ее продали! В их глазах она была наложницей, и никто подобному не воспротивился… Ничья честь не была задета.

— Отныне и впредь лишь с ужасом. Даже у Минамото не рождались отцеубийцы.

Наоми вздрогнула и подалась назад, словно ее ударили по лицу.

— Только убийцы матерей, — усмешка Кенджи-самы вышла по-настоящему чудовищной. — Но довольно разговоров. Мы казним каждого из вас, кто откажется подчиняться сейчас или посмеет ослушаться в дальнейшем.

Ичиро-сан не стал скрывать своего недоверия, и Минамото это позабавило.

— Со мной пришла лишь дюжина солдат. За тобой сейчас весь клан, старик, но я не вижу их сопротивления и не слышу звона мечей, — Кенджи-сама поднялся и тронул Наоми за локоть, безмолвно приказав следовать за собой.

Они вышли на крыльцо, и Минамото посмотрел на нее с отеческим участием. Наоми была благодарна ему за то, что он не стал перечислять ее ошибки и говорить о ее глупости.

— Я почему-то думала, что он сможет понять, — она растерянно крутила меж пальцев подол кимоно.

— Ты слишком многого ждешь от людей, Наоми, — отозвался Кенджи-сама.

Взошедшее солнце золотило макушки деревьев, подсвечивало сочную зелень их листвы. Вокруг было очень спокойно и тихо — если забыть о том, что случилось на рассвете.

— Ичиро-сан прав в одном, — ее голос звучал глухо и сдавленно. — Меня будут называть отцеубийцей.

* * *

Опасения Наоми оказались напрасными: ей не снились кошмары. Отец не являлся ей во сне ни разу с того дня, как она вернулась в поместье Минамото. Может быть, она все же научилась сбегать от себя?..

Потянулись однообразные, наполненные повседневными заботами дни. Первое время она часто ловила на себе заинтересованные взгляды солдат Минамото, но спустя неделю привыкла к ним и перестала замечать. Или же Масато-сан, строго хранивший ее покой, сделал им внушение?

Акико-сан не спрашивала ничего и смотрела на нее с прежним дружеским участием, не отшатывалась и не вздрагивала, если Наоми невзначай ее касалась. Хиаши-сама хорошо воспитал дочь.

Когда-то давно Наоми приняла бы подобное поведение за равнодушие и чёрствость сердца. Сейчас же она называла это уважением к своему покою.

Как и прежде, она толкла с Мисаки травы и готовила лечебные мази, вела строгий учет риса и запасов, разбирала жалобы и недовольства крестьян из ближайших деревень. Но теперь ей было значительно легче: Акико-сан помогала ей и словом, и делом. Она была привычна и обучена любым хозяйственным занятиям, ведь вела дела родового поместья со времен, когда была еще девчонкой — ее мать тоже умерла рано, но отец так и не женился вновь.

Из поместья Токугава Наоми привезла с собой немного риса, лапши и моти, и теперь страх остаться с опустошенными хранилищами понемногу отступал.

Ее дитя росло с каждой неделей, и Наоми с удивлением и радостью замечала, что ей неудобно наклоняться или же присаживаться перед низким столом для обеда. Она стала быстрее уставать, и нередко в середине дня уходила в спальню, чтобы немного отдохнуть. Акико-сан нянчила малышку, и Наоми внимательно наблюдала за ней и по-прежнему не верила, что вскоре возьмет на руки своего сына.

Те дни были для нее глотком воздуха, короткой передышкой посреди всех невзгод и горестей, что вскоре обрушились на них. Спустя время Наоми вспоминала и не верила, что могла быть тогда столь спокойной, столь безмятежной. На краткий миг она почти забыла о войне — наслаждалась скорым материнством и наконец-то свободно дышала, и необходимость разрешить судьбу отца больше не давила ей на плечи.

Утро, когда все изменилось, Наоми запомнила очень хорошо.

С мешочками мыльного корня она шла к дожидавшейся ее Мисаки, когда на дорожку перед ней выскочила запыхавшаяся служанка.

— Госпожа!.. — выкрикнула она из последних сил. — Акико-сан плохо, госпожа!

Наоми разомкнула пальцы, и мешочки выпали из ее рук в пыль.

— Отведи меня к ней! — дрогнувшим, отчаянно звонким голосом приказала она и со всей поспешностью, на которую была способна, устремилась за молоденькой служанкой. Акико-сан она нашла в комнате перед обеденным столом — та горько плакала, уткнувшись лицом в колени, и, кажется, впервые не слышала, каким громким криком заходилась малышка.

Наоми замерла на мгновение, не зная, к кому бросаться первой, но все же выбрала ребенка. Она подхватила девочку на руки и, покачивая, опустилась на татами подле Акико-сан.

— Что, что случилось? — она сжала ее плечо и слегка потрясла, когда увидела закатившийся под стол сверток.

У нее дрожали руки, когда она поднимала его и разворачивала. Столбцы иероглифов прыгали перед глазами, и не с первого раза Наоми смогла прочесть идеально выведенные символы.

Хиаши-сама писал безжалостно. Не писал даже — сек каждым предложением. Ёрико предала их всех, когда в битве сразила врагов отравленными стрелами. Фухито отказался исполнить свой долг и стал отступником. И теперь, как только закончится война, они будут казнены вдвоем.

«Но лучше бы им умереть в бою», — так закончил свое короткое послание Хиаши-сама. Некоторое время в голове Наоми стояла оглушительная тишина. Не сразу она очнулась и поняла, что малышка по-прежнему кричит в ее руках, и по-прежнему плачет рядом Акико-сан.

— Тшшшш, тшшшш, — зашептала Наоми, не будучи уверенной, кого из них она пытается успокоить. — Все хорошо, все хорошо.

На Акико-сан ей было больно даже смотреть. В одну минуту она потеряла брата и названную сестру. И это было неизбежностью, с которой ей никогда не удастся примириться.

В ее душе, равно как и в душе Наоми, до сегодняшнего утра жила надежда. Они обе надеялись, что те, кто им дорог, смогут пережить войну. Что они вернутся невредимыми, и их будет ждать долгая и безбедная жизнь.

И потому обрушившаяся на Акико-сан сегодня правда была столь ужасной. Даже если Фухито-сама и Ёрико-сан вернутся, они будут обречены.

Их возвращение не принесет никому счастья, ведь своими поступками они уже обрекли себя на смерть.

Наоми всхлипнула, когда посмотрела на малышку, которую тщетно пыталась успокоить. Девочка вырастет и не узнает отца и матери. Она, сама того не зная, уже стала сиротой. Неотвратимость — молоточками стучало в голове у Наоми — неизбежность.

Спустя время Наоми удалось увести Акико-сан в спальню. Она дала ей сонного отвара, рассудив, что долгий и спокойный сон поможет ей набраться сил и встретить новый день, который не принесет облегчения. Малышку Наоми оставила на попечение служанок, а сама ушла вглубь сада, забросив впервые за многие недели все свои занятия.

У дальнего пруда, за которым никто не ухаживал последние несколько лет, она остановилась и потянула оби, стремясь немного ослабить кимоно.

— Как так можно, — шепнула Наоми, опустившись прямо в траву. — Как так можно?..

И никакое множество прочитанных трактатов Минамото, никакие знания о бусидо и жизни самураев не могли помочь ей постичь эту огромную, чудовищную несправедливость.

— Что бы ты сказал, Такеши? — она приобрела привычку в минуты отчаяния вслух обращаться к мужу. — Что я — глупа и наивна? Что так ничему не научилась?

Она провела у пруда еще много времени: смотрела на неподвижную гладь воды, которую волновали лишь редкие опадавшие листья. Тени деревьев стали намного длиннее, когда Наоми решила, что пора возвращаться.

Она застала поместье в страшной суете и мгновенно устыдилась своего побега: она никого не предупредила, она ничего не сказала Масато-сану!

По-прежнему глупая, беспечная девчонка! Она никогда не научится.

Наоми решительно направилась к главному дому поместья, но Масато-сан встретил ее на половине пути. Ее сердце ускорило ритм, когда она увидела его осунувшееся лицо.

— Что?! — забывшись, она стиснула его руку, требовательно заглядывая в глаза. — Что-то с Такеши?..

Она увидела, как во взгляде мужчины что-то дрогнуло.

— Госпожа, вы не должны волноваться, — после минутного колебания заговорил Масато-сан.

Он не имел права решать и скрывать что-либо от своей госпожи, но нынче, видят Боги, он уберег бы ее от этой горести любой ценой. Он скрыл бы, сжег, пригрозил смертью за любое неосторожное слово, случись все по-другому. Попади то послание кому-либо из солдат, а не в руки служанки.

Теперь же было бесполезно беречь госпожу и что-либо от нее утаивать. Новость разнеслась по всему поместью, и каждый теперь знал о случившемся. Раньше или позже, но узнает и Наоми-сан.

— Госпожа, идемте.

Она послушно направилась следом за Масато-саном, жалея, что не задержалась у пруда, жалея, что не осталась там навсегда.

Они пришли в минка, где жили солдаты, и по их взглядам она поняла, что случилось. Поняла гораздо раньше, чем Масато-сан вынес из минка небольшой сверток. Гораздо раньше, чем встретила его умоляющий о прощении взгляд. Гораздо раньше, чем увидела перед собой засохшую руку Такеши.

Глава 30

Воздух свободы

«… Кенджи-сама постарел. Я не думал, что когда-нибудь напишу такое о нем. Я не перестаю восхищаться его стойкостью с той минуты, когда начал хоть что-то понимать в устройстве этого мира. Мы росли, и он продолжал оставаться для меня незыблемой скалой. Какое-то время в детстве я думал, что гора Фудзи была названа в его честь. Но вчера я видел, что и гора может сломаться. Пришло письмо из родового поместья Минамото — Тайра отрубили Такеши руку и отправили в качестве дара Наоми — сан.

Она ведь носит дитя, ты знала? Кенджи-сама не так давно рассказал нам.

Такеши лишился руки, Наоми-сан заболела, и никто не знает, что могло произойти в поместье за то время, пока до нас шли эти вести. Немудрено, что Кенджи-сама ушел в палатку, как только дочитал письма. А сегодня утром я увидел его и не узнал.

Мы медленно продвигаемся вглубь, и нас встречают покинутые минка и выжженные рисовые поля. Я бывал во многих сражениях — им нет числа — но страшнее войны, чем та, которая идет сейчас, не видел.

Страна захлебнулась в крови, Ёрико. Крестьяне бросают дома и жгут урожай, а воины сражаются с такой отчаянной решимостью, словно смерть идет за ними по пятам. А может, так и есть.

Мы не берем пленных и убиваем раненных врагов. Кенджи-сама казнил шестерых из клана Токугава за их неподчинение приказам. После этого выжившие стали гораздо покорнее.

В последние дни наступило затишье. За ним грянет буря — тяжелый воздух пропитан бедой, но пока мы проводим дни в монотонной ходьбе, и я трачу свободное время на воспоминания.

Это ведь первый столь длительный поход, в котором ты меня не сопровождаешь. Сколько нам было, когда ты начала сражаться вместе с Фудзивара? Верно, четырнадцать. Десять лет мы провели бок о бок.

Кенджи-сама как-то сказал, что моей смерти будет достаточно, чтобы искупить наши проступки. Я отдал тебе приказ, а ты лишь подчинялась своему господину. Я предвижу, как заденет твою гордость и честь мои слова. Я никогда не предложил бы тебе подобное раньше, но теперь у нас родилась дочь. Потому я прошу тебя — подумай. Девочке понадобится мать. Хотя бы затем, чтобы рассказать ей про отца.

В пути я сложил для тебя хокку:

«Будто в руки взял

Молнию, когда во мраке

Ты зажгла свечу»[34].

— Тайра сожгли Кофуку-дзи!

Фухито отбросил в сторону палочку для каллиграфии, когда поздним вечером встревоженный Нарамаро распахнул полог его палатки, и плавно поднялся с колен.

— Весь монастырь! — в руках Татибана сжимал узкую полоску бумаги. — Все монахи, которые остались, мертвы.

— Как они узнали, что мы отправляли туда письма? — Фухито нахмурился.

Нарамаро принес дурные вести — те самые, вслед за которыми грянет буря. Еще в дни зарождения войны они обращались в монастыри, пытаясь склонить на свою сторону монахов. Кто-то поддержал их, кто-то — Тайра. И вот теперь они узнали, что Тайра сожгли монастырь, монахи которого к ним присоединились.

— Мы должны предупредить Энряку-дзи, — Фухито отбросил за спину распущенные волосы — никак не мог привыкнуть к ним; к тому, что не имеет теперь права убирать их в прическу, которую носил каждый самурай. — Они тоже помогли нам. Тайра могут напасть и на них.

— Я разбужу Кенджи-саму, — Нарамаро кивнул и уже повернулся, чтобы выйти, когда Фухито придержал его за локоть.

— Постой. Он устал. Ему нужно немного покоя. И нам не стоит медлить, я поскачу к ним сейчас же.

— Фухито, мы можем отправить кого-то из воинов. Ты должен быть здесь, — Нарамаро покачал головой.

— Это будет неуважительно. Они ответили на наш призыв… — Фухито оборвал себя на половине фразы, не договорив. Он помолчал немного и посмотрел другу в глаза. — Я думаю, что мне будет лучше уехать. Хотя бы на время.

У Нарамаро не нашлось для него слов. Он замечал — не мог не замечать — косые взгляды, которые сопровождали каждый шаг Фухито. Многие в их войске осуждали нахождение Фудзивара вместе с ними. Он был для них самураем, нарушившим свои клятвы; человеком, обреченным на смерть. Его распущенные волосы служили ежесекундным напоминанием о его проступках, и не позволяли никому ничего забыть.

Нарамаро, который никогда не одобрял жестоких методов кланов Минамото и Фудзивара, спустя какое-то время был готов отдавать приказы и наказывать палками тех, кто косо смотрел на Фухито. Не говоря уже о тех, кто осмеливался высказывать свое неодобрение вслух. Остановил его Фухито. Никакие порки не смогли бы повлиять на настроения среди солдат и изменить их мнение.

— Пообещай мне вернуться, — Нарамаро вздохнул, потому что все понимал. Он растрепал волосы и криво — так не похоже на себя! — улыбнулся. — Вот и расходятся наши с тобой пути, — только и сказал он, и в том, что было не произнесено, заключалось много больше смысла.

— Я вернусь, — Фухито усмехнулся в ответ и повернулся к низкому столику, на котором лежало незаконченное письмо жене. Он быстро скатал бумагу в свиток и протянул Нарамаро. — Отправь Ёрико.

Он проводил друга до границ разбитого на ночь лагеря и по старой привычке придержал коня за поводья, пока Фухито его седлал.

— Скачи через горный перевал, — сказал Нарамаро. — Так дольше, но безопаснее, — он взлохматил волосы на макушке. — Что я скажу Кенджи-саме?

Фухито вернул ему быструю улыбку.

— Скажи, что я скоро вернусь, — он поправил на поясе катану, взял в руки поводья и тронул коленями коня.

Нарамаро провожал его с тяжелым сердцем и долго смотрел вслед, пока не перестал что-либо различать в темноте.

* * *

Такеши застонал, когда в очередной раз рухнул на землю. Его не волновали синяки на груди, не волновали отметины на лице, что оставались после таких падений. Лишь отрубленная рука, неловкая левая культя, которой каждое его движение причиняло боль. Он передохнул с минуту и вновь вернулся в упор лежа — отжиматься на одной руке. Последние две недели, насколько можно было верить его ущербной системе подсчета времени, он только этим и занимался: отжимался, прыгал, нещадно тянулся, возвращая телу утерянную гибкость.

Хоши, которая зачастила к нему, часами могла наблюдать за ним, сидящем на шпагате. И Такеши наконец-то убедился, что девочка ему не привиделась в горячечном бреду.

— Тебя не ищут в поместье? — спросил он ее как-то.

— В поместье нет ни дедушки, ни дяди. Меня некому искать, — бесхитростно отозвалась Хоши, и Такеши вскинул брови в немом изумлении. Он приучил себя ничему не удивляться, но наивность девочки ошеломляла его всякий раз. Попроси он — и она принесет ему ключи от подземелья? Такеши был уверен, что да.

В клане Тайра не просто не уделяли должного внимания ее обучению и воспитанию; похоже, за все неполные девять лет с ней толком и не говорили. Раз девочка начисто лишена понимания того, кто есть враг, и какие вещи можно обсуждать с представителем клана, с которым воюет ее.

Такеши тяжело поднялся с земли и поморщился. Собственное тело ныне казалось ему чужим. Неповоротливо-грузным. Он пробыл в неподвижном оцепенении непозволительно долго. Недели, месяцы…

— Какой сейчас месяц? — он посмотрел на Хоши, которая, в свою очередь, пытливо разглядывала его.

— Цукимидзуки[35].

«Уже началась осень».

— Такеши-сама, — голос Хоши был тих и нерешителен.

Она смотрела на него, склонив голову набок, так, чтобы волосы закрывали обезображенную половину ее лица.

— Наоми Минамото приходится вам женой?

— Почему ты спрашиваешь? — насторожившись, он подошел к прутьям решетки и прижался к ним почти вплотную, едва ли не нависая над девочкой.

Она отшатнулась испуганно к стене и отвернула лицо.

— Я слышала разговоры слуг, — невнятно пробормотала Хоши. — Наоми-сан носит дитя.

Уже в который раз Такеши показалось, что его ударили по голове. Он пошатнулся! Он, человек, который бегал по бамбуковым палкам, перекинутым с крыши на крышу, с завязанными глазами! Он пошатнулся и стиснул в кулаке единственной руки железный прут. Второй, отсеченной, он стиснул невидимый воздух в невидимых пальцах.

Только когда он услышал испуганный вопрос Хоши, понял, что застонал вслух.

— Все в порядке, — выдавил он сквозь плотно стиснутые зубы.

Казалось, ему отрубили вторую руку — столь мучительным было появившееся чувство. Столь мучительным и столь знакомым. Последний раз так было, когда он узнал о предательстве старшего брата и убийстве матери и сестер.

Наоми теперь что одинокий воин на равнине. Открытая и очень заманчивая цель.

«Я надеюсь, ты знал, на что шел, отец. Знал, на что шел».

Его жена носит наследника клана. Теперь ее желает заполучить любой, кто хоть немного втянут в развернувшуюся войну. Она — ключ к Минамото, она — рычаг давления, она — надежда.

У него будет ребенок.

Ребенок, которому перейдет его фамилия, который унаследует их клан.

Такеши захотелось почувствовать круп лошади под своими пятками; ветер, бьющий в лицо. Ему захотелось оказаться снаружи сильнее, чем когда-либо за все время его заключения. Ему захотелось быть рядом с Наоми, наблюдать за тем, как растет в ней их ребенок, быть рядом, когда она даст ему жизнь.

После ухода Хоши он еще долго лежал без сна. Заснуть мешал вихрь мыслей, захвативший голову. Такеши вновь чувствовал себя живым, словно и не он провел последние недели в глухой апатии. Ему хотелось двигаться, хотелось что-то делать, и стены его клетки давили на него сильнее обычного.

Он не знал, как — пока еще не продумал деталей — но знал точно, что должен сбежать. Мысль о побеге не оставляла его никогда, даже в самые темные времена здесь. Она была с ним неотлучно, где-то на задворках разума. Но лишь услышав от Хоши про Наоми, он понял, что должен сбежать. Во что бы то ни стало. Сбежать и не умереть.

Он больше не искал себе смерти, он хотел жизни. Жизни и свободы. Но также не искал он и легкого пути к своей свободе. Чести в нем было больше всего. И именно честь не позволяла ему воспользоваться несмышленой девочкой, не позволяла обратить себе во благо ее глупость и неосторожность.

Других путей побега ему оставалось немного.

Несколько недель Такеши потратил на то, чтобы выкопать под решеткой глубокую яму, пока, наконец, не понял, что прутья уходят в землю столь далеко, что он может положить всю жизнь, но так и не достигнуть их края.

Некоторое время он пытался разогнуть прутья, и это стоило ему вдавленных вытянутых отметин, навсегда оставшихся на плечах. Такеши сомневался, что смог бы хоть на один сун[36] раздвинуть решетку, будь у него обе руки. С одной же его задумка изначально была глупой и невыполнимой.

Он понял, что не обойдется без помощи Хоши, еще в тот день, когда его яма под решеткой была не глубже сяку[37]. Понял и заставил умолкнуть свою совесть на долгое время. Такеши не просил девочку принести ему ключи от клетки, но внимательно слушал, когда она рассказывала, как ей удается обойти грозных охранников, которых было множество на пути к нему.

Так Такеши узнал о тайном проходе, о котором Хоши однажды услышала из разговора слуг. Узнал и ничуть не удивился: в поместье Минамото подобных ходов нашлось бы не меньше десятка. Даже он не знал их всех и, как сейчас понял, никогда не уделял должного внимания их охране.

— Дедушка и дядя все еще не вернулись. А вчера я слышала, как кричали друг на друга советники — кажется, что-то случилось в каком-то монастыре, — озадаченно болтала Хоши, пока Такеши отрабатывал удары напротив стены.

Он усмехнулся и пообещал самому себе, что ни один ребенок в его поместье не останется без присмотра и не будет болтаться под ногами у взрослых.

Если когда-нибудь он вернется в поместье.

Минамото откладывал часть лепешек, которые с завидным постоянством приносила ему Хоши, и усмехался, отмечая, что солдаты почти не обращают на него внимания, когда меняют воду в кувшине. Для них он был по-прежнему безучастным, потерявшим всякий интерес к жизни врагом, что уже долгие недели лежит, отвернувшись лицом к стене. Время здесь выступало на стороне Такеши. Его у него было вдоволь. И он пользовался своим преимуществом: медленно, очень медленно приучал охранников к мысли, что он побежден.

И они перестали его опасаться. Когда-то грозный, вселяющий ужас Минамото теперь предстал перед ними одноруким калекой, и они больше его не боялись. Он понял это, когда они перестали замедлять шаг, приближаясь к его клетке, перестали прислушиваться, распахивая дверь. Он понял это, когда перестал чувствовать в воздухе их страх.

Сколько времени ушло на это? Месяцы, когда он был по-настоящему безразличен ко всему, и месяцы, когда притворялся.

Но у Такеши был лишь один единственный шанс, и он не мог, не имел права спешить. Боялись его солдаты или нет, но они по-прежнему приходили к нему вдвоем, всегда вдвоем, а он по-прежнему оставался одноруким калекой, ослабевшим за долгое пребывание в плену.

— Хоши, — сказал он в вечер, которому предстояло стать последним. — У тебя есть в поместье укрытие, о котором знаешь только ты?

Девочка подняла на него удивленный взгляд. Такеши-сама нечасто задавал ей вопросы, и уж точно ни разу он не спрашивал ее о таком.

— Есть, — помедлив, ответила она. — Я прячусь там от дяди, когда он недоволен мной.

— Хорошо. Тебе нужно прятаться там не только от дяди. Ведь идет война. Если на ваше поместье когда-нибудь нападут, тебе нужно будет там укрыться, иначе тебя убьют.

Он прикрыл глаза, но мог вообразить себе растерянность, с которой смотрела на него теперь девочка. Растерянность и удивление.

— Но ведь это будет бесчестно, Такеши-сама, — она нашла в себе смелость возразить ему. — Вы ведь сами говорили, что любой трус — бесчестен, а прятаться, когда нападают на твой дом, — трусость.

— Это касается только самураев. Для женщин и детей требования другие. Когда-нибудь ты поймешь.

Девочка ушла, а он принялся ждать, весь обратившись вслух. И вскоре он услышал первые, далекие шаги. За ними последовал смех. Еще никогда солдаты не смеялись в его присутствии. Он сжал комок земли в руке и неподвижно замер, спиной ощущая каждое движение позади — шелест одежды, позвякивание ключей, приглушенный кашель, гулкие шаги.

Один из солдат склонился над кувшином — Такеши намеренно поставил его подле себя, и Минамото резко повернулся к нему, метя землей в глаза. Оттолкнувшись левым локтем, он вскочил, схватил кувшин и разбил его о голову воина, который отчаянно тер глаза.

Такеши казалось, что все случившееся растянулось на минуты, хотя на самом деле заняло не больше секунды. Он ведь тренировал эти движения, отрабатывая сотни и сотни раз, чтобы даже не задумываться о них.

Повернуться лежа, бросить землю, левым локтем уткнуться в пол, вскочить, схватить кувшин и ударить на излете.

Охранник рухнул ему под ноги, но Такеши уже не видел этого — всем его вниманием завладел мужчина, обнаживший меч и бросившийся к нему. Минамото уклонился от первого удара, после второго катана чиркнула по решетке и ненадолго застряла в прутьях. Такеши перехватил лезвие ладонью правой руки, наплевав на боль и хлынувшую кровь, и воспользовался замешательством охранника, чтобы подсечь его ударом ноги. Минамото подхватил откатившуюся в сторону катану и пропорол живот одного из мужчин. Тому, кому он проломил голову ударом кувшина, спустя секунду он ее снес.

Тяжело выдохнув, Такеши сполз по стене на земляной пол и со стыдом осознал, что у него дрожат ноги. Он окинул взглядом поверженных врагов: один из них все еще корчился в предсмертных судорогах, зажимая окровавленными руками рану на животе. Он медленно перевел взгляд на свою ладонь, рассеченную глубоким порезом, и нахмурился.

Оторвав кусок ткани от одежды охранника, Такеши с помощью зубов перетянул ладонь на правой руке, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы остановить кровь.

Он поспешно стянул обувь и стащил одежду с обезглавленного охранника — его хакама и верхнее кимоно — и облачился в нее сам, наконец скинув с себя давно обветшавшее тряпье. Завязал на поясе катану, сунул туда же кинжал, спрятал за пазуху сверток с лепешками и оглядел свою клетку в последний раз.

Он довольно долго шел по проходу, на который указала Хоши, внимательно прислушиваясь к шуму позади. Его побег обнаружат очень скоро, и потому он должен был спешить. Когда Такеши поднялся по ступенькам, выдолбленным прямо в земле, и уперся в дверь, он остановился на несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Снаружи его ждала свобода, и воздух, и солнечный свет, которого он не видел очень и очень давно.

Такеши толкнул дверь и оказался в темной комнате. Из рассказов Хоши он знал, что находился в кладовой, полной мешков с рисом. Наощупь он принялся двигаться вперед, несколько раз запнувшись и едва не упав. Когда его пальцы нашли дверные створки, он крепко зажмурился и раздвинул их буквально на несколько бу[38].

Снаружи должны быть минка, в которых также хранился рис и другие припасы. Хоши говорила, что в эту часть поместья не забредают случайно во время прогулок, сюда ходят лишь слуги, чтобы пополнить запасы продуктов на кухнях.

Узкой полоски света оказалось достаточно, чтобы глаза начало нещадно резать. Такеши жмурился, но это не помогало, и вскоре он почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он не мог позволить себе привыкать долго — была дорога каждая секунда, и потому вскоре он шагнул на улицу. Шагнул и задохнулся.

Воздух — свежий, упоительно чистый и прохладный, — заполнил его грудь и заставил кружиться голову. Такеши пошатнулся, поднес по привычке к глазам левую руку, а правой оперся на стену минка позади.

В ушах шумело, словно он плыл в бурной реке. Не сразу он почувствовал, что идет дождь, и капли стучат по его голове и плечам.

Такеши кое-как разлепил непрестанно слезящиеся глаза и зашагал прочь от минка, шатаясь, будто пьяный. И его губы кривились в странной ухмылке, а из груди так и рвался нервный, полоумный смех, ведь сегодня величайшее преимущество поместья Тайра, которое позволяло оставаться ему неприступным целые столетия, играло против его владельцев.

Поместье упиралось в густой, непроходимый лес, служивший Тайра надежной защитой. Поместье даже не было окружено в той части стеной, в ней просто не было необходимости — никому еще не удавалось провести войско через лес и напасть на Тайра с тыла.

И теперь то, что было для любого полководца непреодолимым испытанием, стало для Такеши настоящим везением. Он шагал вглубь поместья под моросящим дождем, стараясь не поднимать взгляда от земли, шагал так быстро, как только мог, не обращая внимания на свое сбившееся, хриплое дыхание.

Он очень быстро устал — сказалось время, проведенное в заточении, но не остановился. Постепенно минка вокруг него сменялись деревьями, чьи стволы были толще, а кроны — гораздо гуще тех, что росли ближе к поместью.

Когда ему на пути попался ручей, Такеши долго шел вброд, по щиколотку в прохладной воде, чтобы запутать следы. Он довольно неплохо помнил карту ближайших к Тайра земель — провел много времени, разглядывая мельчайшие детали и размышляя о том дне, когда развеет там пепел своих врагов — и сейчас постоянно вызывал ее в памяти. Ему нужно было уйти как можно дальше на северо-запад и после идти на запад, чтобы сделать большой крюк и обогнуть поместье. Такеши пока даже примерно не представлял, сколько дней ему на это потребуется. И сколько сил.

Лес становился все дремучее, и хотя Такеши приходилось прикладывать гораздо больше усилий, чтобы в нем пробираться, он был рад. Деревья, что росли плотным частоколом, холмы и спуски, резкие провалы — все это задержит конную погоню и даст ему время. Правая ладонь пульсировала, левой культей он вновь ощущал призрачную боль, ноги дрожали и подкашивались, но Такеши было плевать. Он упрямо двигался вперед, дышал полной грудью, стараясь не упустить ни единого запаха — ни запаха мокрой после дождя листвы, ни древесной коры, ни мха, ни ягод — ни единого!

«Я иду, — думал он. — Я иду».

Глава 31

Нагацуки[39]. Часть 1

В сопровождении самураев Наоми возвращалась из вынужденной поездки в соседнюю с поместьем деревню.

Пару недель назад служанки передали Наоми, что в кладовых поместья Минамото не досчитались запасов риса, соевых бобов и сансая. Проверив свои записи и изучив свитки прошлых лет, она поняла, что этой осенью из многих деревень пришли скудные обозы. Некоторые — как та, в которой они находились сейчас, — не прислали ничего. В иные времена наказание за подобное было суровым и незамедлительным — Наоми узнала об этом из прочитанных свитков.

Ей пришлось отправиться в деревни, чтобы самой во всем разобраться и воздать крестьянам должное за непослушание. И пусть боги помогут ей, ибо она не намеревалась хоть как-то наказывать измученных неурожаем и войной людей.

И сейчас, сидя в рикше и направляясь обратно в поместье, Наоми пыталась перевести дух. Управление давалось ей нелегко. Очень нелегко. Как же тягостные обязанности главы клана противоречили ее натуре! В поместье отца она привыкла к любви слуг, к тому, что почти все они участливы к ней и добры. Привыкла противопоставлять себя отцу и думать, что вот она — хорошая! Легко быть хорошей, когда ничем не занимаешься и ни за что не несешь ответственности. Легко…

Ребенок внутри нее толкнулся, словно уловил ее тревожные мысли. Наоми накрыла ладонью тяжелый, высокий живот и поежилась, когда очередной порыв промозглого ветра пробрался под кимоно и плащ.

— Тише, тише, — едва слышно шепнула она. — Тише, малыш.

Она не могла дать сыну имя без Такеши — точно также, как и в клане Фудзивара не могли наречь дочь Фухито-сана и Ёрико. Но про себя Наоми звала малыша Таро[40]. И надеялась, что однажды Такеши проведет церемонию наречения имени для их старшего сына.

Ее ребенок вновь принялся толкаться, и она поморщилась. Он родится уже совсем скоро — с каждым днем ему становилось все теснее и теснее внутри нее. Наоми боялась даже думать об этом — рядом с ней не будет ни одной опытной женщины, чтобы поддержать словом и делом. В библиотеке Минамото она прочитала уже все, что хоть как-то относилось к разрешению от бремени — лишь два небольших свитка.

Она скучала по матери каждый прожитый день, но впервые столь остро захотела, чтобы та была сейчас рядом. Чтобы был кто-то — кроме воинов и слуг.

«Может быть, в следующей деревне мне попросить направить в поместье не только молоденьких девочек? Может быть, найти женщину, которая поможет?.».

От резкой остановки рикши Наоми соскользнула с сиденья на пол, ушибив колени. Она вскрикнула, подумав о сыне — только бы не задеть живот! — и с облегчением выдохнула, когда боль пронзила запястья. Позвонки на шее обдало неприятным холодом, и Наоми стало страшно.

«Пусть мы наткнулись на большой камень… или поваленный ствол дерева…», — взмолилась она, поднимаясь с колен и выглядывая из рикши. Недалеко от них, на западе в серое небо поднимался столб темного дыма. На западе — со стороны поместья клана Минамото.

Наоми вскинула к лицу руки и спрыгнула из рикши на землю, от ужаса позабыв на мгновенье даже о сыне. Она увидела, что Масато-сан уже бежит к ней с вершины холма, с которой уже было можно разглядеть очертания поместья.

Только зачем им это?.. Наоми не сомневалась — горит именно оно.

— Госпожа! — Масато-сан встряхнул ее, потому что она, сама того не заметив, начала захлебываться в истерике.

— П-п-поместье?.. Это поместье?! — бессвязно забормотала Наоми и дрожащими руками вцепилась в кимоно мужчины.

— Нам нужно уходить, госпожа. Сейчас же, — Масато-сан все еще держал ее за плечи — непозволительная вольность в любой другой момент, но сейчас Наоми была ему благодарна.

Было нужно, чтобы кто-то ее держал.

— Это поместье горит?! — овладев голосов вновь, выкрикнула она. — Поместье?!

Наоми казалось, горит она сама.

Она отчаянно пыталась сцепить зубы, что громко клацали друг о друга, унять слезы, что вот-вот готовились пролиться. Но истерика накрыла ее подобно волне — безжалостной и высокой, и она захлебнулась.

— Нужно идти, госпожа, — Масато-сан стиснул ее запястье и потащил за собой, и Наоми повиновалась, словно безвольная кукла. Она послушно переставляла ноги, следовала за мужчиной, не разбирая пути, слепо подчиняясь. Спроси ее о том, как они шли — и увидишь лишь пустоту в глазах.

Поместье в сознании Наоми соотносилось не просто с домом. Поместье, даже после похищения, представлялось ей крепостью, и не было в стране места надежнее него. Она спала спокойно, уверенная, что уж в нем-то с ней не приключится беды.

Она озиралась все время, пока Масато-сан уводил ее с холма вглубь рисового поля, и видела, как столб дыма разрастался, и вскоре все небо сделалось темно-серым, и в воздухе запахло гарью.

Они бежали сквозь поле к лесу, и ноги Наоми увязали в болотистой почве, проваливались в вязкую жижу, и как же она жалела сейчас, что предпочла дзори всегда удобным гэта. В самом начале поля они были вынуждены оставить рикшу — ее колеса утопали в земле еще сильнее, чем дзори Наоми.

Наоми не могла идти быстро и понимала, что задерживает всех, но никто из сопровождавших их солдат не обгонял ее и Масато-сана. Все они держались позади и, подобно Наоми, оглядывались по сторонам. Только в отличие от нее, они смотрели цепко и не жалели о горящем поместье, а искали противников.

В правом боку немилосердно закололо, и Наоми прижала к нему раскрытую ладонь. От быстрой ходьбы и встречного ветра ее аккуратная прическа растрепалась, и сейчас волосы неприятно липли к покрытому испариной лбу.

— Масато-сан, — просипела она на выдохе и настойчиво потянула его за руку, — я не могу так быстро…

Мужчина развернулся к ней, и она удивилась, увидев сочувствие на его обычно беспристрастном лице. Он резко остановился и столь же резко поднял ее на руки, хотя при размере ее живота это было непросто. Каждый его шаг чувствительным толчком отдавался в ее теле, и Наоми прикусывала губу всякий раз, как Масато-сан, забывшись, срывался на бег.

Она обхватила ладонями живот, уговаривая и себя, и сына потерпеть. Кромка леса маячила уже совсем близко, не дальше, чем в шести тё[41]. Еще немного, и они смогут остановиться, чтобы перевести дух. Нужно лишь уйти с открытого пространства, где они проглядывались на многие ри[42] вокруг, и где любая пущенная стрела будет для них смертельной.

Наоми умела терпеть, уж тут она в себе не сомневалась. Наоми умела, а вот ее сын — нет. И когда ее поясницу прострелила судорога, а подол кимоно намок, сделавшись невероятно тяжелым, Наоми поняла, что ее сын собирается увидеть свет.

Слишком рано! Слишком!..

По ее подсчетам ей оставалось носить дитя еще около трех-четырех недель.

Она встретилась с полным ужаса взглядом Масато-сана и вскрикнула, принялась извиваться в его руках. Боль была острой и горячей, словно раскаленный меч. Она чувствовала ее в спине, боках, изнутри живота — везде.

— Поставь меня на землю, — стиснув зубы, прорычала она, забыв об уважительном обращении. Она бы не обратила внимания, если бы нападение на них произошло в ту минуту. Все, о чем Наоми могла думать, — это ритм ее дыхания. Она пыталась не захлебнуться в собственной боли и в схватках, что скручивали все тело.

Она согнулась едва ли не до земли, стиснула подставленную руку Масато-сана и мучительно застонала.

— Мы не должны останавливаться, госпожа. Нужно дойти до деревьев, — умоляюще произнес мужчина.

Наоми не помнила, как они дошли. Она делала шаг и останавливалась, пережидая очередную схватку. Она падала на колени прямо в грязь, потому что не могла больше стоять, поднималась и шагала вновь. Ее волосы слиплись от пота, а кимоно — промокло почти насквозь. Она плакала и размазывала слезы по лицу, всхлипывала и все крепче сжимала руку Масато-сана.

— Я н-не знаю, что мне делать, — Наоми клацала зубами при каждом слове.

— Ее нужно отнести в деревню, — солдаты негромко переговаривались друг с другом за спиной Масато-сана.

Она едва слышала их, сосредоточившись на собственной боли и панике.

— Масато, ты не можешь… не можешь сделать это. Не должно нам видеть госпожу такой.

— Это попрание всех наших традиций. Кенджи-сама будет вправе казнить тебя!.. — у кого-то из воинов перехватило дыхание от происходящего.

— Пусть, — мужчина огрызнулся, помогая Наоми устроиться под первым деревом, что встретилось на их пути. — Лучше отыщите ручей и достаньте чистые повязки! Они нам понадобятся…

— Где бы нам их взять? — донесся чей-то едкий голос. — Никто ведь не предполагал подобного исхода!

— Разрежьте плащи! Да хоть всю одежду разорвите на полоски, — сквозь стиснутые зубы процедил Масато-сан.

Он держал в руках тонкое запястье Наоми, отсчитывая удары ее сердца.

— Госпожа, вы должны успокоиться, — мужчина поймал ее полубезумный взгляд. — Успокоиться и начать дышать. Иначе у нас ничего не получится.

«У нас. Он сказал — у нас!» — теперь Наоми была готова расплакаться уже не от ужаса, а от накатившего вдруг облегчения.

Она была не одна. Масато-сан сидел рядом, держал ее за руку и показывал, как дышать. И она вторила ему, смотря прямо в глаза, будто завороженная.

— Вот так, госпожа, вот так, — мужчина улыбнулся ей бескровными губами. — Вот так.

Наоми смогла подышать почти пять минут, пока очередная схватка не заставила ее выгнуться под нечеловеческим углом. Она застонала, отвернула лицо, уткнувшись в древесную кору.

— Расстелите плащи! — Масато-сан взял ее на руки и бережно перенес на ворох солдатской одежды.

— Боги!.. — Наоми прикусила губу и стиснула в ладонях плотную ткань. Она была готова сейчас на что угодно, лишь бы это все прекратилось.

Каждый раз она думала, что не сможет больше выдержать, но каждый раз выдерживала и получала короткую передышку, а после все повторялось. Наоми тяжело дышала, будто загнанный охотниками зверь.

Масато-сан разрезал подол ее кимоно и хададзюбана, но она едва обратила на то внимание.

— Воду нужно согреть — она будет ледяной.

— Отличная мысль! Давай, разведи костер и приведи к нам врагов…

— Отойдите все подальше. Пусть подле госпожи останется Масато. Мы не должны на это смотреть…

«Почему их пугает дым от костра? Мои крики разносятся намного дальше…» — подумала Наоми, краем сознания цепляясь за ускользавшую мысль.

Внутри — где-то внизу живота — она чувствовала почти ежесекундные сокращения. А еще как никогда остро она чувствовала своего сына.

Она потеряла счет времени, на нее напало муторное, спасительное забытье. Ей все еще было больно и холодно, и все внутри сжимала ледяная рука, но Наоми словно смотрела на происходящее с ней сверху. Словно не была его частью.

Минута тянулась за минутой — медленно, неторопливо. Она пыталась выполнять все, что говорил Масато-сан — дышать на его счет, расслабиться, отдыхать, когда выпадала такая возможность — но пыталась почти безуспешно. Наоми так устала, так вымоталась… У нее не хватало сил даже вдохнуть!

— Такеши… — тихонько застонала она. — Такеши…

«Боги, пожалуйста, пусть это все закончится. Я больше не могу! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…!»

Кажется, Масато-сан закричал, что видит головку ее сына. К тому моменту Наоми едва его слышала. Он просил ее потерпеть и постараться еще немного, еще чуть-чуть, буквально пару раз.

Обессилев, Наоми со стоном впилась ногтями в холодную землю и вытолкнула ребенка в подставленные Масато-саном руки. Мужчина что-то говорил ей, поспешно кутая ее сына. Наоми приняла отчаянную попытку посмотреть на него, почти смогла повернуть голову, но без сил откинулась на плащ и закрыла глаза.

Ей почудилось, как Масато-сан сказал, что она родила дочь.

Конечно же, он ошибся. Она родила мальчика, и она назовет его Таро, если только… если только сможет прежде открыть глаза.

Глава 32

Нагацуки. Часть 2

Небо медленно розовело перед скорым рассветом. Над землей еще стелились ночной туман, и можно было увидеть луну, но вдоль линии горизонта уже налилась цветом яркая полоса — вот-вот покажется солнце.

Он вдохнул полной грудью прохладный воздух и на мгновенье задержал дыхание.

— Такеши-сан?

Он вздрогнул и сцепил покрепче зубы, досадуя на себя. Он никогда уже не будет прежним.

Такеши повернулся и отошел от деревянных поручней, на которые опирался.

— Мусасибо-сама, — ответил он и склонил голову перед невысоким, обритым наголо стариком. Несмотря на холодное утро тот стоял на земле босиком.

— Идем.

Такеши прошел вслед за ним, поправив на плечах короткую темную куртку. Он опустился на колени перед низким столиком и придвинул к себе пиалу риса. Мусасибо-сама напротив него сделал то же самое.

Старик окинул его цепким, колючим взглядом и взял в руки палочки. Такеши уже давно позабыл, каково это — дожидаться, пока кто-то старший начнет трапезу.

Мусасибо-сама был ямабуси. Старик нашел его, когда Минамото уже несколько дней бродил в лесу. Он ослаб, оголодал и замерз, и не смог бы оказать сопротивления, натолкнись на него кто-то из Тайра.

Но ему встретился Мусасибо-сама, который искал редкую целительную ягоду. Он жил в крохотном минка на одной из вершин перевала Курикара на земле Тайра, но не подчинялся ни одному клану. Со временем Такеши узнал о его учениках — старик не пускал их в свой дом, и те были вынуждены ночевать в наспех сколоченных лачугах и каждый день восходить к старику для занятий.

Мусасибо-сама дотащил его до своего минка и выходил. Старик врачевал его тело, но больше — душу.

В крохотном и тесном домике, продуваемом ветрами днем и ночью, на старых потрепанных циновках Такеши пытался обрести покой. Три дня блужданий по лесу дались ему непросто. Он провел месяцы в плену, но уже к исходу второй ночи на свободе был уверен, что умрет именно там. Не в грязной камере с затхлым воздухом, а окруженный опавшей листвой и опьяняющей лесной свежестью.

Каждую минуту ему мерещилась погоня, малейший хруст ветки казался шумом чьих-то шагов, а стволы деревьев в темноте напоминали солдат Тайра.

— Один из моих учеников даст тебе на равнине лошадь, — Мусасибо-сама отложил в сторону палочки и пригубил чая. — Он будет ждать тебя после рассвета.

Такеши взглянул на старика и коротко кивнул.

Он вспомнил, как очнулся в этой же комнате. Очнулся и испугался. Оттолкнул от себя старика, сбросил с себя повязки, разбил миску с целебной мазью. Выскочил на улицу и остолбенел, когда увидел перед собой раскинувшийся перевал Курикара с заснеженными вершинами. И солнце ослепительно било ему в глаза, и голова закружилась от свежего воздуха, и руки задрожали от холода.

Мусасибо-сама, неслышно подойдя, ударил его по затылку, и в следующий раз Такеши пришел в себя уже глубокой ночью.

— Разобьешь еще одну миску — я тебя свяжу, — у старика был низкий, хриплый голос.

— Где я? — Минамото прищурился, вглядываясь тому в лицо: глубокие морщины на лбу, гладкие, начисто выбритые щеки, серые, холодные глаза.

— В моем доме.

— Я сбежал от Тайра, — долгую минуту Такеши колебался — говорить или нет. Раньше он не раздумывал бы ни секунды — конечно, говорить! Но плен изменил его.

— Я знаю, Такеши-сан, — старик усмехнулся и развеял оставшиеся сомнения Минамото. — Пей. Ты должен спать, — Мусасибо-сама поднес к нему чашку с настоем, и Такеши уловил горький запах сушеных трав.

Он также понял, кем являлся старик. Ямабуси. Горные отшельники, мудрецы, скрывающиеся в горах монахи — в Японии у них было множество имен. Лекари, волхвы, монахи-воины. Мужчины, что скрывались в горных убежищах, проводя дни в молитвах и в изучении боевых искусств. Уважение к ним было столь велико, что ямабуси позволяли сохранять нейтралитет в войнах. Их не преследовали за выбор той или иной стороны, их минка не сжигали, их учеников не подвергали гонениям.

Ямабуси редко участвовали в битвах даймё, еще реже они становились для кого-то духовными учителями.

— Ты изживешь свой страх, — произнес вдруг старик. Его взгляд буквально пригвождал Такеши к месту. — Если перестанешь от него бежать.

Минамото дернул головой. Быть может, Мусасибо-сама был все же слишком стар. И его слова не всегда звучали разумно. Не может же он действительно советовать Такеши выставить свои чувства наружу? Показать всем свой страх.

— Ты глупый мальчишка, — сухо отметил старик. — Перестать бежать не значит показать. Перестать бежать значит сознаться себе, что ты боишься, Такеши-сан. Впервые за долгое время ты боишься.

Мужчина прикрыл на секунду глаза. Каждый разговор с проницательным стариком сдирал с него кожу.

Страх — это слабость. А он не был слабым. Не был.

Такеши усмехнулся. Врать самому себе получалось хуже с каждым днем. Если он не слаб, отчего тогда дрожит иногда рука? Отчего он вздрагивает от резких звуков? Такого не случалось с ним ни-ког-да прежде! Отчего не может долго находиться на воздухе и хочет скорее вернуться в дом, оказаться в маленьком и тесном помещении. В таком же маленьком и тесном, как его клетка.

— Но ты научишься, Такеши-сан. Даже глупые мальчишки рано или поздно учатся, — Мусасибо-сама коротко, почти незаметно улыбнулся. Он поставил чашку и поднялся — легко и плавно, словно юноша.

Такеши встал из-за стола следом и, скрестив руки на груди, принялся наблюдать за тем, как старик достает из ниши завернутую в плащ катану.

— Я не могу принять ее, — сказал Минамото, когда Мусасибо-сама подошел к нему. Он смотрел на старика сверху вниз — был выше на две головы, если не больше — но всякий раз ощущал себя провинившимся ребенком.

— Не будь дураком, — посоветовал ему отшельник. — У этого меча есть имя — Кусанаги.

Клинок лег ему в руку так, словно Такеши владел им всю свою жизнь. Он не смел обнажить его в комнате, дабы не выказать тем самым неуважения к хозяину, но знал, что увидит, если отбросит в сторону ножны. Острейшее лезвие, что перерубит на лету осенний лист. Такеши слышал о мече Кусанаги — три сотни лет назад его выковал знаменитый японский мечник и кузнец. По преданию Кусанаги должен наделять воинов спокойствием и мудростью.

— Благодарю тебя, — он поклонился старику.

Тот дал ему кров, одежду, оружие и коня. Он врачевал его раны. Такеши никогда не сможет выплатить ему этот долг.

— Я могу вернуться, когда мы окончим войну?

Во взгляде Мусасибо-самы ему вновь почудилась ухмылка.

— Мои ученики ждут такого права годами.

— Я подожду, — сказал Такеши, неловким движениям одной руки опоясывая себя. — У меня родится сын. Ты стал бы ему хорошим наставником.

— Мальчишка, — старик покачал головой и первым вышел на воздух.

За время их завтрака успело взойти солнце. Минамото зажмурился скорее по привычке, чем из необходимости, и прикрыл ладонью глаза.

— Мусасибо-сама, — он склонился перед стариком и задержался в поклоне на несколько секунд. Для него не было иного способа выразить свое уважение. И благодарность.

Отшельник кивнул ему и еще долго стоял, наблюдая за спуском Такеши, пока его фигура не сделалась совсем крошечной и не скрылась за многочисленными изгибами горной тропы. Минамото скакал три дня почти без остановок, гнал лошадь с непривычным для себя ожесточением. Стоило ему покинуть старика, как внутри зародилось очень ясное ощущение, что он может опоздать. У Такеши не было рационального объяснения этому чувству. Он знал, что должен спешить — и все.

Утром четвертого дня он пересек границу земель Тайра.

Глава 33

Отец

С самого детства их учили, что самая большая милость, которая только может быть оказана самураю, — это достойная смерть. Их учили быть бесстрашными и не бояться ни боли, ни ранений, потому что каждый самурай должен быть в любую минуту готов отдать жизнь за своего даймё.

Представление о смерти самурая не совпадали ни с представлениями крестьянина, ни торговца, ни кого бы то ни было. Достойная смерть не являлась для самурая горем. Напрочь, ею можно было искупить все прегрешения земной жизни и смыть с себя великий позор. В связи с этим пониманием и зародился обряд сэппуку — считалось, что самурай, решившийся на подобное, был достоин прощения и забвения всех совершенных им преступлений.

Фухито помнил, как его отец, а вслед за ним и дядя, и отцы Нарамаро и Такеши, если случалось гостить в их поместьях, заставляли их, совсем еще мальчишек, бродить ночами по лесу, ходить по местам, что пользовались дурной славой. Их водили на публичные наказания и казни, заставляли выполнять тяжелую, монотонную работу в дни торжеств — для укрепления стойкости и упорства.

Но ни бессонные ночи, ни подъемы до восхода солнца, ни голодовка, ни хождение босиком по снегу не помогли Фухито, когда ему объявили о смерти отца. Может быть, он — плохой самурай?

Он в полной мере владел своим лицом, но никогда — душой. Он не показывал своих чувств посторонним, но внутри него они бушевали подобно лесному пожару. А их учили, что должно оставаться спокойным словно гладь воды в безветренный день — не только выражением лица, но и эмоциями, что ты ощущаешь.

Сейчас же ему хотелось кричать о несправедливости. Он сдерживался и лишь крепче стискивал зубы. Еще день назад все было по-другому. Он отправился в Энряку-дзи с твердым желанием встретить по дороге отряд Тайра и принять, наконец, смерть. А вернулся — с надеждой, которую никто из них давно не чаял обрести. В монастыре ему дали еще воинов-сохэй[43], несмотря на то, что он не просил.

То, что Тайра сотворили с Кофуку-дзи, затронуло сердца многих, и потому Фухито вернулся в лагерь в сопровождении отряда из сотни прекрасно обученных монахов-солдат в дополнении к тем трем сотням, что Энряку-дзи уже направлял к ним ранее.

Он возвращался с хорошим чувством. Впервые за долгое-долгое время Фухито был доволен. Пока не пересек границу лагеря и не узнал то, что узнал.

«Было бы справедливо, если бы на его месте оказался я», — подумал он, вглядываясь в неживое лицо. Стоило прикрыть глаза, и в его голове проносились многочисленные воспоминания — сколько всего связывало его с человеком, что лежал перед ним. Сколько всего связывало, и теперь никогда и ничего не свяжет.

«Лучше бы это был я, — подумал Фухито вновь. — У меня есть дочь, род Фудзивара не прервется. А он…».

Не сразу, но он обратил внимание на поднявшийся вокруг гомон. Лагерь гудел будто пчелиный рой, и Фухито не мог понять, с чем связано это внезапное волнение. Он нашел Нарамаро — тот напряженно вглядывался куда-то ему за спину. Фухито обернулся, следуя за взглядом Татибана, и увидел, как солдаты — их храбрые, бесстрашие солдаты — рассыпаются от чего-то прочь. Отшатываются в сторону, а после смыкают тесные ряды и следуют вперед.

Фудзивара сглотнул и понял, что задерживал дыхание последнюю минуту. В горле было сухо, словно последний глоток воды он сделал неделю назад. Нарамаро шагнул к нему, и когда толпа расступилась в очередной раз, к ним вышел Такеши Минамото.

А его мертвый отец лежал у их ног.

Взгляд Такеши заметался от друзей к отцу. Они не успели ничего сказать, когда Минамото опустился прямо на землю на колени перед Кенджи-самой и кончиками пальцев коснулся его холодного лица.

— Такеши, — Нарамаро бухнулся следом и крепко обнял друга, не заботясь о наблюдавших за ними десятках солдат. Он с удивлением почувствовал, как вздрогнул под его руками Минамото, напрягся на считанные секунды, а после, совладав с собой, заставил тело расслабиться.

— Когда умер отец? — спросил Такеши, освобождаясь из его объятий и поднимаясь на ноги. Фухито, повинуясь порыву, крепко стиснул его плечи и также почувствовал его дрожь.

— Вчера, — Нарамаро хмуро посмотрел на него. — Его ранили неделю назад, и Кенджи-сама так и не смог… так и не смог оправиться.

Позади них среди солдат все нарастал и нарастал гул. Скоро, очень скоро новость о том, что Такеши Минамото жив, обойдет весь лагерь, и об этом узнает каждый. А после она просочится наружу, во все уголки страны, во все деревни и кланы, и не останется человека, который не слышал бы об этом.

«Я все-таки опоздал, — здоровой рукой он откинул со лба волосы и заскользил взглядом по окружавшим их воинам. — Не успел к отцу».

Что сказал бы отец?

Такеши привык каждое значимое решение мерить этим вопросом. Он никогда не спрашивал разрешения — давно прошел тот возраст, когда Кенджи действительно что-либо ему запрещал — но всякий раз думал, как бы поступил на его месте отец.

Отец. Они не виделись долгих восемь месяцев, и уже больше никогда не увидятся. Он больше никогда не услышит голос отца — он и без того начал его забывать.

— Отнесите отца в палатку, — приказал он, ни на кого не глядя, и тотчас сразу несколько воинов выступили вперед. Они подняли носилки с Кенджи-самой с такой бережностью, будто держали стекло, и очень медленно понесли их прочь.

Такеши стиснул зубы и отвел взгляд от отца. Он поправил у горла кимоно, что мешало дышать, и посмотрел на Фухито и Нарамаро. Как и всегда, они поняли друг друга без лишних слов — одновременно повернулись и зашагали к разбитым на другом конце лагеря палаткам.

Минамото шел последним и с трудом заставлял себя не оборачиваться. Уже было поздно смотреть. Он закрыл и потер глаза, надавив пальцами на веки. Неожиданно навалилась сильнейшая усталость, будто минувшие сутки он провел в сражении. Нахмурившись, он осмотрелся: вокруг клокотала привычная лагерная жизнь. Возводились навесы на случай ночного дождя, менялись дозорные на своих постах, над костром в котелках шипела вода — приближалось время ужина.

Эта жизнь, она шла всегда, невзирая на число умерших в сражениях солдат, невзирая на число раненых. Воины готовили пищу, ставили палатки, чтобы защитить себя от стихии, ныряли в ледяной ручей, заботились о лошадях. В походах жизнь удивительным образом тесно соседствовала со смертью.

— Как давно мы стоим здесь? — спросил Такеши у спин шагавших впереди Фухито и Нарамаро.

— Неделю, — отозвался Татибана, придерживая край навеса и пропуская под него друзей. Его взгляд помимо воли зацепился за пустой, связанный у края рукав кимоно Минамото. Нарамаро не стал задергивать полог, и дневной свет позволил им внимательно рассмотреть творившийся внутри палатки беспорядок.

Татибана засуетился, принялся в спешке собирать разложенный футон, поднимать разбросанные свитки. Не выдержав, Фухито первым фыркнул вслух и посмотрел на Такеши, который сжал губы, чтобы сдержать усмешку. Он скользнул взглядом по распущенным волосам Фухито. Теперь и его друг не смел носить традиционную самурайскую прическу. Минамото подавил в себе вопрос, что вот-вот был готов задать. Отчего Фудзивара не собирал больше волосы в пучок на затылке? Каким поступком навлек на себя позор? Кто его наказал — глава клана или он сам?

Из них троих один лишь Нарамаро не запятнал своей чести.

«Этого ли ты от меня ждал, отец?»

Левой рукой он потянулся к затылку и почти почувствовал волосы, пропущенные меж пальцев, когда вспомнил, что левой руки у него давно уже нет. И Фухито, и Нарамаро тщательно старались не смотреть в его сторону, и Такеши понял, что оба видели его поднятую и поспешно одернутую прочь руку. Он скривился. За время, проведенное в плену, его волосы отросли ниже лопаток, и первым, что сделал Такеши, оказавшись у Мусасибо-самы, — срезал их почти под корень.

Он вздрогнул — вновь! — когда Нарамаро протянул ему чашечку саке. Они молча сделали по маленькому глотку, а оставшееся саке выплеснули на землю за пологом.

«Пусть ничто тебя больше не тревожит, отец».

Нарамаро и Фухито смотрели на Такеши и не узнавали. Они помнили его совсем другим.

— Мы не надеялись увидеть тебя вновь, — выпалил Татибана, чей голос всегда бежал впереди мысли.

Судя по сухой ухмылке Такеши, он оценил это высказывание по достоинству.

— Как ты сбежал? — он порывисто сжал плечо Минамото, опустившись на футон подле него. В палатку сквозь распахнутый полог проникал осенний ветер. Холод стелился по земле, и при каждом слове изо рта вырывалось облачко пара.

Такеши мимолетно опустил взгляд на сложенные на коленях руки. Руку.

Сколько вопросов повисло между ними. Сколько ответов на них требуется дать!.. Как рассказать о месяцах, что были прожиты порознь?

Мысли путались, хаотично перескакивали с одного на другое. Почему убит отец? Сколько солдат у них есть? Что известно о Наоми? Как… как его ребенок? Где сосредоточены основные силы Тайра? Сколько запасов у них есть в преддверии грядущей зимы? Когда Фухито лишился права носить традиционную для самураев прическу?

Он понял, что молчит слишком долго, когда почувствовал на себе пристальные взгляды друзей.

— Там была девочка. Ее звали Хоши. Она помогла мне… в какой-то мере, — он не ожидал, что улыбнется. Не ожидал, что воспоминания о несуразной девчонке окажутся такими теплыми…

— Хоши? — переспросил Фухито, не пытаясь скрыть растерянности. Он свел на переносице брови, вспоминая. — Внучка Нобу Тайра?..

— Да, — Такеши ограничился коротким кивком, несмотря на то, что незаданный вопрос Фудзивара повис в воздухе. — Потом. Об этом — потом, — он надеялся, что у них еще будет время, чтобы поговорить. Действительно поговорить. Он надеялся, что к тому дню будет готов дать друзьям те ответы, которых они от него ждут.

— Что случилось с тобой? — смотря Фухито в глаза, Такеши задал единственный вопрос, который не мог не задать.

И потому, как Фудзивара на краткий миг отвел в сторону взгляд, Минамото понял, что был не единственным из них, кто не хотел — не мог — стройно рассказывать о минувших месяцах.

— Я вступился за Ёрико.

Ни один вопрос про его отрубленную руку, которую он все еще чувствовал, так и не прозвучал.

Нарамаро раскатал поверх футона карту, на которой они отмечали передвижения всех вовлеченных в войну армий, и принялся рассказывать Такеши и Фухито, который лишь утром вернулся из Кофуку-дзи, о недавних изменениях в расположении войск.

— Мы немного проредили их тыл, когда напали с перевала, — Нарамаро усмехнулся почти смущенно и запустил ладонь в светлые волосы на затылке, растрепав строгий пучок. — Они стояли, вытянувшись вдоль всей возвышенности, но сейчас начали рассредоточиваться. Об этом говорят наши последние донесения.

— Нам тоже стоит. Пока они не пришли в наш тыл — все через тот же перевал Курикара, — Такеши указал на несколько точек на карте. — Вот здесь, здесь и здесь необходимо усиление. Тайра вскоре узнают и про отца, и про меня. Они взбешены и захотят напасть.

— Разумно, — Нарамаро кивнул. — В последней стычке Асигака отступил от Удзи и увел людей вниз по течению.

По короткому взгляду, брошенному Нарамаро на Такеши, тот понял, что отец получил свое ранение именно в этой стычке.

Минамото внимательно всматривался в карту. Через изломанные линии и стрелки он видел, как постепенно, буквально тё за тё[44] их объединенное войско двигалось вперед. Чтобы составить впечатление о сражениях, произошедших в месяцы его отсутствия, Такеши не нужно было задавать вопросы.

Он видел все по карте. Видел, как под острым углом резко разошлись две линии, и часть солдат была возвращена назад, в земли клана Фудзивара, в которые вторглись соседствовавшие с ними вассалы Тайра — клан Ода. Видел, как к широкой стрелке, обозначавшей их основные силы, примыкали гораздо более тонкие, начерченные почти без нажима — отправленные монастырями воины присоединились к ним. Видел, как десятки линий расходились и переплетались меж собой — небольшие отряды самураев перебрасывались от одной деревни к другой, с места на место, чтобы создать у крестьян видимость защищенности.

Карта о многом могла рассказать, если уметь ее читать. И Такеши умел.

«Всему, что я умею, меня научил ты, отец».

Он почувствовал в руках зуд — даже в той, которой уже не было. Пальцы невидимой руки схватили воздух, а настоящей — сжались в кулак. Он многое отдал бы за возможность догнать отступившего Асигаку. Догнать и отомстить за отца. Такеши помнил этого молодого самурая по предыдущим сражениями с Тайра — тот был умен и достаточно изворотлив, чтобы выйти живым даже из сражения, в котором он был обречен.

Было бы мальчишеством броситься сейчас в погоню. Мальчишеством и величайшей глупостью, и Такеши не мог их себе позволить. Больше нет.

«Любой сын мальчишка в глазах отца, даже если у него самого уже есть дети».

Он был мальчишкой, пока был жив отец. Теперь — нет.

— Зима — плохое время для ведения войны, — Такеши сделал над собой усилие, чтобы отвлечься от лишних мыслей. — Скоро выпадет снег.

— Мы увязнем надолго, — Фухито хмыкнул: он говорил не только про войско, что неминуемо застрянет в снегах. Он говорил про их кампанию.

Мимо их палатки в тот день проходило много больше солдат, чем в любой другой. Новость и о том, что Такеши Минамото жив, разлетелась по лагерю тотчас. Это казалось абсурдным и неправдоподобным — провести восемь месяцев в плену у Тайра и вырваться от них живым? Пересечь одну восьмую страны в одиночку глубокой осенью?

Было трудно поверить в такое, лишь только услышав. Воинам хотелось увидеть. Такеши знал, что должен переговорить с ними — не с каждым, но со своим ближайшим окружением, с теми, с кем он привык ходить в военные походы.

— Где Яшамару и Масато? — он оторвался от карты и взглянул на сидящих напротив друзей.

— Яшамару в патруле, а Масато в вашем поместье. Кенджи-сама приказал ему быть возле Наоми-сан.

Наоми. Такеши не забывал ни на секунду. Но по-прежнему не хотел о ней говорить.

— Ты знаешь о том, что Наоми-сан носит дитя? — скороговоркой произнес Нарамаро, слегка подавшись вперед.

— Да, — односложно отозвался Минамото. Его дальнейшее молчание говорило громче многих слов.

— Кенджи-сама написал ей сразу после сражения с Асигакой. Никак не обмолвился о своем ранении, — Нарамаро собирался добавить что-то еще, уже набрал воздуха в легкие, но резко передумал и оборвал зародившийся порыв.

Сидевший рядом Фухито на секунду прикрыл глаза. Хорошо, что Татибана сумел вовремя остановиться и не стал рассказывать о том, что случилось с Наоми, когда она увидела отрубленную кисть мужа.

Они проговорили до того момента, как не спряталось за горизонт солнце, и не закончился зимний короткий световой день. Когда в лагере ярче разгорелись костры, и рис громче зашипел в котелках, они вышли из палатки, чтобы разделить трапезу с солдатами — так, как делали всегда, несмотря ни на что.

Около костра, за который они сели, хотели бы оказаться многие воины из лагеря, но все пропускали тех, кто носил вышитый герб Минамото на черных куртках из грубой ткани. Они осиротели утром, когда умер Кенджи-сама, а спустя несколько часов вновь обрели того, кто поведет их за собой в сражение. Того, за кого они готовы отдать жизнь.

Такеши говорил с ними и затылком чувствовал чей-то внимательный взгляд. Единожды обернувшись, он увидел Фухито и хмыкнул. Немудрено. С этой пристальностью Фудзивара смотрел на него с того момента, как они шагнули в палатку.

Он узнал, что возвращения Яшамару из патруля ждут со дня на день — с десятком самураев неделю назад он отправился к западным границам земель Фудзивара: там было неспокойно. Он услышал о понесенных его людьми потерях: о раненых и убитых среди них. С ближайшими советниками отца Такеши засиделся до глубокой ночи — к тому моменту подле костров остались лишь дозорные.

Он поворошил медленно затухавшие угли и поднялся, глубоко вдохнув ночной воздух. Впервые за весь долгий день Такеши позволил себе поежиться. Ему все еще было неуютно на открытом пространстве, а уж в лагере…

В ночных сумерках, при тусклом свете факелов он нашел палатку отца и помедлил, прежде чем одернуть полог. Внутри горело несколько лучин и царил образцовый порядок — как и всегда. Кенджи-саму положили на футон в самом центре палатки. Он был по-прежнему укрыт курткой, что утром снял Такеши.

Остановившись у самого входа, он несколько секунд вглядывался в неподвижное лицо отца. Кенджи-сама постарел за месяцы, что они не виделись — Такеши увидел седину в его волосах, которой прежде не было, увидел новые морщины. Но странным образом отец казался моложе — его лицо выглядело спокойным, если не сказать умиротворенным. Кенджи-сама больше не волновался о живых, и груз той ответственности, что он принял очень давно, уже не давил ему на плечи.

— Здравствуй, отец.

Голос подвел его, и Такеши поспешно откашлялся. Он опустился на футон по правую руку от отца, скрестив ноги, и неосознанным жестом поправил некрасиво подогнувшийся воротник куртки на отце.

Будто теперь это имело хоть какое-то значение.

— Прости, что не успел.

Где-то внутри горла родился спазм, из-за которого каждое слово ему приходилось выталкивать силой.

— Но я все же вернулся, отец. Я знаю, ты ждал, но едва ли верил.

Такеши прикрыл глаза, и живой отец встал перед ним. Отец, который дал ему в руку катану, едва он начал ходить. Отец, который находил время, чтобы позаниматься с ним, несмотря на обязанности главы клана, бесчисленные поездки в столицу к Императору и несмотря на то, что он был всего лишь вторым сыном. Не наследником.

Отца, который стискивал его до синяков, когда он метался, рвался прочь, будто обезумевший, в день похорон матери и клана Минамото. Отца, чей один только взгляд отрезвлял его лучше любых слов или вылитой на голову холодной воды.

А теперь отца больше не было.

Такеши тяжело сглотнул и вскинул голову. Ему не у кого спросить теперь совета. Нет теперь человека, кто осмелится его отчитать, кто покажет свое недовольство его действиями. С кем теперь пить чай долгими вечерами в поместье? В краткие дни затишья, когда никому из них не требовалось бывать у Императора, встречаться с союзниками, наводить порядок в вассальных кланах или собственных деревнях.

С кем?

Отец рассказал бы ему то, о чем Такеши не станет спрашивать ни у кого больше. Он рассказал бы о Наоми и о ребенке. Минамото знал, что не задаст о них ни одного вопроса даже Фухито и Нарамаро — людям, которых он знал с детства, с которыми не раз проливал кровь. Он, не задумываясь, доверял им свою жизнь, но все разговоры о Наоми и ребенке были настолько личными, настолько задевающими его внутри, что Такеши не собирался о них упоминать.

Весной он отдал за отца жизнь, и теперь тот мертв, а он по-прежнему жив. Изувечен — но жив. Боги, в которых Такеши не верил, кажется, в очередной раз посмеялись над ним.

— Я почти забыл твой голос, отец.

Он заскрежетал зубами — боль от невозможности заговорить с отцом, услышать его совет была почти ощутимой. Такеши хотелось и выть, и разгромить эту палатку вместе с идеально уложенными вещами, и что-нибудь сломать.

Он ведь давно не дитя, его воспитывали строго и сурово, и очень рано он узнал, что справедливости нет. Но тогда почему слово «несправедливо» было единственным, что приходило в голову? Когда смерть вообще была справедливой?

Такеши вымученно хмыкнул. Он совсем потерял себя за время плена, раз вспомнил о справедливости.

Он в последний раз поправил куртку на отце и встал. Утром он проведет церемонию, сложит и зажжет для отца погребальный костер, и окажет ему последнюю почесть. Такеши с преувеличенной бережностью задернул полог и зашагал к своей палатке. Дозорные у костров провожали его долгими взглядами, пока он пересекал лагерь.

Такеши запрокинул голову, вглядываясь в безоблачное, звездное небо. В плену он тосковал по свежему воздуху и простору, но больше всего — по бесконечному ночному небу и яркой луне.

Внутри палатки, что поставили для него солдаты, он нашел тушь для каллиграфии и пустые свитки. Провозившись с одной рукой, Такеши все же развернул на твердом футоне свиток, обмакнул в тушь кисть и вывел:

«Здравствуй, Наоми».

Глава 34

Письмо

— Госпожа, как же у вас холодно!

Наоми отвернулась от окна, распахнутые ставни которого пропускали в спальню холодный зимний ветер, и посмотрела на вошедшую Мисаки. Дрожа, девочка быстро подошла к ней и закрыла ставни, стараясь не смотреть укоризненно на госпожу.

— Вы можете застудиться, а вам нельзя! — но она не удержалась от легкого упрека в голосе.

— Я задумалась, — примирительно отозвалась Наоми, не желая спорить.

Она послушно отошла от окна и надела поверх хададзюбана поданный Мисаки халат. Ее ребенок — ее дочь — сопела в низкой люльке, изредка причмокивая. Как видно, холод был ей ни по чем. Мисаки заворковала над малышкой, и Наоми отвернулась. Она никогда, никогда не сможет забыть все то, что сопутствовало появлению ее дочери на свет. Ни боль от ее рождения, ни свой страх и ужас из-за горящего поместья, ни свое разочарование, когда Масато-сан сказал, что это девочка.

Очнувшись, она узнала, что горело не поместье. И спустя время затянулись раны, что нанесла ей дочь, появившись на свет. Но разочарование никуда не ушло. Она ждала сына, она хотела сына — наследника для клана. Она знала, что мальчишки ценятся отцами куда сильнее дочерей. Она даже придумала ему имя!..

Наоми судорожно втянула носом воздух. Как же она ругала себя — и за рождение дочери, и за разочарование от этого! Она ведь на себе испытала родительское пренебрежение лишь только за то, что была девочкой. Знала, что такое, когда тебя осуждают за то, что ты не в силах изменить. За то, в чем ты никак не была виновата.

Иногда, глядя на дочь, Наоми плакала. Ей было стыдно за такие мысли. Она становилась похожей на отца — человека, родством с которым она не гордилась. С которым были связаны все горестные воспоминания ее детства.

«Я должна была родить сына. Мой ребенок был последней надеждой на продолжение клана Минамото, а я всех подвела. И Кенджи-саму, и Такеши… что Кенджи-сама скажет мне, когда узнает?.». — думала Наоми, когда ночью укачивала дочь, когда кормила ее грудью, когда меняла ей пеленки. А малышка будто бы ничего не чувствовала: следила за матерью зелеными глазенками, забавно кряхтела, завидев ее, сосала грудь и безмятежно, спокойно спала. В такие моменты Наоми чувствовала себя еще более виноватой и вновь заливалась слезами.

Порой она могла бесконечно долго наблюдать за спящей дочерью, пытаясь разобраться в хаосе собственных мыслей. Она представляла, как расскажет однажды малышке все те бесчисленные истории, что знала и слышала сама. Как будет держать ее за руку, когда она впервые шагнет. Как подарит первое взрослое кимоно.

А после — вспоминала, как сильно всех подвела, и отворачивалась от ребенка, чтобы не смотреть лишний раз. О, как бы она хотела быть обычной матерью своему дитя. И ни о чем не думать, и ничего не знать. Безусловно и безгранично любить его, дышать и не мочь надышаться, смотреть и не мочь насмотреться!.. Но — не могла.

Она совсем запуталась в себе. Наоми казалось, что она — глупая рыбешка, что попалась рыбаку. Она бьется, бьется в сетях, но это ни к чему не приводит. Она не может освободиться и знает, что обречена, но не оставляет своих тщетных, смешных попыток. Чувство вины давило на нее сильнее, чем когда-либо. Оно мешало ей дышать, оно мешало ей наслаждаться материнством — тем чудом, которого она ждала долгие месяцы. Иногда она злилась на ни в чем неповинного ребенка и ненавидела себя за это! Иногда целовала ее ручки — и тоже ненавидела!

Надев с помощью Мисаки кимоно и поправив волосы в пучке, Наоми вышла из спальни, не оглянувшись на дочь. За накрытым для завтрака столом ее уже ожидала Акико-сан. Наоми нервно улыбнулась ей и опустилась на татами напротив. Они обменялись приветствиями и в молчании взяли палочки, приступив к трапезе.

Наоми ела, не чувствуя вкуса, глубоко погрузившись в безрадостные мысли, пока случайно не взглянула на Акико-сан и не заметила на ее щеках мокрые полосы.

— Акико? Что-то случилось? — она опустила палочки и с тревогой присмотрелась к Фудзивара. Они ждали дурных новостей каждый день.

— Утром получила письмо от Ёрико-сан, — Акико быстро смахнула с лица слезы и одарила Наоми виноватым взглядом. — Ей очень тяжело приходится дома.

Фудзивара сказала ровно столько, сколько смела сказать. Она слишком уважала своего отца, чтобы даже словом осудить его или то, как он руководил кланом. Но даже Наоми знала, что Фудзивара не были дружной семьей. Жесткое разделение на старшую и младшую ветвь дало дурные плоды. Представители клана питали друг к другу мало любви и зачастую были не прочь позлорадствовать над неудачами других. Были не прочь осудить и уколоть. Наоми поежилась, вдруг почувствовав себя до крайности неуютно. Она могла представить, что приходилось выслушивать Ёрико-сан, какие шепотки доносились ей вслед.

А Акико представляла все это во стократ острее, ведь сама не раз сталкивалась с подобным.

— Ёрико-сан удивительная девушка, — мягко произнесла Наоми. — Она справится.

— Да-да, конечно, — Акико закивала. — Она даже не жаловалась, вовсе нет! Это я, глупая, придумала себе гораздо больше, чем она в действительности написала.

«Не глупая, — могла бы сказать Наоми. — Просто ты знаешь, что на самом деле кроется за ее словами». Но она промолчала, потому что не была вправе вмешиваться и разрушать те видимые приличия, за которыми столь отчаянно хотела укрыться Акико.

Завтрак они закончили в молчании. Фудзивара, извинившись, почти сразу же ушла, и Наоми осталась одна. Лучи холодного солнца скользили по татами, и она засмотрелась на причудливую игру света и тени, пока не услышала в глубине дома плач своего ребенка. Вздрогнув, она неосознанно приложила руку к груди, что тотчас начала наливаться молоком. Наоми, слегка поморщившись, поднялась и поспешила вернуться к дочери. Сейчас она уже могла вставать и садиться с былой легкостью, и ускорять при необходимости шаг, но еще пару недель назад любое движение отдавалось для нее болью. Ее тело было совершенно измучено родами, и первые несколько дней Наоми была настолько ослаблена, что не могла удержать дочь в руках… Не могла и не очень хотела.

— Наоми-сан, — вошедший в дом Масато-сан окликнул ее в коридоре.

Она повернулась, поборов секундное смущение. Внутри нее бесконечная благодарность к мужчине за то, что он сделал для нее тогда в лесу, соседствовала с бесконечным смущением из-за того, чему он стал свидетелем. Наоми знала, что обязана ему жизнью — своей и дочери.

— Да? — она повернулась к нему, и сердце, как и всякий раз, на секунду перестало биться. Лишь бы он не принес дурных вестей!

Наоми увидела бескровное лицо Масато-сана и в ужасе отшатнулась. Неужели случилось еще что-то?!

— Говорите сразу! — в сердцах выкрикнула она, почти сразу же устыдившись своей горячности. Масато-сан ни в чем не был виноват.

— Там хорошие новости, госпожа, — натянутым голосом произнес мужчина и протянул ей один из свитков. Второй — стиснул в руке и поспешно зашагал прочь.

Наоми принялась быстрыми, а оттого неловкими движениями распутывать веревку, которой был перетянут свиток. От спешки она уронила его два раза прежде, чем смогла развязать, а когда раскрыла, то буквально приросла к месту. Она узнала эти иероглифы. Узнала, потому что бессчетное число раз перечитывала его письма друзьям. Потому что читала его записи, сделанные в хрониках клана Минамото.

«Здравствуй, Наоми».

У нее задрожали колени, и Наоми прислонилась к стене, чтобы не упасть. Она вернулась в комнату, в которой завтракала, почти рухнула на татами и впилась, вцепилась глазами в неровные, танцующие столбцы иероглифов. Краем сознания она удивилась: почерк Такеши обычно отличался изяществом.

«Здравствуй, Наоми.

Это письмо должно дойти до тебя раньше слухов о моем возвращении. Небезопасно отправлять такие послания, когда мы находимся в состоянии войны, но есть вещи, о которых нельзя узнавать от посторонних.

Сегодня днем я встретился с Фухито и Нарамаро в лагере нашего войска. Отца я увидеть не успел. Он умер рано утром в этот же день. Мне не хватило нескольких часов. Отец был ранен в последнем бою неделю назад, и не смог оправиться.

Не плачь о нем, Наоми. Слезы мешают мертвым обрести покой. Отец прожил хорошую, долгую жизнь. Он умер, зная о том, что наш род не будет прерван.

В плену я встретил девочку — Хоши Тайра, внучку Нобу Тайра. Изредка она пересказывала мне подслушанные разговоры кухарок. Так я узнал, что ты носишь дитя.

Я велел Масато не показывать тебе это письмо, пока ты не разрешишься от бремени. Если ты читаешь его сейчас — значит, я стал отцом. Задолго до рассказа Хоши и задолго до моих собственных подозрений, в самые первые недели в плену я часто бредил. В один из таких моментов мне привиделось, что ты родила мне ребенка. Я до сих пор помню каждую деталь.

Я часто видел тебя во снах, пока был в плену. Я хотел бы увидеть тебя вживую. Тебя — и наше дитя.

Я должен был быть рядом, пока ты носила наше дитя. Должен был тебя оберегать. Я прошу тебя — прости. За то, что оставил тебя одну. За то, что тебе пришлось убить собственного отца. Я взвалил на тебя слишком тяжелое бремя. Ты справилась с ним лучше, чем кто-либо мог ожидать, но так не должно было случиться. Я должен был лучше заботиться о тебе, как и подобает мужчине.

Я обещаю тебе, что когда мы закончим войну, когда я вырежу клан Тайра до последнего человека, все изменится. Верь мне.

Я усилю охрану поместья. Я знаю, что ты навещала наши деревни и не давала крестьянам забыть, что в поместье по-прежнему есть Минамото. Но теперь я прошу тебя воздержаться от подобных поездок. Ты должна беречь себя и ребенка. Мы готовимся к наступлению, а Тайра сейчас слишком уязвлены и злы — они нанесут удар по единственному, что может меня затронуть

Тебя я видел,

Не зря прошло мгновенье,

Что выпало мне».

Свиток выскользнул из рук Наоми, но она не обратила внимания. Ее лицо было залито слезами, что текли и текли по щекам, стоило ей только моргнуть. Всхлипнув, она прикусила кожу на запястье, чтобы приглушить рвущиеся изнутри стоны. Такеши был жив, Боги, был жив!.. А Кенджи-сама — мертв…

В голове стояла оглушительная, звенящая пустота. Некоторое время Наоми неподвижно смотрела на стену напротив, не моргая. Если бы она не выучила почерк мужа, то могла бы подумать, что письмо написал не Такеши. Так оно было на него не похоже… Наоми еще сильнее впилась зубами в запястье, краем сознания представив, как выглядит со стороны: заплаканная, жалкая, неподобающим образом сидящая на татами, будто служанка!.. Она подавила очередной всхлип.

Такеши был жив!.. Месяцы прошли с того дня, когда Тайра его забрали. И она ни на минуту не переставала верить. Она не упоминала о нем в прошедшем времени, говорила «когда», а не «если» он вернется. Она не переставала ждать своего мужа, которого успела не слишком хорошо узнать, и вот сейчас она получила от него письмо, и Такеши просит — просит ее! — беречь себя и ребенка.

Он даже не спрашивает, кто у него родился!.. Он говорит, что видел ее, находясь в бреду… Наоми глухо завыла, прокусив кожу на запястье. Какой же бессовестной, неблагодарной дрянью она была, когда посмела разочароваться в своей дочери.

Глава 35

Муж и жена

Утерев с лица чужую кровь, Такеши оглянулся. Его люди бродили вокруг, добивая раненых солдат Тайра. На свежевыпавшем снеге, который им не удалось затоптать во время битвы, алели кровяные потеки. Свет яркого, но по-зимнему холодного солнца нещадно резал глаза и искрился, отражаясь от белой глади земли.

Опустившись на колени и придерживая рукоять катаны культей, Такеши принялся очищать снегом лезвие от крови, пока та не засохла. Если медлить с этим, металл со временем начнет портиться.

— Господин?!

Он посмотрел на взволнованного Яшамару, который стремительно шагал к нему, вот-вот готовясь сорваться на бег. Встретившись с ним взглядом, мужчина осекся, замедлился и склонил голову.

— Прошу прощения, Такеши-сама.

Минамото хмыкнул и вернулся к прерванному занятию. Яшамару, очевидно, решил, что он ранен, вот и мчался к нему едва ли не через все поле, на котором развернулась короткая, ожесточенная битва.

В эту вылазку Такеши впервые взял Мамору, и Яшамару буквально разрывался между своим господином и сыном. Но первым кинулся к Такеши, потому что долг перед ним был намного выше долга отца.

А мальчишка оказался хорош. Минамото велел ему держаться себя, и во время битвы тот постоянно был у него на глазах. И, подобно отцу, все норовил стать на пути солдат, что стремились к Такеши.

— Мы закончили, Такеши-сама, — со спины к нему подошел один из воинов. — Живых не осталось.

— Хорошо. Отрубите головы и выкиньте вблизи какой-нибудь деревни Тайра, — он насухо протер лезвие краем своих хакама и выпрямился.

Война затягивалась. То, о чем говорил отец год назад, и то, чего они так не хотели допустить, случилось. Они сражались уже почти одиннадцать месяцев, и наступление зимы не предполагало быстрой развязки. Их противостояние превратилось в позиционную войну, когда они пассивно оборонялись, время от времени совершая быстрые вылазки, и ни у одной из сторон не было достаточно ресурсов, чтобы прорвать оборону другой.

Такеши ненавидел такой расклад сил, и потому гораздо чаще, чем требовалось, собирал своих людей, чтобы уколоть Тайра, разбить какой-нибудь малочисленный, оторвавшийся от основных сил отряд.

Нарамаро говорил, что так он мстит за свой плен. Но Такеши не был с ним согласен. Он ненавидел ждать и никогда не умел. И неделями стоять на одном месте ненавидел также.

Они увязли, самое меньшее, до весны. А, может, и дольше, если сохранится текущий расклад сил. Им отчаянно были нужны союзники, но во всей стране не осталось значимых кланов, которые еще не были бы втянуты в эту войну. Кроме клана Асакура, но их нейтралитет никому не удавалось сломить уже сотню лет.

Такеши шагал по снежному полю их битвы, и зимний ветер трепал полы его куртки. Он не чувствовал холода, пока бился — кровь кипела в нем с прежней ожесточенной яростью, которую он не потерял во время плена. И хотя открытый, бескрайний простор все еще вызвал у него беспокойство, он научился подавлять его прежде, чем кто-то заметит. И уже несколько недель не позволял себе вздрагивать, если кто-то внезапно его касался. Но уродливые шрамы на груди и обрубок отзывались на изменения погоды тупой, ноющей болью, и в такие минуты Такеши напоминал себе дряхлого старика.

В нескольких сяку от него Яшамару ощупывал сына на предмет ранений. Со своего места Такеши разглядел и бледность мальчишки, и дрожащие руки. Ничего. После первого сражения так бывало почти у всех. Сколько бы тебя ни тренировали, сколько бы ни учили убивать — в настоящей битве многое оказывалось совсем не так. Но Мамору не испугался, не застыл в неподвижности, не наделал глупостей, чем заслужил короткий одобрительный кивок Такеши.

Минамото засвистел, подзывая Молниеносного, но не стал его седлать, взял под уздцы и повел за собой по снегу. Солдаты потянулись ему вслед: десяток прекрасно обученных и натренированных воинов, которых отбирал он сам.

— Надвигается буря, — Яшамару, догнав его, держался на полшага позади.

Такеши посмотрел на безоблачное небо и сощурился. Вдалеке по линии горизонта угадывалась легкая дымка. К ночи она настигнет их и разразится сильнейшим снегопадом.

— Мы уже будем в лагере.

— Может быть, остановимся ненадолго, прежде чем…

— Нет, — он резко перебил Яшамару и быстрее зашагал вперед, потому что не собирался это обсуждать.

Такеши знал, что неправильно заставлять солдат, проведших в седлах всю долгую ночь и встретивших рассвет в сражении, отправляться в обратный путь даже без краткой передышки. Но то, что открытое пространство больше не вызывало у него беспокойства, не означало, что он чувствует себя хорошо, когда на сотни тё вокруг нет ничего, кроме бескрайнего неба и белоснежной земли.

И потому он повел солдат обратно, как только закончилось сражение. Он остановится, когда они достигнут леса — того, что виднелся далеко впереди.

Яшамару, повинуясь его воле, оставил его, и теперь Такеши шагал один, проваливаясь по щиколотку в пушистый снег. Молниеносный шумно дышал и все норовил ткнуться теплыми губами ему в ладонь, выискивая для себя угощение.

Во внутреннем кармане куртки лежал обрывок пергамента.

«… родила тебе дочь…»

Он сжег письмо Наоми, оставив лишь этот клочок. В походах он всегда сжигал письма и никогда ничего не хранил. В этот раз он сделал исключение; оставил себе обрывки той информации, что уже была известна всей стране. Новости о появлении в клане Минамото наследника — наследницы — просочились сквозь глухие стены поместья и разошлись далеко за его пределы.

Такеши направил в поместье два десятка солдат, оторвав их от объединенного под знаменами трех кланов войска. Он запретил Масато-сану отпускать Наоми за пределы поместья и об этом же попросил ее.

С того письма прошло два месяца. Его дочери вот-вот должно было исполниться три.

Увидит ли он ее прежде, чем ей исполнится год?

Они остановились на короткий отдых под голыми ветвями деревьев и после него, оседлав коней, взяли быструю рысь, чтобы успеть вернуться в лагерь до начала снежной бури. Ее вступительные порывы настигли их под самый конец пути: мелкой, колючей крупой повалил снег, поднялся холодный, северный ветер. Снежинки кололи острыми иголками обнаженную кожу и резали глаза — стоило лишь прекратить щуриться. Последние ри они преодолевали в два раза дольше, чем могли бы.

Достигнув лагеря, продрогший и промокший, Такеши передал Молниеносного на попечение солдат и с удовольствием принял у них чашку обжигающего чая. Обмороженные пальцы неприятно покалывало, пока он шел через лагерь к палатке Фухито — ему сообщили, что утром пришли срочные вести.

Фудзивара поднялся ему навстречу, коротко обнял и протянул небольшой свиток, словно держал его в руках целый день и готовился отдать в любую минуту.

— Печать Асакура? — вслух удивился Такеши и встретился взглядом с Фухито. Тот коротко кивнул.

Дайго-сан — глава клана Асакура — писал ему как главе клана Минамото и приглашал на торжество по случаю наречения именем его первого внука. У его сына родился сын.

— На торжество приглашены представители всех великих кланов, — вслух дочитал Такеши и хмыкнул. Слово «всех» Дайго-сан подчеркнул. — Написал бы проще: Тайра тоже будут.

— Вдруг за время плена ты забыл все великие фамилии, — Фухито усмехнулся ему в тон, но в его взгляде не было веселья. — Ты хочешь поехать, — произнес он спустя некоторое время.

Он не спрашивал, а утверждал.

— Мы неделями обсуждали, что нам не хватает сил и ресурсов для рывка, который мог бы переломить ход этого вялотекущего противостояния. И теперь получил приглашение Асакура. Это то, что нам нужно.

— Там будут Тайра. И никто не сможет поручиться, что вслед за приглашением будет заключен союз, — очень сдержанно отозвался Фудзивара.

Если недовольство Нарамаро проявлялось столь же ярко, как и его радость, то Фухито предпочитал не показывать ни того, ни другого. Но они втроем слишком долго были знакомы, чтобы Такеши не научился понимать их даже без слов. Как и они его.

— Ты против, — Минамото также не спрашивал.

— Да, — без обиняков подтвердил Фухито. — Там будут Тайра.

— Дайго-сан обещает поднять оружие против любого клана, чей представитель нарушит перемирие на его земле, — Такеши пожал плечами, вновь пробежавшись взглядом по тексту приглашения.

— У них нет чести. Им ничто не помешает нарушить законы гостеприимства, — Фудзивара стоял на своем.

— Я знаю, — с некоторым раздражением ответил Такеши. — Я хочу предложить Дайго-сану заключить союз: его внук и моя дочь. Другого случая нам не представится.

— Я знаю, — Фухито отвернулся и, накинув куртку, вышел из палатки на воздух. Такеши поднялся за ним следом. — Когда тебя взяли в плен, с нами был Кенджи-сама. Если что-то случится в этот раз, наш альянс распадется. Останется только Нарамаро.

Фудзивара стоял к нему спиной, и Такеши мог видеть лишь его длинные распущенные волосы. Теперь он знал, как Фухито навлек на себя позор. Знал и о том, что формально солдаты клана Фудзивара подчинялись только Сатоки-сану, и о том, как его старый друг намеревается искупить свою вину.

Он прав: их союз, начало которому положили отцы их отцов, распадется, если с Такеши что-нибудь случится. Некому будет стать на его место, и сотни самураев останутся без господина.

— Я еду, Фухито, — подытожил Минамото и отправился на поиски Яшамару.

Своего советника он увидел подле одного из костров. Он накладывал повязку на левую руку Мамору и что-то негромко втолковывал сыну. Услышав его шаги, оба поднялись, но Такеши махнул им рукой и опустился на бревно напротив по другую сторону костра. Мальчишка потупил взгляд и неосознанно дернул к себе руку: кажется, ему сделалось стыдно за повязку на пустяковой — он думал, так считал Такеши — ране.

— Оставь нас.

Когда Мамору, повинуясь его приказу, ушел, Минамото протянул Яшамару послание от Асакура. Губы его советника беззвучно шевелились при чтении.

— Вы примете приглашение?

Когда Такеши кивнул, мужчина нахмурился, но возражать не посмел.

— А Наоми-сан?..

В письме говорилось — глава клана с семьей.

— Ты привезешь ее ко мне, — просто сказал Такеши.

— Тайра будут этого ждать.

Минамото недовольно скривился. Кажется, мужчины из его ближайшего окружения сговорились: все как один сообщали ему сегодня очевидные вещи, о которых он был осведомлен и без их замечаний.

— Я не предлагал тебе везти мою жену в открытой рикше и трубить об этом по всем деревням, — его недовольство просочилось в ядовитом замечании, и Яшамару, спохватившись, склонил голову. — Прием состоится через две с половиной недели. Достаточно времени, чтобы проработать план.

Некоторое время они молчали: оба задумчиво смотрели на огонь; на языки оранжевого пламени, что лизали выгоревшие дочерна бревна. Искры разлетались вокруг костра и с шипением затухали в снегу.

— В нише токонома в спальне отца стоит шкатулка с украшениями моей матери, — негромко заговорил Такеши, встретившись взглядом с Яшамару. — Привези мне ее хираути из кости журавля[45] и каноко-домэ с семью сокровищами[46].

Яшамару не пришлось уточнять, о каких именно хираути и каноко-дэму говорит его господин. Среди множества украшений ему несложно будет найти названные: те, что из поколения в поколение передавались в клане Минамото матерью наследника его жене. Изготовление каждого из них в свое время было оплачено чистым золотом и серебром, каждое из них по стоимости было соизмеримо со стоимостью деревни с крестьянами.

Выражение лица Такеши не допускало каких-либо вопросов, и Яшамару, уловив это, молчал. Минамото же думал о том, что вскоре увидит жену — спустя десять с половиной месяцев.

Его же нет в поместье уже год, и никто не знает, сколько продлится эта война. Если он сможет заключить союз с Асакура — то недолго. Если нет… он не брался предугадывать. Он найдет дочери жениха спустя три месяца после ее рождения. И даст ей в приданное клан Токугава. Такеши размышлял, что еще может попросить от него Дайго-сан. Земли клана Минамото? Золото по весу взрослой невесты? Обещания, завязанные на крови?.. Он согласится на любые разумные условия. Не в их положении было торговаться.

Столкнется ли он однажды с яростью своей дочери, когда она узнает, что ее судьба была предрешена отцом в три неполных месяца ее жизни?..

«Если я предрешу ее судьбу, — поправил себя Такеши. — Если».

* * *

То, что земли клана Асакура не тронула война, было видно с первого взгляда. Несмотря на снег, покрывший рисовые поля белым полотном, несмотря на время года, в которое в деревнях засыпает любая жизнь. Здесь даже воздух был другим. Совсем не таким, к какому привыкла Наоми за месяцы, что длилось противостояние с Тайра. Здесь ей легче дышалось.

Она знала, что Асакура поклялись пойти войной против того, кто нарушит перемирие и прольет кровь на их землях. Это было глупо, но благодаря этой угрозе Наоми чувствовала себя здесь безопаснее, чем в поместье. Очень недальновидно с ее стороны — учитывая, что Тайра способны на любую подлость.

Она стиснула пальцы и зажала ладони меж коленей, силясь подавить дрожь. В условленном месте они ожидали отряда Такеши вот уже несколько часов, хотя должны были встретиться еще на рассвете. Наоми провела бессонную ночь, а к тому моменту, как должно было встать солнце, ее зубы клацали столь громко, что, казалось, солдаты Тайра смогут их найти по одному лишь этому звуку.

Но ее муж не появился на рассвете. Не появился он и к полудню. И теперь, готовясь встретить ранний зимний закат, Наоми уже не волновалась, как именно они увидятся. Она волновалась, увидятся ли они вообще.

По скупым, брошенным вскользь фразам Яшамару-сана — он не смел обсуждать или, много хуже, осуждать своего господина — Наоми поняла, что плен изменил Такеши сильнее, чем могли представить его союзники и советники. Она ведь не успела узнать его прежнего. Что ей следовало ждать от переменившегося мужа?

Она даже не знала, остался ли он также благосклонен, как был в письме, когда узнал, что она все же родила ему дочь. Дочь, которая не сможет унаследовать клан. Наоми вновь особенно остро почувствовала свое несовершенство и несовершенство ее ребенка, когда Яшамару-сан сообщил, что они едут на торжества в клане Асакура по случаю рождения наследника у наследника. Три поколения сыновей! Три… в то время как она не смогла дать Такеши и одного.

Она поежилась и плотнее запахнула полы своего плаща. Было холодно, но они не разжигали костер, чтобы не выдать своего присутствия. У Наоми изо рта при каждом выдохе вырывалось облачко пара, а худые пальцы некрасиво покраснели от мороза, что щипал голую кожу.

Внезапно повисшая вокруг тишина оглушила Наоми и заставила настороженно вскинуть голову. А потом она услышала знакомый голос, который, как она думала, уже успела забыть. Нервным движением она заправила за уши невидимые пряди, провела ладонями по голове, поправляя волосы, стянутые в тугой пучок на затылке, и глубоко вдохнула. Наоми медленно подвинулась на край сиденья и, чувствуя, как предательски подгибаются колени, вышла наружу.

Такеши стоял к ней спиной и говорил с непривычно взволнованным Масато-саном. На спине его черного кимоно красовался камон клана Минамото — бело-красный веер. Его же края виднелись и на рукавах. Волосы были все также коротко и неровно обрезаны — возможно, еще сильнее, чем она запомнила.

Вся выдержка мира потребовалась ей, чтобы не броситься бежать к мужу. Чтобы не броситься ему на шею. На них смотрели люди, и это было бы недостойно. Но сердце щемило от тоски, от желания прикоснуться к мужу, убедиться, что он — настоящий, живой, из плоти и крови. Что у него теплая кожа. Что он рядом.

Наоми с трудом проглотила застрявший в горле ком и сделала два неверных шага вперед. По левую руку от нее садилось зимнее солнце, и его яркие лучи осветили ее тонкую фигуру, запутались в светлых волосах.

Она видела, как Масато-сан, заметив ее, что-то сказал Такеши и повел подбородком вперед. Ей показалось, Такеши понадобилось несколько минут, чтобы обернуться, но на самом деле все произошло за секунду. Время остановилось, когда Наоми увидела его исхудавшее лицо. Она неподвижно застыла, и Такеши после короткой заминки сам зашагал к ней.

Наоми моргала, разглядывая его: квадратный, тяжелый подбородок обтянула кожа, об острые скулы, казалось, было можно порезаться. И на лбу прибавилось морщин… кончик носа смотрел чуть в сторону… неужели вновь сломали в плену?..

Она спохватилась в самый последний момент: опустила взгляд, сложила перед грудью руки и склонила голову. Она должна была что-то сказать, произнести учтивые слова приветствия, но не могла выдавить ни звука из-за спазма, что железными тисками сдавил горло. А еще Наоми знала, что стоит ей открыть рот — и вместо слов из нее вырвутся рыдания.

А потом на левое плечо легла знакомая тяжесть его руки, и Наоми подняла голову. Несмотря на подавляемые эмоции, что бушевали внутри, она смотрела на мужа ясным взглядом.

— Здравствуй, Наоми.

В этой фразе было все. Ее слезы и месяцы томительной, мучительной неизвестности; месяцы тягучей тоски; месяцы одиночества и боли; месяцы робкой надежды и снов, в которых они видели друг друга. Что-то надломилось внутри Наоми, когда она услышала голос мужа.

Такая простая фраза — но вся ее жизнь сжалась сейчас до двух его слов. Вся ее жизнь могла уместиться в них.

Она резко кивнула, все еще не владея своим голосом, и правой рукой принялась смахивать невидимые крошки с кимоно у него на груди. Она держалась изо всех сил, не позволяя себе большего. На них смотрят. Она не должна. Такеши перехватил ее пальцы и прижал к себе, накрыв поверх ладонью.

— Я всегда верила.

Наоми старалась не коситься на пустой рукав кимоно на месте левого запястья мужа, но, перехватив пару раз взгляд Такеши, поняла, что получалось у нее плохо. Она не знала, как так вышло, но ее муж вдруг стиснул ее в объятиях и прижал к себе, наплевав на все условности, презрев правила. Он поцеловал ее в затылок, и Наоми, не сдержавшись, всхлипнула. Она зажмурилась, вдавилась щекой ему в грудь и почувствовала, как из глаз неудержимо льются слезы. И сердце стучало быстро-быстро, и в груди словно разгоралось пламя необъятного, немыслимого счастья.

Ее муж. Живой. Рядом.

Окружавшие их самураи старательно отворачивалась, не смея даже коситься в сторону своих господина и госпожи. А Такеши продолжал прижиматься губами к затылку Наоми, и его правая рука стискивала ее железной хваткой, еще крепче прижимала к нему, хотя крепче, казалось, уже некуда.

— Мы поедем вместе, — сказал Минамото спустя время и осторожно, бережно отстранился от Наоми.

Она поспешила смахнуть со щек слезы, а Такеши, положив ладонь ей на поясницу, едва ощутимо подтолкнул к рикше. Наоми послушно шагнула, все еще пребывая в странном оцепенении, что овладело ей, едва она увидела мужа.

Из рикши она наблюдала за тем, как Такеши обменялся парой слов с Масато-саном и Яшамару-саном, кивнул солдатам, что ожидали их, и направился к ней. Наоми сидела, до боли распрямив спину, взволнованная и напряженная — только тронь ее, и зазвенит подобно струне сямисэна[47]. Живот сводило спазмом, и внутри все будто бы трепетало от предвкушения.

Наоми смотрела на своего мужа, не отводя взгляда, смотрела на широкие плечи, на гордо поднятую голову, на плавность его движений, и чувствовала, как внизу живота собирается густое тепло и зарождается тянущее ощущение.

Она засмотрелась и не заметила, как в рикше оказался Такеши. Отмерла, лишь когда его ладонь легла ей на бедро.

Наоми вздрогнула, словно прикосновение ее обожгло, и порывисто развернулась к мужу. Она могла поклясться, что увидела следы улыбки в уголках его губ. Вблизи Такеши выглядел еще более осунувшимся: на открытом лбу появились новые морщины, черты лица, заострившись, казались жестче.

В молчании, которое не было тягостным, Наоми рассматривала его лицо, словно хотела насмотреться за все прошлые месяцы и на все будущие, что они проведут в разлуке.

Как много всего изменилось, и как много ей нужно рассказать!.. Хватит ли ей слов? Стоит ли и начинать?..

— Ты непривычно тиха, — сказал Такеши, когда рикша, мягко качнувшись, тронулась.

Изо рта Наоми вырвался непонятный всхлип — то ли смешок, то ли рыдание.

Минамото не отводил взгляда все время, пока она рассматривала его. Такеши сидел так близко: Наоми бедром чувствовала его тепло. От этого ощущения, а еще от его пристального взгляда у нее кружилась голова. Неосознанным движением она облизала пересохшие губы и протянула руку к его лицу. Опомнившись, замерла в нерешительности, но, не встретив сопротивления, коснулась холодной ладонью его шершавой, обветренной щеки.

— Я никогда не говорила — если ты вернешься. Всегда — когда, — выпалила она единым духом и с досадой осознала, как невразумительно это звучит.

Наоми пальчиками погладила его по щеке, пробежалась по брови, рассеченной толстым шрамом, коснулась волос над виском. Ей отчего-то больше не хотелось говорить.

Такеши склонил голову и крепко поцеловал ее. Наоми потянулась к нему, стиснула в ладонях дорогой шелк его кимоно и почувствовала, как остро отозвалось тело на близость и прикосновения Такеши.

Когда Такеши отстранился, она приложила холодные ладони к покрасневшим щекам, чтобы согнать с них румянец. Ее дыхание сбилось, словно она была молоденькой девчонкой, поцеловавшейся в первый раз. Ухмылка мужа напомнила ей о давних временах в поместье Токугава, когда они встретились — до войны и до всего, что пришлось пережить. Закусив изнутри щеки, Наоми подняла взгляд: Такеши по-прежнему сидел близко, а его рука поглаживала ее бедро.

Наоми не знала, что делать и как говорить с мужем. Попытаться его обнять? Прижаться к груди и расплакаться? Болтать, словно с ними ничего не произошло? Но Боги, он же Минамото!

А еще хотелось рассказать ему, как сильно она рада, что он жив. Что он вернулся, и теперь она чувствует его тепло подле себя. Наоми не находила верных слов. Она никогда не сможет.

Наконец, приняв единственно верное решение, она склонила голову ему на плечо и вложила свою узкую ладонь в его единственную руку. Сразу же она почувствовала прикосновение прохладных губ ко лбу, а после — его быструю улыбку.

— Как наша дочь?

— Я… м-м-м… — вопрос Такеши заставил ее нахмуриться.

«Я плохая мать? Я виновата перед тобой? Ты хотел сына? Я отвергла своего ребенка, а теперь у меня пропало молоко…» — так она должна ответить?

— Хорошо, — Наоми отвела взгляд. — Акико-сан и Мисаки за ней присмотрят.

— Ты дала ей имя?

— Нет. Я ждала тебя.

Наоми была уверена, что ей не послышалось. Такеши действительно выдохнул с облегчением.

— Ты правда думал, что я назову ее без тебя? — она посмотрела на него с упреком. — Дочери Фухито-сана и Ёрико уже больше года, но у нее нет имени. Потому что все ждут ее родителей. Обоих.

Качнув головой, Такеши хмыкнул.

— Не думал, — только и сказал он.

Он чувствовал, как жмется к нему Наоми. Вероятно, она делала это неосознанно, лишь тянулась к теплу. Ее пальцы тронули его локоть, по шелку кимоно заскользили выше, к плечу, огладили ключицы под одеждой. Он услышал короткий, сдавленный всхлип, и почти сразу же ее губы обожгли его шею горячим прикосновением. Наоми целовала его лихорадочно, будто боялась чего-то не успеть, а ее пальцы непривычно крепко стискивали его плечи. Она подняла голову и поцеловала его в губы, и затрепетала, когда Такеши положил руку ей на затылок, притянув к себе.

— Что ты знаешь о клане Асакура? — спросил Такеши, когда они закончили целоваться.

Наоми, рассеянно касавшаяся кончиками пальцев припухших губ, мгновенно посерьезнела, услышав вопрос.

— О его составе или о значимости для нас? — уточнила она и увидела одобрение в брошенном на нее взгляде мужа.

— О составе.

— Главой клана на протяжении многих лет является Дайго-сама. Мне кажется, он правил задолго до моего рождения и, должно быть, он одного возраста с Кенджи-самой… — она осеклась, не договорив, и с испугом посмотрела на Такеши.

Его лицо окаменело. Не глядя на нее, он коротко дернул подбородком, что могло быть расценено как приказ продолжить говорить. И Наоми, подавив внутреннюю дрожь, произнесла:

— У него было много сыновей от нескольких жен. Но сейчас жив лишь один — Ёсиканэ-сан. Он женат на Масако из рода Ходзё. И у них недавно родился сын.

— Я хочу заключить с ними союз. Хочу предложить помолвку их мальчишки и нашей дочери.

— Вот как.

Наоми догадывалась о чем-то подобном. Она знала, что Асакура не участвуют в войне, знала она также об их силе и могуществе. Она слышала, что Такеши искал с ними союза еще два года назад, до того, как все началось.

«У него ведь могла быть невеста из Асакура, — она вспомнила прочитанные письма. — Теперь же, быть может, с Асакура породнится его дочь».

Лишь недавно минуло три месяца, как родилась их девочка. Всего три месяца — и уже помолвка?..

Минамото покосился на Наоми, которая надолго замолчала после его слов. О чем она так сосредоточенно размышляет? Подбирает аргументы, чтобы отговорить его от помолвки трехмесячной дочери? Слишком рано? Против ее воли?..

— Я слышала также, что Асакура весьма честолюбивы.

Когда Наоми вновь заговорила, Такеши окинул ее долгим и пристальным взглядом. Он был удивлен.

— И очень болезненно реагируют даже на намек об их происхождении.

— А что с ним не так? — Наоми заинтересованно повернулась к нему. Ни о чем таком она не читала в трактатах и жизнеописаниях великих кланов.

— Они потомки императорских детей, лишенных статусов принцев и превращенных в подданных Императора. Так поступали, когда у Императора рождались «избыточные» сыновья.

— Теперь мне стало понятно, отчего они не выступили на стороне Тайра, — Наоми улыбнулась краешком губ.

Такеши фыркнул и, помедлив, кивнул.

— Возможно. У Дайго-сана есть свои причины — его отец также был принцем, сыном Императора Дайго, пока его не сочли нежелательным ребенком и не лишили статуса.

— Получается, он внук Императора, — тихо произнесла Наоми.

— Формально — нет. Считается, что вместе с лишением статуса кровное родство прекращается. Но он мог быть внуком, сложись все иначе.

— А кем он приходится нынешнему Императору?

— Племянником. Дед рассказывал мне, что отец Дайго-сана крайне болезненно воспринял свое отсечение от императорской семьи. Свои чувства, я уверен, он передал по наследству сыну.

Наоми замолчала, обдумывая услышанное. Никогда раньше Такеши не рассказывал ей таких вещей. Не приходились к слову? Не считал необходимым? Думал, что она не захочет забивать свою хорошенькую головку такими знаниями?..

— Все торжества пройдут завтра?

— Да. Сегодня нас ждет лишь ужин.

— Ты сядешь за один стол с Тайра…

— Хорошо, что у них в клане нет взрослых женщин, чтобы сесть за один стол с тобой.

Такеши не собирался признаваться в этом, но пока не знал, как сможет совладать с эмоциями, когда увидит Нобу и Нанаши Тайра.

— Ты привлечешь внимание женщин, — он сменил тему. — Война не позволила им всласть обсудить наш союз, но теперь они смогут.

— Как мне говорить с ними?

— Если будет возможно — не говори вообще. Если нет — только общими словами, — нахмурившись, Такеши сжал запястье Наоми. — Ты должна знать, что когда-то отец подыскивал мне невесту из Асакура.

Наоми надеялась, что сумела правдоподобно изобразить удивление и не переиграть при этом. Признаваться в чтении писем мужа, спрятанных в тайную нишу в его спальне, она не собиралась.

— Та девушка приходится племянницей Дайго-сану. Ее зовут Како, и она еще не замужем. Ты встретишься с ней на ужине.

— Хорошо, — ровным голосом отозвалась Наоми.

«Интересно, она красива?»

Она почувствовала, как рикша, сперва замедлив ход, остановилась с едва ощутимым толчком. Наоми невольно посмотрела на Такеши, и тот встретил ее взгляд кивком. Они достигли поместья Асакура.

Минамото без секунды промедления вышел из рикши, и Наоми последовала за ним. Она оперлась на его твердую руку, чтобы спуститься на землю, и услышала слова приветствия:

— Добро пожаловать, Такеши-сама, Наоми — сан!

Глава 36

Асакура

Неуютно.

Наоми изо всех сил гнала от себя это слово, но вновь и вновь возвращалась к нему. Она чувствовала себя неуютно и считала это величайшей глупостью. Какой мог быть уют в том месте, где она находилась? Она по-прежнему оставалась незрелым ребенком, если все еще могла думать об ужине в клане Асакура как о неуютном.

В нескольких помещениях от нее Такеши делил стол и пищу с Тайра, и этот ужин мог стать последним для одного из них.

Напротив нее за столом сидела, улыбаясь, Како-сан, и Наоми устало прикрыла глаза.

Их разместили в просторной спальне в самом конце левого крыла поместья. Такеши сказал ей, что Нобу и Нанаши Тайра предоставили комнаты, удаленные от их собственных, насколько это было возможно. И позже Наоми слышала, как шептались служанки, обсуждая трудности, с которыми столкнулись их хозяева, когда пытались разместить враждующие кланы, чтобы те не могли даже случайно столкнуться в одном из коридоров.

Наоми знала, что под окнами их спальни будет спать Мамору, а Яшамару-сан станет охранять двери снаружи.

В знак мирных намерений ножны всех мужчин были перевязаны ремешками, и никто из них не смог бы молниеносно обнажить катану, чтобы отразить атаку. Но Наоми знала, что в случае нападения Такеши хватит тех нескольких секунд, что подарят его люди, когда заслонят собой двери и окна, встретив безоружными первые удары.

Ей было интересно, замечал ли Такеши взгляды, которыми его провожали Яшамару-сан, Масато-сан, Мамору и остальные самураи? Они не сводили с него глаз буквально до той секунды, пока он не скрывался из вида. Некоторые, верно, до сих пор с трудом верили в то, что он был с ними. В то, что их господин вернулся.

В ней самой бушевали схожие чувства, пока она шла вслед за Такеши и слугами Асакура по длинным коридорам к их комнатам. Пока она видела спину мужа перед собой. Наоми понимала, что это глупо, но ей отчаянно хотелось прикоснуться к нему, чтобы вновь убедиться: ей не мерещится. Такеши действительно идет на пару шагов впереди.

У нее сдавило горло, когда слуги оставили их наедине. В прошлой жизни, которую она уже успела позабыть, однажды вечером она точно также оказалась в комнате один на один с Такеши. Тогда она впервые ступила на землю поместья Минамото.

Пока Наоми, застыв, стояла подле дверей, Такеши обошел спальню вдоль стен, по пояс высунулся в окно, простучал в некоторых местах пол и хмыкнул, остановившись подле ниши токонома.

Он повернулся к Наоми и, приложив палец к губам, поманил к себе. Когда они оба опустились на татами, Такеши бесшумно отвел в сторону располагавшуюся в нише традиционную гравюру, и Наоми увидела крохотное отверстие в стене. Она подняла на Такеши изумленный взгляд, но тот нетерпеливо мотнул головой, вернул гравюру на место и передвинул икебану так, что высокая ваза с хризантемами расположилась как раз напротив отверстия.

Наоми, поежившись, отступила на пару шагов, с отвращением смотря на гравюру. За ними собирались подсматривать? Или подсматривать и подслушивать? От второго они никак не смогут себя оградить.

Подошедшего же к ней Такеши, казалось, инцидент с отверстием лишь развеселил.

— Этот трюк с нишей знают все, кого хоть сколько-нибудь обучали, как держать меч. Дайго-сан, очевидно, хотел передать мне свое почтение, раз не приказал забить отверстие к нашему прибытию.

Утратив улыбку, он резко повернулся к дверям, когда услышал снаружи шум, но почти сразу же расслабился, увидев служанок. Те держали в руках ведра с горячей водой, а позади них с мрачно поджатыми губами стоял Яшамару-сан.

— Наполните обе купели, — бросил Такеши небрежно и разжал пальцы на рукояти катаны. Повозившись одной рукой, он снял ножны и, как всякий раз, бережно отложил их в сторону. Когда он принялся развязывать оби и снимать кимоно, Наоми едва не кинулась ему помогать, но вовремя сумела опомниться. Она отвернулась, чтобы не смотреть, и заскользила взглядом по стенам комнаты.

Своим видом она никак не напоминала аскетичную спальню в поместье Минамото. Здесь стены украшали полотна ткани, расшитой вручную шелковой нитью, а ширма, отделявшая стол для каллиграфии, была позолочена и расписана яркими красками.

Вокруг столика для каллиграфии были разбросаны дзабутоны, а футонов, как посчитала Наоми, оказалось пять, и простыни, что их покрывали, также были шелковыми.

— Вам помочь, Наоми-сан?

Служанки с пустыми ведрами пристально смотрели на нее от дверей, и она мотнула головой. Значит, купель уже готова. Засмотревшись на роскошную обстановку, она даже не заметила, как из спальни вышел Такеши — лишь его кимоно аккуратно висело на одной из восьми створок ширмы.

Прикусив изнутри щеку, Наоми разделась до хададзюбана. Она отчего-то волновалась, когда шла к двери, за которой располагались купели, и сама не могла определить причину.

Такеши сидел к ней спиной в огромной деревянной бочке, в которой с удобством можно было бы разместиться еще нескольким мужчинам. Рядом с первой стояла вторая бадья, и от гладкой поверхности воды вверх поднимался прозрачный пар.

Он никак не показал, что услышал ее, но Наоми это знала. Мягко ступая босыми ногами, она подошла к нему со спины и кончиками пальцев провела по плечам, видневшимся из-под воды. Такеши открыл глаза и одарил ироничным взглядом ее хададзюбан, но ничего не сказал и откинул голову на стенку бадьи.

Внутри Наоми все сжималось в тугой комок, пока она продолжала водить пальцами по плечам мужа. В преломлении воды она увидела у него на груди шрамы, которых не было прежде. Она знала, что если коснется их, то почувствует неровную поверхность бугристой кожи.

Она взяла мыльный корень и мочалку из грубых волокон, что лежали подле бадьи, опустила руки по локоть в воду и встретилась с пристальным взглядом Такеши. Тот смотрел на нее, запрокинув голову на деревянный край бадьи, и в его глазах читалось удивление.

Наоми быстро улыбнулась ему, но, поскольку вопрос так и не был задан, молча продолжила водить ладонями и мочалкой по его плечам.

Такеши был напряжен — она чувствовала. Напряжен даже сейчас, в горячей воде, с ней наедине в купальне, когда двери и окна спальни охраняли его самые преданные люди.

— Масато будет повсюду тебя сопровождать, — произнес он, по-прежнему не открывая глаз. — У твоего отца были сторонники среди Асакура. Слабый глава клана с плодородными землями — он привлекал многих.

Мочалка выскользнула у нее из рук и ушла под воду с тихим всплеском. Отстранившись от бадьи, Наоми обняла себя мокрыми ладонями за плечи. Она не любила вспоминать об отце.

— Я сожалею, что тебе пришлось это сделать, — ровным голосом сказал Такеши.

— У меня не было выбора, — она отвернула лицо, опустив взгляд.

— Он у тебя был, — мягко заметил он. — И ты выбрала наш клан.

Такеши вылил на себя теплой воды из кувшина, смывая мыльную пену, и поднялся в полный рост, повернувшись к Наоми. Он тихо фыркнул, когда заметил старание, с которым она отводила от него взгляд.

— Но изначально тебя не собирались перед ним ставить, — обмотавшись купальной простыней, он продолжил говорить.

Наоми оторвалась от созерцания пола у себя под ногами и подняла голову. Она посмотрела Такеши прямо в глаза и медленно проговорила, не отводя взгляда:

— Я никогда себя не прощу.

Произнесенные слова осели горечью у нее на языке. Вина в смерти отца останется с ней до последнего дня, и ничем в целом мире она не сможет себя оправдать.

Минамото некоторое время смотрел на нее, а после молча кивнул. Он понял ее горечь и боль. Были вещи, за которые он также не сможет себя простить. Правой рукой он невесомо, едва касаясь погладил ее по щеке.

— Ты все сделала правильно. Отец… мой отец поставил тебя перед выбором, который выдержал бы не каждый.

Наоми подняла на него взгляд, полный надежды. Еще ни с кем она не говорила о том, что чувствовала, отдав тот приказ. Скольких ей это стоило сил. О выжженной дыре, появившейся у нее в груди. Она потянулась к его ладони и прижалась щекой, прикрыв глаза. Оставив целомудренный поцелуй у нее на лбу, Такеши вышел из купальни, и Наоми осталась одна. Она подошла ко второй купели и сразу же погрузилась в воду с головой.

Когда она вернулась в спальню, ее муж, уже облаченный в официальное кимоно, стоял напротив окна и вглядывался в темноту сада. Он обернулся к ней, и под его пристальным взглядом она плотнее запахнула полы купального халата.

— Яшамару привез из поместья украшения, которые принадлежали моей матери. Надень их сегодня, — Такеши передал Наоми шкатулку, что держал в руке.

Внутри лежала плоская шпилька песочного цвета с бусиной из черепахового панциря, на которой был изображен камон клана Минамото, и заколка для ленты каноко, украшенная семью сокровищами. Завороженная, Наоми провела кончиками пальцев по гладкой поверхности хираути и погладила агаты на каноко-домэ.

— Их принесла в клан моя прабабка.

— Они очень красивые. Спасибо, — она подошла к нему, привстала на цыпочках и оставила легкий поцелуй на щеке.

* * *

Теперь подаренные Такеши шпильки украшали ее прическу во время торжественного ужина, и их тяжесть напоминала ей о том, кто она есть.

— Вы выглядите цветущей, Наоми-сан, — Масако Асакура окинула ее оценивающим взглядом. — Быстро оправились после рождения дочери.

— Как и вы, Масако-сан, — Наоми учтиво улыбнулась в ответ и подцепила палочками кусочек рыбы.

После месяцев, проведенных на рисе, ей было больно смотреть на праздничный стол, накрытый по случаю торжественного ужина. Ее окружали блюда из морепродуктов и мяса, пиалы с тремя видами супов, тарелочки с соленьями и маринадами, емкости с соусами и приправами, деревянные подставки с сасими — тонко порезанные ломтики различной рыбы, осьминогов, кальмаров с редисом дайкон и листами сисо.

Наоми с усилием заставляла взирать себя на поданные им кушанья с равнодушием. Она знала, что за любым ее движением пристально следят, и стоит ей проявить неосторожность, как уже завтра большая часть страны будет об этом знать.

Несмотря на ее опасения ужин протекал в благодушной, спокойной атмосфере. Хозяйка поместья и жена старшего сына Дайго-самы — Масако-сан — тепло поприветствовала их, вручила каждой из приглашенных подарок — свиток с иероглифом, выведенным каллиграфическим письмом.

Масако-сан показалась Наоми приятной, располагающей к себе женщиной: она была красива, прекрасно умела вести и поддерживать беседу и обладала глубоким, завораживающим голосом. Под ее умелым руководством двенадцать собравшихся за низким столом девушек и женщин обсуждали искусство поэзии и каллиграфии; говорили о том, у каких мастериц стоит заказывать вышивку на кимоно, а какие лишь только испортят дорогую ткань; делились секретами воспитания детей.

Политику, равно как и войну, не обсуждали. Не затронули ни намеком, ни полусловом.

Наоми словно попала в другой мир: в мир ухоженных женщин в изысканных кимоно и с изящными прическами, в мир неторопливых бесед о стихах, в мир ужинов, проходящих под звуки искусной игры на кото.

— Даже немножко совестно иметь сейчас столь цветущий вид, — когда заговорила Како-сан, Наоми напряглась. Девушка молчала большую часть вечера, до той минуты не позволив себе ни одного хоть сколь-нибудь неприемлемого замечания.

— Ведь еще не вышел срок траура по вашему отцу… Ах да, подскажите, убийцы нынче носят траур по тем, кого они убили?

Глаза у Како-сан были зелеными, с мелкими желтыми вкраплениями. И сейчас она пронизывала Наоми своим выразительным взглядом.

Жалобно задрожав, оборвались звуки игры на кото. Женщины замолчали на полуслове, и даже мир за пределами комнаты, казалось, погрузился в вечную тишину. Одиннадцать взглядов были направлены на Наоми, одиннадцать женщин смотрели на нее, не в силах отвернуться и сделать вид, будто они не понимают, что имела ввиду Како-сан.

— Не носят, — Наоми безмятежно улыбнулась и отправила в рот кусочек риса.

Это словно стало сигналом для всех окружающих: вновь зазвучала музыка, и раздались женские голоса, и продолжились обсуждения шелка для кимоно.

Внутри Наоми все клокотало. Она едва заставила себя проглотить рис: больше всего хотелось выплюнуть его на тарелку Како-сан. Сердце стучало так, словно вот-вот готовилось разорвать грудную клетку изнутри, а в ушах шумело от ярости.

Она вспомнила рис, который ела месяцами, свои покрасневшие, огрубевшие руки, тысячи выстиранных повязок, сотни наполненных водою ведер, котлы, в которых варились целебные настойки, горячий пар, что обжигал лицо, тоскливые, одинокие дни, собственное отвращение к новорожденной дочери…

Наоми захотелось встать, опрокинуть стол, втоптать в татами все кушанья, закричать на этих безмятежных, спокойных, сытых женщин, чьи мужья, сыновья, отцы и братья не воевали сейчас.

За столом кроме нее не было ни одной женщины, клан которой был втянут в войну. Ни одной, потому что от Фудзивара было некому приехать — Акико-сан осталась с детьми, которых должна будет спасти, если что-нибудь произойдет с их родителями, а Ёрико-сан теперь была клятвопреступницей и не имела права сидеть ни с кем за одним столом, хотя была достойна этого в разы больше, чем каждая из них.

— Верно потому не носят, что иначе пришлось бы не снимать траур всю жизнь, — Како-сан проигнорировала предостерегающий, укоризненный взгляд, которым ее наградила Масако-сан.

Наоми посмотрела на холеные руки Како-сан, на ее свежее, не тронутое горестями лицо и медленно выдохнула.

— По убитым в сражениях не носят траура, — она слегка пожала плечами. — В клане Минамото убивают только в бою.

Како-сан могла позволить метать в Наоми шпильки; она же сама — нет.

— То есть, вы — приятное исключение из общего правила? — Асакура с деланным удивлением взмахнула длинными ресницами.

— Или ваш покойный батюшка лишился жизни во время сражения?

— Како, — прошипела Масако-сан, поджав губы. Поведение ее родственницы вышло за рамки приемлемого уже давно, но последняя фраза стала решающей каплей.

— Мы просто беседуем, сестрица, — Како-сан улыбнулась старшей родственнице. — Мне очень интересно узнать мерила, которым в клане Минамото следуют, когда решают, стоит ли носить траур, можно ли было избежать убийства?..

— Мне такие мерила неизвестны, — ровным голосом отозвалась Наоми, сосчитав про себя до десяти. — Все определяет старший в роду, и никто не спрашивает у него, чему он следует. А в клане Асакура не так? Вы советуете что-то Дайго-саме? — она улыбнулась самой милой улыбкой, которую только смогла изобразить.

— Разумеется, нет, — отрезала Масако-сан и таким взглядом одарила Како-сан, что та сочла за лучшее промолчать и не продолжать разговор.

Наоми с тоской покосилась на дверь. Ужин мужчин, должно быть, проходил в еще более напряженной атмосфере. Она все еще не представляла, как Такеши разделит один стол с Тайра. Она видела следы пыток у него на груди, видела культю на месте левого запястья. Такеши по-прежнему пытался брать какие-то вещи левой рукой, пытался держать шкатулку, которую ей сегодня преподнес. Он по-прежнему не привык к своему увечью. И не смирился.

Глава 37

Дайго-сан

Кабинет Дайго-сана понравился Такеши больше, чем какая бы то ни было комната в поместье. Он был похож на его собственный кабинет: простые линии, невычурная мебель, много воздуха и свободного пространства. Со стен на него не давили расшитые золотой нитью ткани, под ногами не путалась бесполезная, декоративная мебель.

Он опустился на татами вслед за Дайго-саном, сел на пятки и выпрямил спину. Они молчали, пока служанка разливала саке и выставляла на низком столике перед ними различные сладости.

Такеши, не скрывая своего интереса, разглядывал Дайго-сана. Асакура постарел за то время, что прошло с их последней встречи: продольные морщины на щеках и на лбу стали еще глубже, а волосы — белее. Он, Хиаши-сан и Нобу Тайра — все, кто остался в живых из поколения его отца, неожиданно понял Минамото.

«Вскоре Дайго-сан и Хиаши-сан останутся вдвоем», — с мрачным смешком подумал он и, взяв в руку деревянную коробочку масу, пригубил саке.

— Сегодня до ужина я имел удовольствие беседовать с Нобу Тайра, — Асакура не принадлежал к тому типу людей, которые предпочитают долгие вступления к важным разговорам, и Такеши было это по душе.

— Вот как.

Он удивился, когда после ужина Асакура сам обратился к нему с предложением побеседовать вдвоем в его кабинете. Такеши думал, что просить о такой встрече придется ему.

— Ты застал отца?

— Он скончался утром в день моего приезда. Я омыл его тело и провел подле него ночь, — Такеши не хотел об этом вспоминать.

Пять лет назад он не успел спасти от брата мать и сестер; теперь он не успел повидать перед смертью отца. Что он не успеет сделать в следующий раз? Увидеть дочь, прежде чем его убьют на войне?..

— Это хорошо, — Дайго-сан кивнул. — Провожать отцов должны сыновья.

Такеши отпил еще саке, молчаливо соглашаясь.

— На сколько еще хватит твоего войска? — резко сменил тему Асакура.

Минамото встретился взглядом с цепким взглядом старика и подавил усмешку. Ох, нескоро еще его наследник займет место старшего в роду. Дайго-сан был крепким стариком, да к тому же весьма любящим свою власть. И независимость — порой показную — от Императора.

— Вы ждете честного ответа, Дайго-сан? — он спросил, чтобы потянуть время, которое было необходимо ему для принятия решения: лгать или сказать старику правду?

Асакура издал звук, похожий на подавленный смешок.

— Уж какой ты мне дашь, сынок.

Он сражался последние двенадцать лет, наравне с отцом занимался делами клана, стал главой Минамото несколько недель назад, но в глазах Дайго-сана, похоже, все еще был мальчишкой. Трудно было вообразить Хиаши-сана, который называет его сынком.

— На длительное противостояние нет сил ни у меня, ни у Тайра, — медленно произнес он. — Моих хватит до конца весны.

По здравым размышлениям — до начала третьего месяца весны, но Такеши решил этим пренебречь. Он и без того был предельно откровенен со стариком.

— Недолго, — Дайго-сан цокнул языком.

— Тайра сказал вам, что готов сражаться вечность? — уничижительно спросил Такеши.

Прошедший ужин изрядно подточил его терпение. Его и Тайра посадили на разных концах длинного стола, как и разместили в разных крыльях поместья, но Минамото было достаточно одной мысли, что он находится поблизости от человека, который отрубил ему руку. Что он и Тайра дышат одним воздухом.

Он мог не видеть Нобу и Нанаши, мог не слышать их голоса и смех, но он чувствовал их присутствие. И Такеши знал, что близка секунда, когда ему не помешают ни ремешки, что стягивали ножны, ни присутствие самураев Асакура. А еще он знал, что если сам предпочтет нанести открытый удар, то Тайра станут действовать из-за спины. И не он будет являться их целью.

— Он предложил помолвку моего внука и его внучки. Кажется, ее зовут Хоши.

Позднее Дайго-сан решит, что Такеши вздрогнул из-за его слов о помолвке. Но это было не так.

«Хоши», — подумал Минамото. Девочка, чье присутствие помогло ему сберечь рассудок во время плена.

— Пообещал в качестве приданного земли клана Токугава.

— Не знал, что они уже его, — Такеши обманчиво-спокойно улыбнулся. Он видел, что сложившаяся ситуация откровенно забавляла Дайго-сана. Забавляла, но и интересовала.

— Я хочу предложить помолвку моей дочери и вашего внука. Забавно, конечно, что земли клана Токугава являются и ее приданным также.

— Интересная судьба у этих земель… — Дайго-сан провел ладонью по подбородку, будто что-то припоминал. — Кто ими сейчас управляет?

— Младшая ветвь. В старшей не осталось взрослых мужчин после того, как отец однажды выразил свое недовольство их поведением.

Фухито рассказал ему, что Кенджи-сама казнил десятерых мужчин и двух подростков, когда среди Токугава начались «нехорошие» разговоры.

— Не слишком разумно убивать мужчин, способных держать оружие, в разгар войны.

— Неразумно позволять таким мужчинам обратить их оружие против тебя, — Такеши сделал бы ровно то же самое, что сделал его отец.

Сотни смертей и заговоров, десятки восстаний начались с того, что кто-то не пресек вовремя шепотки и тихие разговоры у себя за спиной. Не вырвал сеющие смуту языки. Его брат тоже не сразу начал убивать родственников; сперва он говорил, что в клане Минамото чрезмерно строгие порядки. И его слова привели к тому, к чему привели. И потому Такеши понимал и разделял поступок отца.

— Я слышал, ты прибыл вместе с женой. Про нее рассказывают интересные вещи.

Он сам не заметил, как напрягся, и сжал обе руки — правую и несуществующую — в кулаки.

— Я хотел бы поговорить с женщиной, которую ты предпочел моей Како.

Асакура не просил. Он говорил так, будто согласие Такеши не было нужно. Это коробило Минамото, но не до такой степени, чтобы он начал возражать. Он должен вести себя как глава клана, а не как глупый мальчишка.

Помощь Дайго-сана могла преломить ход войны в ту или иную сторону, и Асакура это знал. Знал он также и то, что Такеши понимает всю сложность положения, в котором оказался, и значимость решения Дайго-сана.

— Помолвка не была заключена. Я не отвергал Како-сан, — склонив на бок голову, Такеши с прищуром взглянул на старика.

— Не цепляйся к словам, сынок, — посоветовал тот. — Чего не сболтнет глупый старик.

— Вы не глупы, Дайго-сан.

— Тогда я жду тебя и твою жену завтра утром. Разделим трапезу.

Нахмурившись, Такеши опустил взгляд на сложенные на коленях руки. В течение часа все слуги в поместье будут знать, что утром у главы клана должен состояться завтрак вместе с Минамото. А к ночи узнают об этом также и все гости.

«Что ты задумал, старик?» — Такеши встретился взглядом с Дайго-саном. Его синие глаза лучились совсем не стариковским задором. «Хочешь столкнуть меня с Тайра в своем поместье, когда все поклялись не обнажать оружие? Когда ты пообещал пойти против того, кто нарушит данное обещание?».

— Это станет большой честью для моей жены, Дайго-сан, — Такеши церемонно наклонил голову.

Непроизнесенное вслух — но не для меня — прекрасно уловили оба.

Минамото, покачнувшись и на мгновение потеряв равновесие, все же поднялся на ноги, и Асакура встал следом.

— Благодарю за саке.

Яшамару, ожидавший своего господина у дверей, одарил его вопросительным взглядом. До начала этой короткой встречи Такеши пребывал в гораздо более благодушном настроении, а вот ее окончание вывело его из душевного равновесия на пару минут.

— Старик не растерял своей лисьей хватки, — только и сказал Минамото, пока они шли с Яшамару по поместью, уже погрузившемуся в вечерний полумрак.

Попадавшиеся им слуги испуганно замирали, а после пятились назад или ныряли в первые попавшиеся двери, чтобы никак не встать у них на пути.

— Наоми-сан благополучно вернулась с ужина в ваши комнаты, — Яшамару лишь раз решился нарушить повисшую между ними тишину.

Такеши кивнул. Он не спрашивал, выставлены ли под окнами солдаты, стоят ли самураи у дверей их спальни — не было нужды. Он знал, что каждый его приказ исполнялся безоговорочно и полностью.

— Кто будет здесь ночью? — спросил Такеши, когда они подошли к дверям спальни.

— Я, Такеши-сама.

— Нет, — он коротко мотнул головой. — Назначь кого-нибудь другого.

— Господин?.. — в голосе Яшамару звучало недоверие пополам с испугом. Он не решился договорить: господин, вы не доверяете мне?

— Тебе нужен отдых, как и любому из нас. Вторая бессонная ночь приведет к потере внимания. Это не обсуждается, — отрезал Такеши и толкнул раздвижные створки, оставив Яшамару в растерянности стоять посреди коридора.

Он пересек помещение и, пройдя еще через одни двери, оказался в спальне.

Услышавшая его шаги Наоми привстала на локте на футоне и обернулась к нему, отчего край хададзюбана соскользнул с ее плеча. Он услышал ее полный облегчения выдох — волновалась, что не вернется?

Наоми села, подтянув колени к груди, и прикрыла ноги тонкой шелковой простыней. Она знала, что ужин закончился около часа назад, и отсутствие Такеши заставило ее нервничать.

— Утром Дайго-сан ждет нас для совместного завтрака, — он принялся отвязывать ножны.

Его движения были чуть резче, чем она привыкла, и Наоми насторожилась.

— У меня была с ним короткая встреча после ужина, — добавил Минамото и так рванул ворот кимоно, что Наоми приготовилась услышать жалобный треск дорогой ткани.

Едва ли ее муж пребывал бы в таком настроении, закончись та встреча удачно.

Она поднялась с футона и подошла к нему, мягко отвела его руки от кимоно и принялась сама, неторопливо и осторожно, развязывать и разматывать шелковую ткань.

Такеши, не ожидавший ее действий, удивленный ее молчанием, не стал противиться. Когда Наоми добралась до нижней рубашки, он заговорил уже куда более спокойным тоном:

— Нобу предложил его внуку свою семилетнюю внучку. А приданным к ней — земли твоего клана.

— Вот как, — отозвалась Наоми в точности, как и он сам часом ранее.

Это его позабавило, и Минамото хмыкнул.

— И не ответил на мое предложение о заключении помолвки с нашей дочерью.

— Ты ждал чего-то другого? — она отложила в сторону части кимоно и задрала подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Нет, — после некоторого размышления ответил Такеши с кривой усмешкой. — Конечно, не ждал.

«Тогда не было и причины злиться», — он прочитал это в ее молчании, в слегка изогнутой брови и легкой улыбке на губах.

Ему захотелось стереть эту улыбку с ее лица, и потому он шагнул к ней, притянул к себе и поцеловал. Наоми застонала ему в губы, пальчиками впилась в плечи и прижалась к нему всем телом. Целуясь, они избавили ее от хададзюбана, и Такеши почувствовал, что ее соски, которыми она терлась о его тело, затвердели от желания.

Наоми привстала на цыпочки, целуя шею и плечи мужа, оставляя на коже красные следы. Его рука смяла ее ягодицы, прошлась по изгибам спины, слегка оттянула назад волосы и голову, пока Такеши прикусывал и теребил языком ее соски. Ноги Наоми подогнулись, когда муж погладил складочки ее плоти, нашел горошину клитора, надавил на него, принялся быстро-быстро двигать ладонью, а после вошел в нее сразу двумя пальцами.

— Боги, да ты уже мокрая, — сбивчиво выдохнул он, одним движением скинул с себя хакама и толкнул Наоми на футон, звонко шлепнув по ягодицам.

Она легла навзничь, широко расставила согнутые в коленях ноги и, приглашая, двинула бедрами вверх-вниз. От вида собственной жены, столь бесстыдно раскинувшейся перед ним, глаза Такеши потемнели. Он опустился на колени на футон, не церемонясь, грубо подвинул к себе Наоми — он знал, что ей понравится — и гладко вошел в нее, уже обильно смоченную своей собственной смазкой.

Наоми довольно застонала и, выдохнув, расслабленно откинулась на спину. Ее мышцы внутри плотно обхватили его член, и Такеши тихо выругался, уже успев позабыть, насколько узкой была его жена. Осталась даже после рождения дочери.

Он задвигался в ней — быстро и не слишком-то ласково, но ей так нравилось, он видел.

— Я так тебя хочу, — прошептала Наоми, как будто он уже не был в ней, и это заставило Такеши дернуть ее на себя, посадить на свои колени, чтобы она насадилась на его член до основания.

Она сперва испуганно охнула, но после ее рот слегка округлился, и Наоми мягко задвигалась на нем, совсем немного приподнимаясь и полностью опускаясь на его член. Он видел бисеринки пота на ее шее, а перед его глазами мелькала ее грудь. Изловчившись, Такеши поймал ртом сосок, принялся облизывать его и покусывать, слушая восхитительные стоны своей жены. Он шлепнул ее по ягодицам и едва не выплеснул семя, когда Наоми попросила:

— Еще. Ударь меня еще.

Она тихо скулила ему на ухо при каждом шлепке, содрогаясь от ощущений, что разрывали изнутри. Совсем скоро он почувствовал сокращение ее мышц, и Наоми протяжно, глубоко застонала, и он излил свое семя под ее вскрик.

Она обмякла в его руках, положила голову на плечо и зарылась ладошкой в волосы. Такеши чувствовал, как она вздрагивала время от времени и тихонько выдыхала.

Он высвободился из объятий жены и поднялся, чтобы смочить пересохшее горло. Наоми позади него натянула до подбородка простынь и следила за каждым его движением немного диким, шальным взглядом.

Когда Такеши вернулся и лег на свой футон, она подвинулась к нему и уложила голову подле его левого плеча, губами касаясь прохладной кожи. Наоми накрыла ладонью мышцы на его руке и задумалась о чем-то своем.

— Зачем Дайго-сан хочет меня видеть?

— Две причины: казнь твоего отца и Како-сан, — отозвался Такеши, рассматривая потолок над ними.

Наоми фыркнула.

— Како-сан сегодня истратила на меня весь свой арсенал болезненных и не очень уколов, — пошутила она, но в ее голосе не звучало веселье.

Такеши покосился на нее: Наоми неосознанно поглаживала его руку под своей ладонью, и ее взгляд был устремлен в одну точку прямо перед собой, а лоб прорезали хмурые морщины.

Он никогда не умел утешать. Он ненавидел утешать кого-либо, потому что встреча с чужой слабостью лишала его терпения.

— Ты ждала чего-то другого?

Вопрос заставил ее фыркнуть. Наоми приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Что может случиться на завтраке с Дайго-самой?

— Все, что угодно.

Глава 38

Игра старика

Она совсем не удивилась, когда, проснувшись рано утром, обнаружила, что соседний футон пуст. Наоми провела ладонью по шелковым простыням и поняла, что Такеши ушел совсем недавно — они еще хранили тепло его тела. Сегодня она спала спокойно, и ее не тревожили дурные сны. Минувшей ночью Такеши был в ней еще два раза, а после, утомленная, Наоми забылась крепким сном.

Она поднялась, накинув на плечи тонкое покрывало, и подошла к окну. На улице крупными, пушистыми хлопьями падал снег. Наоми увидела силуэт самурая, на кимоно которого был вышит веер Минамото: тот стоял в паре шагов левее окна и пристально поглядывал по сторонам.

Окна их спальни выходили на открытое пространство внутреннего двора, и Наоми также увидела вдалеке Такеши и Яшамару-сана, что упражнялись этим утром с катанами. Обрамленные падающим снегом, силуэты двух танцующих воинов в темных одеждах показались ей как никогда чарующими. Она привыкла видеть Такеши с двумя мечами, и сейчас что-то кольнуло в груди, пока она наблюдала, как раз за разом он заносит для удара одну катану. И еще больнее было смотреть, когда он по старой привычке вскидывал левую руку, чтобы встретить удар, а Яшамару-сан раз за разом бил по ней плоской стороной лезвия, потому что своей левой рукой Такеши уже не мог отразить ни одного удара.

Понаблюдав еще несколько минут, Наоми отошла от окна. На низком столике для каллиграфии она увидела полураскрытый свиток, наполовину исписанный знакомым почерком ее мужа. Она знала, что ей не следовало этого делать, но все же взяла его в руки. И сразу же выронила, едва прочитав первый столбец.

«Здравствуй, отец», — писал Такеши.

Наоми опустилась на колени на татами и дрожащими руками подняла свиток.

«Здравствуй, отец. В подземельях Тайра, обращаясь к тебе, я говорил сам с собой вслух. Теперь же я пишу письма, которые мне некому отправить. Вчера я сидел с Тайра за одним столом. И не убил никого из них. Я поступил недостойно по отношению к тебе. Прости, отец.

Чтобы отплатить им за твою смерть, мне следовало, презрев обещания Асакура, убить Нобу и Нанаши в первый же миг нашей встречи. Я этого не сделал.

Я не отрывал от них взгляда, пока длился ужин. С неподобающим удовлетворением отмечу, что ни один из них не проглотил за все время и кусочка.

Дайго-сан с годами лишь преумножил свое коварство. Я предложил ему помолвку нашей с Наоми дочери и его внука, а в качестве приданого — земли клана Наоми, и теперь он хочет разделить с ней завтрак.

Он что-то задумал, это очевидно, но течение его мыслей мне непонятно. Я не хочу, чтобы он встречался с Наоми, я не хочу, чтобы он с ней говорил. Здесь она и без того привлекла к себе достаточно внимания — обсуждают и нашу дочь, и смерть Такао. Но я не могу отказать Асакура в его желании, и он об этом знает…»

Когда Такеши вернулся в спальню, письмо, как и прежде, лежало на столике для каллиграфии, а Наоми, сидя перед зеркалом, укладывала волосы в высокий пучок.

— Доброе утро, — она повернулась к нему. — В купели горячая вода.

Такеши едва приметно кивнул, и Наоми сочла это выражением благодарности. С помощью служанок она успела облачиться в кимоно к моменту, когда ее муж вновь показался в спальне. Краем глаза она отметила свежие темно-лиловые и застаревшие желтые синяки на его левой руке — от локтя и до плеча. Такеши заметил ее взгляд и с ожесточением хмыкнул, и Наоми поспешила отвернуться.

— Все же очень странно, что Дайго-сама хочет меня увидеть, — сказала она, чтобы избавиться от повисшего между ними напряжения. Да и эта мысль терзала ее с минувшей ночи.

Такеши, повязывающий пояс на хакама, коротко посмотрел на нее. Наоми же тщательно отводила от него взгляд: вчера ночью она не смогла рассмотреть все его рубцы, но сегодня в дневном свете они особенно бросались в глаза. Но она не хотела ни смотреть на них, ни чтобы Такеши видел, что она на них смотрит.

— Я же женщина, — медленно произнесла Наоми, осознав, что ее молчание затянулось. — Что я могу понимать?

— Действительно, — его губы сложились в кривую усмешку. — Мы с отцом втянули тебя в то, во что не должны были втягивать, — добавил он, мгновенно посерьезнев. — Пришло время расплачиваться.

Он нахмурился и с особым ожесточением потянул пояс.

— Я сама сделала то, что сделала. Выбор у меня был — вчера ты сказал об этом, — она нетерпеливо дернула плечом.

Наоми храбрилась, и в первую очередь — для себя, не для мужа. Она никому не пожелала бы повторить то, что пришлось совершить ей. Но в то же время ей казалось, что если обесценить содеянное, если сказать, что ее заставили, то ей будет еще сложнее справиться с собой.

Закончив прическу, она поднялась с татами. Такеши, облачившийся с помощью слуг в кимоно, мучился с поясом для катаны. Он смог приноровиться затягивать его одной рукой, помогая культей, но нынче один из ремешков перекрутился, и он не мог с ним совладать.

— Помочь? — Наоми спросила и шагнула к нему прежде, чем успела подумать. А после — остановилась и столь резко закрыла рот, что было слышно, как клацнули зубы. До этой минуты она справлялась с подобными порывами и не предлагала Такеши помощь, без труда предвидя его реакцию. Сейчас же вопрос вырвался у нее непроизвольно, и разумом она не успела пресечь порыв, идущий от сердца.

Она медленно подняла взгляд, недоумевая, отчего Такеши все еще не вытянул ее резким словом. Но дождавшись, пока она на него посмотрит, он кивнул. Прохладное дыхание мужа тронуло короткие волоски на ее лбу, что не желали укладываться в прическу, когда она подошла к нему. Наоми не призналась бы в этом и самой себе, но ее руки слегка подрагивали, пока она затягивала узлы на поясе Такеши.

В гулкой тишине они шли на завтрак, сопровождаемые четырьмя солдатами — из них по имени Наоми знала лишь Яшамару-сана и Масато-сана. Все время она оглядывалась по сторонам: стены коридоров и комнат, через которые они проходили, были завешаны плотной тканью с различной вышивкой. Наоми увидела и белоснежную вершину горы Фудзияма, и весенний сад, и дикую вишню в цвету, и восходящее над рисовыми полями солнце… Как же разительно отличалось убранство поместья Асакура от убранства поместья Минамото!

Засмотревшись, Наоми едва не налетела на Такеши, резко остановившегося в одном из коридоров. Она выступила у него из-за спины и увидела, что в паре шагов от них Дайго-сама в дверях своих комнат беседует о чем-то с Нобу и Нанаши Тайра.

В случайность этой встречи не поверил бы и умалишенный старик.

Наоми видела Тайра лишь однажды, и она думала, что забыла их лица, но оказалось — нет. Стоило только увидеть вновь, и она вспомнила тот прием у Императора, словно он случился вчера. Вспомнила, как шел к Тайра Такеши, и как его скрутили, заставив согнуться. И как они бежали прочь из императорского дворца.

Не сразу Наоми заметила, что между мужчинами стоит ребенок. Девочка лет восьми с обожженной щекой. И девочка смотрела на Такеши во все глаза, и это не было простым любопытством маленького ребенка.

Скулы еще резче обозначились на исхудалом лице ее мужа, а на щеках заходили желваки. Минамото не сразу отвел взгляд от ребенка. Хоши смотрела на него с детской беспечностью, позабыв, что никому не следовало знать об их встречах. Он надеялся, что оба Тайра, заметившие пристальный интерес девочки, сочтут его обыкновенным любопытством ребенка, наслушавшегося рассказов об ужасах клана Минамото. Так для нее будет лучше всего.

Он заметил, что против воли обхватил ладонью рукоять катаны, и почувствовал осторожное прикосновение к левому плечу — то Наоми едва ощутимо поглаживала его. Повисшее в воздухе напряжение было плотным, словно туман на вершине горы. Тайра смотрели на него, он — на них, и никто не отводил взгляда и не двигался. Дайго-сан переводил заинтересованный взгляд с Такеши на Нобу и по всему было видно, что сложившееся положение его откровенно забавляет.

— Мои соболезнования в связи со смертью твоего отца, — слова Нобу Тайра стали для Такеши пощечиной.

Он одарил старика тяжелым взглядом исподлобья и почувствовал, как вздрогнула за его спиной Наоми.

— Успел застать его при жизни? — Тайра спрашивал не для того, чтобы услышать ответ. Все и так знали, что Такеши Минамото увидел своего отца уже мертвым.

— Мои соболезнования в связи с тем, что твои люди не способны схватить сбежавшего пленника, — выплюнул Такеши сквозь зубы и перевел неприязненный взгляд на Нанаши. Он чувствовал затылком, что Яшамару и Масато готовы взяться за катаны по одному его слову. Но он не собирался этого допускать. Он не будет тем, кто первым прольет чужую кровь в поместье Асакура и нарушит данное обещание.

Но лица Тайра… Такеши чувствовал, как медленно теряет контроль. Он видел Нобу и забывал почти обо всем, и его захватывало желание обнажить катану и снести голову старика, а вслед за ней — голову его никчемного племянника.

— Такеши-сан, — Наоми тронула его за локоть и слегка потянула на себя. Кивком головы она указала на главу клана Асакура. — Дайго-сама ждет нас.

Минамото моргнул, и наваждение пропало. Исчез даже соленый привкус крови, что он чувствовал на языке некоторое время. Он повернулся к жене и посмотрел на Асакура:

— Дайго-сан, доброе утро.

Боковым зрением он уловил, что Тайра медленно двинулись по коридору прочь. Жестом руки он остановил Наоми, вздумавшую последовать в комнату за Дайго-саном, и вошел первым сам. За то время, пока они обменивалась с Тайра колкими словами, слуги успели расставить на столе кушанья для их завтрака. Такеши окинул равнодушным взглядом десяток маленьких мисочек: жизнь, которую он вел с тринадцати лет, не располагала к появлению у него любви к изысканным трапезам.

Он опустился на татами напротив Дайго-сана, и Наоми разместилась рядом с ним, из-под опущенных ресниц разглядывая комнату и старого Асакура. Она чувствовала себя неуютно, и нежданная встреча с Тайра лишила ее душевного равновесия. В первую минуту она испугалась, что кто-то из них может нанести им удар исподтишка, но уже вскоре поняла, что бояться стоит не этого. Бояться стоит, что Такеши изменит его привычная выдержка, и он обнажит катану невзирая на клятвы и присутствие Асакура. Она еще никогда не видела его столь обеспокоенным, как сегодня. Ей казалось, он мог сорваться в любую секунду — скажи кто-либо из Тайра еще хоть слово, и Такеши уже не смог бы себя остановить.

— Много наслышан о вас, Наоми-сан, — голос Асакура донесся до ее ушей будто сквозь вату.

С испугом она вскинула голову: оба мужчины смотрели на нее. Наоми опустила ресницы, решив, что молчаливая благодарность оградит ее от необходимости отвечать. Всеми силами она будет стараться избежать неудобных вопросов на этом завтраке.

Не дождавшись ее слов, Дайго-сама хмыкнул и взял палочки:

— Итадакимас!

Наоми притронулась к палочкам лишь после того, как Такеши коснулся своих. Она положила в пиалу немного риса, всей кожей ощущая пристальный взгляд Асакура.

— Я удивился, когда узнал, что вы приехали, Наоми-сан. Нынче опасное время для одиноких путешествий, — проникновенно произнес Дайго-сан.

— Я способен обеспечить безопасность моей жены, — Такеши усмехнулся.

Ему было забавно наблюдать за непривычно молчаливой и тихой Наоми. Отчего-то в его присутствии она никогда не считала нужным изображать благовоспитанную девушку из хорошей семьи.

— Это я под сомнение не ставлю, — отозвался Асакура.

«Зачем здесь были Тайра? Почему он принял их до нас?» — окидывая старика оценивающим взглядом, размышлял Такеши. Он никак не мог понять, что было у того на уме. И ему это не нравилось.

— Я представлял вас иной, Наоми-сан. Если судить по чужим рассказам, вы являетесь безжалостной и бессердечной.

— Первое впечатление — всегда обманчиво, Дайго-сама, — скромно улыбнувшись, заметила Наоми. Она решила, что уже достаточно молчала.

Асакура закряхтел, и при желании этот звук можно было принять за смешок.

— Так кто же обманулся — я или те люди, что говорят о вас?

— А что они рассказывают? — она опустила левую ладонь на колено и, позаботившись, чтобы поверхность стола скрыла ее от взгляда Асакура, стиснула кулак. Нетрудно было догадаться, к чему подводил разговор Дайго-сама. Она только думала, скажет ли он прямо или ограничится лишь намеком?

— Что вы убили своего отца.

Наоми почти не составило труда сохранить безразличное выражение лица после услышанного. Ей уже столько раз говорили в глаза, что она является убийцей Такао, что это перестало ее задевать. По правде, ее интересовало только одно: неужели люди думали, что если в пятый, в десятый раз произнести вслух, то ей станет больнее?.. Чего они добивались своими словами?..

Она обожгла Асакура быстрым взглядом и вновь принялась смотреть на свои колени.

— Моя жена исполнила свой долг перед нашим кланом. Такао нарушил клятву, — в голосе Такеши отчетливо слышалась усталость. — Вы ведь тоже пообещали наказать любого, кто прольет в поместье кровь. Верно ли будет назвать вас в таком случае убийцей?

Дайго-сама недовольно поджал губы. Едва ли услышанное пришлось ему по нраву. Властный старик, он не терпел, когда ему перечили. Такеши на мгновение прикрыл глаза. Он был лучшего мнения о Асакура. Пару лет назад старик представлялся ему хитрым, но разумным собеседником, который не будет вслух говорить о том, о чем говорили служанки за работой. Теперь же Минамото слушал его и не узнавал.

— Как поживает ваша дочь? Уже нарекли ее именем? — Дайго-сан вновь посмотрел на Наоми.

— Пока — нет, — отозвалась она, рассеяно комкая под столом роскошный шелк кимоно.

Она нервничала, потому что никак не могла понять, чего добивается глава клана Асакура. Старик задавал ей странные вопросы и, казалось бы, вполне благодушно улыбался, но вот только его взгляд оставался острым, и в светлых глазах не читалось и капли веселья.

— Удивительная причуда судьбы: в вашем поместье живут сразу две малышки, чьи родители не позаботились о том, чтобы дать им имена, — Дайго-сан поднес к губам чашку, которую Наоми только что наполнила чаем, и прищурился. — Ведь у вас нашла приют дочь отступников из клана Фудзивара?

Наоми перевела взгляд на окно за спиной Асакура. На улице все еще пушистыми хлопьями медленно падал снег. Ей захотелось распахнуть створки и впустить в комнату холодный, свежий воздух, потому что после вопроса Дайго-самы ей вдруг стало тяжело дышать. Она обеспокоенно посмотрела на Такеши — старик назвал Фухито-сана отступником… Побрезговал даже произнести его имя.

— А сам отступник сражается бок о бок со мной, — очень медленно и очень четко произнес Минамото. Он хмурился, и меж его бровей залегли две глубоких морщины.

«Сколько еще продлится эта бессмысленная встреча?» — тоскливо подумала Наоми, вдруг преисполнившись глубокого разочарования. Наверное, она совсем отвыкла от людей и общения с ними, проведя последний год в поместье Минамото и почти не сталкиваясь с внешним миром за его пределами.

— Я предложил вам вчера помолвку, Дайго-сан, — выждав некоторое время, заговорил Такеши. — Вы приняли решение?

— Я помню, сынок, — старик усмехнулся и в задумчивости потер подбородок. — Очень хорошо помню… Ведь потому и встретился сегодня с Нобу Тайра раньше, чем с тобой.

Наоми почувствовала, как все ее нутро сжимает ледяная рука в преддверии беды. Она медленно моргнула и обернулась к Такеши: тот впился в Асакура требовательным, напряженным взглядом.

— Я думаю, моему внуку больше подойдет его внучка, чем твоя дочь.

В комнате стало так тихо, что звук биения собственного сердца показался Наоми оглушительно громким. Она облизала вмиг пересохшие губы и осторожно посмотрела на Такеши. Тот сидел, окаменев, — столь ошеломительным стал для него отказ Дайго-самы.

— Что ж, — справившись с собой, произнес он ровным голосом, — благодарю за приглашение на праздник. Будет разумно, если мы сейчас же покинем ваше гостеприимное поместье.

Во взгляде Асакура что-то дрогнуло. Казалось, он был разочарован реакцией Минамото?

«Чего вы ждали? — холодно подумала Наоми. — Что он начнет умолять или в ярости разрубит катаной стол?»

Она поднялась на ноги следом за Такеши и, поклонившись, вышла за двери. Никто из них не обернулся.

— Яшамару, собирай людей. Мы уезжаем сейчас, — отрывисто приказал Минамото, когда они оказались в коридоре в окружении самураев. Наоми вздрогнула от жесткости его голоса и поежилась. Яшамару кивнул и зашагал вперед, не дожидаясь остальных. За долгое время, проведенное подле Такеши, он научился понимать его почти без слов.

В гэта и узком кимоно Наоми едва успевала за широким и быстрым шагом мужчин. Она видела перед собой спину мужа, но не решалась ни о чем его спрашивать. Да и к чему?..

Самураи, что окружали их с трех сторон, настороженно осматривались, словно ожидали нападения в любой момент.

Теперь у Наоми уже не было ни времени, ни желания любоваться убранством стен и искусной вышивкой на шелке.

«Асакура заняли сторону Тайра. Мы проиграем эту войну», — билась у нее в голове единственная лихорадочная мысль. В какой-то момент Наоми начала задыхаться — то ли от быстрого шага, то ли от охватившего ее страха. Подушечками пальцев она царапнула себя по горлу, жалея, что у нее не хватит сил разорвать ворот кимоно.

— Будьте здесь, — приказал Такеши самураям, и Наоми успела перехватить обеспокоенный взгляд Масато-сана, прежде чем мужчина задвинул двери их комнаты.

— Ты поедешь со мной, — сорвав с себя оби, произнес Такеши. — Опасно будет разделяться.

— В поместье остается наша дочь… — ее голос дрогнул, и она замолчала, чтобы справиться с приступом паники.

— Я знаю.

Минамото распорол кимоно, не умея справиться с ним без помощи слуг, и облачился в одежду, в которой упражнялся утром с Яшамару. Он протянул еще одни хакама Наоми:

— Нам предстоит долгий путь верхом.

Пока она подвязывала штаны, в которых едва не утонула, поясом, Такеши обошел комнату.

— Не бери ничего с собой. Нам пора.

— Подожди, — Наоми запахнула на груди куртку и шагнула к столику для каллиграфии, чтобы взять с него шкатулку с подаренными украшениями.

— Мы упустили время, — пробормотал Такеши себе под нос, массируя переносицу.

Наоми не была уверена, что сказанное предназначалось для ее ушей. Она опустила руки и посмотрела на мужа: бремя, что лежало на его плечах, отразилось на лице.

— Отправь кого-нибудь вперед нас? Один человек достигнет лагеря быстрее.

Такеши посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей и слегка склонил голову набок, обдумывая услышанное.

— Я взял с собой слишком мало людей, чтобы их разделять, — ответил он, уже подходя к дверям. — Но, может, ты права. Нужно скорее предупредить Фухито. Дело не только в наших жизнях.

Вместе с самураями они стремительно прошли по пустынным коридорам поместья — на пути им не встретился никто из слуг или других гостей; члены клана Асакура также не вышли их проводить. Вокруг стояла непривычная, пугающая тишина. Наоми казалось, они идут по заброшенному дому, в котором давно никто не живет, а не по поместью Асакура, где еще пару часов назад отовсюду слышались голоса, и из комнаты в комнату сновали слуги.

Она поежилась и плотнее запахнула куртку. Как же ей не нравилась эта тишина… Напряжение внутри Наоми все разрасталось, и присутствие Такеши и солдат клана Минамото не помогало унять ее тревогу.

Они вышли на широкое крыльцо, и Такеши придержал ее за локоть.

— Нам подведут коней, — пояснил он, вглядываясь вперед.

Вокруг по-прежнему шел снег, и на голых ветках деревьев уже осели белоснежные сугробы. Им предстояло скакать в метель, когда в лицо бьет холодный ветер, когда снег забирается за воротник, а руки, что держат поводья, леденеют и теряют всякую чувствительность.

— Масато, скачи впереди нас. Передай Фухито, чтобы он готовил войско к наступлению, — Такеши сошел с крыльца, и его непокрытую голову и плечи тотчас запорошило снегом. — И отправьте кого-нибудь нам на встречу.

— Да, господин, — не медля ни мгновения, Масато-сан коротко поклонился и вскочил на подведенного слугами коня. Он натянул поводья и слегка ударил пятками, взяв с места галоп.

Наоми проводила его взглядом и прищурилась: вдалеке уже были узнаваемы конные силуэты Яшамару-сана и солдат. Она подошла к неподвижно застывшему Такеши, которого, казалось, не тревожил ни холод, ни оседающий на плечах снег. В паре шагов от них сдержанно и негромко переговаривались о чем-то самураи, не забывая оглядываться по сторонам. Краем глаза Наоми уловила мелькнувшую справа от нее тень. Неосознанно и не задумываясь, она повернулась в ту сторону — что-то темное виднелось на белоснежном покрове. Она нахмурилась, не понимая, что именно ее тревожит, и уже собралась привлечь внимание Такеши, когда узнала движение. В то же мгновение инстинкты, о которых она никогда не ведала, бросили ее вперед, и она шагнула к мужу. Воздух вокруг них разрезал свист стрелы, и Наоми вздрогнула, когда бронебойный наконечник пронзил ее спину возле правой лопатки насквозь. Она споткнулась на подогнувшихся ногах, и начала оседать на землю, и в тот миг вторая стрела вошла ей в плечо.

Мир закружился перед ее глазами, и земля поменялась местами с небом. Она закашлялась, не в силах сделать вдох, и почувствовала соленую-соленую кровь во рту и на языке. Она зажмурилась от боли и потому не видела, как Такеши бросился к ней, чтобы подхватить и не позволить упасть. Он стиснул ее железной хваткой и вместе с ней осел на снег, и солдаты запоздало окружили их плотным кольцом.

Открыв глаза, она увидела прямо перед собой лицо мужа, увидела — впервые — растерянность в его взгляде, пусть и на краткое мгновение. До нее донеслись отдаленные крики Яшамару-сана — он повернул солдат, которых почти успел привести к ним, чтобы схватить лучника, уже бросившегося прочь.

Наоми покосилась на два железных наконечника, что торчали из ее тела, и вновь закашлялась кровью. Такеши приподнял ее за плечи, чтобы она не захлебнулась, и раскрытой ладонью стер с ее губ кровь. Наверное, она потеряла сознание на несколько минут, потому что, вновь открыв глаза, увидела лицо склонившегося над ней Яшамару-сана.

— Это был Нанаши Тайра, господин, — сказал он. — Нужно вытащить стрелы, — прибавил озабоченно, всматриваясь в бледное лицо Наоми. По цвету оно могло быть сравнимо со снегом.

— Хлынет кровь. Стрела задела ей артерию, — Минамото резко качнул головой и приказал: — Помоги мне. Нужно отнести ее в тепло.

Он и Яшамару-сан подняли Наоми со снега, и она мучительно застонала. От любого движения правую сторону ее тела начинала разрывать нестерпимая боль.

— Тише. Нужно потерпеть, — Такеши перехватил ее испуганный, загнанный взгляд.

Когда они оказались внутри дома, он уже не показался Наоми тихим. Весть о ее ранении разлетелась по поместью быстрее стрелы, и одним из первых, кого встретил Минамото, пока нес ее на руках до ближайшей комнаты, был Дайго-сама. К тому моменту все самураи Такеши уже разрубили на ножнах ремешки, что не позволяли свободно извлекать катану.

— Я знал, — произнес старик и обернулся к кому-то из слуг: — Эй! Горячей воды и чистых тряпок сюда! И найдите лекаря.

— Лекарь не нужен, — огрызнулся Такеши, мазнув по Асакура коротким взглядом. Он решил, что обдумает его ненормальное поведение после того, как вытащит стрелы из тела своей жены.

С помощью Яшамару он уложил впавшую в забытье Наоми на левый бок на татами. Они обломали выступающие древки стрел с перьями и перевернули ее на спину, устроив голову на коленях Яшамару.

— Натяни куртку, — Такеши ножом распарывал слой за слоем одежду на Наоми, пока не обнажил ее правое плечо и грудь, укрытую лишь бинтами.

К той минуте подоспели слуги с чанами горячей воды и бинтами.

— Влейте в воду саке, — бросил Минамото, не обращаясь ни к кому конкретно, и сразу две девушки кинулись исполнять его приказ.

Это удивило его, но, полностью сосредоточившись на ранении Наоми, он отбросил эту мысль.

— С зазубринами по краям… — выдохнул Яшамару, разглядывая торчащие из тела наконечники, и скривился. Он имел представление о том, во что превращалась плоть, после того как ее пронзали подобные стрелы.

Тем временем Такеши щедро полил плечо и грудь Наоми смешанной с саке водой и посмотрел на Яшамару, держащего наготове бинты. Они обрабатывали раны бесчисленное множество раз, и потому никто из них не нуждался в дополнительных указаниях.

Когда Минамото коснулся наконечника в плече, Наоми открыла испуганные глаза.

— Тише, — произнес он, заметив, что она пытается заговорить. Он почти с нежностью смахнул с ее лица растрепавшиеся волосы и ненадолго задержал ладонь на холодной, бледной щеке.

Отвернувшись от жены, Такеши посмотрел на Яшамару мгновенно изменившимся взглядом, едва приметно кивнул и дернул наконечник из раны. Выплеснувшаяся в то же мгновение кровь залила ему руки почти по локоть; Наоми пронзительно закричала и задергалась, отчего ему пришлось лечь на нее и грубо прижать к татами, чтобы позволить Яшамару стянуть ее плечо тугой повязкой.

Беспомощная под тяжестью его тела, Наоми отвернула лицо и тихо заплакала.

— Теперь этот, — сказал Такеши, когда Яшамару завязал последний узел. Их руки, одежда и все вокруг было залито кровью, хлынувшей из открытой раны.

Второй наконечник дался им легче: стрела не затронула артерию, и потому было меньше крови. Когда они закончили, Такеши поднял голову и огляделся, с некоторым удивлением понимая, что все это время в комнате присутствовало много людей, среди которых был и Дайго-сан.

— Дайте плащ.

Сразу три самурая протянули ему свои плащи, и, взяв один, он укрыл дрожащую, впавшую с беспамятство Наоми. Накрыв ладонью рукоять катаны, Такеши встал и нашел взглядом Дайго-сана.

— Твою жену нужно отнести в спальню, — буднично сказал Асакура, словно не он часом ранее отказал ему в союзе.

— С каких пор я желанный гость в вашем доме? — спросил Такеши, вытирая кровь с руки и культи. — Мы уходим.

Он знал, что путь до лагеря теперь дастся им непросто, но был уверен, что Наоми его вынесет. Хотя она потеряла много крови, полученные раны были не опасны. Если стрелы и задели ее легкие, то лишь по краю. Его жене будет больно, но она не умрет. А Такеши не мог оставаться в поместье человека, заключившего союз с его врагом.

— Где Нанаши? — он посмотрел на своих людей. — Я заберу его с собой.

Такеши оглянулся на Яшамару и, прочитав на его лице несогласие, хмыкнул. Он был уверен, что никто сейчас не посмеет возразить ему вслух.

— Тебе нет нужды уезжать. Я не заключал союза с Тайра, — после слов Дайго-сана в комнате стало очень-очень тихо.

— Все вон, — он посмотрел на слуг, которые, подхватив испачканные тряпки и пустые миски, заспешили к дверям. Теперь их окружали лишь самураи.

— Час назад вы утверждали обратное, — скрестив руки на груди, Такеши окинул Асакура тяжелым взглядом. Ему не нравились игры, которые затеял вести с ними старик.

При других обстоятельствах его уже не было бы в поместье — он никому не собирался позволять держать его на коротком поводке, будто собачонку. Но теперь все было сложнее. Он не мог развернуться и уйти, поскольку шла война, и без союза с Асакура им придется тяжело, а в лагере его ждали люди, за жизни которых он теперь отвечал. А позади него лежала раненая Наоми, собой закрывшая его от стрел.

— Обсудим это вдвоем, — сварливо отозвался Дайго-сан и дернул плечами. Он зашагал прочь из комнаты, уверенный, что Такеши последует за ним.

— Присмотри за ней, — поймав взгляд Яшамару, Минамото кивком головы указал на Наоми.

— Господин, позвольте мне пойти с вами.

— В этом нет нужды.

Комната, в которой дожидался его Асакура, очевидно предназначалась для традиционного женского рукоделия кинусайга: он увидел деревянные дощечки с прорезанными углублениями, которые все вместе складывались в рисунки, изображавшие повседневный быт. Рядом с бумажными эскизами лежали старые кимоно: скоро мастерицы разрежут их на множество маленьких лоскутков, которыми затем заполнят вырезанные на дощечках углубления с тем, чтобы получить законченную картину из шелка.

Мужчины обычно не заходили в женские комнаты без крайней надобности, но, видно, уж таков был тот день.

Когда Такеши вошел, Дайго-сан стоял к нему спиной, уперев руки в бока, и смотрел на улицу, где все еще падал снег.

— Нанаши хотел тебя убить, — услышав его шаги, заговорил старик, так и не повернув головы.

Минамото тихо хмыкнул и скривился. Если Асакура позвал его только за тем, чтобы обсудить очевиднейшие вещи…

— Я в своем праве забрать его, — от одной лишь мысли о Тайра Такеши начинал скрипеть зубами и сжимать кулаки обеих рук — настоящей и фантомной.

— Я сказал им утром, что заключу союз с тобой.

— Вот как, — Минамото подошел к Асакура и встал рядом, скрестив руки на груди. Он заметил, что старик тщательно избегал встречаться с ним взглядом, но не верил, что его нежелание вызвано стыдом. — Смогли понять, кто не станет следовать данной клятве?

План старика вдруг оказался столь прост и безыскусен.

— Если бы он меня убил, поддержали бы Фудзивара и Татибана?

— Только Татибана. Я не помогаю отступникам.

Такеши заскрипел зубами. Он устал от старика, от придуманных им душных интриг, от пребывания в его поместье. Как с этим справлялся его отец?

Сам же он с трудом выносил долгие обсуждения и переговоры, предпочитая любому общению удар катаны. Будучи раздраженным до крайности, Минамото не позволил отразиться на лице обуревавшим его эмоциям. Им был нужен союз с Асакура и придется проглотить все, что заготовил для них старик. Не в его положении отворачиваться от руки, что может быть протянута.

Но Такеши никогда не забудет ни обмана Дайго-сана, ни ранений своей жены, которые могли стать его смертельными ранениями, потому что бронебойная стрела, угодившая Наоми в плечо, была нацелена ему в сердце.

Лучше об этом не думать. Иначе он сорвется и все разрушит. Стоило только вспомнить бледное лицо жены, ее закушенные губы, тихие всхлипы и стоны, ее кровь, залившую все вокруг.

Такеши прикрыл глаза. Он не должен поддаваться чувствам, только не сейчас. Но он убил бы старика и за меньшее, за локон волос, упавший с головы Наоми. За две стрелы, что пронзили ее насквозь, он бы не задумываясь спалил все поместье Асакура дотла.

Он тихо, неслышно выдохнул. Позже. Он отомстит старику за его игру позже.

— Нобу Тайра свободно покинет мое поместье, и никто его не тронет, — властно и уверенно заговорил Дайго-сан.

— Давно ли у нас сын перестал отвечать за отца, а отец — за сына? — с иронией поинтересовался Минамото, выдержав перед ответом короткую паузу, которая понадобилась ему на то, чтобы унять всколыхнувшуюся на сердце ярость. — Они клятвопреступники. Оба.

— Лишь один из них, — непреклонно возразил Асакура.

Получасовой разговор с Дайго-саном отнял у Такеши больше сил, чем любое из сражений, в которых ему доводилось участвовать. Они скрепили помолвку внука Асакура и дочери Минамото, подписав соглашение о союзе, и Такеши направил самурая вслед за Масато-саном, чтобы передать вести о случившемся в лагерь.

Теперь они заручились поддержкой Асакура, но это отчего-то не принесло ему облегчения, которого он ждал. Мог ли он быть уверен в словах и делах Дайго-сана после той игры, которую старик затеял с ним и Тайра? Мог ли ему доверять?

Конечно, нет. Нужно быть последним глупцом на свете, чтобы поверить Асакура после того, как он дважды обманул его за одно единственное утро.

Вместо союзника Такеши получил человека, к которому ему не стоит ни при каких обстоятельствах поворачиваться спиной.

«Гнилую кровь императорской семьи не изжить и спустя десять поколений», — кривился Такеши, пока шел по коридорам поместья. Несмотря на заключенный союз, он не собирался оставаться у Асакура дольше, чем требовалось оседлать лошадей. Но перед тем, как уехать, он хотел увидеть Наоми.

Ее разместили в спальне, которую они занимали ранее. У дверей его поклонами встретили два самурая, и Такеши еще раз повторил им, что они не должны пускать к его жене никого — ни слуг, ни лекарей, ни членов клана Асакура. Только если ей станет хуже, или она попросит сама.

Ему показалось, что Наоми спала: ее лицо было повернуто к окну, а грудь мерно поднималась в такт дыханию. Но, услышав его шаги, она открыла глаза и посмотрела на него.

Такеши подошел к футону и опустился на татами рядом с ним. Он потянул за угол простынь, удостоверяясь, что на повязках больше не было крови, и коротко кивнул сам себе.

— Ты уезжаешь, — сказала Наоми тихо, присмотревшись к нему. На ее бледном лице выделялись лишь глаза, взгляд которых показался Такеши лихорадочным.

— Да. Я заключил с Асакура союз.

— Я знаю, — она моргнула. — Яшамару-сан заходил ко мне.

Минамото усмехнулся. Ему следовало догадаться об этом.

— Он останется с тобой. С тобой останутся все наши самураи, кроме Мамору. Я заберу мальчишку с собой. Вы уедете в поместье, как только ты достаточно окрепнешь. Но я не могу ждать.

Наоми согласно прикрыла глаза и медленно кивнула. Она хотела спросить, когда они увидятся в следующий раз, но знала, что это был недостойный и глупый вопрос.

— Теперь, когда Дайго-сан на нашей стороне, — он скривился, показывая свое недоверие, — тебе лучше остаться здесь, в поместье. Так ты окрепнешь гораздо быстрее, если поедешь вместе со мной в лагерь, и долгая дорога может тебе навредить.

— Я понимаю, — Наоми прикрыла глаза, отчаянно стараясь не заплакать.

Конечно, ее муж говорил разумные, правильные вещи. Ей будет лучше у Асакура. Дайго-сан не сможет ей навредить, ведь союз между кланами заключен уже официально, и если он причинит ей зло, то прослывет клятвопреступником и предателем. Даже во время войны между великими кланами такая порочная слава ему не нужна.

Но если Такеши во всем прав, если слова его звучат мудро и логично, то почему так сжимается ее глупое сердечко? Почему так больно на душе — и совсем не потому, что в грудь ей уходила стрела?.. Сколько дней они провели вместе? Капля в океане, если посчитать, как долго они находились в разлуке. Она не наговорилась со своим мужем, не насмотрелась на него, до конца не согрелась в его объятиях.

И снова разлука. Боль от которой выворачивала нутро Наоми наизнанку. Она слишком хорошо помнила, что случилось после того, как они расстались на приеме во дворце Императора. Слишком, слишком хорошо. Как пережить это снова?.. Как не вздрагивать каждый раз от письма, молясь всем богам не прочитать в нем дурных вестей?

Такеши уезжает, и увозит с собой ее сердце.

— Я выиграю эту войну и вернусь, — он ласково погладил ее по щеке, и Наоми все-таки всхлипнула. — А до той поры ты должна управлять нашим поместьем и растить нашу дочь.

Она послушно, поспешно закивала — насколько позволяли ее повязки и заполнившая тело боль.

— Тебе не о чем тревожиться. После союза с Асакура мы не проиграем.

Такеши лгал, но Наоми этого не знала.

Союз с Асакура поможет им лишь тем, что не придется ждать удара в спину от Дайго-сана. Но старик не даст ему ни людей, ни оружие — ничего, кроме обещания не выступать на стороне Тайра, да нескольких повозок с провизией.

Но Наоми не следует этого знать. Довольно того, что уже было взвалено на ее плечи. Теперь, когда он больше не в плену, Такеши намеревался ограждать жену от всего, что было его в силах. Она уже достаточно отдала и ему, и клану: убила отца, пожертвовала собой, закрывая Такеши от стрелы, родила наследницу.

Мамору рассказал немного о том, как Наоми управляла поместьем, пока он валялся в плену Тайра, а отец воевал. Как его жена работала наравне со служанками, заготавливая повязки и травы для воинов, как питалась одним лишь рисом да сухими лепешками, как разбиралась с делами ближайших к поместью поселений.

С нее довольно. Такеши больше не станет взваливать на жену ни одной лишней печали.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал муж и посмотрел на нее странным взглядом, суть которого Наоми не могла познать.

Такеши склонился и едва ощутимо коснулся прохладными губами ее горячего лба.

— Мне пора.

Он плавно поднялся и зашагал прочь. У самых дверей его настиг негромкий голос Наоми:

— Береги себя.

Глава 40

Песнь кукушки[48]

Такеши вернулся в лагерь глубокой ночью — позже, чем хотел. Будь он один, то успел бы до заката, но их продвижение существенно замедлил Нанаши Тайра. Минамото поборол искушение убить его в дороге и привез почти невредимым. Все свои синяки и ссадины Тайра получил, когда убегал от Яшамару и его людей в поместье Асакура.

Минамото привык к беспрекословному послушанию своих самураев, но когда он приказал не трогать Тайра, то увидел в их взглядах колебание и несогласие — прежде такое случалось крайне редко. Каждый из них хотел отомстить Нанаши за плен господина — за его отрубленную руку, за другие увечья, за месяцы, проведенные в подземелье.

Несмотря на поздний час, лагерь не спал. Еще издали он заметил огни множества костров. Такеши отдал должное солдатам, когда в паре шагов от них приземлилась в снег и с шипением затухла предупредительная горящая стрела. Он потрепал по холке Молниеносного, отшатнувшегося от огня, и хмыкнул.

— Они вас не узнали? — позади раздался изумленный голос Мамору.

На безоблачном небе виднелась яркая луна, и благодаря ее свету, отражавшемуся от снега, все вокруг было видно на многие тё, почти как днем.

— После вестей, что они сегодня получили, немудрено встречать стрелой и союзника, и врага, — Такеши спокойно пожал плечами. Дозорные в их войске делали то, что должно.

Вскоре от лагеря отделился небольшой отряд и направился в их сторону. Такеши оглянулся на Тайра — с кляпом во рту Нанаши был крепко привязан к лошади и не мог ни говорить, ни двигаться.

— Назовись! — раздался крик, когда отряд приблизился к ним на один полет стрелы. Кажется, этой ночью лагерь охраняли совсем юнцы, раз не признали его на таком расстоянии.

— Такеши Минамото, — послушно отозвался мужчина, махнув рукой Мамору, который собирался ответить первым.

— Этим именем может назваться каждый. Спешься и подойди, — донесся уверенный приказ со стороны отряда.

Такеши почувствовал, как позади него задохнулся от возмущения Мамору, и вновь хмыкнул. Эта ситуация его забавляла. Он соскочил в свежий, неутоптанный снег и, взяв Молниеносного под узды, медленно пошел в сторону лагеря.

Его узнали, когда расстояние между ним и отрядом сократилось до полутора десятков шагов. Меж воинов пробежал негромкий шепот, они переглянулись и все, как один, склонились.

— Господин!..

Такеши оказался прав в своем предположении: лагерь этой ночью охраняли еще совсем юнцы. Верно, они присоединились к войску, пока он находился в плену.

Это было плохо. Он никогда не поощрял участие мальчишек в войне, несмотря на то, что отец брал его в походы с самого детства, и самураев учили обращаться с мечом с трех лет. Он был сыном главы клана и был обязан всюду следовать за отцом и учиться у него. Таков его долг.

Сражаться же должен тот, кто встретил, по меньшей мере, пятнадцать зим. Иначе война оборачивалась бессмысленной гибелью мальчишек, что не делало чести ни их семьям, ни клану, под чьим стягом они сражались. Дети должны были оставаться в своих домах, чтобы было кому мстить, когда погибнут взрослые, чтобы было кому встретить врага, если он победит.

Такеши знал, что Нарамаро и Фухито не разделяли его взглядов, равно как не разделял их его отец, и потому сейчас он смотрел в безусое лицо мальчишки, опустившегося перед ним на колени в снег.

— Масато и Изаму возвращались? — спросил он и махнул рукой, чтобы солдаты поднялись.

— Масато-сан вернулся задолго до заката, господин. А Изаму-сан пару часов назад.

«Хорошо», — подумал Такеши, оседлав Молниеносного и кивнув Мамору, чтобы тот следовал вместе с Нанаши за ним.

Если вернулся Изаму, значит, вести о союзе с Асакура достигли лагеря, и Фухито и Нарамаро больше не готовились обороняться от объединенного войска Тайра.

Когда они достигли первых разбитых палаток, он спешился и передал Молниеносного конюхам. Очевидно, их приближение заметили, потому что Фухито и Нарамаро уже его ждали. Меж ними обычно было не принято проявлять эмоции, но сейчас каждый их них стиснул Такеши, крепко постучав тому по спине.

— Я привез нам гостя, — с холодным презрением выплюнул Минамото, обернувшись к Нанаши. — Он должен встретить здесь столь же радушный прием, как встретил я в его родовом поместье.

Несколько десятков людей уставились на связанного, безмолвного мужчину. Его испуганный взгляд бегал с одного лица на другое, пока не остановился на лице Такеши. И тогда в глазах Нанаши вспыхнула лютая ненависть, заставившая Минамото впервые задумать на несколько мгновений о ее причинах. За что Тайра так его ненавидел? Уж точно не потому, что их кланы последние годы враждуют.

Краем уха он уловил чей-то сердитый голос и, обернувшись, увидел, как пустившего в них стрелу юнца отчитывает кто-то из старших — Такеши не знал его имени.

Он подошел к ним в момент, когда мальчишке назначали палки как наказание за его невнимательность и непочтительность.

— За что ты собираешься его наказать? — спросил Такеши. — За то, что он сделал все, как должно?

— Он оскорбил вас, господин, — с испугом в голосе отозвался мужчина.

— Меня не может оскорбить солдат, который исполнял то, что ему велели — охранял лагерь. Я запрещаю его сечь, — ледяным голосом отрезал он и услышал за своей спиной выдох облегчения, который не сумел сдержать юнец.

— Мамору, отвечаешь за него головой, — Такеши кивнул в сторону связанного Нанаши и поймал настороженный взгляд мальчишки. — Я запрещаю его увечить.

— Да, господин, — уже ему вослед отозвался сын Яшамару.

— Зачем он тебе живым? — спросил Нарамаро, когда они втроем зашагали вглубь лагеря к палаткам. — Нобу это не остановит.

— Нобу уже не имеет никакого значения. С поддержкой Асакура мы уничтожим их всех, — Такеши дернул плечом. — А Нанаши… считай его моей прихотью.

— Как Наоми? — Фухито искоса посмотрел на него и успел заметить мимолетную тень, пробежавшую по лицу.

— Она закрыла меня собой. Стрелы угодили ей в плечо, а должны были — мне в сердце, — тяжело отозвался Минамото. — Я оставил с ней у Асакура всех, кого смог.

— Она почувствовала нападение, а ты — нет? — Фухито едва уловимо приподнял брови. Всегда считалось, что из них троих самым сильным чутьем обладал Такеши.

— Получается, — он криво усмехнулся. — Я обязан ей жизнью.

Пока они шли, Минамото осматривался по сторонам. Самураи готовились сниматься с места: убирали навесы и палатки, без которых могли обойтись, чистили броню и оружие, загружали повозки, которые предстояло отправить в ближайшие дружественные им деревни.

— Мы рассчитываем выступить завтра на рассвете, — пояснил Нарамаро. — Но, когда получили вести от Масато, были готовы уйти уже сегодня.

Нахмурившись, Такеши коротко рассказал им о затеянной Асакура интриге.

— Старик совсем растерял остатки ума, — фыркнул Татибана. — Он правда думал, что ты сорвешься и нападешь на Тайра?

Минамото неопределенно пожал плечами. Он не стал говорить, сколь близок был к этому, когда стоял в коридоре напротив Нобу и Нанаши, и они задавали вопросы о его отце. Чудовищно близок.

И лишь легкое, едва ощутимое прикосновение пальцев Наоми к его руке удержали Такеши от того, чтобы сорваться и шагнуть в пропасть.

Нарамаро, видимо, еще не растерял уверенности в его нечеловеческой выдержке, которой он больше не обладал.

— Что обещал Асакура? — спросил Фухито, пока они рассаживались около костра.

Кто-то из самураев передал Такеши подогретую лепешку и пиалу с рисом. В такие моменты он всякий раз возвращался в давно минувшие годы своего детства и юности, проведенные подле отца в военных походах.

— Поделиться рисом и убивать солдат Тайра, если те убегут на его земли.

— Немного, — Нарамаро протянул к костру руки.

— Уж что есть, — скривился Такеши.

Даже за эту помощь он заплатит своей дочерью и обширными землями клана Токугава.

— Я обещал быть с вами столько, сколько потребуется, — спустя некоторое время заговорил Фухито, до того задумчиво смотревший на пляску огня.

Такеши и Нарамаро мгновенно переглянулись — в ту секунду оба уже знали, какими будут его следующие слова.

— Я думаю, мое время вышло. Говорят, умирать на рассвете — лучше всего.

— Фухито… — выдохнул Татибана и замолчал. Он был не вправе что-либо говорить.

— Вы окажете мне честь стать моими кайсяку?

Такеши хотел мотнуть головой, но кивнул. Он смотрел на Фудзивара и не верил, что уже завтра его не будет рядом. Человека, вместе с которым он вырос. Союзника, с которым сражался спина к спине, и про которого всегда знал, что никто не ударит его сзади, пока там стоит Фухито.

— Я знаю, что это не добавит вам славы, и я благодарен, — Фухито церемонно склонил голову.

— О чем ты говоришь?.. — заговорил Нарамаро, но замолчал, махнув рукой. — Это для нас будет честью стать твоими кайсяку.

— Я уже попросил Сатоки начать все необходимые приготовления к церемонии.

Фухито был сосредоточен и одновременно расслаблен — так подобало настоящему самураю относиться к своей смерти. Его больше волновало соблюдение всех традиций и обрядов во время совершения сэппуку, чем то, что завтрашний день для него уже не наступит. Он обязан умереть достойно и красиво — только в этом случае он сможет смыть позор со своего имени и имени клана и обелить запятнанную честь. И потому сейчас он не имеет права показывать ни свой страх, ни свое волнение, если они есть.

Фухито должен вести беседу, улыбаться и делить скудный ужин, ведь только так он докажет, что смерть для самурая — это не наказание и не горе, а достойная, красивая смерть — лучшее, чего может желать воин.

Самурай живет, чтобы умереть — так их учили.

И сэппуку — это высшая милость для самурая, возможность доказать, что он следует бусидо до самого конца. Люди не вспомнят, как ты жил, но будут знать, как ты умер.

Когда они предадут прах Фухито земле, уже никто не посмеет сказать, что однажды он запятнал свою честь и нарушил неписанные законы жизни истинного самурая. Люди скажут, что Фухито Фудзивара умер достойно, и его дочь может наследовать клан.

— Я хочу, чтобы моя дочь воспитывалась до совершеннолетия в твоем клане, — произнес Фухито, обращаясь к Такеши.

Минамото ответил ему долгим, задумчивым взглядом. «Почему не Нарамаро? — подумал он. — Акико-сан станет ему женой, и девочка могла бы расти под присмотром родной крови».

— Акико-сан не сможет пойти против слова Хиаши-самы, когда он прикажет оставить внучку ему, — спокойно пояснил Фухито, почувствовав вопрос, что повис в воздухе. — А ты сможешь.

Он не просил помочь Ёрико в воспитании их дочери, и все было понятно без слов.

Ёрико-сан переживет своего мужа ненадолго — ровно настолько, сколько времени потребуется письму, чтобы достичь поместья Фудзивара, а ей самой — надлежащим образом подготовиться к церемонии. Будучи онна-бугэйся, она перережет себе горло.

— Я воспитаю твою дочь, как свою, — коротко ответил Такеши, и Фухито кивнул.

Минамото предпочитал говорить мало, когда был вынужден говорить, или не говорить вообще, когда мог молчать. Ему не было нужды разбрасываться длинными, пространными обещаниями; достаточно было просто сказать.

— Я хочу назвать ее Томоэ[49]. Я подготовил для нее восемнадцать посланий — по одному на каждый год до совершеннолетия. Вручай их ей на дни рождения. Свитки лежат на моем футоне.

Такеши кивнул. Почему-то вдруг стало тяжело говорить, и он не смог вытолкнуть из себя ни слова.

— Хорошее имя, — улыбнулся Нарамаро. — Мы обязательно расскажем ей про тебя и Ёрико-сан, когда она подрастет.

— Только ту часть, в которой мы еще не успели покрыть позором свои имена, — Фухито усмехнулся. — Я потому и прошу Такеши ее вырастить. В родовом поместье наши имена будут все время ее преследовать.

В тот вечер время утекало сквозь пальцы, будто песок.

Однажды Такеши поднял взгляд и увидел, что небо на востоке начало светлеть. Часы, что у них оставались, прошли. С того момента счет пошел уже на минуты.

Фухито перехватил его взгляд и обернулся. По его губам скользнула кривая усмешка, он кивнул себе и встал. У Такеши разом закончились все слова, и он не знал, что сказать Фухито в последний раз. Больше им не удастся переговорить — когда начнется церемония, в ней не будет места ни для их дружбы, ни для их прощания.

Также молча рядом с ними поднялся Нарамаро, который не скрывал взволнованного взгляда. «Уже? — говорили его глаза. — Так скоро?».

В голове Такеши проносились воспоминания их детства и юности — те редкие беззаботные минуты, которые они могли провести в играх и забавах. Он смотрел на Фухито и видел перед собой мальчика, протягивающего ему руку, когда он упал во время тренировки; мальчика, с которым они ночевали под дождем в лесу; мальчика со строгим взглядом и тихим смехом.

Никто из них не произнес ни слова, пока они стояли втроем в те последние минуты, вслушиваясь в треск костра и свист ветра. Фухито посмотрел каждому из них в глаза долгим взглядом, развернулся и пошел прочь — расправленные плечи, поднятая голова, сдержанный шаг.

— Я ведь знаю, что он не обернется, но все равно жду, — сиплым голосом произнес Нарамаро и прочистил горло.

Такеши медленно кивнул. Он не хотел говорить.

За то время, пока они молчаливо прощались, вдоль линии горизонта появилась светлая полоса, предвещавшая скорый рассвет. Минамото посмотрел на Нарамаро, постепенно осознавая, что теперь так будет всегда. Он больше никогда не спросит мнения третьего члена их альянса, потому что его больше нет.

— Кайсяку должен быть ты, — произнес Такеши и поднял культю. — Из-за нее я не смогу ударить с точностью, которая нужна.

По лицу Нарамаро пробежала волна отвращения. В юности каждого из них обучили удару, необходимого кайсяку — смахнуть голову катаной следовало так, чтобы та повисла на тонком лоскуте кожи и ни в коем случае не упала и не покатилась по земле, ибо это — величайшее неуважение, которое только возможно выказать мертвому человеку. Малейший просчет мог опозорить и кайсяку, и того, кто совершал сэппуку. Много хуже — подобный просчет делал церемонию абсолютно бессмысленной, а жизнь — прерванной напрасно, ведь самураю не удавалось смертью искупить свой позор, ибо даже после смерти его кайсяку причинял ему великое бесчестие.

— Да, — деревянным кивком согласился Нарамаро. — Ты прав. Я зря был невнимателен на тех уроках и не слушал наставников, — добавил он с сухим смешком.

Во взгляде Татибана Такеши увидел вопрос, который тот никогда не посмеет задать вслух: в какой момент он должен снести Фухито голову? Должен ли он продлить или сократить его мучения?

Они не могли это обсуждать.

— Акико-сан меня возненавидит… — тихо проговорил Нарамаро, обращаясь скорее к себе, чем к Такеши.

— Не возненавидит, если ее воспитали должным образом, — отрезал Минамото. — А если нет — то тебе нужна более подходящая невеста.

В глазах Такеши опасения Нарамаро были беспочвенны. Акико-сан должна быть очень благодарна за честь, оказанную ее брату. Кайсяку не за что ненавидеть, если он делает все правильно.

Около своей палатки Минамото увидел поджидавшего его Мамору.

— Я приготовил вам кимоно, господин, — на лице юноши явственно проступили следы бессонной ночи.

— Ты расстроен.

Мамору вздрогнул: в голосе господина ему послышалось осуждение. Самурай не должен огорчаться, если другой самурай совершает сэппуку. Самурай не должен огорчаться из-за чьей-либо смерти, потому что самурай живет, чтобы достойно умереть.

Юноша знал, что своими мыслями заслужил наказание.

— Фухито-сама — великий воин, — только и сказал Мамору. Ему следовало научиться лучше скрывать свои эмоции, чтобы господин не читал его лицо будто открытый свиток.

— И он умрет достойно, — сказал Такеши и скинул на расстеленный футон куртку из грубого полотна.

Мамору помог ему облачиться в официальное кимоно с пятью веерами Минамото — только в таком подобало присутствовать на церемонии сэппуку, которая считалась праздничной, и повязать оби.

— Господин, — юноша встретился с ним взглядом и поспешно опустил голову, сделав вид, что разглаживает шелк на поясе. — Кайсяку будете вы?

— Нарамаро, — Такеши показал ему культю и усмехнулся про себя, увидев, сколь стремительно залился краской Мамору.

«Они еще не привыкли к мысли, что я калека. Нарамаро, как и мальчишка, даже не подумал о том, что без руки я не смогу ударить с точностью до одного тё и вовремя погасить вложенную силу».

У Мамору было достаточно ума, чтобы не просить прощения. Он в последний раз поправил оби и отошел на два шага.

— Где Нанаши? — спросил Такеши, цепляя к поясу ножны.

— Его привязали у костра, где согреваются дозорные. Ему дали еды и питья.

— Хорошо.

Быть может, он излишне мягко обращается с Тайра? Костер, еда, вода…

Больше всего Такеши желал закопать Нанаши заживо в снег и мерзлую землю и сидеть рядом, чтобы слышать, как тот издаст свой последний вдох. Но он собирался убить Тайра публично, в назидание другим, чтобы напомнить тем, кто забыл — никто из врагов клана не получит от Минамото милосердия.

Такеши вышел из палатки и зашагал в сторону леса — для проведения обряда Фухито выбрал место на опушке. Лучи холодного солнца золотили голые стволы деревьев и слепили глаза, отражаясь от снега. За всю жизнь Минамото не помнил такой долгой и холодной зимы. Снег скрипел в такт его шагам, а при дыхании изо рта шел пар — утро выдалось морозным.

У опушки уже собралась дюжина самураев — наблюдать за сэппуку было дозволено далеко не всем. Прищурившись, Такеши разглядел стоявшего в стороне Сатоки. Если и было кому тяжелее, так это ему. Они с Нарамаро лишались друга, а он — своего господина.

За ночь воины подготовили квадратную изгородь из кольев, меж которыми были натянуты узкие полотнища материи. В походных условиях такая изгородь была лучшим, что можно было сотворить.

Снег тщательно утоптали и вместо циновок устлали футонами, поверх которых уложили полоски белого шелка.

Фухито облачился в белую одежду без гербов и каких-либо украшений — он уже не принадлежал этому миру. Внутри изгороди в паре шагов от Фухито стоял Нарамаро — также в белом.

Такеши подошел к нему и молча протянул свою катану — будучи кайсяку, Татибана не смел воспользоваться в ходе совершения сэппуку своим мечом. Он мог взять катану Фухито — так происходило обычно, а мог — чужую, и тогда вина неудачного удара, если он случится, ляжет на владельца катаны. Оба — и Такеши, и Нарамаро — это знали.

— Для меня будет честью, если ты нанесешь удар моей катаной, — негромко сказал Минамото, встретив вопросительный взгляд друга.

— И для меня, — отозвался тот и, церемонно поклонившись, принял из руки Такеши меч.

Ветер трепал волосы и подолы широких хакама собравшихся на опушке воинов. Фухито убрал свои волосы в традиционную для самураев прическу — теперь он имел на это право, ведь, совершив сэппуку, обелит свою честь.

Такеши встретился с ним взглядом, когда остановился снаружи изгороди напротив места, которое предстояло занять Фудзивара. Тот выглядел… безмятежным. Безмятежным и спокойным, со знакомой уверенностью в серых глазах. Сейчас Фухито был обязан держать лицо, даже если внутри бушевал пожар сильнейших эмоций.

Такеши присутствовал на церемонии сэппуку множество раз — и когда самурай совершал его добровольно, и когда в качестве наказания за преступления. Но ни разу он не встречал у мужчин такого спокойного выражения лица. Фудзивара принял свою судьбу не просто разумом, но сердцем, и потому ничто земное — ни боль, ни страх — его больше не волновало.

Сатоки подошел к Фухито с южной стороны и, тронув за плечо, провел ровно в середину изгороди и помог сесть на колени — лицом к северу. Он развязал пояс его куртки, обнажил грудь и живот и тщательно подтолкнул полы одежды Фухито ему под колени, чтобы не допустить падения навзничь после совершения сэппуку. Если самурай после сэппуку падал на спину, это считалось для него большим позором.

Фухито, откинувшись на пятки, равнодушно наблюдал за действиями Сатоки. Он смотрел прямо перед собой, но будто бы сквозь мужчину, мимо всех, кто присутствовал на церемонии — куда-то на белоснежный снег, на безоблачное небо.

Покончив с одеждой, Сатоки с поклоном передал Фухито на подносе чистый лист и чернила — для написания дзисэй[50].

Утро в снегу!

Здесь я

Из жизни уйду[51], —

вывел Фудзивара на пергаменте и отложил его в сторону.

Он не видел, но чувствовал и знал, что позади него Нарамаро остановился по левую сторону, спустил с правого плеча церемониальное кимоно и обнажил катану.

Сатоки забрал у Фухито приспособления для каллиграфии и передал особый кинжал для сэппуку — кусунгобу, а затем отошел с глубоким поклоном.

Когда Фухито взял в руки кусунгобу, время и окружающий мир для Такеши перестали существовать. Не моргая и не отводя взгляда, он следил за тем, как его друг погружает кинжал в плоть и делает первый горизонтальный разрез — от левого бока к правому.

Сознание еще не покинуло Фухито, несмотря на боль и потерю крови; он еще мыслил вполне ясно и помнил, что делает и зачем. Ни один звук не вырвался из его плотно сжатых губ, ни один.

Скользкими от собственной крови пальцами он перехватил рукоять кусунгобу и приготовился ко второму разрезу — от груди и до низа живота — так, чтобы все смогли увидеть его внутренности и, тем самым, чистоту помыслов. Он довел кинжал до пупка, когда Нарамаро молниеносным ударом снес ему голову, оставив, как и полагалось, полоску кожи на шее, на которой та повисла.

Лишь в тот момент, когда стало ясно, что голова не упадет, не покатится по земле, Такеши снова задышал. Снег вокруг Фухито был залит кровью, его внутренности лежали на его же коленях, а солнце уже не могло согреть его искаженное болью лицо.

Нарамаро отошел в сторону и опустился на колени, чтобы протереть катану белым шелком. Он держал меч параллельно земле, что означало их равный с Фухито ранг.

Тем временем Сатоки взял голову своего господина за пучок волос, убранных в церемониальную прическу, перерезал мечом оставшийся лоскут кожи и, расположив подбородок на плоской стороне лезвия, показал голову присутствующим.

Церемония была окончена, и Такеши ушел с нее первым. О теле его друга надлежало позаботиться Сатоки и людям из клана Фудзивара, а с Нарамаро он не мог говорить, пока тот не очистится золой.

Он дошел до палатки Фухито и, как тот обещал, нашел на футоне множество скрепленных печатью свитков — послания для его дочери. Девочке нечего будет стыдиться, когда она подрастет — ее отец с этой минуты не считался ни клятвопреступником, ни самураем без чести и достоинства.

Они едва успеют сжечь тело Фухито в погребальном костре — ночью они покинут лагерь и выдвинутся к землям Тайра. Пора было ставить точку в этой войне.

* * *

Письмо Фухито отличалось свойственной ему краткостью и прямотой. Ёрико держала его в руках и знала, что ее муж давно мертв. Вскоре поместья Фудзивара достигнет урна с его прахом и займет достойное место в родовой усыпальнице.

Ёрико свернула свиток и отошла от окна, разглядывая три пустых футона, расстеленных на татами — один для мужа, один для нее, один для их маленькой дочери. Два из них пустовали уже очень давно.

Ее дочь недавно встретила свой первый день рождения, и Ёрико это пропустила. Как пропустит и все будущие праздники ее девочки — наречение именем, двухлетие, трехлетие…

Сейчас она, наверное, и не узнала бы свою дочь среди других детей — ведь в последний раз Ёрико видела ее совсем крохой.

«Непременно узнала бы», — твердило ее материнское сердце вопреки доводам разума, и она отчаянно хотела ему верить.

В какой-то степени письмо принесло ей облегчение. Уже очень давно она жила в состоянии неопределенности и вечной подвешенности — со дня, когда они вернулись в поместье после той позороной битвы.

Фухито взял вину за совершенное ею преступление на себя и должен был умереть, чтобы очистить имя. Но потом Нарамаро-сан увез его с собой, и с той поры минуло много времени. Ёрико же осталась в поместье — жена преступника, онна-бугэйся, лишенная права участвовать в сражениях, мать без дочери.

Она вела тоскливую и одинокую жизнь в их с Фухито комнатах и не могла никак помочь, пока за пределами земель Фудзивара шла война. Она была вынуждена сидеть и ждать — ждать письма, вестей о муже, о проигранных сражениях, о погибших самураях клана. Первые недели она сходила с ума от безделья, но с течением времени приняла его и смирилась. Ей пришлось смириться.

Закутавшись в оставшийся от Фухито плащ, безмолвной тенью она бродила по дорожкам поместья, мимо запорошенных снегом деревьев, посреди глухой к ее горю природы. Гуляя по саду, она казалась себе замерзшим растением, жизнь которого остановилась на долгую-долгую зиму. Ёрико только и оставалось, что предаваться воспоминаниям о минувших днях и ждать.

Ёрико к такому не привыкла и потому ей было особенно тяжело смириться со своим беспомощным, зависимым положением и принять судьбу. Она хотела бы умереть в бою рядом с Фухито, защищая его спину. Ну что ж, теперь она может умереть вслед за своим мужем.

В детстве, когда отец учил ее сражаться, он также учил ее беззаветной и нерушимой преданности тому, кого она однажды выберет себе в мужья. Она должна всюду следовать за ним, даже после смерти. Со дня свадьбы ее основное предназначение заключалось в служении ее мужу и господину. Смерть Фухито означала для Ёрико лишь одно — она должна совершить дзигай[52].

Ёрико подошла к дверям и позвала служанку:

— Я хочу выкупаться, — сказала она. — Подготовь горячую воду для бочки.

Она опустилась на колени перед столиком для каллиграфии и оторвала верхнюю часть свитка, потому что не хотела, чтобы чужие глаза прочитали письмо мужа после ее смерти.

«… самурай должен любить своего даймё и страну. Я был неправильным самураем последние десять лет — с того дня, как понял, что кроме своей страны я люблю еще и тебя», — она обласкала взглядом столбцы, выведенные родным почерком, и принялась рвать бумагу на мелкие части. Она выкинет кусочки в воду, чтобы смыть остатки чернил.

«.. я не буду унижать тебя просьбой не умирать вслед за мной. Я знаю, что этим глубоко раню тебя и затрону твою гордость. Но, Ёрико, прошу, подумай также о том, где и как вырастет наша дочь. У нее уже есть обесчещенный отец, который оказался недостоин жизни. Но все еще остается мать, чье имя не покрыто позором».

Ёрико помимо воли улыбнулась, перечитав столбцы. В этих словах — весь ее муж. Она знала, что Фухито слышал немало упреков, в числе которых были упреки Хиаши-самы, о его слишком мягком с ней обращении.

Он никогда не отказывал ей в просьбах сопровождать его в поездках и сражениях и ни разу у него не получилось что-либо ей запретить. Безусловно, он знал, что Ёрико последует за ним, и отказать ей в этом праве не мог никто на свете, даже он. Но Фухито все же попытался ее попросить. Не заставить. Он всегда уважал ее право на выбор и не хотел вылепить из нее послушную лишь одному его слову жену.

Фухито ведь уговаривал ее тогда остаться вместе с дочерью в поместье. В тот день, когда поместье посетил Кенджи-сама. Рождение дочери изменило ее мужа так сильно, как, быть может, не затронуло ее саму. Фухито надеялся, что у них будут еще дети. Он хотел большую семью.

Что ж. Не только этим его желаниям теперь не суждено было сбыться.

«… для искупления своего проступка и восстановления поруганной чести я послужу нашему клану в последний раз и сегодня на рассвете совершу сэппуку. Нарамаро и Такеши оказали мне великую милость, согласившись стать кайсяку», — Ёрико положила оставшуюся часть свитка с единственной фразой на видное место на столе и поднялась с колен.

С особой тщательностью она выкупалась и вымыла мыльным корнем длинные темные волосы. Она отказалась от ужина и попросила служанку передать Хиаши-саме ее искренние извинения.

Возможно, это являлось недостойной слабостью с ее стороны, но Ёрико не хотела видеть главу клана и других его членов. Не хотела делить с ними трапезу. Клан Фудзивара был величайшим кланом, но она пришла сюда вслед за Фухито, а не ради могущества его семьи.

Ёрико терпеливо дождалась, пока высохнут волосы, расчесала их и оставила распущенными. Струящейся волной, они ниспадали почти до ее колен. Не раз и не два она собиралась обрезать их, потому что такая длина доставляла ей много мороки, но каждый раз подавалась уговорам мужа и опускала руку с занесенным кинжалом.

Фухито нравились ее волосы. А после рождения дочери они начали нравиться и самой Ёрико. Она брала малышку на руки, распускала волосы, и они укрывали их обеих темным плащом, и казалось, что кроме них в мире нет никого, есть лишь мать и ее дитя.

«Надеюсь, Наоми-сан будет к ней добра», — Ёрико обхватила ладонями обнаженные плечи, подавив внезапную дрожь. Фухито написал ей, что попросил Такеши-сана взять на себя воспитание их дочери, и она была этому рада, хоть и испытывала жгучий стыд, когда так думала.

Ёрико радовалась тому, что не Хиаши-сама вырастит ее дочь, при всем глубоком уважении, которое она питала к нему как к главе клана Фудзивара. Хиаши-саму же, как человека, как отца и дедушку она уважала гораздо меньше.

Ей так о многом захотелось написать Наоми-сан!.. Но она знала, что любое оставленное послание будет вскрыто и прочитано, и потому сдерживалась.

Кто теперь расскажет дочери о клане, в котором выросла ее мать? О горном маленьком клане, где женщин воспитывали не украшением или придатком к мужчине. Где их учили владеть оружием и сражаться, где им позволялось выбирать, как жить, кого брать в мужья?..

Но все, что Ёрико знала и слышала о Наоми Минамото, вселяло в нее уверенность, что в голову ее дочери не вобьют мысль о слепом и немом подчинении и служении мужчине. Наоми-сан была сильной женщиной, и такой должна вырасти ее девочка.

Ёрико выбрала самую светлую юката и надела ее, не прибегая к помощи служанок. Для дзигай ей полагалось облачиться в белое — цвет траура — но у нее не оказалось подходящей одежды, что, конечно, являлось упущением с ее стороны. Ведь самурай всегда должен быть готов умереть — и сделать это достойно, в полагающейся обстановке и одеянии, при полном и неукоснительном соблюдении традиций.

По меньшей мере, специальное оружие для исполнения дзигай у нее было — кинжал кайкэн, подаренный Фухито на свадьбу.

«Дослушаю песню

Кукушки

В мире теней»,[53]

— рядом с обрывком письма мужа она положила бумагу с выведенным дзисэй и опустилась на колени на футон.

Ёрико шелковой лентой перевязала лодыжки, чтобы сохранить достойный вид после смерти, и стиснула в ладони кайкэн. Его рукоять показалось ей непривычно тяжелой. Как и подобало, в детстве ее обучили правильному исполнению дзигай. Отец даже дал прочитать ей несколько свитков с подробным описанием церемонии и того, как следовало расположить нож, с какой стороны начать разрез.

На словах все это никогда не представлялось Ёрико хоть сколько-нибудь сложным: возьми кинжал в правую руку, расположи его под углом и резким движением полосни по горлу — от левого уха до правого.

Быть может, потому ей все казалось таким легким, что маленькая Ёрико не допускала и мысли, что однажды дзигай предстоит совершить ей?..

Будучи ребенком, разве могла она вообразить, что придет день, когда она должна будет обелить свою честь? Умереть вслед за мужем, скончавшимся не от старости, а в расцвете сил, по собственному желанию, дабы восстановить свое запятнанное имя?

В попытке выровнять дыхание и замедлить учащенный стук сердца Ёрико обернулась к окну. Если прищуриться, можно было почти представить распустившиеся цветы сакуры на голых ветвях деревьев, что росли в их саду. В этом году она уже не полюбуется вместе с Фухито цветением вишни…

Ёрико задержала дыхание и решительно полоснула себя кинжалом по горлу.

Ее смерть наступила мгновенно, потому что лучше всего в своей жизни она умела убивать.

Глава 41

Накануне

Такеши было шесть лет, когда он узнал значение слова «катакиути». Кровная месть. Отец тогда надолго уехал из поместья, и матушка рассказала ему, что в северных землях одного из кланов схватили отступников-Минамото, которые убили его, Такеши, деда несколько лет назад. И Кенджи отправился в столь дальний путь, чтобы казнить их своей рукой.

В следующий раз Такеши вспомнил про катакиути, когда сам убил брата.

Теперь же он смотрел на Нанаши и думал, что смог отомстить за отца гораздо раньше, чем тот смог отомстить за своего.

Придется ли его сыну однажды мстить за него? Такеши хотелось думать, что нет.

Он не испытывал ничего, когда убивал Нанаши. Ни злости, ни ненависти. В его груди при упоминании Тайра больше не полыхал огонь; лишь медленно тлели угли. Его глаза больше не застилала пелена ярости; он смотрел на Нанаши и не видел перед собой крови, как бывало раньше.

Он давно был полон — и кровью, и злостью. Полон и пресыщен, словно земля после дождя. Когда воды бывало слишком много, земля превращалась в трясину.

Такеши еще никогда не чувствовал такой усталости, как сейчас. Хотя он скорее откусил бы себе язык, чем признался бы в этом вслух. Быть может, Нарамаро догадывался о чем-то.

Тот время от времени одаривал Минамото странным и долгим взглядом, но ни о чем не спрашивал.

И он не удивился, когда Такеши рассказал ему, как намерен поступить с Тайра. Лишь посмотрел — понимающе — и кивнул. Даже если Татибана и представлял себе казнь Нанаши иным образом, он об этом не заговорил бы никогда.

Ведь Тайра был не просто пленником Такеши; он был его кровником, был его старой клятвой и давней, очень давней местью. Только Минамото имел право решать, как поступить с Нанаши, и никто не мог оспорить это право.

Сперва Такеши выжег на груди Нанаши клеймо — в память о своем, уже успевшем зарубцеваться. Затем — отрубил руку, а после — голову.

Тысячи казней можно было придумать для Тайра; на десятки недель растянуть его страдания, но Такеши предпочел покончить с ним быстро и вернуть ему лишь то, что Нанаши когда-то сотворил с ним.

Такеши отказал Тайра в последней милости и велел бросить обезглавленное тело на землю, оставив на растерзанье воронью. Ему не было нужды посылать его отрубленную голову Нобу в поместье или подвешивать тело недалеко от какой-нибудь деревни, принадлежащей Тайра.

Нобу и так знал, что Такеши идет. Не стоило и напоминать.

* * *

Через несколько дней после сэппуку Фухито запоздало наступила весна. Теплая и солнечная, будто улыбка любимой женщины, она растопила снег, без которого, казалось, было уже невозможно представить окружавшую их природу.

И впору было радоваться теплу, но растаявший снег превратился в серьезное препятствие на пути войска, существенно замедлив его продвижение. Самураи и лошади увязали в грязи; по дороге им пришлось бросить несколько повозок, застрявших столь глубоко, что было невозможно их вытащить. За день они преодолевали значительно меньшее расстояние, чем хотел бы Такеши, и гораздо быстрее уставали, поскольку каждый шаг требовал тройных усилий.

Такеши этого не предвидел и был глубоко уязвлен собственной непредусмотрительностью. Сильнее всего за ошибки он всегда спрашивал с себя, и потому в пути нередко вел с собой мысленные диалоги, где пенял и пенял на допущенный просчет.

От запланированного им продвижения они отставали уже на пару дней, и их опоздание все увеличивалось. Резкое потепление превратило землю в одно сплошное болото, которое нельзя было обойти.

Единственным — слабым и недостойным — утешением для Такеши служило осознание того, что Тайра находится сейчас в таком же положении. Такеши предполагал, что Нобу должен был увести с земель Асакура своих людей и направиться в родовое поместье в тот день, когда Нанаши ранил Наоми. Если все было так, как он думал, то Нобу должен был увязнуть в грязи и мокрой земле примерно на расстоянии двух дневных переходов от поместья Тайра.

Изначально Такеши рассчитывал перехватить его в дороге — чрезвычайно самонадеянно с его стороны. Этого не случилось бы, даже не наступи весна, и не растопи солнце весь снег. Впоследствии он собирался застать Нобу в поместье в ближайшее время, сразу после его возвращения от Асакура. Теперь же… теперь же Такеши просто хотел выбраться из болота, в котором они увязли, и добраться до земель Тайра раньше, чем придет лето.

Он потянул на себя поводья, заставляя Молниеносного остановиться, и нахмурился. Поднявшись на холм, теперь он ясно видел, в сколь длинную цепочку растянулось его войско. На открытых полях, не защищенные ничем, даже редкими деревьями, они были что на ладони — легчайшая цель при нападении. Такеши это не нравилось, но что-либо исправить он не мог — лишь постоянно направлял во все стороны света дозорных, чтобы никто не приблизился незамеченным к его людям.

В самом конце цепочки плелись юноши и солдаты, что были набраны из крестьян. Именно потому Такеши всегда возражал против мальчишек в войске — тринадцатилетние, по сути, еще дети, они всегда оказывались в самом хвосте. Ему пришлось отправить десяток самураев, чтобы те замкнули войско — не оставлять же его незащищенным со спины.

Чем маневреннее и подвижнее был отряд, тем лучше — так считал Такеши и отдавал предпочтение стремительным, но коротким атакам.

Прищурившись, Такеши направил Молниеносного к той части войска, что составляли солдаты клана Фудзивара. После сэппуку своего господина они разом осиротели. И хотя Фухито перестал быть им господином, когда взял на себя ответственность за поступок Ёрико, и передал командование Сатоки, самураи все равно подчинялись и слушались его приказов. Никто из них от него не отвернулся, и теперь они чувствовали себя почти брошенными. Преданность своему господину, своему даймё среди самураев была абсолютной.

Остановившись в паре шагов от Сатоки, Такеши соскочил с Молниеносного и взял того под узды. Мужчина, постаревший за прошедшие дни на десяток лет, искоса посмотрел на него и плотнее сжал губы.

У Минамото что-то неприятно царапалось в подсознании, когда он смотрел на Сатоки. Он знал, что перед церемонией сэппуку Фухито запретил своим людям следовать за ним, но опасался, что не все исполнят этот приказ.

В последние годы Такеши все чаще сталкивался со случаями, когда вслед за господином сэппуку совершали его самураи. Он такое поведение не одобрял и считал глупым. Особенно глупыми выглядели в его глазах массовые сэппуку, когда даймё изначально хотел смыть со своего имени позор или заменял тем самым казнь, назначенную по приговору Императора за совершение преступления. Одно — когда самураи уходили вслед за убитым во время поединка господином, которого они не смогли уберечь и защитить; и совсем другое — когда убивали себя без особых причин.

Такеши это презирал.

Самурай живет, чтобы умереть; он не должен бояться смерти, должен помнить о ней каждую секунду. Но это не означает, что бусидо считает жизнь самурая ничего не стоящей. Напротив. Готовность умереть в любую секунду означала необходимость в любую секунду вести себя достойно, потому как ушедшее мгновение могло стать последним — и самурай останется в памяти людей таким, каким он был в последний миг.

Их не учили, что жизнь не следует ценить. И потому Такеши не терпел, когда самураи группами убивали себя вслед за господином. Он лишь надеялся, что люди Фухито окажутся умнее и проявят уважение к последней воле их даймё.

— Я думаю разделить войско, чтобы мы могли продвигаться быстрее. Отстающие присоединятся к нам уже в поместье Тайра, — сказал он Сатоки, поскольку без Фухито тот возглавлял силы Фудзивара, что также создавало сложности. Сатоки едва ли решился бы спорить с Такеши или как-то ему возражать; Минамото был даймё, а он — самураем, хоть и наделенным правом отдавать приказы другим.

— Не уступим ли мы тогда им численностью? — после некоторых раздумий осторожно спросил Сатоки.

«Ты будешь в меньшинстве против Тайра», — услышал Такеши голос Фухито у себя в голове.

— Уступим. Но иначе у Нобу появится время на подготовку к сражению. Или на организацию своего побега — смотря что он предпочтет.

— А что говорит Нарамаро-сама?

— Ничего, — Такеши хмыкнул. — Сперва я решил обсудить это с тобой.

Ему не показалось, что Сатоки был польщен. Кажется, услышанное в какой-то мере его напугало.

— Я хочу направить вперед всех воинов, что дали нам монастыри, и лучших самураев трех кланов, — с равным успехом Такеши мог бы говорить сам с собой. Сатоки явно не собирался участвовать в беседе советами или предложениями — он лишь кивнул в ответ на его слова.

Минамото сжал губы в тонкую линию и зашагал вперед, вскоре оставив Сатоки позади. Он успел переговорить не меньше чем с дюжиной самураев, пока догнал Нарамаро, идущего в самом начале.

Солдаты окликали его и приветствовали, и Такеши никогда не отмахивался от них, не проводил черту меж ними и собой в походах. До своего плена он помнил имена почти всех самураев из ближнего круга.

— Земля как будто после Санрику[54]. Словно не снег сошел, а море разлилось, — до ушей Такеши донеслось бормотание одного из самураев, и он хмыкнул. Сравнение было достаточно красочным.

Они спустились с возвышенности в низину и теперь утопали в грязи едва ли не по колено.

«Тут и застрянут очередные повозки», — Минамото нахмурился и смахнул со щеки кусок земли, прилетевший откуда-то спереди. Меньше всего сейчас его войско было похоже на смертоносный, опасный отряд. Скорее уж они напоминали бегущих от опасности крестьян, что вынуждены плестись по болоту.

— Зато тебе не грозит замерзнуть — по такой-то ходьбе, — отозвался кто-то, с хлюпающим звуком вытаскивая ногу из грязи. Каждый шаг давался с тройным усилием, и у многих по шее катился пот.

— Только утонуть в этом болоте, — раздалось в ответ недовольное ворчание.

Такеши не мог винить самураев в излишнем и недостойном брюзжании. После всех этих дней, проведенных в окружении размякшей земли, он и сам был готов выражать недовольство вслух.

Он замечал на лицах мужчин следы въевшейся под кожу усталости. Они все провели в походе слишком много времени, и это время выдалось тяжелым. Из-за неурожайного года их рацион был скуден и беден: лишь рис да пресные лепешки, которые едва ли поддерживали силы.

Нехватка пищи выливалась в болезни. На себе и других Такеши видел синяки, которым неоткуда было взяться, красно-фиолетовые пятна под кожей, чувствовал, как ломит суставы, слышал, как они хрустят. Отец рассказывал ему, что в иные времена от болезней и голода в военных походах умирало больше людей, чем в сражениях. Именно потому Такеши торопился завершить эту войну. Он наблюдал за самураями и видел, что вскоре они начнут терять силы, а затем — умирать.

Он наблюдал за собой и видел то же самое.

«Война — это не оружие, сын. Война — это люди. Если ты потеряешь людей, ты проиграешь. Без оружия воевать можно, без людей — нельзя», — Кенджи-сама повторял это и повторял до тех пор, пока Такеши по-настоящему не понял. А один раз поняв, запомнил на всю жизнь.

В тот день им пришлось совершить непредусмотренную остановку, когда сразу три повозки увязли в грязи колесами столь глубоко, что не представлялось никакой возможности их вытащить.

Повозки были нагружены палатками и сухим рисом, и потому Такеши, скрипя зубами от раздражения, приказал остановиться и попробовать их вытянуть. Он не хотел бросать припасы, которых в этот голодный год и без того было немного.

Они пытались откопать колеса от грязи, вытащить увязшие повозки силой десяти самураев, перекинув им через грудь веревки, чтобы хоть как-то сдвинуть их с места. Когда до всех дошло осознание тщетности их попыток, над низиной, в которой они застряли, сгустились сумерки, и было уже слишком поздно совершать еще один переход.

— Мы не сможем разбить здесь лагерь, — Нарамаро озабоченно потер шею и подавил зевок.

За этот короткий день все устали особенно сильно. Это потому, полагал Такеши, что день был заполнен бессмысленными действиями, которые ни к чему их не привели. Он злился, но старался сдерживаться. Он ненавидел дни, подобные этому, а в последнее время таким был каждый новый.

— Пусть с повозок снимут столько риса, чтобы хватило на сегодняшний ужин. Мы должны уйти с низины, если хотим разбить лагерь, — отозвался Такеши.

Большей частью войска они направились вперед, пока оставшиеся разгружали повозки. С каждым шагом Минамото все больше укреплялся в необходимости разделить людей. С таким темпом продвижения они представляют собой посмешище, а не боеспособное войско.

— Нам необходимо разделиться, — произнес он вслух, повернувшись к Нарамаро. — Оставить повозки и людей и направиться к Тайра не обременённым поклажей отрядом.

— Я и сам об этом думаю, — смахнув со лба пот, признался Нарамаро. — Мы уже идем очень долго.

— А будем еще дольше, — Такеши скривился и мотнул головой назад. — Потеряли столько времени из-за пары повозок…

— Оставшееся войско станет легкой мишенью.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь сможет добраться до них через всю эту грязь, — помолчав, Такеши договорил: — Да и некому будет добираться. У Нобу не осталось союзников, а он не покинет поместье.

— Ты так уверен?

— Оно сейчас самое надежное для него укрытие. Там лес с двух сторон, его не пройти войску… если только… — Такеши заговорил тише, почти забормотал, словно пытался уловить мысль на краю сознания. — Не пройдет войско, но не пара дюжин! — в его взгляде полыхнул огонь предвкушения.

Такеши улыбнулся, что случалось крайне редко, и кивнул, придя к согласию с самим собой. Нарамаро оторопело смотрел на него, не совсем улавливая ход мыслей.

— Я знаю их лес, — пояснил Минамото, запал которого все еще не погас. — Я долго бродил по нему после побега, пока меня не нашел старик. У поместья нет стен со стороны леса. Видимо, Тайра считают, что он непроходим. Я и сам так считал, — он хмыкнул. — Но нет ничего непроходимого.

— Ты войдешь в поместье с тыла, а я ударю в лоб, — завершил его мысль Нарамаро. — Только нужно предельно точно подгадать время.

— Не помешало бы, — развеселившись, Такеши фыркнул. — Не хотел бы оказаться в окружении Тайра в сердце их клана лишь с дюжиной самураев. У меня осталось не так много целых конечностей, — и, посмеиваясь, он взмахнул культей.

Татибана одарил его странным взглядом, не вполне разделяя причины веселья. Он не думал, что когда-нибудь увидит, как Такеши Минамото станет шутить о своей отрубленной руке.

Когда они, наконец, достигли вершины холма, уже наступил поздний вечер. В свете луны, который больше не был столь ярким, они поспешно разбили лагерь, не став тратить время и усилия на разведение огня. Поужинали холодным рисом прямо из котелков и на ночлег устроились по несколько человек в палатке. Их стало не хватать, после того как они оставили увязшие повозки вместе со всей поклажей в грязи.

Такеши и Нарамаро долго разглядывали карты и высчитывали время, которое потребуется, чтобы добраться до поместья Тайра через лес. По всему выходило, что Минамото следует выдвигаться с отрядом уже утром. Так у него будет несколько дней в запасе, которые наверняка пригодятся, пока они станут блуждать по лесу.

Но Такеши знал, что он не заблудится. Он навсегда запомнил и лес, и свой путь сквозь него. Такое не забывается.

Потерев уставшие глаза, усилием воли он сдержал вздох. Будь рядом Яшамару или Масато, перед Такеши не встал бы вопрос о самураях, которых он возьмет с собой. Он переложил бы эту заботу на их плечи и только бы одобрил сделанный ими выбор. Теперь же ему предстоит сформировать отряд самому.

— Объявим об этом утром и выдвинемся уже после полудня, — заключил он. — Кого мы оставим догонять?

— Всех крестьян, — немедленно отреагировал Нарамаро. — Мальчишек.

— Первые разбегутся, а вторые… Зачем тогда их было набирать? — Такеши дернул плечом, уже с трудом подавляя накопившееся за долгий день недовольство. — Нужно взять с собой половину тех и тех.

— Крестьян оставим, пусть разбегаются, — упрямо произнес Нарамаро. — Разберемся с этим, когда все будет кончено. Они будут нас задерживать, и какой смысл тогда разделяться?

Такеши фыркнул и промолчал. Если судить непредвзято, то Татибана был прав.

— За завтрашний день нужно посмотреть, кто болен, ранен или ослаб. Их также оставим.

— Нужно, чтобы с ними остался кто-то, кто может отдавать приказы. Они должны добраться до Тайра, и добраться вовремя, чтобы подкрепить наши силы на случай долгой осады.

— Сатоки? — предположил Нарамаро и, заметив пробежавшую по лицу Такеши тень, удивился. — Что не так? Раньше ты выделял его среди прочих.

— Раньше… — повторил Минамото. — В нем что-то изменилось после сэппуку Фухито.

— После сэппуку Фухито что-то изменилось в каждом из нас, — возразил Нарамаро и стиснул зубы. — Я доверяю ему больше, чем кому бы то ни было кроме себя и тебя.

— Я тоже, — после некоторых размышлений согласился Такеши. — Хорошо, пусть будет Сатоки. Поговорим с ним завтра.

Он откинулся на футон, укрылся плащом и в ту же секунду провалился в сон.

Когда Такеши проснулся от присутствия чужого человека в палатке, ему показалось, что он спал меньше минуты. Он замер на секунду, а после вскинул руку с кинжалом в тот момент, когда силуэт склонился над ним, так, что лезвие как раз коснулось незащищенной кожи на шее чужака.

Через мгновение Такеши узнал в человеке Мамору и, тихо выругавшись, слегка отвел лезвие, но все еще оставив его в опасной близости от мальчишки. Тот смотрел на него широко распахнутыми глазами, задержав дыхание; только быстро-быстро пульсировала жилка на шее.

— Щенок, — Минамото пожалел, что не может второй рукой отвесить мальчишке затрещину. — Кто учил тебя подкрадываться? Ты мог быть уже мертв.

Мамору тяжело сглотнул, и на его лице явно отразилось облегчение, когда Такеши, наконец, опустил руку с кинжалом.

— Что случилось? — спросил мужчина с нехорошим предчувствием. Едва ли мальчишка просто так осмелился вломиться к нему в палатку посреди ночи. Он посмотрел направо: футон Нарамаро был пуст.

— Сатоки-сан мертв, — на одном дыхании выпалил Мамору и поежился. — Я нашел его, когда патрулировал северную сторону лагеря.

Такеши готов был взвыть от бешенства. Он не сомневался в следующих словах Мамору.

— Он совершил сэппуку.

Минамото поднялся и, накинув на плечи плащ, вышел вслед за юношей из палатки. По небу разливалась предрассветная серость, а по земле стелился густой туман, из-за которого не было видно ног.

— Кому еще ты сказал?

— Нарамаро-саме. Он уже там. И больше никому.

— Хорошо.

Хотя на самом деле ничего хорошего не было.

Они быстро вышли за пределы лагеря, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и в обход добрались до места совершения сэппуку. Нарамаро встретил их потухшим взглядом и ничего не сказал. Синяки под его глазами говорили о бессонной ночи и усталости, и Такеши подумал, что сам выглядит не лучше — такое же осунувшееся лицо, такие же утомленные черты.

Такеши мазнул беглым взглядом по фигуре Сатоки: его белые одежды выделялись ярким пятном на фоне серости этого утра. Нарамаро протянул ему клочок пергамента, на котором он прочитал посмертный дзисэй:

— Тысячи гор не заменят жизнь господина

Волос тончайший

Значительней жизни моей.[55]

— Если после смерти есть жизнь, я надеюсь, он встретится с Фухито, и Фухито разъяснит ему, как следовало исполнять приказ не совершать вслед за ним сэппуку, — сквозь зубы выговорил Такеши, с трудом сдерживая отвращение.

Как же он был зол и взбешен. Поступок Сатоки он расценивал хуже удара в спину, хуже любого предательства. Он не просто ослушался воли Фухито, он подвел их всех.

Он перехватил взгляд Мамору и скривился. Он надеялся, мальчишка придержит свои восхищения мужеством и преданностью Сатоки-сана, если они у него есть, до момента, пока Такеши не сможет их услышать.

Иначе он не сдержится, и будет, конечно, не прав, но, видят Боги, в которых он не верит, сохранять самообладание уже было выше его сил.

— Об этом никому нельзя знать, — Нарамаро посмотрел на друга. — Нам придется это скрыть.

— Да, — кивнул Такеши и повернулся к Мамору. — Принеси заступ или что-нибудь, чем можно копать.

Мальчишка исчез из поля зрения в ту же секунду.

— Скажем, что отправили его в какой-нибудь монастырь? Попросить еще помощи, — Татибана потер ладонью шею.

— И кого мы теперь оставим с войском?.. — вопрос Такеши повис в воздухе между ними.

Он не спрашивал, но был уверен, что Нарамаро в ту минуту чувствовал то же, что чувствовал он сам: как все вокруг них медленно катится в пропасть.

Смерть Фухито не стала неожиданностью ни для кого из них: все трое знали, что наступит день, и он совершит сэппуку.

Но Сатоки… его смерть была словно удар под дых — нежданной и ошеломляющей. Она несла с собой множество забот и проблем, которые преумножали те, что уже лежали на плечах Такеши и Нарамаро. Им нужно было скрыть его поступок от всего войска, чтобы за ним не последовала волна сэппуку, и определиться с самураем, которому они смогут доверить часть разделенных людей.

Медленно светало. Еще полчаса, и их силуэты станут легко заметны из лагеря даже при тумане — на открытом пространстве они как на ладони.

— Ты топаешь как табун лошадей, — не поворачивая головы, недовольно бросил Такеши, заслышав издалека приближение Мамору. И сразу же наткнулся на укоряющий взгляд Нарамаро, который без слов говорил ему, что следовало быть терпимее к мальчишке.

«Чтобы однажды ночью он напоролся на мой кинжал или привлек внимание врага шумом своих шагов», — Минамото выразительно приподнял бровь.

Мамору принес пару заступов, и они, испачкавшись в грязи так, что ее кусочки застряли даже в волосах, смогли вырыть для Сатоки неглубокую яму.

Такеши все происходящее претило. Они действовали разумно и единственно верно — о сэппуку никто не должен знать, и потому им следовало тайно и как можно скорее предать тело земле. Но в то же время то, что они делали, не было достойным Сатоки прощанием. Он был хорошим самураем и хорошо служил клану Фудзивара всю свою жизнь, а они собирались забросать его тело землей и покончить на этом. Они едва ли смогут указать место его могилы.

Мамору обкусал все губы, пока копал яму и помогал перенести в нее тело Сатоки. В какой-то момент часть внутренностей соскользнула с тела на землю с отвратительным чавкающим звуком, и юноша подпрыгнул от ужаса на месте. Такеши пришлось поднять их и положить в яму.

К тому моменту, как они ее засыпали, все трое с головы до ног и испачкались в земле и изрядно вспотели. Но неудобства телесные были ничем по сравнению с неудобствами душевными, потому что никто из них не был столь циничен и холоден, чтобы остаться равнодушным к содеянному.

На Мамору не было лица, он хлюпал носом, и Такеши не мог поставить это ему в вину.

— Ни одно сражение… ни одна бойня… никогда такого не чувствовал, — вполголоса произнес Нарамаро, когда они направились к лагерю.

Такеши разделял его чувства. Он убивал и пытал врагов, хоронил самураев, видел сожжённые дома и сгоревших людей и множество других страшных вещей, но до этого утра не испытывал подобных эмоций. Если бы он верил в богов, то сказал бы, что будет проклят ими за содеянное.

— Принеси нам воды, — остановившись в нескольких тё от лагеря, Такеши обратился к Мамору. — Нам нельзя возвращаться в таком виде.

Юноша медленно кивнул и послушно поплелся вперед. Минамото проводил его внимательным взглядом и нахмурился. Ему очень не понравилось состояние Мамору.

— Нужно было его отослать, — Нарамаро, казалось, прочитал его мысли. Он также задумчиво смотрел вслед мальчишке.

— Без него мы бы провозились дольше и не успели вернуться.

Умывшись принесенной Мамору водой, они вернулись в лагерь, что уже начал просыпаться и готовиться к новому дню. Самураи разводили огонь, чтобы согреть рис и питье — после промозглой ночи хотелось чего-нибудь горячего.

К тому моменту Мамору перестал дрожать и клацать зубами, успокоился и почти взял себя в руки. Почти — и потому Такеши отвел его в свою палатку, всучил в руки чашку саке и заставил выпить все до капли.

— Чуть позже мы огласим о разделении войска. Часть направится к поместью Тайра в обход через леса, часть, конная и не обремененная поклажей, направится напрямую, а часть вместе с повозками, ранеными и больными продолжит продираться через грязь, — скрестив руки на груди, произнес Такеши. — Первую возглавлю я, вторую — Нарамаро, третью должен был возглавить Сатоки, но… Ты пойдешь вместе со мной.

— Да, Такеши-сама, — от выпитого саке щеки Мамору слегка порозовели, вернув себе естественный цвет. Его лицо больше не напоминало белое полотно.

— Мы пойдем налегке с предельно малым количеством вещей. Собери, что сочтешь нужным, для меня и себя.

— Хорошо.

Минамото внимательнее вгляделся в его лицо и, помедлив, произнес:

— Ты не должен тревожиться из-за сделанного. Ты выполнял мой приказ. Боги за такое не наказывают.

— Вы ведь не верите в них, да? — Мамору бросил на него быстрый взгляд исподлобья.

— Не верю, — подтвердил Такеши. — Я не верю ни во что, кроме своего меча.

Глава 42

Поместье Тайра

Такеши принял решение вести людей через перевал Курикара, на одной из вершин которого стоял маленький минка, где жил старик, когда-то его спасший. Такеши хорошо запомнил единожды пройдённый путь через земли Тайра и сейчас следовал по нему. До равнины перед перевалом они скакали верхом, а после, отпустив всех лошадей с одним из самураев в обратную дорогу, направились пешком.

Неприятные воспоминания преследовали Такеши на каждом участке пути. Воспоминания о собственной слабости, о собственном страхе. Он до сих пор его не изжил вопреки уверениями старика-ямабуси. Он не чувствовал себя спокойно на открытом пространстве, и потому отрезок пути по полям через размякшую землю дался ему вдвойне тяжело. Теперь же, когда над ними нависали снежные вершины Курикара, Такеши не ощущал былого беспокойства.

С Нарамаро они рассчитали, что его отряду потребуется девять дней на то, чтобы достичь поместья Тайра с северной стороны. Один день они добавили на случай непредвиденных сложностей, и условились, что Нарамаро начнет атаку на восходе солнца одиннадцатого дня, предупредив об этом Такеши зажженным костром, дым от которого будет виден издалека.

С каждым утром они продвигались вглубь перевала, и Такеши видел, что его люди беспокоились. Даже Мамору шел, насупившись, подняв до щек воротник куртки из грубой ткани. Дурная слава перевала Курикара была хорошо известна каждому жителю страны — от великих даймё до простых крестьян.

Говорили, что в давние времена перевал служил местом казни, и в пропасть сбрасывали неугодных людей, или же тех, кто совершил преступление. Говорили, что когда дует ветер, то он доносит из пропасти стоны погибших. Говорили, что на закате отвесные стены перевала кажутся алыми не из-за особого оттенка глины и камня, а из-за пролитой здесь крови.

Самураю не полагалось быть суеверным, и потому Такеши мало трогали досужие рассказы старух, которыми только и можно было, что стращать не в меру расшалившихся детей. Но похоже среди его отряда были войны, воспринявшие истории о перевале Курикара слишком близко к сердцу.

В тот раз, когда Такеши проделал этот путь в одиночку, ему некогда было вслушиваться в свист ветра и различать в нем людские голоса; некогда было любоваться багряной каменной породой. Теперь же времени у них было с излишком, и в долгом пути самураи принялись вспоминать рассказы старух.

Их путь был действительно долог. Как давно он начался? В тот день, когда он с Наоми отправился на торжественный прием к Императору? Или еще раньше, когда он решил взять себе жену из клана Токугава? Или, когда его брат, имя которого Такеши вымарал из своей памяти, заключил с Тайра тайный союз? Или гораздо, гораздо раньше, когда появились первые кланы и люди стали делить влияние и земли?

Сколько с тех дней было пройдено дорог? Сколько пролилось крови, сколько воинов пало? И вот ныне они, казалось, близки к завершению пути.

Лес в окрестностях поместья Тайра неприветливо встретил их голыми стволами и темными ветвями. Воздух был сырым и тяжелым; пахло мокрой, прелой листвой и талым снегом.

Такеши вдохнул полной грудью и медленно выдохнул, задержав дыхание на десяток секунд. Поднял руку, и самураи, повинуясь приказу, остановились за его спиной. Он прислушался к повисшей тишине: ни скрипа ветвей, ни шелеста листвы, ни пения птиц. Казалось, на многие тё вокруг них не было ни одного живого существа.

Такеши помнил тишину этого леса — мертвого леса, как он называл его, когда продирался сквозь заросли. Он тряхнул головой — неровно обрезанные волосы мазнули по лицу — и зашагал вперед, слыша, как последовали за ним самураи.

Они не жгли костров уже который день и не грели воду перед вечерней трапезой. Посреди голых деревьев дым даже от самого слабого огня будет заметен издалека, и Тайра узнают об их приближении. Потому они, как и многие дни до, ели холодный рис и лепешки, и стучали зубами от холодной воды.

Солнце почти не заходило за облака все время, пока они шли, и Такеши знал, что многие самураи — об этом ему сказал Мамору — сочли это хорошим знаком. Ведь по солнцу было проще всего определять стороны света и свое положение, и значит, Боги были на их стороне; Боги хотели, чтобы они не затерялись посреди неотличимых друг от друга деревьев.

Свои мысли о Богах и их милости Такеши держал при себе. Он не заблудился бы, пусть даже солнце не показалось бы ни на миг. Он никогда не забывал единожды пройденного пути.

— Вы по этому лесу тогда прошли, господин? — как-то спросил у него Мамору, и Такеши удивился, услышав.

Мальчишка ведь прекрасно знал ответ, и не было нужды лишний раз открывать рта. Мальчишка… хотя какой из сына Яшамару уже мальчишка?.. Война и лишения обточили его лицо, стерли с его щек и малейшие отголоски юношеской припухлости. Очень давно — казалось, прошли годы — Такеши выпорол Мамору за его непослушание и непослушание его отца. Теперь он смотрел в лицо юноши и не узнавал его.

— Господин?..

Кажется, он слишком глубоко задумался.

— Да, — Такеши кивнул. — По этому.

В их десятую ночь в маленьком лагере не спал почти никто. На рассвете Нарамаро должен оповестить их о нападении дымом от костра. Но что, если они не увидят дыма? Об этом не решались говорить вслух, но Такеши чувствовал, что вопрос висел в воздухе между ним и самураями.

И он не знал на него ответа. Что ему делать, если Нарамаро не разведет костер? Что это будет значить? Его друг и союзник задержался в пути? Большую часть его войска разбили? Их предал кто-то еще? Они проиграли?..

Такеши смотрел на свою единственную руку и не думал ни о чем. Завтра он отомстит Тайра за отца и клан. Завтра он уничтожит клан Тайра, а их имя предадут забвению, и через годы никто уже его не вспомнит. Вот только Хоши…

Он увидел дым, когда на небе вот-вот занялся рассвет. В ту же минуту подле него подскочил Мамору, а следом за ним — весь небольшой отряд.

— Переплетайте прически, — сказал он, поднявшись. Закрепленная на поясе катана, качнувшись, слегка ударила его по бедру.

Как и его люди, Такеши заплел бы волосы в косу и закрепил ее в пучок на голове, если бы не поклялся тогда. Он заплел бы волосы в косу, как делали все его предки, и предки всех самураев, когда им предстояло совершить нечто важное.

«Что ж, — он усмехнулся. — Быть может, к тому моменту, как сядет солнце, я исполню свою клятву. И через несколько месяцев заплету волосы, как полагается?.».

От места их последнего ночлега до поместья Тайра их отделяла дюжина тё, но, не проделав и половины пути, они услышали звуки битвы.

Кричали люди — до них долетали отголоски отдаваемых приказов; звенела оружейная сталь — легко было представить, как солдаты Тайра вздевают броню и устанавливают на стенах щиты, готовясь отбивать атаку.

Она не могла стать для них неожиданностью, и, верно, о приближении вражеского войска Тайра узнали еще много дней назад, и им хватило времени, чтобы заготовить сухой соломы и смолы, обмотать тряпками, пропитанными сакэ, колеса от повозок — сбрасывать на врагов со стен; собрать побольше стрел с наконечниками, разрывающими плоть изнутри, заточить катаны и копья.

Войско Нарамаро также было готово. И самураи, которых взял с собой Такеши.

«Мы подожжем ближайшие к лесу минка — в них они хранят запасы на зиму. Мы посеем среди них панику, и огонь, перекинувшись на все вокруг, заставит их жаться к своим же стенам. Мы будем убивать их изнутри и откроем ворота, чтобы впустить войско, возглавляемое Нарамаро-саном», — вот что сказал Такеши минувшим вечером, когда разделил со своими людьми лепешки и рис.

Короткими перебежками они преодолели последние тё, и с каждым шагом битва слышалась все громче, а восприятие и чувства делались все острее. Такеши жадно втянул носом воздух, уже пропитанный тревогой и страхом, потом, кровью и пеплом. Скоро встречный ветер донесет до них и запах смерти — когда два войска схлестнутся сталью о сталь.

Запели боевые рога, засвистели в воздухе десятки стрел, и Такеши сам не осознал, что побежал быстрее. А вскоре впереди показался просвет, и в отдалении он увидел стены минка.

По его приказу Мамору, остановившись, высек огонь и догнал их с уже горящим факелом. Такеши принял из его рук древко и первым из них поджег минка на землях Тайра.

Такеши был рожден для сражений. Он не представлял без них жизни. Сталь пела в его руке, и вокруг проливалась кровь.

Они подожгли каждый минка на своем пути. Напитавшееся за долгую зиму влагой дерево горело неохотно. Огонь занимался медленно и все больше дымил, нежели горел. Вскоре вокруг стало черно от едкого дыма, черно и прогоркло, а воздух разъедал легкие при каждом вдохе.

Ветер нес дым вперед — к главному дому поместья и стенам, на которых собрались его защитники. Сопровождаемый дымом, туда же бежал отряд Такеши. Они убивали каждого на своем пути, не делая различий — будь то слуга или солдат, мужчина или женщина. Такеши приказал лишь не трогать детей — потому что сейчас в поместье Тайра могли остаться лишь два ребенка: внук Нобу и Хоши.

Их присутствие недолго оставалось тайной для солдат Тайра. Ветер, разнесший дым и крики по поместью, выдал их. Впрочем, Такеши не намеревался прятаться: его отряд, не таясь, продвигался вперед, и вскоре на их пути появились первые самураи.

— Сомкнуть строй! — крикнул Минамото, оглядываясь по сторонам.

Нельзя было допустить, чтобы самураи Тайра прорвались сквозь их линию и атаковали со спины. Первые удары они встретили, сгруппировавшись в боевое построение — энгэцу[56] — и вознаградив нападавших градом стрел. Пахло гарью, и по земле вокруг их ног стелился дым, поднимаясь все выше и выше и постепенно окрашивая воздух в серый цвет.

Такеши нетерпеливо вращал катану запястьем, смотря вперед: от солдат Тайра их отделяли считанные шаги. Спустя несколько мгновений он со свистом рассек воздух и обрушил свой первый удар на одного из них.

Время переставало существовать всякий раз, как он брался за меч. Такеши не отвлекался на солнце, если оно светило, на дождь, если он шел, на кровь, если она сочилась, на крики, если они раздавались. Он помнил лишь о своих людях и о своих врагах; видел лишь свою катану и чужое оружие; знал лишь то, что должен победить. Он не ведал страха — ведь каждый самурай живет, чтобы умереть.

Сражаться одной рукой ему все еще было непривычно, но к своей главной битве Такеши был готов. Вдалеке пел боевой рог — бесчисленное множество раз они сражались под его звуки, но сегодняшняя битва врежется в память каждого из них.

В любом сражении запоминались обычно лишь первые несколько минут, даже если оно и растягивалось на долгие часы. Все, что происходило после, сливалось в одну нескончаемую череду событий, и было не разобрать лиц тех, кого Такеши убил, через кого перешагнул, и чья кровь забрызгала его лицо и одежду.

Они смогли отбросить подоспевший к ним отряд Тайра и, сохраняя прежнее построение, начали медленное продвижение вперед.

— Держать строй! — кричал Минамото, оглядываясь по сторонам.

Он слышал громкое дыхание Мамору у своего левого плеча — тот шагал с ним в ногу и вторил каждому движению, ни на секунду не оставляя его культю незащищённой. Беглым взглядом Такеши подмечал следы прежней, обычной жизни, которую вели люди в поместье до нападения: валялись неподалеку брошенные кем-то ведра с расплескавшейся водой, лежал на земле мешок риса, разорвавшийся от падения пополам, билась на ветру вывешенная сушиться одежда.

Он уловил свист летящей стрелы за мгновение до того, как она вошла бы в тело кого-то из его солдат, и крикнул:

— В стороны!

Их построение тотчас разбилось, и привыкшие безоговорочно подчиняться самураи рассыпались по всем направлениям света. Взвизгнув в последний раз, стрела вошла в землю — задрожало ее древко — и за ней последовал еще десяток.

— Там! — кто-то из его людей указал рукой на юг, и Такеши увидел вдалеке солдат Тайра, забравшихся на крышу минка. На открытой земле его отряд был перед ними словно на ладони — беззащитен и очень хорошо виден.

Он принял решение мгновенно и, толкнув плечом Мамору, побежал. Минамото петлял, будто раненое животное, резко меняя направление бега — только так можно было спастись от удара на открытой местности. Позади, наверху и по бокам от него оглушительно свистели стрелы; глаза резал горький дым разгоравшегося пожара. Кто-то кричал, и в суматохе Такеши не мог разобрать, кому принадлежал голос.

Мамору держался позади, закрывая его спину. Мальчишка не отставал и не сбивался с шага, несмотря на стремительность Минамото и неожиданность его перемещений.

— Господин! — его крик заставил Такеши насторожиться, а спустя еще секунду он сам почувствовал чужое присутствие справа. Развернулся, выставив перед собой обнаженную катану, и бежавший к нему солдат напоролся на нее, не сумев вовремя остановиться. Минамото двинул рукой вперед и вверх, еще плотнее насаживая мужчину на лезвие, и услышал его последний булькающий хрип.

Где-то позади закашлялся Мамору, а Такеши надавил на слезящиеся от дыма глаза. Он оттолкнул от себя мертвого солдата, и тот рухнул на землю прямо ему под ноги. Наклонившись, Минамото полами его куртки стер с катаны кровь. Вокруг ничего нельзя было разглядеть и на пару шагов вперед — воздух казался серым и горечью оседал на языке при каждом вдохе.

— Нужно найти стену, — Такеши оглянулся на Мамору и, насторожившись, прислушался. Приглушенные звуки битвы доносились до них будто сквозь слой плотной ткани. Они забрели слишком далеко вглубь поместья, пока убегали от стрел.

Все шло совсем не так, как они задумали изначально. И сейчас, пока они бежали по поместью Тайра, не видя ничего перед собой, и вдыхали прогорклый воздух, Такеши был готов признать, что их изначальный план был планом самонадеянных юнцов, уставших брести по колено в грязи.

Из густого дыма им навстречу метнулись три тени, и Минамото отпрыгнул назад.

— Это он! — выкрикнул один из солдат. — Это Такеши Минамото!

Мужчина растянул губы в неприятной усмешке и принялся вращать запястьем катану. Самураи окружили их и, переглядываясь друг с другом, выгадывали удачный момент для нападения. Умирать не хотелось никому, и каждый из них знал, что тот, кто первым станет под меч Такеши, — умрет.

Минамото ждать не стал. Воспользовавшись их замешательством, он бросился вперед и скрестил катану с одним из людей Тайра. Его удар высек из стали искры, а мужчина отступил на пару шагов под его натиском, ошеломленный нападением. Верный себе, Такеши рубился яростно и быстро, заставляя вскипать в жилах кровь. Оберегая культю, он закрутился на месте, когда слева на него налетел второй самурай. Сейчас ему остро не хватало еще одного меча в левой ладони — он привык атаковать с обеих рук.

Его катана мелькала в воздухе, оставляя после себя почти осязаемый след, и лезвие тускло блестело — такое же серое, как и дым вокруг.

— Обходи его!

Насторожившись, Такеши покосился вбок. Второй самурай пытался зайти в его слепое место — так, чтобы Минамото не мог видеть его передвижения. Но Такеши умел сражаться и с четырьмя противниками одновременно; неужели они надеялись загнать его в ловушку вдвоем, да еще и столь безыскусным способом? Тренированным движением он снес голову одному из них, а второму вогнал катану в живот почти по рукоять, набрав силу и скорость при стремительном повороте.

Когда Такеши поднял взгляд, Мамору в паре шагов от него добивал третьего самурая. До них вновь донеслась песня боевого рога, и Минамото вздрогнул. Им уже давно следовало открыть ворота.

— Идем, — Такеши побежал в сторону, где звучал их рог, перешагнув через солдата под своими ногами. Он чувствовал быстрый ток крови по жилам, и пыл короткой стычки подстегивал его желание сражаться. Он тосковал по чувству тяжести в правой руке и по ощущению рукояти катаны, сжатой в ладони.

Чем дольше они бежали, тем сильнее развеивался дым, и перед их взглядом мелькали доказательства поспешного ухода людей из поместья. Они оказались не готовы к армии Нарамаро у своих ворот, хотя наверняка узнали о ее приближении задолго до сегодняшнего утра.

Такеши перешел на шаг, когда по правую руку увидел на земле распластанное тело в одеждах с символом клана Минамото. Он склонился над ним и узнал одного из своих самураев. Тот был убит ударом в живот.

Мамору позади подавил судорожный вздох и стиснул зубы, борясь с желанием поднести ладонь ко рту, будто девчонка. Такеши вытер с лица пот рукавом куртки из грубой ткани и зашагал вперед. Они оказались в той части поместья, где жили солдаты и слуги — небольшие минка стояли близко друг к другу, образовывая ровные линии.

— Сколько нас осталось, как думаете?

Такеши пожал плечами и промолчал. Ответа на вопрос Мамору у него не было. Он услышал негромкое ржание и остановился, резко вскинув руку, чтобы предупредить мальчишку. Минамото повернулся к нему и кивнул в сторону, откуда доносились звуки. Они могут натолкнуться на отряд Тайра, если не будут осторожны.

Двигаясь вдоль стен минка и скрываясь в сероватом тумане, в котором смешался дым и уходящие утренние сумерки, они подкрались к лошадям. Такеши выглянул из-за стены и выдохнул про себя: три жеребца были привязаны к крыльцу, позабытые своими хозяевами.

— Господин? — шепотом позвал Мамору.

— Кажется, пусто, — также тихо отозвался Минамото, внимательно оглядываясь по сторонам.

Убедившись, что никто не поджидает их на крышах соседних минка, он ступил вперед из тени стены. Уловившие присутствие чужаков лошади зашевелили ушами и испуганно заржали.

— Тише, тише, — Такеши пошел к ним, протянув руку.

Конь, которому он положил ладонь на нос и принялся поглаживать, настороженно перебирал копытами, но больше не ржал. Он был не оседлан, как и два других, лишь на морду была надета уздечка.

Такеши забрался на него и, кивнув Мамору, принялся стаскивать с себя куртку, на которой были вышиты гербы Минамото. Если юноша и удивился, то никак этого не показал, и, вторя своему господину, кинул на землю свою куртку.

Минамото не верил в богов, но если они существовали, то сегодня одарили его своей милостью сполна — в тот момент, когда на его с Мамору пути появились лошади.

Ветер свистел в ушах от быстрой скачки, из-под копыт лошадей вылетали куски земли, а проносящиеся вокруг здания и деревья сливались в одно грязно-зеленое пятно. Такеши распластался на коне, вжавшись в него голой грудью так сильно, как только мог. Его не должны были узнать раньше времени, и потому он не хотел показывать лица.

Вдоль стены царил хаос. В воздухе висел удушающий запах паленой плоти, и вверх поднимался дым от тлеющей древесины. Земля под ногами, истоптанная сотней шагов, превратилась в хлюпающее болото: солдаты увязали в нем, когда спешили затащить на стену бочонки со смолой, когда бежали в ближние минка, чтобы пополнить запасы стрел. Такеши слышал людские крики и ржание перепуганных лошадей, слышал, как за стеной пел их боевой рог, а со стены с шипением падали вниз пропитанные горящей смолой колеса от повозок. Где-то наверху звенела сталь — первым самураям из войска Нарамаро удалось по лестницам и веревкам взобраться на стену.

Он промчался мимо солдат, продрался сквозь шум и хлюпающее болото под ногами, потеряв где-то по пути Мамору, и достиг ворот. Прежде, чем люди опомнились, прежде, чем кто-то заметил его издалека и вогнал стрелу в левое плечо, Такеши убил двух стражников, перерубил толстые веревки и всем телом буквально рухнул на рычаг, которым запирались ворота.

Бесшумно, без единого скрипа неповоротливые, тяжелые створки подались внутрь, приоткрывшись, а остальное довершили самураи из их войска, когда навалились на ворота и буквально продавили их, бесконечной лавиной хлынув внутрь поместья Тайра.

На какое-то время Такеши лишился сознания — сказался удар стрелы, и к тому же его порядочно потрепали собственные солдаты, пока проходили через ворота. В толкотне и сумятице ему сломали пару ребер и едва не раздробили плечевую кость левой руки. Он очнулся, уже когда почти все их небольшое войско оказалось внутри поместья и рассредоточилось по всем его уголкам.

Минамото сплюнул кровь и огляделся, держась правой рукой за отбитые бока. Поместье Тайра горело — не так, как пару часов назад, когда им удалось поджечь лишь десяток минка, влажных и напитавшихся снегом за долгую зиму. Сейчас пожар разгорался в каждом доме, и никакая мокрая древесина не могла остановить самураев из его войска, поджигавших все новые и новые факелы. Тайра ненавидел не только он.

Наверху на стене все еще скрежетала сталь, и Такеши пошел туда. Холодный воздух кусал обнаженную кожу, но Минамото не чувствовал. Как не чувствовал он и боли в сломанных ребрах, и обломка стрелы, что торчал из левого плеча. Так бывало с ним почти всегда: угар битвы полностью вытеснял все иные ощущения. Ему хотелось лишь вскидывать и вскидывать катану и убивать врагов. Боли не было, усталости не было, страха не было — лишь желание сражаться, заполнившее все тело.

Ему навстречу попался безусый, перепуганный мальчишка, который умер от его удара прежде, чем успел струсить вновь. Такеши оттолкнул его от себя, и юноша рухнул со стены вниз. А потом Минамото улыбнулся, потому что в нескольких шагах от себя он увидел Асигаку. Лучшего полководца Тайра, с которым Такеши впервые встретился в сражении еще восемь лет назад. Полководца, в битве с которым был ранен его отец. После битвы с которым его отец умер.

Асигака был ранен в бок: его руки и светло серое кимоно были залиты кровью.

«Тем лучше, — подумал Такеши. — Тем лучше».

Лицо самурая переменилось, когда он заметил приближение Минамото. Асигака поднялся с колен, держась за стену, и стиснул в руке катану.

— Не ожидал увидеть тебя живым, — процедил тот сквозь зубы, наблюдая за мягкими, обманчиво спокойными шагами Такеши. В отличие от него, самурай видел и стрелу в левом плече, и вмятины на ребрах. Видел и понимал, что они означают.

— Больше не увидишь, — Минамото понял, что ему больно говорить: что-то мешалось, царапалось внутри при каждом вдохе. Но раздумывать было некогда, потому что Асигака пошел вперед. Даже будучи раненым, он оставался опаснейшим противником.

Такеши едва успел вскинуть катану — его противник двигался стремительнее ветра. И теперь уже он сам оказался застигнут врасплох и был вынужден обороняться: он медленно шагал назад, выставив перед собой меч, словно щит. Лицо Асигаки мелькало на расстоянии вытянутой руки, и Минамото видел, насколько шальной был у того взгляд. Людям Тайра уже нечего было терять в этой битве.

В какой-то момент он оступился и завалился на спину, нелепо выставив назад левую руку, словно она все еще могла смягчить его падение. Упав с высоты своего роста, Такеши отбил себе лопатки и затылок, и на мгновение задохнулся от боли, раскаленной петлей стегнувшей его по ребрам.

Асигака навис над ним и уже занес катану, когда Такеши резко вытолкнул вверх ноги — их удар пришелся прямо в раненный бок самурая. Тот взвыл и прокусил до крови губы, попятился, зашарил в воздухе руками, будто слепец, ища для себя опору. Такеши тяжело откатился в сторону и медленно поднялся, пошатываясь.

Не так, ох, не так он представлял себе когда-то сражение с Асигакой. Они больше походили нынче на двух стариков, которым взбрела в голову дурная идея скрестить катаны, чем на великих самураев своей эпохи, мастеров боевых искусств, славных своим умением обращаться с мечом.

Скривившись, Такеши вновь сплюнул кровь и побежал — насколько был в состоянии — вперед, к Асигаке, который еще не оправился от сокрушительного удара в бок. Они оба были слабы и измотаны, но их катаны, соприкасаясь, высекали искры всякий раз. В их жилах вместо крови текла густая, застарелая ненависть; она толкала их вперед, даже когда ноги отказывались идти, а руки — держать катану. Холодный ветер хлестал их в спину, так и норовил сбить с ног, но оба были равнодушны к его ледяным порывам.

Такеши вкладывал в каждый удар всю свою ненависть и злобу, наваливался на катану изо всех оставшихся сил, пытаясь продавить Асикагу и сломить его сопротивление. И каждый раз самурай отбрасывал его, распрямлялся и нападал в ответ.

Едкий пот застилал глаза, мокрые, растрепанные волосы хлестали их по лицам, но для каждого в тот момент существовали лишь катана, являвшаяся неотъемлемым продолжением руки.

Все закончилось в одно мгновение. Асигака бросился вперед и, готовясь к удару, раскрылся, забыв о защите. Он рубанул Такеши катаной по левому плечу, а Минамото всадил ему меч в живот. Самурай закашлялся кровью, выплескивая ее на себя при каждом новом хрипе, и Такеши смотрел ему в глаза все время, пока тот умирал, и лишь крепче стискивал рукоять меча да дергал им вперед.

Когда Асигака повис на катане безвольным мешком, Такеши позволил ему упасть и сам рухнул на колени подле. Израненное левое плечо кровило, не переставая, а в легких, казалось, что-то булькало, когда Минамото вдыхал. Он скривился и запрокинул голову, упер затылок в стену и посмотрел на серое небо с низкими облаками, распростершееся над ним.

«Хороший день», — подумалось ему, когда он закрыл глаза.

Ему бы встать да спуститься вниз, быть там, в гуще битвы, когда ликующие крики возвестят о победе их объединенного войска. Ему бы радоваться вместе с Нарамаро да верхом на Молниеносном объезжать выгоревшие дотла минка и усеянную мертвыми телами землю.

Но он, пожалуй, слишком устал, даже чтобы протянуть руку за своей катаной. Слишком устал и не чувствовал ни радости, ни облегчения. Такеши знал, что они придут позже — вместе с горечью из-за погибших, вместе с удовлетворением от свершенной, наконец, мести, вместе с тоской по отцу, который этого не застал.

Но пока что Такеши чувствовал лишь опустошение.

Спустя какое-то время он заставил себя отрезать от кимоно Асикаги наименее запятнанный кусок и приложил его к левому плечу. Только сейчас он почувствовал, что обломок стрелы торчит из его тела чуть повыше лопатки. Такеши было не с руки вытаскивать его самому, и он, поднявшись, медленно пошел прочь.

Первые встретившиеся ему на пути солдаты не узнали его и едва не обнажили катаны. Они опомнились вовремя, когда заметили отсутствующую левую руку. Они могли не знать его в лицо, но о том, что Такеши Минамото нынче был одноруким, знали все.

— Дайте мне плащ, — сказал он самураям из клана Татибана, разглядев фамильный герб на их одежде.

Сразу трое потянулись к завязкам плащей, а четвертый — зорче других — достал из мешочка на поясе чистых тряпок. Он шагнул вперед, держа их в вытянутой руке, не совсем уверенный в том, что намеревался сделать.

— Рану сперва нужно прижечь, — сказал Такеши, но тряпки взял, заменив ими грязный обрывок плаща Асикаги.

Он пошел — похромал — дальше, оставив озадаченных солдат позади. Наверное, они представляли его совсем другим. Он и сам представлял.

Земля под ногами была усеяна мертвыми и умирающими. Самураи с заплечными мешками наперевес бродили между ранеными и искали тех, кому еще можно было помочь.

В те минка, что уцелели в огне — а такие еще оставались — приносили раненых; а кто-то, кто мог ходить, шагал к ним сам. Туда же таскали воду, там же разводили костры и нагревали мечи, чтобы прижигать раны.

Такеши бродил по поместью, чувствуя себя тенью: впервые после битвы он был так далеко от ее средоточия, впервые не разделял радость победы с равными себе — с главами и наследниками великих кланов.

Он наблюдал за всем будто бы со стороны, пока подле одного из таких костров не заметил Мамору. Мальчишка выглядел вполне сносно: немного потрепало в битве, но и только. Он же, видно, и вовсе считал свое ранение пустяковым, поскольку совершенно о нем не пекся и все больше подсоблял другим.

— Мамору, — позвал Такеши, приблизившись на расстояние пары шагов.

Сын Яшамару подскочил на месте и, как и все самураи, что не ухаживали за ранеными, склонился.

— Довольно, — Минамото махнул рукой. — Хватит.

Он опустился на нижние ступеньки крыльца и скинул на землю плащ. Глаза Мамору, заметившего его раны, слегка расширились, и мальчишка решительно к нему подошел. В несколько рук солдаты обработали его увечья: вытащили из тела стрелу, прижгли плоть, разрубленную ударом Асигаки, туго стянули сломанные ребра.

— Мы их одолели, Такеши-сама. Одолели, — бестолково шептал Мамору, пока возился с его ранами.

Мальчишке не требовалось ответа, но Минамото ему кивал. Их солдаты были вправе радоваться, потому что минувшая война выдалась поистине изнуряющей. Но сегодня эта радость была как никогда тихой: сказывался и долгий поход, когда они пересекли половину страны, и последние недели, подточившие силы самураев, и все еще чувствовавшаяся неопределенность. Ведь пока никто не нашел Нобу Тайра — ни живого, ни мертвого.

Когда Мамору закончил обрабатывать его раны, Такеши откинулся на деревянные поручни и прикрыл глаза. На том же самом месте спустя час его нашел Нарамаро. Минамото пил обжигающий травяной настой, когда услышал знакомые шаги. Он едва успел встать, как оказался в крепких объятиях Татибана.

— Нарамаро, — прошипел Такеши, зажмурившись от боли. — Асигака не справился, но ты меня погубишь.

— Я так и думал, что это ты. Самураи нашли его тело и рассказали, — Татибана освободил его от своей удушающей хватки, но продолжал крепко стискивать правое плечо. И Минамото не спешил отстраняться.

Нарамаро улыбался — так, как умел улыбаться только он, невзирая на происходящее вокруг, несмотря ни на что. Такеши окинул его беглым взглядом и не увидел серьезных ранений.

— Ты точно сражался? — хмыкнул он.

— Просто я не пропускал те занятия, где нас учили обороняться, — весело отозвался Татибана.

Сколько Такеши себя помнил, его всегда удивляла в Нарамаро легкость, способность отстраняться от происходящего и радоваться наступившему моменту.

— Это ты открыл ворота? — когда Татибана заговорил, то уже не казался веселым.

Минамото коротко кивнул. Какое имеет значение, кто повернул тот рычаг? Сражения не выигрываются в одиночку.

— Мы победили благодаря тебе, — сказал Нарамаро, и Такеши фыркнул.

Самураи из клана Татибана, стоявшие за спиной своего господина, согласно зашумели. Их волнение передалось и окружавшим их солдатам, и когда Минамото обернулся, то увидел, что все взгляды направлены на него.

— Мы победили благодаря всем, — спокойно отозвался он. — Сражения не выигрываются в одиночку, — он озвучил вслух то, что давно крутилось в голове. — И хватит об этом.

Глава 43

После войны. Часть I

«… наши люди радуются победе, но мы так и не нашли в поместье Нобу Тайра. Я лично осмотрел каждого мертвого и каждого раненого, но его среди них нет. На третий день солдаты приволокли к нам с Нарамаро служанку. Она говорит, что видела, как небольшой конный отряд покинул поместье незадолго до того, как первый раз прозвучал наш боевой рог. И вскоре мы узнали, что Тайра забрал с собой кое-что из фамильных ценностей.

Я уверен, что он бежал в горы. Это единственное, что ему оставалось.

Нарамаро будет приводить в порядок дела в поместье, а я отправлюсь следом за Нобу. Война не окончена, пока он жив», — Наоми свернула свиток и стиснула ладонями колени.

Она перечитывала письмо Такеши вновь и вновь, уже в который раз.

Это было его первым посланием с того дня, как он оставил ее в поместье Асакура. Наоми провела там долгие недели, залечивая раны, и все то время от Такеши не было вестей.

До поместья Асакура доходили слухи — один ужаснее другого. Наоми не хотела в них верить, но оказалось, что правда — куда ужаснее.

«… Фухито совершил сэппуку, — писал Такеши. — Он хотел, чтобы его дочь воспитывалась в клане Минамото. Я не знаю, как скоро весть о случившемся дойдет до Ёрико, но уверен, что она последует за мужем. Тебе придется сообщить Акико-сан о том, что ее племянница останется жить в нашем поместье».

Пользуясь своим одиночеством в рикше, Наоми тяжело вздохнула. Яшамару-сан сказал, что они достигнут поместья Минамото в ближайший час. Уже очень скоро она встретится с Акико-сан. Она пока не представляла, как у нее повернется язык сообщить такие новости. И знала ли Акико-сан о смерти брата? Успели ли такие слухи дойти до нее? И еще Ёрико-сан…

Порой Наоми казалось, что у нее не хватит духу. О, как же она злилась на Такеши первые дни. Он поставил ее в такое положение! Он сам гоняется по стране за призраком своего прошлого — за стариком Тайра — а она из-за его отсутствия будет вынуждена объясняться с Акико-сан. Как же это было несправедливо и нечестно!

Спустя время злость и раздражение утихли, и Наоми, успокоившись, смогла вновь начать мыслить здраво. Уж чьей вины не было во всем — так это вины Такеши. Ей бы все равно пришлось объясняться с Акико-сан, даже не отправься ее муж по следам Нобу — ведь она вернулась бы в поместье Минамото раньше него.

Но Наоми по-прежнему была в отчаянии и не могла подобрать слов для Акико-сан.

«Я выиграл эту войну и скоро вернусь домой. Увижу тебя и свою дочь. Как и обещал тебе, помнишь?».

Волна горячей нежности затапливала сердце Наоми каждый раз, когда она читала эти строки. Ее муж выжил. Ее муж победил. И очень скоро он вернется в поместье, и они будут жить вместе — и счастливо.

Качнувшись, рикша плавно остановилась, и Наоми прислушалась. Где-то неподалёку громко и эмоционально о чем-то спорили — но слов ей было не разобрать. Заинтересовавшись, она уже собралась было выглянуть из рикши, но вовремя осеклась. В стране все еще было небезопасно, и лучше ей не показываться лишний раз снаружи, пока они не окажутся под защитой стен родового поместья.

— Наоми-сан, — ее уединение прервал Яшамару-сан, выглядевший, против обыкновения, изрядно раздосадованным. — Стражники на воротах не верят, что в рикше именно вы. Вас не затруднит выйти и им показаться?

Она поймала себя на мысли, что хихикает, будто девчонка. Забавно, что их не пускают в поместье.

Она отошла от рикши на десяток шагов и подняла вверх раскрытую ладонь. Она почти помахала стражникам, почувствовав секундную радость. Она вновь оказалась дома. Наоми думала, что не решится куда-либо выбраться из поместья в ближайшие десять лет. Каждый раз, как она покидала его стены, случалось что-то очень плохое.

Она вернулась в рикшу, и их небольшой отряд на сей раз беспрепятственно прошел через ворота. Небо в то утро было удивительно голубым, а солнце — почти по-весеннему теплым. И Наоми почти не куталась в свой плащ, хотя отчаянно мерзла в минувшие недели. Совсем скоро с земли окончательно сойдет снег, и на деревьях набухнут почки, распустится первая молоденькая листва, в саду зазвенит привычно ручей, и зацветет сакура. И по воздуху будет плыть ее сладкий, дурманящий голову аромат, и будет светить яркое солнце…

И закончится война, и Такеши вернется домой.

В те секунды Наоми испытывала полное и безграничной счастье. На пару мгновений она даже забыла о Акико-сан, о смерти Фухито-сана, забыла обо всем! Ей так хотелось бесконечно долго любоваться раскинувшимся над землей небом — безграничным и ярко-голубым.

Акико-сан встречала их на крыльце, держа на руках дочь Наоми. Вторая малышка стояла подле нее, смешно покачиваясь на ножках и ладошками цепляясь за подол кимоно своей тети. Каким безмятежным было озаренное улыбкой лицо Акико-сан!..

«Нарамаро-сан мог бы приехать и рассказать невесте все сам», — неожиданно подумалось Наоми, и она прикусила губу. Но тотчас расцвела яркой улыбкой, потому что Акико-сан спускалась к ней вместе с дочерью.

Наоми взяла на руки малышку, и у нее защемило сердце. Она провела у Асакура почти месяц, но как же сильно изменилась ее дочь за столь недолгое время! Она будто бы повзрослела, и взгляд стал совсем осмысленным. И вот сейчас малышка настороженно рассматривала незнакомую женщину, которая точно также рассматривала ее саму.

— Я твоя мама, малютка, — прошептала Наоми, с удивлением обнаружив, что пушок на голове ее дочери потемнел.

— Она очень подросла, — сказала Наоми, посмотрев на Акико-сан.

— Правда? — откликнулась та. — А я совсем ничего не заметила.

Минамото кивнула. Ей больше не хотелось поскорее передать девочку прочь из своих рук, не хотелось от нее отстраняться. Малышка смешно хлопала глазенками, и ее длинные, пушистые ресницы доставали почти до мягких щечек.

Наоми затопила волна доселе неведанной нежности, и она прикоснулась губами к темечку дочери, крепко зажмурившись. Как же она была виновата… как же она могла быть столь холодной с ней в прошлом? Наоми хотелось прижать малышку к себе и никогда не отпускать, хотелось крепко-крепко ее стиснуть, нашептывать на ушко признания в бесконечной любви. Как, оказывается, она скучала по своему ребенку.

Через силу Наоми все же взяла себя в руки и оторвалась от разглядывания дочери. Она поудобнее подхватила ее и поднялась по ступенькам внутрь главного дома поместья. Ей все еще предстоял очень непростой разговор.

— Я так рада тебя видеть, — сказала Акико-сан, взяв на руки племянницу. — Так рада.

— И я, — отозвалась Наоми, и это было правдой лишь наполовину.

— Я получила от Нарамаро-сана письмо, — Фудзивара едва ли не щебетала от счастья. — Он обещает скоро приехать.

— Правда?.. — задумчиво протянула Наоми.

Ее сердце сперва испуганно ухнуло вниз, но потом она почувствовала неимоверное облегчение. Кажется, Нарамаро-сан не стал сообщать невесте плохие новости в письме. Что ж. Он сможет рассказать ей все лично, когда доберется до поместья. А она, Наоми, пока помолчит.

Ведь письмо от Такеши могло и задержаться в дороге, и принесший его солдат мог сбиться с пути, и дурные вести могли дойти до нее с опозданием.

Наоми прикусила губу. Конечно, недолжно было ей так поступать. Но нежелание становиться горевестником было куда сильнее чувства стыда.

— Я приказала наполнить тебе с дороги купель, — Акико коснулась ее плеча. — А я пока приготовлю для нас чай.

— Спасибо.

— Госпожа! — в коридор выскочила запыхавшаяся Мисаки. — Я услышала, что вы вернулись!

Глаза девочки сияли подобно солнцу. Казалось, она была вот-вот готова сорваться с места и броситься Наоми на шею и с трудом себя сдерживала.

— Мисаки, — Наоми по-матерински ей улыбнулась. Она и впрямь чувствовала, что вернулась домой. — Ты уже видела Яшамару-сана?

Девочка кивнула, и они вместе вошли в спальню.

— Такеши хвалил твоего брата, — сказала Наоми, баюкая на руках дочь.

Конечно, она слегка приукрасила слова мужа. В письме он отозвался о Мамору как о «сносном» мальчишке.

— Такеши-сама скоро вернется?

— Я надеюсь. Но сперва он должен выследить Нобу Тайра…

Не договорив, Наоми замолчала, потому что малышка, до той секунды забавно перебиравшая ручками в воздухе, вдруг положила крошечную ладонь ей на подбородок. Внутри нее все перевернулась уже в который раз, и она подумала, что однажды просто задохнется от нахлынувшей вдруг любви.

— Ты поняла, что я говорю о твоем отце? — нежно прошептала Наоми, смотря в широко распахнутые глазки дочери. — Он вернется совсем скоро, вот увидишь.

— Акико-сан нашла для вашей дочери кормилицу. Она хорошая женщина, — Мисаки смотрела на нее, старательно пряча удивление. Она еще помнила, как ее госпожа отворачивалась от дочери и не желала брать на руки лишний раз.

— Спасибо, — несколько рассеянно отозвалась Наоми, баюкая на руках малышку.

«Я должна была смотреть на тебя каждую минуту с момента твоего рождения. Я должна была не отводить взгляда, — тоскливо думала она. — Я должна была кормить тебя сама и никогда не отпускать».

Нехотя она передала дочь Мисаки, чтобы раздеться. Ее раны почти затянулись и уже не болели — только ныли ночами, и на память от визита к Асакура у нее остались две новых отметины на теле.

— Наоми-сан?! Что это?.. — Мисаки в ужасе смотрела на нее.

— Последствия заключения брака с Такеши Минамото, — она хмыкнула и махнула рукой.

На самом же деле ей не было ни смешно, ни спокойно. Ее уже пытались отравить и похитить, и только чудо помешало тогда. Теперь же она оказалась на пути стрелы, нацеленной в ее мужа. Она убила своего отца, потому что он пошел против Минамото, а ее маленькая дочь должна будет выйти за наследника клана, который не был им дружественен.

Своего мужа за все прошедшее время она видела от силы два месяца и была вынуждена одна справляться с последствиями развязанной им войны: голодом среди крестьян, скудными запасами, осадным положением поместья, нуждами самураев и солдат. И сколько так еще будет продолжаться, она не знала. Лишь подозревала, что до конца ее жизни.

Выкупавшись, Наоми с помощью Мисаки надела кимоно и завязала волосы в высокий узел на затылке. Настало время возвращаться к обязанностям хозяйки поместья Минамото.

* * *

Он намеренно не стал посылать вестей о скором возвращении. Не потому, что хотел кого-то удивить, появившись в один день на землях клана. И не потому, что хотел оставить в тайне ото всех свой путь. Но потому, что хотел застать обыденную жизнь поместья. Он не желал ни торжественной встречи, ни связанной с ней суеты. Такеши намеревался застать всех посреди их повседневных забот и дел, словно он не возвращался после долгого, слишком долгого отсутствия, а уезжал лишь на пару дней.

Он и его небольшой отряд промчались по землям Минамото, остановившись лишь раз у ручья, чтобы напоить лошадей. И потому сумели обогнать слухи, обычно расползавшиеся со скоростью ветра, о его пути. Разумеется, самураи, охранявшие ворота поместья, сперва не поверили своим глазам, завидев вдалеке стяг, который имел право носить лишь глава клана. Удивление и шепот сопровождали Такеши, пока он, взяв под узды Молниеносного, медленно шел по дороге к главному дому.

Самураи и слуги кланялись ему и оборачивались вслед, подолгу не отводя взглядов. Его не просто не ждали увидеть, некоторые уже верили, что он не вернется никогда — столько времени прошло! Да и слухи по стране ходили самые разные: будто он и затерялся в горах, и давно уж погиб, все пытаясь догнать Нобу Тайра, и решил стать отшельником-монахом, поселившись в одном из монастырей.

Но вот он был здесь — живой, из плоти и крови, — шел в тени деревьев, чья густая листва надежно укрывала от жарких солнечных лучей.

Когда до главного дома оставалось несколько тё, на гравийной дорожке показался Яшамару. Такеши уже забыл, когда видел его настолько растерянным.

— Такеши-сама, — самурай, впрочем, быстро справился с нахлынувшими эмоциями и почтительно склонился. — Отрадно видеть вас дома.

Минамото кивнул ему и, подойдя, стиснул плечо. Взгляд Яшамару вдруг лихорадочно забегал, а весь он разом напрягся, окаменел. Такеши не нужно было оборачиваться, чтобы понять. Ведь он знал, что за его спиной идет Мамору, и сейчас отец увидел сына.

Хмыкнув, он зашагал вперед. Бывали моменты, когда даже столь преданные самураи, каким был Яшамару, забывали о своем долге перед даймё и о самом даймё, и становились лишь отцами. Ему самому предстояло вскоре испытать подобное. Сегодня он увидит дочь.

Одна из служанок сказала ему, что Наоми с детьми пошла к ручью. С детьми. Кроме дочери, у него теперь есть и маленькая воспитанница — будущая наследница Фудзивара. Такеши знал, что ему следует встретиться с Хиаши-саном в скором времени и все обсудить. И еще раз посетить Асакура. И вновь собрать глав и наследников кланов в императорском дворце. Нужно было заключать договоры и устанавливать сёгунат, определять порядок его избрания на годы вперед.

Его война окончилась; пришло время дипломатии и закулисных интриг.

Углубившись в сад, Такеши сошел с гравийной дорожки и по вытоптанной тропинке зашагал к ручью. На деревьях плясали солнечные лучи, проникавшие сквозь густую листву. Утомленные жарой, изредка пели птицы, звенели стрекозы в высокой траве. Прежде он нечасто бывал в этой части поместья.

Он увидел Наоми и одновременно услышал ее смех. Она подбрасывала в воздух ребенка и, поймав, кружила на вытянутых руках. Под его ногой треснула ветка, и она обернулась. Распущенные волосы, в которых запутались солнечные лучи, рассыпались по ее плечам. Ее лицо все еще хранило отзвуки улыбки и смеха, когда она взглянула на Такеши. На ее летнем, светлом кимоно был вышит цветочный узор.

Он никогда не забудет того, как увидел ее — у ручья, окруженную солнечным светом, улыбавшуюся их дочери.

— Мне не кажется? — спросила Наоми, когда миновала первая оторопь. — Это и правда ты? — и словно не рассчитывая на его ответ, она торопливо подошла к нему, ладонью провела по плечу. И сразу же поцеловала, немало удивив и его, и саму себя.

Такеши обхватил ее единственной рукой, пропустил распущенные волосы сквозь пальцы и отстранился, лишь когда зажатая между родителями девочка недовольно захныкала.

— Посмотри. Это твоя дочь, — Наоми подняла на него сияющий взгляд.

Малышка на руках матери разглядывала его совсем осознанно и казалась такой большой. Он ожидал увидеть младенца… впрочем, о чем он думал?!

— Она похожа на тебя, — бездумно отметил он и протянул указательный палец малышке, которая тотчас крепко за него схватилась.

— Я знаю, — довольно ответила Наоми и легонько подула на вьющиеся волосы дочери, отчего та беззубо заулыбалась и защебетала на своем языке.

— Хочешь подержать? — спросила она спустя пару минут, в течение которых Такеши не отводил от дочери взгляда. И, не став дожидаться ответа, положила ему на левую руку малышку и не отпускала до тех пор, пока он покрепче не обхватил ребенка правой.

Девочка замерла, оказавшись на руках у незнакомца. Она настороженно изучала его лицо и то и дело поглядывала на мать. Наоми же, щекой прижавшись к плечу Такеши, с улыбкой смотрела на нее в ответ.

Много позже она будет вспоминать это утро как одно из счастливейших в своей жизни.

— Она очень красивая, — понизив голос, сказал Такеши.

Буря чувств, которая им овладела, не поддавалась описанию. Ведь не так давно он смирился с тем, что никогда не станет отцом и не возьмет на руки своего ребенка, а клан Минамото будет уничтожен и предан забвению.

А теперь его дочь забавно — и впрямь забавно — покряхтывает у него в руках, смотрит на него глазами его жены, а в ее лице он видит черты своего отца и всех Минамото до него.

— Конечно же. Ведь она похожа на меня, как ты и сказал, — Наоми вполголоса рассмеялась. — Идем в дом? — и она мягко забрала у него дочь.

— А где дочь Фухито?

— Мисаки увела ее к кормилице. Малышка слишком раскапризничалась, — она сделала короткую паузу, собираясь с мыслями. — Ты не написал… намеренно?

— Да.

Такеши по достоинству оценил выдержку жены. Он-то предполагал, что Наоми задаст этот вопрос одним из первых.

— Я ждала от тебя письма, — Наоми говорила медленно, тщательно выверяя слова.

Ей было важно донести до Такеши свою мысль, но она боялась сорваться и наговорить от обиды глупостей, и потому сперва хорошенько все обдумывала.

— Если ты не хочешь пышных встреч, их не будет. Но в следующий раз, прошу, не заставляй меня томиться в неведении.

Минамото посмотрел на жену, которая старательно отводила взгляд, и промолчал. Он не знал, как, но у нее получилось заставить его взглянуть на собственные же действия под таким углом.

— И просто непозволительно, конечно, когда никто не знает местонахождения главы клана. А если бы ты пропал по дороге — как бы мы узнали, где начинать поиски?

Слова Наоми и на этот раз остались без ответа, но она в нем и не нуждалась. И уж тем более не ждала, что Такеши вслух признает свою неправоту. Она знала, что он ее услышал, и знала, что была права. И была уверена, что получит от него письмо в следующий раз.

В молчании, в котором не было напряженности, они вошли в дом. Освободив прядь волос из кулачка дочери, Наоми взглянула на Такеши:

— Я приготовлю чай и легкие закуски, если ты голоден. Но сперва уложу малышку спать.

После секундных раздумий Минамото кивнул.

— Но прежде я навещу отца.

Он толкнул двери в спальню, из которой вышел полтора года назад и с тех пор не возвращался. Во всем ее убранстве отчетливо ощущалась рука Наоми: на низком столике с принадлежностями для каллиграфии соседствовала ваза с охапкой полевых цветов. На одном из футонов лежали детские игрушки из дерева — у него самого когда-то были почти такие же. На татами подле окна были аккуратно расстелены разноцветные лоскуты шелка. Рядом с ними Такеши увидел небольшую деревянную дощечку, нож для резьбы и ленты. Кажется, его жена увлеклась созданием деревянной мозаики из лоскутов. Он почти удивился, когда заметил на деревянной подставке бамбуковую флейту-сякухати. Раньше он не наблюдал у Наоми подобных увлечений.

Раздевшись, он забрался в бочку с горячей водой и откинул голову на бортик. Он закрыл глаза, вслушиваясь в звуки вокруг: ветер доносил из сада щебетание птиц, шумела листва на деревьях, растущих вблизи распахнутого окна. Так звучал его дом.

По пути к усыпальнице их клана он зашел в спальню отца. За раздвижными дверьми все осталось, как было, как он запомнил. Даже на низком столике для каллиграфии лежал раскрытый лист пергамента. Такеши мог с легкостью вообразить, как слышит в коридоре шум шагов, и как входит в спальню его отец, садится на татами и берет в руку кисть.

Сколько он себя помнил, в усыпальнице всегда было тихо, темно и прохладно.

Пагоду воздвигли в отдаленной части поместья, под сенью высоких деревьев, что дарили тень даже в самые ясные и жаркие дни. Окна в стенах намеренно прорубили небольшими, чтобы умерших не касался солнечный свет. Такеши прошел дальше вглубь, скользя взглядом по камням с высеченными именами. Поколение за поколением, все Минамото покоились здесь. Когда несколько лет назад его старший брат вырезал свой клан, камнетесы работали днем и ночью, не смыкая глаз. Им пришлось обработать множество грубых камней…

Такеши высек из кремня огонь и зажег свечу, сощурившись, осмотрелся. Он не был здесь с того дня, когда они с отцом развели погребальный огонь для матери и сестер. У подножья каменной плиты с высеченным именем Кенджи он увидел свежие цветы. Такие же лежали напротив плиты с именами его матери и сестер.

Значит, Наоми навещала могилы его родителей, и делала это много чаще его.

Укрепив свечу в одной из глиняных мисок, Такеши опустился на колени перед двумя плитами из грубого, серого камня.

— Вот я и дома.

Когда его дочь подрастет, он приведет ее сюда. Ему самому отец показал усыпальницу клана после пятого дня рождения. С того года он сопровождал Кенджи каждый раз, когда тот навещал могилы предков.

— Нобу Тайра мертв. Все Тайра мертвы. Я вырезал их клан под корень, — говорил Такеши, смотря на имя отца прямо напротив глаз. — Мой брат мертв уже давно. Теперь ваша посмертная жизнь должна быть спокойной.

И у отца, и у матери с сестрами лежали цветки эдельвейса. Согласно Ханакотоба эдельвейс символизирует власть и силу, и потому считается мужским цветком. Но было у него также и еще одно значение — мужество. А его мать была действительно мужественной женщиной.

Иногда Такеши казалось, что он забыл ее лицо, но стоило зажмуриться — и образ матери тотчас вставал перед глазами. Матери, какой он видел ее в последний раз, когда она провожала их с отцом из поместья.

Пробыв еще недолго в усыпальнице, Такеши задул свечу и вышел на свежий воздух. Яркий свет немилосердно резал глаза, и ему пришлось прикрыть их ладонью на обратном пути к дому.

Наоми ждала его у открытого окна, с любопытством наблюдая за чем-то происходящим снаружи. На столе позади нее были расставлены мисочки с угощениями и посуда для чая.

— Мамору играет с Мисаки, — с улыбкой пояснила она, повернувшись в ответ на шум закрываемых дверей.

Она бросила последний взгляд в окно и подошла к мужу, обняла его, прижавшись к груди, и закрыла глаза. Помедлив, Такеши положил руку ей на плечи, мимолетно пожалев, что Наоми убрала распущенные волосы в высокий пучок. Ее теплое дыхание щекотало ему шею. Она подняла голову, встретившись с Такеши взглядом, приподнялась на цыпочки и быстро прижалась губами к его подбородку.

Ее руки вспорхнули к его лицу, кончики пальцев огладили скулы, смахнули со лба отросшие волосы… Наоми вздрогнула, будто что-то ударило ее изнутри, разорвала поцелуй и, запрокинув голову, еще раз посмотрела на мужа. Она очень хорошо помнила, как раньше короткие пряди лезли ему в глаза и постоянно мешались; сейчас же их длины хватало, чтобы заправить за уши. Помнила, как небрежно, нарочито неровно были обрезаны его волосы; сейчас же они были собраны на затылке и перевязаны тонкой веревкой.

Ее глаза засияли, когда пришло понимание. Такеши исполнил свою месть, и клятва, произнесенная несколько лет назад, больше над ним на довлела. Вскоре он вновь сможет заплести волосы в традиционную для самураев прическу.

Она не стала ничего говорить, лишь еще раз поцеловала.

Волевым усилием Такеши подавил нахлынувшее желание и отстранился от жены. Он сел на колени на татами у низкого столика, окинул взглядом пиалы с угощениями и усмехнулся. Он вспомнил о чайной церемонии, проведенной в другом поместье некоторое время назад. Прошло меньше двух лет, но могло показаться, что целая вечность.

Между ними повисла тишина, но в ней не чувствовалось напряженности или отчуждения. Скорее, тишина звучала умиротворяюще. Наоми взбивала чай, вращая венчиком, и его бамбуковые зубцы с мягким шелестом задевали глиняные стенки глубокой чаши, в которой постепенно появлялась густая пена нежно-зеленого цвета. Время от времени она поднимала на Такеши взгляд, смотрела на него долгую секунду из-под длинных ресниц и вновь возвращалась к прерванному занятию.

— Завтра я напишу главам вассальных кланов. Я хочу собрать их в поместье в начале следующей недели, — он первым нарушил молчание, когда Наоми начала обмывать глиняную посуду теплой водой.

— Зачем? — спросила она, лихорадочно размышляя о том, что ей придется подготовить поместье к приезду гостей. Впервые в жизни и впервые в статусе жены главы клана. О ней как о хозяйке станут судить по тому, как она сможет провести этот прием. Она нервно облизала враз пересохшие губы.

— Война закончилась, — Такеши пожал плечами, краем взгляда уловив, как задрожали руки его жены. — Предстоит еще много таких встреч. Сейчас в Эдо Нарамаро восстанавливает отношения с Императором. Теперь все будет по-другому. И мне еще предстоит визит к Хиаши-саме…

При упоминании Фудзивара Наоми поежилась и опустила на стол посуду, боясь ее уронить. Она чувствовала на себе пристальный взгляд мужа — тот не мог не заметить ее нервозности и явно ждал объяснений. Воспоминания о прощании с Акико-сан все еще вызывали у Наоми зубной скрежет.

— Мы не очень хорошо расстались с Акико-сан, — она отвернула голову и посмотрела в окно. — Она была очень расстроена тем, что ее племянница будет воспитываться у нас.

«Ненавижу! Ненавижу! Она — это все, что осталось у меня от брата и его жены! Фухито-сан и так умер из-за войны, которую развязал твой муж…»

По лицу Наоми нетрудно было догадаться, как сильно она преуменьшила степень расстройства Акико-сан. Но Такеши не стал ничего спрашивать. Если захочет — однажды расскажет сама.

— Не думал, что Акико-сан воспротивится воле старшего брата. Перед сэппуку Фухито сам попросил меня об этом.

— Я знаю, — Наоми кивнула и, справившись с эмоциями, вернулась к завариванию чая. — Нарамаро-сан рассказал мне, когда приехал в поместье за Акико-сан.

Она наполнила густым напитком крошечную чашку и подала ее Такеши. Она вздрогнула от мимолетного прикосновения его теплых пальцев к своим — ледяным.

— Фухито назвал свою дочь Томоэ, — сделав первый глоток, произнес Минамото. — Я хочу провести церемонию наречения именем завтра.

— А для нашей дочери? — Наоми подцепила палочками маленький кубик ёкана.

Такеши помедлил, прежде чем ответить. Он опустил чашку на стол и положил ладонь на бедро, выпрямившись еще сильнее. Имя для своей дочери он придумал давно. Осталось только произнести его вслух.

— Когда в поместье Асакура мы встретили в коридоре Нобу Тайра, рядом с ним была его внучка Хоши.

Наоми молча кивнула. Она помнила ту девочку. А Нарамаро-сан за время своего короткого пребывания в поместье успел немного рассказать ей о Хоши Тайра.

— Очень храбрая и очень глупая девочка. Она приходила ко мне в подземелья, пока я гнил в клетке. Хоши помогла мне в плену. Думаю, это достойное имя для нашей дочери.

— Нарамаро-сан сказал, что она не пережила атаку на поместье и умерла от страха… — Наоми подняла на Такеши полный сомнения взгляд и отпрянула назад в испуге, когда увидела гримасу, исказившую его лицо. Его рот скривился в ожесточенной усмешке, но голос был полон горечи.

— Нарамаро рассказал это тебе и Акико-сан?

— Да, — медленно отозвалась Наоми.

— Верно, он бережет невесту, — Такеши помассировал переносицу. — Девочку убили, и мы не знаем, сделал ли это кто-то из ее родни, или наши солдаты.

Наоми изо всех сил попыталась не вскрикнуть и не прижать ладони к губам. Но невозможно сохранить на лице отстраненное выражение, когда твой муж говорит тебе, что убили маленькую девочку, которая однажды его спасла. И это мог быть кто-то из его людей. Или — что хуже — родные самое девочки…

«Лучше бы ты тоже меня берег», — прикрыв глаза, подумала Наоми.

— Ты бы то же убил ее, если бы нашел? — спросила она прямо, когда убедилась, что голос не подведет ее и не будет дрожать.

Такеши одарил ее тяжелым, мрачным взглядом и стиснул зубы так сильно, что по скулам заходили желваки.

— Нельзя оставлять в живых никого из клана, который ты уничтожаешь. Даже несмышленых младенцев. Однажды они вырастут и захотят расплатиться за милосердие кровью. Так меня учили, — заговорил он.

Он по-прежнему держал руку на бедре и не притрагивался к чаю. И смотрел на Наоми уставшим взглядом, словно объяснял ей эту прописную истину в тысячный раз.

«Я никогда не привыкну», — подумала она.

— Но я не знаю, как бы я поступил, — тихо добавил Такеши. — Я уже не тот самурай, которым был раньше, — и с горькой усмешкой он указал на обрубок на месте левой руки.

— Это ничего не меняет, — Наоми с трудом сдерживала слезы.

Ее сердце разрывалось на части от горячего сочувствия и жалости. Она знала, что ее муж не потерпит от нее ни первого, ни второго, но не могла приказать себе не чувствовать.

— Даже с отрубленной рукой ты остаешься величайшим самураем! — пылко договорила Наоми и почувствовала, как щеки окрасил смущенный румянец.

Губы Такеши дрогнули в намеке на улыбку.

— Не знал, что в мою жену вселился Мамору, — он мягко усмехнулся. — Тебя огорчили мои слова про Хоши, — следы былого веселья вмиг исчезли с лица Такеши, стоило ему вновь заговорить о девочке.

Наоми опустила взгляд на свои руки. И снова она позволила эмоциям захватить ее. Снова утратила над собой контроль.

— Наоми, — Такеши позвал ее и дождался, пока она посмотрит ему в глаза. — Я могу ничего тебе не рассказывать, как делает Нарамаро. Ты сама однажды выбрала правду, — он отпил чая, не сводя с нее пристального взгляда.

Как же просто было ответить — «да»! Короткое слово, один звук. Оно слетит с ее губ, и больше она никогда не узнает ни об убитой маленькой девочке, ни о чем ином. Наоми чувствовала, что ее ответ будет значить очень много, гораздо больше, чем может показаться с первого взгляда. То, что она скажет сейчас, определит дальнейший путь, по которому пойдет их брак.

— Я не хочу так, — она подавила рвущийся из груди вздох. — Не хочу не знать.

Такеши медленно кивнул, показывая, что услышал ее. В отличие от Наоми, он в ее выборе не сомневался ни мгновения.

— Значит, Хоши? — она решила вернуть беседу в прежнее русло. — Звезда. Томоэ и Хоши.

Иногда ей становилось страшно. Ей потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы свыкнуться с рождением собственной дочери. И она до сих пор не переставала себя винить. Сумеет ли она свыкнуться с неродной девочкой? Хватит ли у нее любви на обеих?

Наоми с тоской покосилась на Такеши. Не с ним было обсуждать ее переживания.

Каждый раз смотря на мужа, она удивлялась. Не верила, что он и впрямь сидит напротив нее. И никуда не исчезнет — ни через час, ни через день. И завтра утром она увидит его вновь. И сегодня ночью услышит его дыхание, ощутит тепло его тела и сможет к нему прикоснуться.

Столь непривычной смотрелась на нем домашняя юката темного-синего цвета с одним лишь камоном на спине. Юката была неплотно запахнута и обнажала полоску голой кожи на груди. Наоми уже и забыла, когда в последний раз видела своего мужа не в официальном строгом кимоно и не в хакама да куртке из грубой ткани, опоясанным катаной.

— Я буду у Яшамару, — сказал Такеши, когда закончилась чайная церемония. — Хочу переговорить с ним и с Масато, и с теми, кто оставался все это время в поместье. Благодарю за чай, — он склонил голову, встал из-за стола с легкостью, которую сложно было заподозрить в одноруком калеке, и покинул комнату.

Наоми поднялась ему вслед. Ее вдруг заполнило тянущее, тоскливое чувство. Ведь она всегда будет провожать его, и смотреть в спину, и ждать, когда он вновь распахнет двери их дома.

Справившись с мимолетной слабостью, она решительно направилась к слугам — следовало подать на ужин больше рыбы и сладостей, и достать с полок бутылки саке, к которым давно уж никто не притрагивался. В поместье вернулся хозяин. Им было, что праздновать этим вечером.

Она спустилась с крыльца и уже почти повернула за угол дома, когда услышала мужские голоса, и в одном из говоривших узнала Мамору. Наоми чувствовала, что от стыда у нее заалели щеки, но все же она остановилась и прислушалась к разговору.

— … гнались за ним по всей стране. Господин не останавливался. Бывало, мы иногда так и дремали — верхом, во время езды.

Припав щекой к стене, Наоми медленно и осторожно заглянула за угол. Мамору стоял в окружении таких же мальчишек как он. Но во время войны они оставались в поместье, а он всюду сопровождал их господина, о чем сейчас и рассказывал.

— Скакали мы за Нобу Тайра недели три. Под конец господина да и всех старших самураев было не узнать — обросли бородой почти до самых глаз. А настигли его у побережья. Такеши-сама его прямо там и казнил…

— А как же он одной рукой? Как управляется с катаной? — рассказ Мамору прервал один из юношей, чей голос был полон жадного любопытства.

— Так же, как прежде, — коротко отозвался сын Яшамару, явно насторожившись. Кажется, ему не пришлось по нраву, что кто-то мог усомниться в его господине.

После короткой заминки рассказ Мамору полился дальше. Он поведал, как они выбросили тело Нобу Тайра в море, а голову залили смолой и привезли обратно в родовое поместье. Как сожгли дотла каждый минка, каждую постройку в огромном поместье, и еще долго преследовали на землях Тайра расползшиеся по ним отряды самураев, сохранивших верность мертвому главе их дома.

Для себя Наоми решила, что никогда не станет спрашивать Такеши о том, как он настиг и убил Нобу Тайра. Рассказ Мамору лишил ее всякого желания услышать еще раз ту же историю из уст мужа.

— И Такеши-сама всюду брал тебя с собой. Ты закрывал его в битвах? — у мальчишки, который задал вопрос, горели глаза. Должно быть, он представлял, как в гуще сражения Мамору подставляет свою спину, чем спасает их господину жизнь.

— Все больше бежал следом, — юноша смущенно хмыкнул и провел пальцами по переносице.

— Не к лицу самураю преуменьшать свои заслуги, — от неожиданно раздавшегося голоса мужа Наоми испуганно подпрыгнула наравне с мальчишками.

Такеши, очевидно слышавший весь разговор, вышел из-за угла напротив в сопровождении Яшамару. Юноши принялись кланяться и бормотать приветственные слова, а Наоми прижалась спиной к стене, чувствуя быстрый стук сердца. Не рискнув больше выглядывать из своего убежища, она медленно направилась в сторону минка для слуг, надеясь, что ее присутствие осталось незамеченным.

Краем взгляда Такеши зацепился за удалявшийся прочь от главного дома поместья силуэт жены и хмыкнул. Кажется, Наоми, равно как и он сам, подслушивала разговор юношей. Он посмотрел на Мамору, который вовсе не казался смущенным. Но еще полгода назад он непременно бы покраснел и опустил взгляд в землю. Война вытравила из него все, что оставалось от мальчишки. Никто, кто встретится с ним сейчас, не подумает назвать его мальчишкой.

«Не к лицу самураю врать», — мог бы добавить Такеши. Мамору сказал, что он управляется с катаной «так же, как прежде». Забавно. Во время самых первых своих набегов, произошедших еще тогда, когда они стояли лагерем посреди заснеженных полей, Такеши не единожды падал с Молниеносного, поскольку не сразу привык взбираться на него, держась за седло одной рукой.

Но он промолчал и, сопровождаемый Яшамару, прошел вглубь поместья, оставив юношей слушать рассказы Мамору. Когда они отошли от ближайших минка на расстояние, достаточное, чтобы скрыть их разговор от любопытных ушей, до того молчавший Такеши заговорил:

— У меня есть к тебе просьба.

Яшамару поднял на господина несколько растерянный, удивленный взгляд. Такеши-сама никогда не просил, он приказывал. Да и не зачем ему было просить! Каждый самурай знал, что его жизнь ему не принадлежит — она принадлежит даймё, и он вправе распоряжаться ей по собственному усмотрению. Тем удивительнее для Яшамару звучали слова Такеши-самы.

— Мачеха и сводная сестра Наоми все еще живут в поместье Токугава. Мне некогда было разбираться с ними, пока шла война, но теперь, я знаю, я должен вырвать у змеи ядовитый клык. Проще всего их убить, но лишние волнения на землях Токугава мне сейчас не нужны, — Такеши говорил медленно, чеканя каждое слово.

Их прогулку в саду сопровождал шелест гравия под ногами и пение птиц на макушках деревьев. Ветер слабо трепал полы темной юката Такеши и широкие хакама Яшамару, ворошил волосы, убранные в пучки.

— Я мог бы отправить их в самую дальнюю деревню, запереть в минка и никогда не видеть, но этих женщин не следует упускать из вида.

Яшамару подавил неуместную сейчас ухмылку. Порой Мисаки передавала ему рассказы Наоми-сан о ее жизни в поместье Токугава. Если хотя бы малая часть ее слов известна Такеши-саме, то и не стоило ожидать от него иного решения. Да и Кацуо с Масато пару раз обмолвились о том, что все слова госпожи Токугава напоминают яд.

— Лучше всего будет выдать Ханами замуж за человека, которому я доверяю, как себе. Который не позволит ее словам и словам ее матери отравить свой слух, — Такеши остановился и повернулся к Яшамару с тем, чтобы смотреть ему в глаза. — Я хочу, чтобы Ханами стала женой Мамору.

Мужчина прикрыл глаза и склонил голову.

— Вам нет нужды просить об этом, Такеши-сама. Моя жизнь и жизнь моего сына — ваши.

— Я ведь не просто подыскал Мамору удобную для клана невесту, — Минамото скривил губы. — Девчонка — настоящая дочь своей матери… Поэтому я прошу.

— У вас уже есть мой ответ, — отозвался Яшамару с присущей ему простотой.

— Спасибо. Осенью проведем церемонию. Пока я буду встречаться с главами вассальных кланов, ты передашь Хеби Токугава от меня письмо и привезешь ее с дочерью в поместье.

Такеши не говорил — цедил сквозь зубы. Ему не нравилось собственное же решение, но лучше было не придумать.

— Наоми-сан знает?.. — Яшамару, должно быть, прочитал его мысли.

Минамото невесело усмехнулся и покачал головой. Наоми о том, что ее мачеха и сводная сестра будут жить поблизости, он расскажет позже.

— Я дам Мамору земли и крестьян. Все же за дочку главы некогда великого клана полагается достойное приданое.

— Мне рассказать ему обо всем?

— Я скажу ему завтра.

— Теперь мой сын будет преумножать вашу славу. Я уже слишком стар и для этого не гожусь, — Яшамару отводил взгляд, избегая смотреть на Такеши.

— Кто-то должен быть с Наоми, — жестко ответил Минамото. — Теперь я не могу оставлять ее без защиты, — он выразительно посмотрел на Яшамару, без слов донеся до него свое недовольство и разочарование.

Однажды его отец не увидел дурного в том, чтобы забрать с собой в поход почти всех самураев клана, и оставить свою жену лишь под защитой стен родового поместья. Эту, возможно, единственную ошибку своего отца Такеши никогда не повторит.

— И как ты представлял? Наоми провела бы недели в поместье Асакура в одиночестве? Чтобы Дайго-сан решил сделать ее своей пленницей? — приподняв бровь, спросил Такеши.

Яшамару склонил голову, поскольку у него не было ответов ни на один вопрос. Своим неосторожным замечанием он задел что-то в господине, отчего и последовала столь яркая вспышка эмоций.

К поместью они шли в неуютном молчании, которое Такеши прервал лишь раз:

— Утром собери всех юнцов на поляне для тренировок. Хочу на них посмотреть.

Он знал, а, услышав сегодня разговор Мамору, еще раз убедился в том, что в головы многих закрались сомнения. Так ли хорош их господин теперь, с отрубленной рукой? До своего плена Такеши не было равных во владении катаной. Он бился одинаково хорошо обеими руками и уверенно побеждал в схватке против четырех самураев разом. Теперь же он не мог ни обороняться, ни нападать левой рукой, и каждый в бою норовил ударить его именно с этой стороны.

Пока он сражался, в поместье подросли те, кто был еще мальчишками, когда он уходил. И они не должны сомневаться в своем даймё. Завтра он посмотрит, сможет ли кто-нибудь из них одолеть его, пусть даже и без одной руки.

Слуги суетливо бегали по двору и коридорам поместья c подносами еды и бутылями саке. Легкое недопонимание Такеши разрешила Наоми, оказавшаяся на крыльце как раз в тот момент, когда он с Яшамару подходили к главному дому.

— Это трапеза для твоих людей, — она нахмурилась, уловив подавленность Яшамару и недовольство мужа. — Я подумала, нам всем есть, что отпраздновать чашечкой саке.

По лицу Такеши было невозможно определить, пришелся ли ему по нраву ее замысел.

— Ты собирался поговорить с Масато-саном и остальными, и я подумала, что совместная трапеза придется к месту, — добавила Наоми, разгладив невидимую складку на светлом шелке кимоно.

— Спасибо, — взгляд Такеши потеплел. — Ты к нам присоединишься?

— Я буду лишней, — она улыбнулась. — И потом, у меня есть занятие намного важнее. Я должна убаюкать нашу дочь.

— Госпожа! Слуги говорят, что не достает рыбы… — к ним через двор спешила — едва ли не бежала — одна из помощниц Наоми. — Но всего должно хватить, мы же проверяли.

— Я сейчас разберусь, Аки, — строго отозвалась она. И бросила на мужа одновременно извиняющийся, но и лукавый взгляд. — Надеюсь, трапеза вам понравится.

Изящно обогнув Такеши на ступенях, она спустилась с крыльца и заспешила навстречу служанке. И он обернулся ей вслед, чтобы зацепиться взглядом за струящийся подол кимоно, прежде чем успел подумать.

В детстве он частенько подглядывал вместе с другими мальчишками за отцом и старшими самураями, когда они собирались вечерами для общей трапезы. Тайком и ползком они подбирались к окнам и заглядывали в них, рискуя быть пойманными, а после — наказанными. Когда отец взял уже подросшего Такеши на такое празднество впервые, то со смехом поведал ему, что ни одна его детская вылазка не оставалась незамеченной. И Такеши знал, что, когда его сыновья станут подсматривать за ним в окна, он, как и его отец, отвернется и притворится слепым.

Стол, за которым они сидели, был скромен — сказывалась и война, и скудные запасы прошлого года, но обилен. Наоми, казалось, приказала достать из хранилищ все, что в них оставалось. И — что особенно важно — было много саке.

Он собрал за столом своих лучших самураев. Тех, кто сопровождал его в походе, и тех, кто находился в поместье, поскольку их дела были одинаково ценны. Такеши смотрел на мужчин в темных кимоно с вышитым на спине камоном Минамото, сидящих за длинным столом напротив него. Слушал их разговоры, коротко улыбался удачным шуткам, говорил сам. Они пили саке и ели рис, и вкус этого риса разительно отличался от вкуса походного.

В дальних комнатах его жена укладывала спать его дочь. Скоро он встретится с главами вассальных кланов, а позже вместе с Нарамаро отправится в Эдо, чтобы установить свой сёгунат.

Убийцы его клана были мертвы, отец и мать — отомщены. Война принесла ему новые земли, и были заключены новые союзы.

Такеши думал об этом и улыбался, пригубливая саке.

Глава 44

После войны. Часть II

Поместье Татибана отличалось от ее дома разительно. Наоми поймала себя на том, что готова вертеть головой по всем сторонам, будто невоспитанная девчонка! Все здесь было другим, все было не так.

В поместье Минамото царила приглушенная тишина; голоса звучали негромко; в движениях слуг и самураев отсутствовала суета; жизнь текла степенно. Не медленно и не быстро, но размеренно и упорядоченно. Наоми знала почти всегда, где может найти Такеши — утром он испытывал мальчишек на тренировочном поле, днем — отвечал и писал письма, занимался делами, что требовали его внимания; вечером — рубился со старшими самураями, иногда уезжал на Молниеносном, чтобы дать застоявшемуся жеребцу размяться, иногда наблюдал за их дочерью.

Поместье Минамото утопало в зелени деревьев и в тени, которую дарили их ветви. Даже в самый солнечный летний день в воздухе чувствовалась прохлада. Наоми любила и густую тень, и рассеянный, неяркий свет, проникающий на землю сквозь пушистую листву, и утреннюю свежесть.

У Татибана все было по-другому. Гораздо, гораздо больше людей, открытых пространств, прямых солнечных лучей, торопливых движений, громких голосов. Поначалу Наоми даже вздрагивала всякий раз, как слышала чье-то восклицание, или ее едва не сбивал с ног летящий куда-то человек.

А сколько у Нарамаро-сана было дядюшек и советников! Родственники матери и отца, те, кто знал его с детства, кто служил в поместье с незапамятных времен. Он обсуждал с ними дела поместья и клана, показывал письма, в их присутствии подписывал брачное соглашение.

Всеобщая суета, и без того присущая поместью Татибана, лишь усиливалась ввиду близящейся свадьбы. Дни, как всегда, бежали стремительно, а подготовка, как всегда, была далека от завершения. Времени оставалось все меньше, а дел — все больше.

Предстоящее торжество ни шло ни в какое сравнение со свадьбой Наоми; впрочем, она и не стремилась сравнивать. На свадьбу Нарамаро Татибана и Акико Фудзивара ждали гостей со всей страны, из множества кланов, земель и монастырей. Ждали даже бывших союзников Тайра — из тех, кто вовремя отрекся от Нобу и нашел нового покровителя.

Такеши говорил, да и сама Наоми понимала, что торжество станет местом заключения новых союзов и торговых контрактов, местом важных переговоров и встреч. Но не только сторонников можно будет обрести на свадьбе; легко и нажить врагов, и вспомнить старые распри. Неосторожно брошенное кем-то слово, сделанное вскользь замечание — такой искры хватит, чтобы разжечь давние споры, чтобы вспыхнула с прежней силой вражда.

Наоми знала также, что в поместье Татибана решат, наконец, кто получит титул сёгуна.

— Наоми-сан?

Услышав, что ее зовут, она подняла взгляд от свитка, который читала, и с некоторым удивлением осмотрелась.

— Да? — ее окликнула девушка — одна из родственниц Нарамаро-сана, и сейчас Наоми с мучительным стыдом пыталась вспомнить ее имя. За два дня, что они провели в поместье, им представили множество незнакомых людей, чьи имена исчезали из памяти в самый неподходящий момент.

— Это правда? — девушка смотрела на нее, ожидая ответа, а Наоми даже не знала, каков был вопрос. Она увлеклась чтением и потеряла нить общей беседы.

Минувшие дни она провела в компании девушек и женщин — кто-то из них был также приглашен на торжество, кто-то являлся частью клана Татибана. Из них Наоми, к своему огромному сожалению, знала лишь Како Асакура. Дайго-сама взял племянницу с собой, оставив старшего сына с женой в поместье. Впрочем, за все время она ни разу не говорила с Како-сан, даже взглядами старалась не пересекаться. Повторять тот ужин у Асакура ей не хотелось.

Согласно традициям, развлекать девушек беседой надлежало хозяйке поместья — матери Нарамаро-сана, но она давно умерла. И потому вместе с девушками они собирались в просторной, светлой комнате и предавались исконно женским занятиям — долгим беседам и рукоделию, развлекая себя сами.

Вчера Наоми вышивала, а сегодняшний день решила провести за чтением.

— Я, к сожалению, пропустила вопрос, — заговорила она, все еще не вспомнив имя миловидной девушки, что к ней обратилась.

— Это правда, что вы одна управлялись с поместьем во время войны?

На нее с живейшим интересом смотрели почти двадцать девушек, и Наоми несколько смутилась.

— Правда, — с несвойственной ей робостью ответила она. — Но в нем почти никого не осталось. Мне не было очень трудно.

Ее слова, однако, не погасили ни изумления, ни прежнего любопытства во взглядах девушек.

— Совсем одна… — произнес кто-то. — А я, признаюсь, не поверила, когда мне рассказывали. Ведь должны быть советники, управляющие, старшие родственники мужа! А, впрочем… — она поспешно осеклась, вспомнив, что у главы клана Минамото не осталось старших родственников.

Наоми благоразумно сделала вид, что не услышала ее оплошности. Она чувствовала на себе цепкий, насмешливый взгляд Како-сан — он буквально впивался ей в висок.

— Такова наша судьба, — заключила женщина, в темных волосах которой уже виднелись седые пряди. Ее звали Тсукико-сан, и в замужестве она принадлежала к роду Адзаи, потомкам рода Фудзивара. — Мужчины уходят на войну и оставляют на нас все свои дела. А когда возвращаются, то спрашивают, как с равных, если дела идут не так хорошо, как им хотелось бы. Вот только во всем остальном равными нас они не считают.

Тсукико-сан уже достигла того возраста, когда она могла говорить правду и не оглядываться на чужое мнение.

Большинство девушек переглянулись с плохо скрываемыми усмешками. Хихикали те из них, кто никогда не оставался один и не держал после перед мужем ответ за свои решения. Наоми же смеяться не хотелось. Все действительно было так, как говорила Тсукико-сан.

— И думают, что мы ничего не понимаем ни в их делах, ни в их политике, — беседу, к удивлению Наоми, подхватила Како-сан. — Вот сейчас решают, кто станет сёгуном. А как выйдут из комнаты, то будут ждать, что мы удивимся их выбору. Хотя об этих их обсуждениях нам давно все известно.

Судя по шепотку, пробежавшему среди девушек, далеко не всем из них было известно о том, какие решения предстояло принять на торжествах в честь свадьбы Нарамаро Татибана.

В молчаливом осуждении Наоми приподняла брови. Не всякими познаниями следовало делиться.

— Готовы стать женой нашего нового сёгуна, Наоми-сан? — Асакура смотрела на нее с прежней насмешкой, сложив тонкие губы в ухмылку.

В просторной комнате, залитой солнечным цветом, разом стало не хватать воздуха. Прежде чем ответить Наоми некоторое время расправляла на коленях шелк кимоно сливового цвета. Такеши не говорил ей, что собирается стать сёгуном, и ей отчего-то казалось, что он этого и не хотел. Но слова Кико-сан звучали столь уверенно…

— К сожалению, я знаю гораздо меньше вашего, — Наоми изобразила легкую улыбку. — А потому мне нечего вам ответить.

Мог ли Такеши ей не рассказать, если все уже было решено? Или Како-сан лишь воображает, стремясь придать весомость своим догадкам?

— Любопытно, как тут можно быть готовой? — спросила Тсукико-сан с иронией. — К тому, чтобы в одно утро проснуться женой главного военного правителя нашей страны?

К своему стыду, историю сёгуната Наоми знала плохо. Она не добралась еще до свитков, описывающих столь давние события, в обширной библиотеке Минамото, а в доме отца их просто не было. Она слышала лишь, что последний сёгун официально назначался Императором очень и очень давно — более трехсот лет назад, и с тех пор в стране никто не занимал такую должность. Но теперь, когда императорская власть ослабла, пришло время.

— Это же такая власть, — глаза Како-сан загорелись нехорошим огоньком, — быть женой единственного в стране человека, который может созвать столь огромное войско!

— Это еще и ответственность, — Тсукико-сан покосилась на Асакура с неприкрытым неодобрением. — Но ты слишком молода, чтобы это понимать. И совсем не знаешь жизни.

Како-сан небрежно дернула плечом, но в спор вступать не стала. Весь ее вид говорил о том, что Тсукико-сан пребывает в заблуждении, но может думать, как ей угодно, а уж она сама, Како, знает и жизнь, и кто из них прав.

— … говорят, по стоимости свадебные одежды Акико-сан превосходят стоимость нескольких больших деревень с крестьянами.

— Ужасное расточительство, и сразу после войны.

Наоми с трудом сдержала фырканье. Она была уверена, что никто из девушек не стал бы осуждать столь ужасное расточительство, если бы шла речь об их свадебных одеждах.

— Ничего удивительного, — сварливо отозвался кто-то. — Земли Фудзивара война, считай, и не затронула вовсе. Отсиделись и переждали ее. Известно, что у Хиаши Фудзивара золота сбережено столько, что дорогу до Эдо можно им выложить.

Помимо воли Наоми вздрогнула. Фудзивара отсиделись? Фухито-сан мертв, Ёрико-сан мертва, их дитя отдано на воспитание в чужой клан…

«Как давно это стало называться — отсиделись? Так и про Такеши вскоре начнут говорить — что он отсиделся в подземельях Тайра».

Слова жгли ее изнутри, так и норовили сорваться с языка хлесткими укорами, устыдить и усовестить. Но она сдерживала себя и молчала, потому что ей было противно и тошно начинать этот разговор. Если кто-то допускает такие мысли, она не сможет ничего доказать и ни в чем переубедить.

— Свадьбы после этой войны одна за другой назначаются. Удивительно! — голос Како-сан заставил Наоми насторожиться, и, как оказалось в дальнейшем, ее опасения были полностью оправданы, поскольку Асакура продолжила: — И даже в ныне опальном клане Токугава намечается одна.

Наоми прикусила язык. Взгляды большинства женщин и девушек были устремлены на нее, и ей разом сделалось неуютно. Она поежилась и неосознанно скомкала в ладони подол кимоно.

Свадьба ее сводной сестры, Ханами… Они встретятся очень скоро — не пройдет и пары недель. А потом проведут долгую, долгую жизнь в стенах одного поместья. И изо дня в день Наоми будет преследовать укоряющий, обвиняющий, обличающий взгляд ее сводной сестры, которая, вероятно, считает ее источником всех своих бед.

В памяти мгновенно и очень ясно всплыл тот день и разговор с Такеши. Очередной непростой разговор. Правда заключалась в том, что по-настоящему спокойным выдался лишь самый первый день возвращения Такеши. А сразу после их жизнь закрутилась и понеслась: каждый день он или принимал в поместье глав мелких кланов, или ездил по обширным землям Минамото сам; вершил суд, наказывал и миловал, вел переписку с императорским дворцом в Эдо, с Татибана, Фудзивара, Асакура, с министрами и советниками. Он навещал монастыри, которые сражались на стороне их альянса, чтобы поблагодарить и вновь заручиться их поддержкой — на сей раз, против Асакура.

И обезглавленный — ах, какая ирония — клан Токугава стал для Такеши еще одной головной болью. Когда шла война, все было просто — он казнил нескольких его представителей, не желавших подчиниться наиболее отъявленно, и прочие смутьяны присмирели.

Но сейчас ростки неповиновения вновь появились в поместье Токугава, а Такеши уже не мог рубить голову каждому, кто смотрел на него косо. В мирное время так делать не следовало, и о своей недавно пробудившейся благоразумности Минамото иногда крайне жалел.

Ханами в глазах бунтовщиков являлась истинной и единственной наследницей клана, и вскоре, как подозревал Такеши, он может получить еще одну войну — на сей раз в границах собственных земель. Да и за пределами клана Токугава о Ханами помнили. Дочь некогда презираемого всеми Такао, которая в иное время не могла и надеяться на удачное замужество, вдруг превратилась в желанную невесту.

И потому Такеши должен был держать Ханами поблизости. И проследить, чтобы ее муж был предан ему как никто иной.

Интуитивно Наоми чувствовала и понимала почти все из того, что рассказал ей тогда Такеши. Она ведь не была дурой.

«— Мне ведь нечем возразить тебе, знаешь? — они говорили поздним вечером на деревянной террасе одного из дальних домов поместья, примыкавшего к небольшому онсэну[57]. Над поверхностью воды клубился белый пар, уносимый прочь тихим ветром.

Наоми, сидящая в светлой купальной юката у самой кромки воды, подняла голову и посмотрела на Такеши. Он стоял в шаге от нее и напряженно вслушивался в окружавшую их тишину. Минуту назад ему показалось, что среди деревьев раздался какой-то шум, и он вылез из горячей воды, чтобы оглядеться. На досках, которыми был устлан пол, остались мокрые следы его шагов.

Такеши кивнул и, еще раз обведя настороженным взглядом деревья вокруг, отошел от поручней и с тихим всплеском вновь погрузился в воду рядом с тем местом, где сидела Наоми.

— Но я не хочу жить рядом с Ханами больше всего на свете, — просто договорила она и сама же усмехнулась своим словам. — Я и так вижу отрубленную голову отца, когда закрываю глаза.

— Я вижу своего брата, — Такеши пожал плечами, отчего вода вокруг него всколыхнулась и разошлась широкими кругами. — Ты не избавишься от призраков людей, которых ты убила, даже если ничто не будет напоминать тебе о них. Они у тебя в голове, а не перед глазами.

Наоми отозвалась долгим, тоскливым вздохом. Некоторое время она молчала, размышляя о чем-то своем.

Такеши, откинув голову на деревянный бортик, наблюдал за Наоми сквозь опущенные ресницы. Когда его жена ослабляла контроль за выражением лица, на нем можно было прочесть каждую ее мысль, уловить каждую из стремительно мелькавших эмоций. Когда она хмурилась, ее брови надломлялись, и меж ними, ближе к переносице появлялась глубокая складка. Когда она сосредоточенно что-то обдумывала, то кусала изнутри губы, и морщила лоб. Когда она расстраивалась или обижалась, то ее лицо вдруг становилось по-детски беззащитным и ранимым. А когда она смеялась, то ее глаза светились ровным, мягким светом.

— Когда ты планируешь церемонию? — спросила Наоми наконец.

— Через месяц, может, чуть больше. Лучше — как можно раньше, но я не успеваю завершить все приготовления в клане Токугава. Удивительно много твоих родственников обнаружили в себе тягу к восстаниям. При твоем отце и деде у них ее явно не наблюдалось, — Такеши усмехался, но ходящие среди Токугава настроения отнюдь не казались ему смешными.

— Очень странно, — Наоми перебросила распущенные волосы через плечо и поправила задравшийся подол юката, спрятав под него лодыжки. — Мне всю жизнь казалось, что только я спорила дома с отцом. Никогда не слышала, чтобы ему кто-то перечил.

— Тех зачинщиков кто-то направляет. Иначе все затеянное ими — невероятная глупость.

Они говорили, и над ними сгущались сумерки. Небо, видневшееся сквозь деревья, из персикового цвета с вкраплениями розоватых облаков стало насыщенно темным, синим почти до черноты. В принесенных ими каменных лампах неровно горел огонь; пламя на тонком фитиле подрагивало от малейшего порыва ветра.

Наоми бросила на Такеши тревожный взгляд. Ей все казалось, что война закончилась месяцы назад в поместье Тайра. Но, быть может, она ошибалась в своей наивности?..

Такеши почувствовал ее волнение. Повернув голову, он сказал:

— Думаю, это Дайго-сан заскучал в своем поместье. Кроме Асакура никому не надо ворошить Токугава.

— Но зачем? Земли клана все равно же отойдут им…

Усмехнувшись, Такеши вылез из онсэна и облачился в купальный халат. Горячая вода источника оставила на его бледной коже розоватые, совсем светлые пятна.

Они пришли к онсэну, чтобы поговорить вдали от чужих глаз и ушей. Минамото знал, что в поместье есть человек Асакура. Может быть, даже несколько человек. И пока он не знал, кто именно, все важные разговоры велись вдалеке от главного дома.

Во время трапез и прогулок по саду они говорили о погоде, поэзии, урожае и запасах, о шелке для новых кимоно, о том, что нужно заказать у мастера роспись новых ширм, и ни о чем по-настоящему значимом.

— У клана твоего отца плодородные земли, — заговорил Такеши, когда они вошли в небольшой минка с единственной комнатой, чтобы сменить одежду. — И расположены они хорошо. По ним проходит сразу несколько торговых путей. Твой отец не умел ими управлять, но они могут принести своему владельцу много пользы. Пошлины за проезд, сборы за разбитую бесконечными повозками дорогу, налог на каждый кан[58] товара, — Такеши хмыкнул.

Прежде, под выразительным взглядом Наоми он отвернулся от нее, пока она надевала хададзюбан, и потому теперь не видел ее лица.

— Асакура нужно золото и нужно, чтобы клан Токугава достался ему задолго до свадьбы его внука.

— А нам?

Такеши услышал шелест ткани позади себя и тихие шаги. Подойдя к нему, Наоми стала напротив и заглянула в лицо. Он запахнул на груди короткую куртку и повязал пояс, умело и привычно управившись с ним одной рукой.

— А я не купец, Наоми. Свое золото я привык отбирать силой. Но мир, кажется, меняется».

* * *

— Моя младшая сестра Ханами выходит замуж, — твердым голосом произнесла Наоми и обвела взглядом сидящих вокруг женщин. — Будет скромная церемония в кругу нашей семьи.

Семьи. Забавно. Она говорила, сохраняя каменное выражение лица, и не позволила себе улыбнуться даже краешком губ. Этому она научилась у Такеши, и теперь для нее не было навыка ценнее.

— Вы не позовете даже гостей? — удивительно, но столь бестактный вопрос принадлежал не Како-сан, которая, предложив для сплетен и обсуждений любопытную весть, скромно удалилась в тень.

Она сосредоточилась на вышивке и не принимала участия в беседе, лишь лукаво улыбалась тонкими, яркими губами.

— Ханами все еще носит траур по нашему отцу, — вскинув голову, с дерзким огоньком в прямом взгляде сказала Наоми, и никто не посмел продолжить расспросы.

Беседа вскоре вернулась в гораздо более мирное русло: обсуждали ткани, цвета и набивные узоры для пошива новых кимоно, воспитание детей, недавние произведения японских поэтов в жанре вака[59].

Наоми продолжила прерванное чтение, и безуспешно пыталась сосредоточиться на иероглифах перед глазами. Они никак не хотели складываться в слова, а слова — в осмысленные предложения.

Внутри себя она кипела от раздражения. Ее больше ни о чем не спрашивали, но Наоми и чувствовала обращенные на нее косые взгляды, и улавливала негромкие перешептывания за спиной.

«Это будет со мной всю жизнь, — подумала она с горечью. — Я идеально подхожу Такеши. Он убил брата, я — отца».

Их женское уединение было нарушено тихим шелестом раздвинутых створок. Показавшаяся в дверях служанка сказала, что Такеши-сама просит Наоми-сан присоединиться к нему для трапезы.

Наоми вздернула брови. Ей было нелегко смириться с тем, что на различных торжествах, подобных грядущему, когда собираются вместе представители большинства японских кланов, мужчины и женщины проводят дневное время раздельно. Раздельно проходят также и трапезы.

Она воспринимала это как некое унижение женщин. Ведь пока мужчины обсуждают по-настоящему значимые вещи и, без всяких преувеличений, решают судьбу страны, женщины проводят время за вышиванием, чтением и напрасными разговорами.

Сопровождаемая взглядами — как удивленными, так и нарочито-насмешливыми, — она покинула комнату с пылавшими щеками и вслед за служанкой прошла извилистыми коридорами, пока не оказалась напротив спальни, которую они заняли в поместье Татибана.

Такеши ждал ее, сидя за низким столиком и быстро черкая что-то на пергаменте. Он хмурился и выглядел задумчивым, глубоко погруженным в себя. Он коротко взглянул на нее, подметив раскрасневшиеся щеки и сверкающие глаза, и вопросительно приподнял брови.

— Отец и Ханами, — Наоми махнула рукой. Обсуждать это она не хотела.

Такеши пожал плечами и протянул ей свиток:

— Прочти.

Наоми опустилась на футон рядом с ним и протянула руку.

«Соглашение о союзе между Асакура-но Ёритомо и Минамото Хоши», — произнесла она, едва развернув свиток, и окинула мужа пристальным взглядом.

— Составил Дайго-сан, — коротко сообщил Такеши, не прервав своего занятия. — Надеюсь, не увидим там между столбцов упоминания того, что вместе с поместьем Токугава клану Асакура отходит еще и половина земель Минамото, — он фыркнул.

— А что, такое уже бывало? — заинтересовавшись, спросила Наоми.

Бушевавшая внутри нее буря постепенно утихала, злость и раздражение сменялись глухой тоской — так случалось всякий раз, когда она вспоминала отца и сестру.

— Когда младших императорских детей отсекли от наследования и лишили статуса принцев крови — с чего и начался клан Асакура, между первым его главой и Императором было также подписано соглашение. Когда советники Императора прочитали его внимательнее, то увидели, что должны Асакура десятую часть казны, — лицо Такеши хранило непроницаемое выражение, но глаза улыбались.

Наоми, которую рассказ мужа отвлек от переживаний, рассмеялась в голос. Сложно представить, что советники — ученые люди! — допустили такую нелепую ошибку. Она сосредоточилась на чтении и внимательнейшим образом просмотрела свиток три раза, прежде чем отложила его в сторону и взглянула на Такеши. Тот, окончив писать, смотрел на нее уже некоторое время и по выражению лица угадывал, какой из разделов она читает.

— Такие соглашения часто составляются? — не утерпев, спросила Наоми.

Она ничего об этом не знала. Отец никогда не говорил о чем-то подобном, и до этой минуты она даже никогда не задумывалась, что некоторые браки заключаются также и на бумаге.

— Когда брак скрепляет союз между кланами — всегда. Но в нашем клане они редки. Раньше Минамото заключали браки внутри клана. Моя мать приходилась отцу дальней родственницей, также как и бабушка — деду. А вот мать бабушки была из Фудзивара.

Наоми вдруг сделалось горько. За словами Такеши, по обыкновению, стояло гораздо больше, чем произнесено вслух. Раньше браки заключались внутри клана — до того, как его старший брат истребил весь клан. И теперь традиция, которой следовали не меньше двух сотен лет, исчезла. И неизвестно, возьмет ли она когда-нибудь свое начало вновь.

— Асакура хотят назначить своего управляющего поместьем, — произнесла Наоми, размышляя вслух. — Это странно, ведь до свадебной церемонии пройдет еще не меньше шестнадцати лет. И они на самом деле хотят управлять всеми делами клана эти годы?..

— Семнадцати, — поправил ее Такеши. — Церемония состоится после семнадцатого дня рождения Хоши. Я исправлю это в соглашении.

— Тогда лучше сразу после двадцатого… — грустно улыбнулась Наоми. — Я не уверена, что смогу отпустить ее и в двадцать пять лет.

Такеши скрыл за усмешкой быструю улыбку. Привязанность его жены к их дочери была и впрямь невероятно сильна. Он слышал, что некоторые называли ее излишне сильной, чрезмерной. Он сам думал так какое-то время после их ссоры, когда Наоми отказалась ехать к Татибана без Хоши. Она хотела взять с собой обеих девочек — и дочь, и Томоэ. Разумеется, об этом не могло быть и речи; Такеши так и сказал. Наоми в тот день кричала на него, чего не позволяла себе, кажется никогда. А потом расплакалась, что было еще хуже, и рассказала, наконец, как ненавидела и презирала себя за рождение девочки, в то время когда клану нужен наследник, и чувствовала себя бесконечно виноватой; как отворачивалась от дочери, отказывалась кормить ее грудью, как не могла на нее смотреть.

У нее случилась сильнейшая истерика; Наоми не могла связно говорить и захлебывалась словами, и Такеши пришлось насильно давать ей саке и успокоительную настойку. Ночью, всматриваясь в ее смятенное даже во сне лицо и вслушиваясь в тихое дыхание, он пообещал себе, что никогда не назовет ее привязанность к дочери чрезмерной.

— Их желание назначить своего управляющего можно понять, — потирая лоб, отозвался Такеши. — Это то, о чем мы говорили в поместье. Дайго-сан хочет золота и контроля над торговыми путями. Я думаю, управляющих будет два, и одного будем выбирать мы. Тогда у нас у всех появится уверенность, что поместье не растащат по камешку до свадебной церемонии.

Он бросил взгляд на улицу, чтобы определить час пополудни по тени от деревьев, и встал.

— Вскоре меня ждут самураи и Яшамару, я обещал им занятие. Пройдешься со мной?

Улыбнувшись, Наоми кивнула. Она проследила взглядом за Такеши, скинувшим кимоно — благо, мужское завязывалось проще женского, и его можно было снять самому, даже и одной рукой. Он надел привычную куртку из грубой ткани и широкие штаны-хакама, сам подвязал их поясом, сам закрепил на нем катану. Это занимало больше времени, чем если бы кто-то ему помогал, но Наоми сидела неподвижно и не вмешивалась. Помощь не всегда была к месту.

Такеши обратился к ней лишь раз — заплести волосы в традиционную самурайскую прическу.

Пока они шли по длинным коридорам поместья, Наоми все косилась на Такеши. Время, проведенное дома, смягчило его черты. Он вернулся, и первые недели не знал, что делать, хотя дел было предостаточно. Он никогда в этом не признавался, но Наоми видела. Бывало, Такеши бесцельно бродил по поместью часами — он говорил, что общается с самураями, вновь погружается в рутинную жизнь, но он лгал. Он бродил, потому что не находил себе иного места. Он бродил, потому что воспоминания о войне и обо всем, что было, не хотели его отпускать. Такеши встречался с главами вассальных кланов, упражнялся с самураями, писал Татибана, Фудзивара и Асакура, держал на руках дочь, но все равно не знал, чем себя занять.

А по ночам война и плен возвращались к нему в кошмарах. Наоми тоже, порой, видела страшные сны — раз за разом отрубленная голова отца катилась по земле, но к Такеши его призраки приходили каждую ночь. Он никогда не рассказывал, но по его бормотанию в полузабытьи она догадывалась, что ему снится. Ему снилась клетка глубоко под землей, из которой он не мог выбраться, снилось пепелище, в которое превратилось поместье, снилось, что ему не отрубили руку. Этот сон был страшнее прочих. После него Такеши никогда не возвращался в постель — он уходил и гулял по саду, пока не занимался рассвет, и не просыпались слуги.

Сон, в котором он владел обеими руками, обнажал самое затаенное его желание, самую большую боль.

Он бывал раздражителен и резок в те дни, злился без повода, от любого сказанного слова, особенно — если оно было сказано против. Но время шло, и Такеши постепенно вспоминал, каково это — жить без войны. Он привык к кошмарам, как привыкают к ноющей, не проходящей зубной боли. Но горечь разочарования оседала на губах всякий раз, как он открывал глаза и обнаруживал на месте левой кисти аккуратно замотанный обрубок.

Они шли по дорожке, огибающей широко простершийся главный дом поместья. Навстречу им попадались слуги, кланявшиеся вслед и отходившие в сторону, чтобы уступить путь, и представители других кланов. Некоторым Такеши кивал первым, но большинству лишь отвечал на приветствия.

Косые лучи клонившегося к горизонту солнца бросали на землю длинные тени. Наоми любила это время суток больше всего — когда свет золотистый и мягкий, когда он уже не слепит, и воздух словно соткан из его искр. Она все оборачивалась, чтобы полюбоваться окутанными солнцем деревьями, зарослями кустов и высокой травой.

Это мгновение было прекрасно, потому что все тревоги и заботы вдруг отступили прочь. И сёгунат, и соглашение с Асакура, и скорая свадьба ее сводной сестры, и разлука с дочерью. Светило закатное солнце, щебетали птицы, постепенно умолкая под вечер, воздух был пропитан свежестью летнего вечера.

— Так красиво, — понизив голос, произнесла Наоми, словно боялась, что слишком громкие звуки разрушат эту красоту. — Я больше всего люблю солнце вечером. Когда оно уже не яркое, но еще согревает, и так красиво, искоса ложится на землю.

— Не из обычных людей

Тот, которого манит

Дерево без цветов,

— отозвался Такеши без улыбки.

Наоми полуобернулась к нему, подозревая насмешку в процитированном хокку, но, поймав его взгляд, передумала оскорбляться.

— Сегодня до того, как ты позвал меня, когда мы собрались вместе с другими девушками и женщинами, Како-сан спросила, готова ли я стать женой сёгуна, — она произнесла то, что мучило ее последний час, решив, что после может не случиться удачной минуты.

Такеши поморщился, словно от резкой зубной боли, и Наоми догадалась, что установление сёгуната является давней и все еще неразрешенной проблемой.

— Любопытно, откуда у Како-сан такие мысли. Мы дали слово не говорить ни с кем о том, что обсуждаем между собой, — медленно, с расстановкой проговорил Такеши. — Едва ли ты станешь женой сёгуна, Наоми, — прибавил он. — Лишь если сменишь мужа.

Она фыркнула и улыбнулась, с трудом сдержав смех. Ответ мужа ничуть не удовлетворил ее любопытство, а только раззадорил. Но расспрашивать дальше Наоми не стала. Судя по реакции Такеши, еще ничего не решено, а в хитросплетения переговоров он ее посвящать не намерен — не зря подчеркнул, что между ними (Наоми подозревала, между Минамото, Татибана, Фудзивара и Асакура) существует договоренность молчать.

Она мало знала и, в чем признавалась сама себе, откровенно мало понимала в том, что представляет из себя сёгунат, но была уверена, что быть сёгуном — крайне почетно. Это большая власть и большое уважение. И тем удивительнее для нее были столь категоричные слова Такеши.

— Разве быть сёгуном — не почетно?

— Крайне почетно, — только и сказал Минамото.

Больше Наоми его не расспрашивала.

Глава 45

Сёгунат

На следующий день состоялась свадебная церемония Нарамаро и Акико. Она запомнилась всем чрезвычайной торжественностью, и до конца того года только и обсуждали, что три дня празднеств в поместье Татибана.

Хиаши-сама не поскупился, выдавая дочку замуж. Ее свадебные одежды — отрезы тончайшего шелка, расшитого вручную золотыми и серебряными нитями, длинные ленты из невесомой, прозрачной ткани; ее свадебные украшения — заколки, булавки и гребни в волосах — все было подарено отцом. Акико-сан за три дня, что пировали в поместье, сменила одиннадцать кимоно, и каждое было единственным в своем роде и не похожим на предыдущие.

Гостей на церемонии увеселяли пением и музыкой женщины, некогда игравшие перед самим Императором. Хиаши-сама пригласил также для чтения хокку поэтов, произведениями которых восхищались все образованные люди того времени.

В глазах Наоми это торжество затмило те несколько приемов во дворце Императора, на которых ей случилось побывать. Она лишь надеялась, что у нее получается поменьше глядеть по сторонам с неподдельным изумлением во взгляде да сохранять отстраненное-вежливое выражение лица.

Как и на любом другом торжестве, кто-то перепил саке, кто-то ввязался в постыдную драку, кто-то обронил несколько резких, оскорбительных слов, кто-то украл со столов изящные чашки, кто-то начал перепалку, кто-то наступил и порвал подол женского кимоно.

Так случалось всегда, когда собирались вместе люди многих сортов и сословий, имевших различное воспитание и происхождение. Наоми все было дико и непривычно, и она, бывало, отшатывалась в сторону от переборщивших саке весельчаков, идя по коридорам поместья.

В те три дня особенно сильно ощущалась незримая стена, отделявшая глав и наследников великих кланов от прочих гостей. Такеши, равно как и Дайго-сама, и Хиаши-сама, и даже Нарамаро-сан, присутствовал на торжествах лишь в первый день. В остальные два Наоми почти его не видела — он возвращался в спальню ближе к ночи, с уставшим лицом, словно он провел весь день в сражении.

Она подозревала, что именно так и было. Просто сражался он не катаной.

Они торопились договориться — праздничные торжества подходили к концу, и гостям пора было разъезжаться. Не следовало проводить столь много времени вдали от родовых поместий, пока в стране все еще царило смятение.

Наоми особенно торопилась домой, к дочери. Она с удовольствием уехала бы после первого дня, но не смела оставить Такеши.

Ее угнетала не только тоска по Хоши. Дружба с Акико-сан была безвозвратно, навечно утеряна. Бывшая Фудзивара, ныне Татибана не смогла простить ей разлуку с Томоэ, хотя вовсе не Наоми была в том виновата.

Но Акико-сан винила ее, и Наоми не находила в себе сил ее за то осуждать. Лишь надеялась, что боль от разлуки с племянницей, единственной дочерью горячо любимого и мертвого брата несколько притупится, когда у Акико-сан родятся собственные дети. И тогда, кто знает, они смогут говорить друг с другом без ледяного холода, без надменно поджатых губ, без ненавистных, тяжелых пауз, от которых внутри все обрывалось?..

Однажды ночью Такеши сказал:

— Прикажи слугам собираться. Завтра я подпишу соглашение о союзе с Асакура, и мы уедем.

Наоми встрепенулась и села на футоне, глядя на мужа широко распахнутыми глазами. К тому дню в поместье остались лишь представители четырех великих кланов.

— Вы обо всем договорились? — спросила она напряженным шепотом.

Ее длинные волосы спутанными прядями стелились по ее правому плечу, кончиками щекоча грудь. В ночной темноте ее молочно-белая кожа и светлый хададзюбан выделялись ярким пятном, светясь изнутри мягким, серебристым светом.

— Договорились… — эхом отозвался Такеши.

По его выражению лица невозможно было определить, доволен ли он или нет достигнутыми договоренностями.

— Дайго-сан приглашает нас погостить, когда Хоши подрастет. Говорит, будет хорошо, если дети познакомятся пораньше, — и Такеши фыркнул. — Не могу только понять, с какой поры он обеспокоился союзами вслепую, — он лежал навзничь, положив под голову правую руку и ленивым взглядом следил за причудливыми тенями на потолке.

Наоми вздохнула. Ее девочка однажды выйдет за внука старика, оказавшегося самым большим интриганом в их поколении…

— Если хочешь, можешь пойти вместе со мной, — Такеши чуть повернул к ней голову, ловя взгляд, и Наоми энергично кивнула несколько раз подряд.

Она вновь легла на бок, устроив щеку на сложенных ладонях, и некоторое время задумчиво смотрела на Такеши.

— Кто станет сёгуном?

На его губах мелькнула усмешка.

— Тот, кто наиболее достоин.

Наоми мысленно закатила глаза.

— Отчего ты не расскажешь, если все уже решено?

Такеши молчал столь долго, что она уже потеряла надежду услышать ответ. Его грудь мерно вздымалась в такт спокойному дыханию, а небрежно накинутая простынь не скрывала на ней ни давнего клейма, ни уродливых шрамов.

— Все будет решено, когда глашатаи разнесут эту весть по всей стране, — наконец, проговорил он. — Имя сёгуна сейчас — это тайна, которой нет равных. За лишнее слово можно заплатить жизнью.

— Я не понимаю… Раньше сёгун лишь помогал Императору в управлении страной, разве нет? Но теперь Како-сан говорит, что он будет созывать армию?..

— У него будет единственная армия в стране, — поправил Такеши. — Раньше было так, как ты говоришь. Но власть Императора себя исчерпала, — его губы скривились в уничижительной усмешке. — Только посмотри на него!.. Совсем обезумел от денег и женщин, отдал все управление на откуп советникам да чиновникам. Он давно лишился чести.

— Так будет то же самое? — Наоми не отводила от мужа внимательного взгляда. — Только вместо Императора теперь будет сёгун?

— Это будет сёгун, избранный нами, — Такеши выделил голосом последнее слово. — И довольно разговоров об этом. Хватит уже того, что Како-сан болтает без умолку.

Прикусив язык, Наоми подавила всплеск раздражения. Еще не хватало сравнивать ее с этой Асакура! Ее недовольство было столь сильно, что она решила приберечь радость, которой хотела поделиться с Такеши.

Она расскажет ему о том, что ее лунные крови не приходят вот уже второй месяц, потом.

А через неделю по всей стране разошлись письма с именем нового сёгуна. Им стал Нарамаро Татибана.

Несколько дней назад

— Я не могу, — глухо сказал Нарамаро.

Он стоял, повернувшись к Такеши спиной, и стучал пальцами по деревянной окантовке длинной ширмы, разделявшей просторную комнату на две части. В одной из них следовало заниматься делами, и там находился низкий столик с принадлежностями для каллиграфии, в отдельной деревянной шкатулке лежали свитки и исписанные листы бумаги. В другой же половине следовало отдыхать, и там на татами стоял поднос с бутылью саке, несколько чашек и легкие закуски в многочисленных пиалах.

Скрестив перед собой ноги[60], Такеши сидел на дзабутоне, привалившись спиной к стене, и наблюдал за перемещениями Нарамаро по комнате. Рядом с ним стояла почти нетронутая чашка саке.

Вокруг царил полумрак, который разрезали неяркие всполохи огня в масляных лампах тодаи[61]. Раздвижные окна сёдзи[62] сейчас были закрыты, и плотная бумага васи[63] не пропускала внутрь наружный свет. Впрочем, по расчетам Такеши уже давно наступил вечер, хотя этот разговор с Нарамаро они начали вскоре после полудня.

Он намеренно приехал в поместье друга за несколько дней до свадьбы, рассчитывая успеть все обсудить до церемонии. Но вот уже два дня как завершилось торжество, и идут праздничные трапезы, а между ними еще нет договоренности.

— Сёгуном должен быть ты, — Нарамаро повернулся к нему — хмурое лицо, плотно сжатые губы, сведенные на переносице брови.

Они обсуждали это не раз, и не два, и не три. Они говорили столько, что в скором времени Такеши ожидал появления мозолей на языке. Больше всего ему хотелось закатить глаза, но он сдержался.

— Калека, который возглавляет самую большую армию в стране? Мы станем посмешищем в глазах других кланов. А они должны нас бояться.

— Такеши, ты же знаешь, мои амбиции никогда не простирались так далеко. К чему обманывать друг друга? — Нарамаро провел ладонью по лицу, словно пытался избавиться от навалившейся за последние дни усталости. — Я всегда знал, какое место хочу занимать в нашем альянсе, и не стремился к чему-то бòльшему.

— Мы все в итоге получили совсем не то, к чему стремились, — Такеши перевел взгляд на задвинутые сёдзи, остро желая вдохнуть свежего воздуха.

Он поднялся и, подойдя к окну, раздвинул деревянную раму. Вечерняя прохлада ворвалась в комнату, заполнив ее всю — от татами до невысокого потолка. В масляных лампах затрепетал огонь, несколько свитков, подхваченные порывами ветра, заскользили по полу. Такеши сделал глубокий вдох и запрокинул голову: десятки звезд рассыпались по черному, без единого облака небу. До него доносился стук дзори по деревянному полу — самураи охраняли дом главы поместья, слышались в отдалении разговоры.

— Я чувствую себя… знаешь, будто я беру что-то, что по праву принадлежит не мне. Будто беру чужое. Будто беру что-то твое, — вздохнув, Нарамаро развел руками. Он улыбался глупости своих же мыслей, и от этого становился похожим на безусого мальчишку.

— Напрасно ты так думаешь, — не обернувшись, отозвался Такеши. — Сёгунат никогда мне не принадлежал. Отец… он принадлежал ему.

— Может, и напрасно. Но избавиться от этой мысли не могу, — Татибана пожал плечами. — Знаешь, засела вот здесь, — он указательным пальцем постучал по лбу, — и никуда не уходит.

Такеши хмыкнул, полуобернувшись.

— Забудь об этом, — сказал он. — Мы никогда не делили на мое-твое-чужое. Пока мы являемся союзниками и друзьями, — его губы тронула быстрая улыбка, — то у нас общие интересы и цель. Сейчас мы должны основать сёгунат и не допустить к нему Дайго-сана. Все остальное — кто станет сёгуном, как именно, под чьим родовым именем будет установлен сёгунат — совсем неважно.

Договорив, он резко выдохнул. Он хотел бы вместе с воздухом выплеснуть из себя все накопившееся раздражение, всю усталость и нежелание вести долгие, изматывающие беседы, которые он вел попеременно то с Нарамаро, то с Хиаши Фудзивара, то с Асакура. Но он не мог и остро об этом жалел.

Забавно. Он мог днями преследовать противника, почти не останавливаясь, мог биться часами, мог обходиться без сна долгое время или спать минутными урывками. И если он уставал, то всегда побеждал свою усталость. А сейчас он познал, что усталость от разговоров во стократ хуже усталости от схватки, и с нею он совладать не может.

Такеши представлял, что сказал бы, вздумай какой-нибудь глупец пожаловаться на усталость от разговоров ему. Представлял и усмехался.

— Будь жив Фухито… — высказал Нарамаро вслух то, что давно крутилось в мыслях у обоих.

— Да, — коротко кивнул Такеши.

Будь жив Фухито, сёгуном стал бы он. Даже не лишись Такеши руки, сёгуном стал бы Фухито, потому что никто не подходил лучше него.

— Но он мертв. И у нас нет выбора: или ты, или Дайго-сан.

Минамото обернулся к Нарамаро. Тот стоял напротив, скрестив на груди руки, и смотрел на него так, как смотрел на своих учителей в десять лет, когда те заставляли его делать то, что ему не нравилось. При всей усталости и раздражении, которые испытывал Такеши почти постоянно с того момента, как они прибыли в поместье, он не мог по-настоящему злиться на Нарамаро. Он его не понимал и не принимал, но не злился.

Они ведь действительно никогда даже не предполагали, что однажды все так повернется. Когда они только заключали альянс, то со временем рассчитывали влиять на Императора через Кенджи-саму или Хиаши-саму. Но отца Такеши убили, и после сэппуку Фухито фигура его отца, пусть и главы Фудзивара, лишилась прежних влияния и веса. За кланом больше не стоял сильный мужчина, способный повести самураев в бой. Много воды утечет, пока подрастет его наследница, пока ей найдут достойного мужа…

И так случилось, что потери от войны меньше всего затронули самураев Татибана. Под началом Нарамаро выросло войско, которому не нашлось бы в стране равных по численности; в его руках сосредоточилась большая власть, и этим шансом следовало воспользоваться.

— Я сейчас решаю не только за себя, но и за своих детей, и за детей моих детей, — заговорил Нарамаро. — За многие поколения, что будут после.

— Предок нашего Императора однажды тоже принял такое решение, — отозвался Такеши. Оставив открытым окно, он вернулся к подносу и сел на прежнее место. Он пригубил саке и подцепил палочками несколько кусочков сырой рыбы.

— И как мы видим сейчас, оно оказалось не слишком удачным, — Татибана хмыкнул, растрепал на затылке светлые волосы и опустился на татами напротив Такеши. — Титул сёгуна будет передаваться по наследству, и мне придется жить в столице.

— Или основать новую[64].

— Мне нужны будут советники, — Татибана наградил Такеши выразительным взглядом. — Те, кому я смогу по-настоящему доверять.

— Я не последую за тобой в столицу, друг, — тот качнул головой. — Я нужен дома. Я нужен своему клану.

— Иного я не ожидал, — Нарамаро вздохнул. — Но решил попытать удачу.

— У тебя всегда будет моя катана для войны и мой разум для советов, но жить я буду в поместье, — Такеши едва заметно улыбнулся. — У тебя есть родичи. Примирись с ними. — Сейчас нам нужна любая поддержка, которую мы можем получить, — Такеши пожал плечами.

Нарамаро лишь искоса посмотрел на него в ответ.

— Когда мы разошлем вести о том, что ты стал сёгуном… нет, даже не так! — Такеши оборвал сам себя. — Когда мы встретимся с Императором, чтобы заставить его принять наши условия — нужно, чтобы за нами стояло как можно больше кланов.

— Их достаточно и сейчас, — огрызнулся Татибана. — Один или два клана ничего не изменят.

Такеши скривился. Его друг упрямился по-детски глупо — поведение, не достойное мужчины. Но не ему учить Нарамаро, как общаться с родственниками, и потому он промолчал.

— За нами стоят три наших клана вместе с вассальными и еще Токугава. Асакура не станут возражать. Тайра больше нет. Не осталось кланов, которые могли бы нам сейчас противостоять. Все другие слишком маленькие или слишком слабые, или воевали против нас и проиграли, — принялся перечислять Нарамаро, загибая пальцы.

«Все может измениться в любой момент. Слишком хрупкое установилось равновесие, — думал Такеши, вполуха слушая друга. — Особенно если помнить, что наследники Фудзивара и Минамото — маленькие девочки, которые живут в одном поместье».

Он не стал возражать Нарамаро вслух. Он устал от разговоров, а их предстояло еще немало.

— Это твоя семья. Тебе решать. Что думаю я, ты знаешь, — только и сказал он.

Некоторое время они сидели в тишине: маленькими глотками пили саке, ели закуски и думали каждый о своем.

— Иди к жене, — Такеши посмотрел на друга. — Вы ведь только два дня, как провели церемонию.

— Акико сейчас в храме, — Нарамаро улыбнулся против воли, и эта улыбка из мужчины превратила его в юношу — столь солнечной и смущенной она была. — К слову, она рассказала мне, что слуги говорят о том, что Како Асакура не упускает случая задеть Наоми-сан.

— Я наслышан, — Минамото хмыкнул.

Ему об этом сообщил Дайго-сан. И даже принес извинения за неподобающее поведение племянницы. Такеши тогда смог скрыть свое удивление, ведь он полагал, что Како истратила весь пыл во время их посещения поместья Асакура. Наоми не рассказывала ему ничего о том, что происходило, когда она и другие девушки собирались и вместе проводили день за днем.

Впрочем, в искренность извинений Дайго-сана он не поверил, и оказался прав. Асакура заговорил об этом лишь для того, чтобы предложить выдать Ханами за кого-нибудь из своих племянников или внуков. И по тому, что он не сильно огорчился, услышав отказ, Такеши заключил, что старик и сам не верил в успех своей затеи. Но не предложить не мог. Наоми же, в отличие от Асакура, его своим молчанием удивила.

Такеши вращал пальцами чашечку саке и, задумавшись, пустым взглядом смотрел в пространство прямо перед собой, когда его ушей достиг голос Нарамаро:

— … знаю, что Акико и Наоми-сан не ладят в последнее время.

Очнувшись от своих мыслей, Минамото неопределенно пожал плечами в ответ.

— Это их дела. Я не вмешиваюсь.

Конечно, он лукавил.

Реакция Акико на весть о том, что ее племянница останется жить в поместье Минамото, затронула в равной степени всех. Ведь она и воспротивилась воле умершего брата, которому была обязана подчиняться, и наговорила много обидных для Наоми слов, и едва не начала обвинять Такеши, но сумела сдержать себя в последний момент. Не будь Акико сестрой Фухито и женой Нарамаро, Такеши не оставил бы случившееся без внимания. Но об этом его попросила еще и Наоми, и он позволил всему идти так, как идет.

Пристальный, внимательный взгляд Нарамаро лучше слов говорил о том, что он все понимает.

— Она жалеет и знает, что была не права, — тихо сказал он и еще тише вздохнул.

— Наоми будет рада услышать, — ровным голосом ответил Такеши.

Они разошлись глубоким вечером, когда в поместье спали уже все, кроме самураев, охранявших его покой. Бесшумно ступая по татами и сливаясь темной одеждой с чернотой ночи, в гулкой тишине Такеши шел по длинному коридору. Время от времени он поднимал к лицу руку и массировал виски. Головная боль накатывала обманчиво мягкими, плавными волнами, но несмотря на нее Такеши чувствовал удовлетворение.

Кажется, они договорились. Скоро они объявят о появлении нового сёгуна.

Когда он вошел в спальню, Наоми даже не шелохнулась. Она спала глубоким, крепким сном, как обычно свернувшись в клубок на самом краю футона, и ее длинные волосы белели в лунном свете на темных простынях. В иные дни она всегда дожидалась его прихода, но теперь Такеши слишком поздно возвращался в их комнаты.

Снимая куртку и штаны хакама, он не отводил взгляда от жены.

О чем еще ты не говоришь мне?

Он помнил, что однажды Наоми упомянула Како. Но тогда она рассказала лишь о слухах, что ходили вокруг его имени. И не добавила ни слова обо всем прочем. Раньше она бы не промолчала.

Такеши опустился рядом с ней на футон и лег на спину, укрывшись простыней. Он мало спал и плохо засыпал в последние дни; стоило закрыть глаза, и в голове зарождались десятки мыслей. То, что он не успел сделать, то, что должен сказать, то, что следовало разрешить в ближайшее время, и то, что могло еще подождать. И каждую ночь число несделанного и несказанного увеличивалось, пополняясь все новыми и новыми вещами, требовавшими его внимания.

«Мы должны уехать. Я слишком давно не был в поместье, — думал он сегодня, пустым взглядом рассматривая тени, что плясали на низком потолке. — Завтра поговорю с Асакура, и мы уедем».

Сонное дыхание Наоми нарушало царившую в комнате тишину, и Такеши вслушивался в него, пока размышлял.

«… и она скучает по детям…».

Как и он. Он не знал дочь большую часть ее короткой жизни, и когда вернулся, видел ее не так часто, как следовало. Не так часто, как хотел. Но ее глазами на него смотрели все ушедшие поколения клана Минамото, и в ее лице он угадывал знакомые, родные черты. И он любил ее, безусловно любил, как умел. Как, наверное, любил ее мать.

Такеши вздохнул, и по левую руку от него вздрогнула Наоми. Она резко проснулась и открыла глаза, слыша неистовый стук своего сердца. Что-то испугало ее во сне, но она не помнила — что. Она поняла, что не одна, и прикусила облегченно губу. Как много она помнила ночей, когда в одиночестве лежала на футоне после дурного сна и смотрела невидящим взглядом прямо перед собой, и ждала восхода солнца.

Наоми повернулась на другой бок и подвинулась ближе к Такеши, накрыла ладонью его плечо и вновь закрыла глаза. От нее веяло сонным теплом и покоем. Он долго смотрел на нее и незаметно для себя уснул.

Глава 46

Поместье Минамото

Наоми перечитала свиток три раза. Нарамаро Татибана — сёгун — так гласило его содержимое, скрепленное к тому же большой круглой печатью Императора. Новый сёгун. Казалось бы, ей не из-за чего удивляться — именно такой исход подсказывала ей интуиция. Но все же Наоми была удивлена.

«Но кто кроме него? — размышляла она, скользя невидящим взглядом по ровным столбцам иероглифов. — Я бы почувствовала, будь это Такеши. А он бы не сдержался, будь это Дайго-сама».

Она лукавила, конечно, в чем не признавалась даже самой себе. Если хотел, ее муж умел сохранять нечитаемое выражение лица долгое, долгое время. И он бы сдержался, стань сёгуном избранный не им и Нарамаро человек. А она бы ничего не почувствовала, потому что невидимая душевная связь между людьми бывает только в легендах.

Кожей Наоми ощущала внимательный взгляд Такеши и не спешила поднимать склоненную над свитком голову.

— … должны будем направить людей… договорились, что в течение двух месяцев… — до нее сквозь шум собственных мыслей долетали обрывки разговора Такеши с Яшамару-саном и Масато-саном.

Он собрал их в комнате, в которой занимался делами поместья, чтобы объявить об установлении в стране сёгуната и показать полученный накануне свиток.

— Празднества состоятся в императорском дворце во вторую неделю хадзуки[65]. К тому моменту все должно быть готово.

Наоми прослушала бòльшую часть разговора и потому не вполне понимала, о каких приготовлениях говорил Такеши. Ей не терпелось остаться с мужем наедине и задать все те вопросы, что накопились.

— Что не так? — в голосе Минамото звучало нетерпение. Он смотрел по очереди на Яшамару и Масато и казался недовольным.

Наоми вгляделась повнимательнее в лица мужчин и прочла в них подлинную оторопь. Редко, крайне редко они позволяли себе подобные проявления эмоций.

— Но ведь это вы — могущественнейший самурай, — после некоторого колебания произнес Масато-сан.

— Могущественнейший однорукий самурай, — с усмешкой Такеши взмахнул культей. — Сёгун без одной руки — довольно странное и жалкое зрелище, — жестко отрезал он, и против воли Наоми захотелось втянуть голову в плечи. Она ненавидела, когда голос мужа становился таким. Твердым, ледяным и злым.

Ни Масато, ни Яшамару, будучи преданными Такеши до последней капли крови, не держали и мысли, что сёгуном может стать кто-то другой. Кто-то кроме него. И он напрасно злился. Недостойно винить людей за их верность.

— Но я ценю, — сухо добавил Такеши, и Наоми поняла, что он смягчился.

— Все будет исполнено, господин, — сказал Яшамару.

— Подготовкой к празднеству займется Наоми-сан, — Минамото едва заметно повел головой в сторону жены. — Нарамаро-сан просил подумать над тем, чтобы уменьшить подати для крестьян в месяце хадзуки в честь установления сёгуната. Яшамару, еще я хочу, чтобы ты начал восстанавливать в Эдо наше сожженное поместье.

— Такеши-сама, сейчас наши хранилища практически пусты, — озадаченно произнес управляющий, выводя кистью на пергаменте хаотичный узор.

— И что? — Минамото перебил его, не дослушав. Он поднял голову от свитка, который просматривал, и впился в Яшамару цепким взглядом. Сегодня он не был настроен выслушивать оправдания и позволять с собой пререкаться.

— У нас не хватит золота, — Яшамару, очевидно, настроение своего господина не уловил. Поежившись против воли, Наоми покосилась на мужа. О, как же хорошо она знала это выражение его лица!

— Яшамару, мне не интересны сложности, с которыми ты столкнешься, когда будешь исполнять то, что я тебе приказал, — ледяным голосом отчеканил Такеши, не отводя от лица управляющего тяжелого взгляда. — Мне нужно, чтобы ты его исполнил. О другом я знать не хочу.

— Да, Такеши-сама, — управляющий поспешно склонил голову, осознав, наконец, что выбрал неудачное время для возражений, пусть даже и разумных. — Я понимаю.

— Все, — Минамото дернул подбородком. — Идите.

Яшамару и Масато вышли из комнаты со всей возможной поспешностью, не растеряв все же присущего самураям достоинства, и Такеши с Наоми остались наедине.

Когда за ними закрылись двери, Минамото позволил себе короткий вздох.

— Я устал слушать, что кто-то не может что-то сделать, — сказал он, хмурясь. Он потянул ворот темно-синего кимоно в сторону, оголив шею, и бросил короткий взгляд в окно.

Наоми силилась подобрать слова, но все, что приходило в голову, казалось ей то излишне утешающим, то чрезвычайно банальным. Ничего не решив, она положила ладонь ему на плечо. Она думала, что Яшамару прав, а Такеши — нет. Как управляющий должен восстанавливать целое поместье, если у них нет золота? Такеши требует от него невыполнимого и запрещает себе перечить, но после строго спросит, если приказ не будет исполнен. Но стоит ли ей говорить об этом?

— Устал, еще когда мы были у Нарамаро, — Такеши поднялся и принялся измерять шагами комнату.

Из окна на татами и стены лился теплый, неяркий свет и доносились звуки живущего обыденной жизнью поместья. Сидя в углу в тени, Наоми внимательным взглядом провожала каждое движение мужа.

— Он долго не соглашался стать сёгуном, — Такеши вновь заговорил, нарушив продолжительное молчание. Он остановился и повернулся лицом к жене, спиной к окну. — Тоже не мог.

С усмешкой он заметил, как Наоми, решив было заговорить, сдержала себя в последний момент, и слова так и не сорвались с ее языка. Она завела за ухо выбившиеся из высокого пучка волосы и устремила на него выжидающий взгляд.

— Но после сэппуку Фухито у нас не так много возможностей для выбора, — жестко заключил Такеши. — А поскольку сёгун с одной рукой довольно нелепое зрелище, все было предопределено.

Такеши умел быть безжалостным к другим, но безжалостнее всего он был к самому себе. Наоми казалось, что иногда он намеренно упоминает отрубленную руку. Словами он будто бы сечет себя.

— Нарамаро-сан возьмет теперь на себя большую ответственность. Он мог этого не хотеть, — тихо сказала Наоми. — И его колебания можно понять.

— Нужно делать, что должно, — непреклонно отрезал Такеши. — Кто, если не он, мог стать сёгуном? Дайго-сан?

Покачав головой, Наоми вздохнула.

— Не все способны жить так, как ты. И разделять твои убеждения, — она смотрела на Такеши, но в то же время будто бы сквозь него — на игру света и тени на гладкой поверхности ширмы. — Ты судишь всех по себе, но так нельзя! Ты слишком многого требуешь от других, и не думаешь, что люди — разные. То, что с легкостью дается тебе, может требовать нечеловеческих усилий от кого-то еще.

Все время пока она говорила, Такеши смотрел на нее тяжелым взглядом, скрестив на груди руки.

— Это лишь оправдания, Наоми. В конечном счете — ты либо делаешь, либо нет, — он отвернулся к окну и принялся сосредоточенно смотреть на бурлившую снаружи жизнь. — Потом, когда будет уже поздно делать, ты никогда не убедишь себя в том, что ты не могла, что ты была права, решив немного выждать, что, как бы ни торопилась, все равно не успела. Я знаю, о чем говорю.

— О чем? — она могла промолчать, как делала раньше, но чувствовала, что будет очень жалеть, если промолчит теперь.

Такеши усмехнулся.

— Однажды мы с отцом опоздали к моей матери, — сказал он просто. — А могли бы успеть, но слишком долго колебались.

Кровь бросилась к щекам Наоми, и она зажмурилась. «Не задавай вопрос, если не хочешь услышать ответ», — в который раз напомнила она себе.

После услышанного продолжать разговор ей не хотелось. Такеши не изменится, и у него есть причины. Она также не отступит от своей точки зрения, потому что очень хорошо знает, каково это — не соответствовать чужим ожиданиям. И слышать об этом каждый день, и видеть это в каждом взгляде.

Наоми поднялась, и светло-серый, почти жемчужный шелк кимоно заструился вокруг ее фигуры. От бедра и вниз по подолу шла яркая вышивка — тонкие ветви с зеленой листвой и цветами сливы. Обернувшись на звук, Такеши встретился взглядом с Наоми, и хмурое выражение постепенно исчезло с его лица.

— Завтра я отправлюсь с Мамору в поместье Токугава за твоей мачехой и сводной сестрой, — немного погодя сказал он и, шагнув к двери, распахнул створки.

— Да. Я помню, — она кивнула, радуясь, что с каждым разом ей все лучше и лучше удается сохранять ровный, беспристрастный тон. — Почему ты едешь сам, а не отправишь Яшамару-сана, как хотел?

Они шли по коридору — Такеши чуть впереди, и потому Наоми не видела его лица. Но видела, как заходили желваки на его левой скуле.

— Так будет лучше.

Подобный ответ Наоми не удовлетворил.

— Что происходит у тебя с Яшамару?

Такеши остановился на полушаге и всем телом повернулся к Наоми. Они стояли в одиночестве в длинном переходе, соединяющем левое и правое крыло поместья. В послеполуденное время слуги редко заходили сюда; для них находились занятия в нежилой части, где располагался очаг для приготовления пищи.

Наоми чуть приподняла голову, вздернув подбородок с тем же упрямством, как и прошлогодней весной при первой встрече с Такеши. В непривычно распахнутом вороте кимоно, оголявшем его грудь, виднелся хвостик одного из шрамов — он находился как раз на уровне глаз Наоми, и она цеплялась за него взглядом снова и снова.

— Я не могу доверять ему так, как доверял прежде, — он хмурился, все еще не решив окончательно, стоит ли поддерживать этот разговор. — Он не раз меня подводил.

Он усмехнулся, заметив недоумение во взгляде Наоми.

— Ты со мной не согласна, — заключил он. — Любопытно, ты не помнишь или не считаешь, что Яшамару тогда меня подвел?

На ее щеках двумя небольшими, овальными пятнышками вспыхнул румянец.

— Когда тебя похитили. Когда у Асакура в меня целился Нанаши. И еще мне рассказали, что Яшамару высказывал недовольство тем, что провел почти всю войну в поместье, — не дождавшись ответа, он перечислил сам.

Последнее, очевидно, особенно сильно раздражало Такеши. Он едва не скрипел зубами, когда говорил об этом.

— Тогда отошли его куда-нибудь, — жестко предложила Наоми. — Ты все равно больше не сможешь нормально к нему относиться. Зачем тебе управляющий, которому ты не доверяешь?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты не прощаешь людям ошибок, Такеши, — Наоми пожала плечами и повернула голову, отведя в сторону взгляд.

Минамото иронично хмыкнул.

— Это правда. Но я и не должен. Иначе меня не будут бояться предать, подвести и обмануть, — он развернулся и зашагал вперед, искоса то и дело поглядывая на Наоми.

Она шла чуть позади и морщила лоб, как делала всегда, когда глубоко о чем-то задумывалась.

— После войны тебе нужны преданные люди, — поравнявшись с мужем, она тронула его за локоть. — Яшамару-сан предан тебе, как никто. Даже если он и ошибался в прошлом, тебе придется это забыть. Иначе у тебя никого не останется, Такеши. Когда был жив… — она запнулась, потому что поняла, что не способна произнести вслух имена тех, кого они потеряли за это время, — когда были живы все, ты мог обойтись без Яшамару. Но сейчас ты не…

— Я знаю, — Минамото перебил ее и коротко взмахнул рукой. — Я не могу без него обойтись. Ты ведь права, Наоми, — невесёлая улыбка тронула его губы. — Я еще никогда так остро не нуждался в преданных людях. Даже когда мой брат уничтожил клан.

Такеши говорил просто, но эта простота еще сильнее подчеркивала ужасный смысл его слов. После смерти отца, Фухито, Ёрико и Кацуо осталось крайне мало тех, кому он мог доверять, на кого мог положиться. Круг этих людей всегда был узок, и потому каждая потеря воспринималась невероятно остро.

Не глядя, Наоми сжала его правую руку, переплетя пальцы.

— Ты их найдешь, — сказала она и затрепетала, когда сухие губы мужа мимолетно коснулись ее виска. — И еще я хочу тебе сказать… я убедилась сегодня утром…

Такеши окаменел подле нее, и Наоми, улыбнувшись, договорила уверенно и твердо:

— У нас будет ребенок.

И когда в будущем ей скажут, что Такеши Минамото не умеет улыбаться, она вспомнит этот момент.

* * *

Хоши топала по татами, крепко сжимая ее указательный палец. Когда по-детски пухлые, еще не крепко стоящие ножки подгибались, девочка шлепалась на пол и принималась удивленно-рассеянно оглядываться по сторонам, будто не верила, что она и впрямь могла упасть. Наоми терпеливо подставляла ей палец и ждала, пока дочь схватится за него и вновь неумело зашлепает по татами.

— Она очень самостоятельная, — заметила Мисаки, наблюдавшая за возней матери и дочери все утро.

— О да, — со смехом отозвалась Наоми. — И упрямая.

Хоши, будто почувствовав, что говорят о ней, задрала голову и нашла взглядом мать. Она залопотала что-то лишь ей одной понятное, потянула Наоми в угол, где за низким столиком для каллиграфии сидела Томоэ и вырисовывала на бумаге аляповатые картинки тушью.

— Тоже хочешь порисовать? Не любишь, когда Томоэ что-то делает, а ты нет? — Наоми улыбнулась и послушно последовала за дочерью. По пути Хоши еще пару раз шлепнулась на татами, а когда они наконец добрались до Томоэ, сразу же принялась стаскивать со столика рисунки.

— Хоши, нет!

— Мама, она все мне испортит! — маленькая Фудзивара в негодовании резко взвилась на ноги, а Хоши, которой не позволили больше раскидывать бумагу, расстроилась и захныкала.

— Так делать нельзя. Так делать нехорошо, — Наоми опустилась перед дочерью на колени. — Нехорошо портить рисунки Томоэ. Больше так не делай.

Хоши ревела уже в голос, обиженная в самых лучших своих чувствах, Томоэ дулась, скрестив на груди руки и выпятив нижнюю губу, и Наоми, оказавшись между ними, переводила усталый взгляд с одной на другую.

— Мисаки, помоги нам собрать рисунки, — негромко попросила она и протянула руку к Томоэ, которая тут же скользнула к ней под бок.

— Мама, она всегда портит мои вещи, — обиженно пробормотала девочка.

Наоми перехватила взгляд Мисаки и нахмурилась.

— Милая, не обижайся на Хоши. Она не понимает, что расстраивает тебя. И делает это не со зла, — она погладила маленькую Фудзивара по растрепанным волосам и взглянула на хнычущую дочь. — Не дали тебе разбросать бумагу, а ты расстроилась, да? Такое горе для такой упрямой малышки, — с улыбкой заговорила Наоми. — И что я буду делать, когда ты сможешь бегать без моего пальца?..

— А я тоже ходила с тобой за ручку, мама? — встрепенулась Томоэ и с жадным любопытством взглянула на нее.

— Тоже, милая, тоже, — спокойно откликнулась Наоми, сохранив на лице улыбку.

Но ее сердце болезненно сжималось всякий раз, как маленькая Фудзивара называла ее матерью или, как сейчас, принималась расспрашивать о своем детстве, и приходилось ей врать.

— Что ты рисовала? — спросила она, чтобы отвлечь девочку от воспоминаний.

— Наше поместье, — Томоэ подскочила и вприпрыжку добралась до столика, чтобы взять с него собранную Мисаки бумагу. Она вернулась к Наоми и принялась показывать ей рисунки — черные кляксы и широкие мазки, в которых никак не угадывались очертания поместья. Привалившись к левому боку матери, сладко засопела набегавшаяся Хоши.

«Мне нужна помощница, — не в первый раз подумала Наоми, рассеяно слушая Томоэ. — Я не справляюсь с ними уже сейчас, а скоро родится малыш».

Неосознанным жестом она накрыла ладонью пока еще плоский живот, который никак не выделялся под плотной тканью кимоно.

Ее внимание привлек шум, доносившийся снаружи сквозь открытые ставни, и она встала, подхватив на руки сонную Хоши, и подошла к широкому окну. Томоэ засеменила следом за ней, ухватившись за подол кимоно.

— Возьми ее, — поморщившись, Наоми отдала дочь подошедшей Мисаки. Она не могла подолгу носить девочку на руках из-за спины, которая в последнее время начинала болеть всякий раз, стоило ей поднять что-то тяжелое.

Снаружи она увидела сбившихся в полукруг самураев. Их спины загораживали обзор, но по шуму и отдельным выкрикам Наоми поняла, что они наблюдают за чьей-то схваткой.

— Что там, мамочка? — Томоэ дернула ее за кимоно, и она опустила голову, пожав плечами.

— Хотела бы я сама знать.

Прищурившись, она увидела, что с противоположной стороны за происходящем наблюдает ее сводная сестра. Ханами стояла в тени деревьев с пожелтевшей осенней листвой, держа в руках одну из плетеных корзин, в которых служанки обычно носили грязное белье.

Наоми видела ее третий или четвертый раз со дня свадебной церемонии с Мамору, хотя прошло уже больше двух месяцев. Они избегали друг друга с тщательностью, достойной лучшего применения. Мачеху же Наоми не видела с того дня ни разу.

Когда неподалеку прозвучало громкое ржание, и меж деревьев мелькнула знакомая тень, толпа самураев поредела. На открытом пространстве перед главным домом поместья показался Такеши верхом на Молниеносном. Он придержал коленями жеребца и спрыгнул на землю, передав поводья подскочившему слуге.

Самураи склонились перед ним, и Наоми наконец смогла разглядеть то, что скрывали их широкие спины. Кто-то затеял тренировочную схватку сразу с тремя противниками, и мужчины собрались, чтобы понаблюдать за ней.

Такеши подошел к ним, обменялся парой слов, и до ушей Наоми донесся смех.

— Я уже стар, Мамору, для ваших забав, — Минамото покачал головой и заложил пальцы за ремень, к которому крепились ножны с катаной. Он увидел в проеме Наоми, и его взгляд потеплел.

— Вы наговариваете на себя, Такеши-сама, — Мамору, а именно он вызвался в одиночку сражаться против троих, тряхнул головой. — Мы все видели вас в битве.

— Не сегодня, нет, — ухмыльнувшись, Такеши зашагал сквозь расступившуюся толпу к дому. — Мы выдвинемся на закате, — добавил он, прежде чем взошел на крыльцо.

Сегодня они с Наоми отправятся в Эдо, где, как и полтора года назад, соберутся представители почти каждого клана со всей Японии. Император официально объявит о создании наследуемого сёгуната и о том, что первым сёгуном станет Татибана Нарамаро. В противостоянии, растянувшемся на долгие годы, будет на некоторое время поставлена точка.

Теперь, когда все по-настоящему утихло, Такеши задумывался порой, как долго продлится эта тишина? Прошлое говорило, что не больше пары лет.

Войдя в комнату, он застал Наоми, склонившуюся над столом рядом с Томоэ. Она накрывала ладонью руку девочки с кистью для туши и помогала ей вырисовывать на бумаге сложный узор. Услышав его шаги, обе одновременно подняли головы. Наоми улыбнулась ему, окинула быстрым взглядом и, не найдя скрытых под одеждой повязок и ран, успокоилась. Она подошла к нему и, заглянув в глаза, смахнула с плеча невидимые крошки.

— С возвращением. Как поездка?

— Бессмысленно, — Такеши махнул рукой. — Здравствуй, Томоэ, — он шагнул в сторону, чтобы лучше видеть девочку.

— Здравствуй… те, — запнувшись, выговорила малышка и смущенно потупилась.

Если Наоми она с легкостью начала звать мамой, едва минуло немного времени после того, как из ее жизни исчезла Акико, то с Такеши все было гораздо сложнее. Высокий, незнакомый мужчина ее пугал, и она не знала ни как говорить с ним, ни как себя вести.

— Мама, — позвала она испуганно и с облегчением спряталась в подоле ее кимоно.

Спиной Наоми ощутила проницательный взгляд мужа и резко вздернула подбородок.

— Я хочу выехать на закате, — заговорил Такеши с ее затылком, с усмешкой замечая, как покраснели острые кончики ее ушей и шея, открытая для взглядов благодаря высоко убранным волосам.

Ему не нравилось то, что Томоэ звала ее матерью. Девочка не принадлежит их клану, и чем скорее она поймет это и смирится, тем ей же будет лучше. Наоми об этом знала и даже вроде бы с ним соглашалась, но пока не находила в себе сил делать Томоэ замечания.

— Я попросила слуг согреть для тебя воды, — когда она повернулась к нему, ее голос звучал ровно. Левой ладонью она рассеянно поглаживала Томоэ по затылку. — А Хоши заснула у меня на руках.

На мгновение Такеши задержал взгляд на ее животе.

— Отдохни перед дорогой, — сказал он и вышел из комнаты.

* * *

Наоми помнила их прошлую дорогу в Эдо на прием к Императору, словно это было вчера. Она закрывала глаза и вновь чувствовала все то, что чувствовала тогда — тревога и страх, трепет предвкушения, обида на Такеши, волнение и любопытство.

Она помнила, как Такеши рассказал ей об исчезновении Кенджи-самы и как поцеловал. Она помнила тоску в его взгляде и свое отчаяние, помнила подаренные сен-боны, и как сад перед императорским дворцом утопал в светло-розовых, нежных лепестках цветущей вишни. Тогда с ними еще был Фухито-сан. И Кенджи-сама. И Кацуо-сан, спасший ее ценой своей жизни.

Она глубоко задумалась, погрузившись в тяжелые воспоминания, и не услышала, как к ней со спины подошел Такеши. Она ускользнула на открытую террасу, окружавшую императорский дворец, когда мужчины уединились в дальних комнатах, чтобы обсудить дела.

Прохладный вечерний воздух остудил волнение и унял тревогу, которая сопровождала ее весь долгий день и никак не желала уходить. Наоми знала, что переживала напрасно, но одна лишь необходимость находиться в императорском дворце нещадно на нее давила.

Заметив наконец мужа, она вздрогнула от неожиданности и досадливо цыкнула.

— Я искал тебя, — заговорил Такеши, одернув хаори, надетое поверх кимоно с пятью вышитыми камонами клана Минамото — на плечах, груди и спине. Это был самый формальный из всех возможных вариант ношения кимоно, призванный подчеркнуть статус встречи в императорском дворце. — И слуги сказали, что ты здесь уже почти час.

— Почти час? — рассеянно переспросила Наоми и потянулась разгладить невидимые складки на темно-синем шелке кимоно. — Я не заметила, как прошло время… — она нервно переплела в замок тонкие пальцы, и ее взволнованность не могла укрыться от Такеши.

Он же рассматривал заколки, гребни и шпильки, что когда-то принадлежали его матери. Теперь они украшали церемониальную прическу его жены.

Почувствовав его взгляд, Наоми поднесла руки к волосам, уложенным в форме сердца, и пригладила их, еще туже затянув шнурок на низко собранном конском хвосте.

— Мне здесь неуютно, — поделилась она очевидной для мужа вещью. — И я знаю, что напрасно тревожусь, — она невесело улыбнулась.

Такеши накрыл ладонью ее плечо и слегка сжал.

— Как бы то ни было, ты не должна так надолго уходить. Пойдут ненужные разговоры. Они уже начались.

Наоми отвела в сторону взгляд.

— Так странно, правда? Меньше двух лет прошло, а все так изменилось, — заговорила она, словно не слышала недовольства в голосе мужа.

— Наоми… — Такеши хмыкнул. — Идем, — он медленно поднял руку и прохладными, шершавыми пальцами едва ощутимо погладил ее по щеке, чтобы не смазать тонкий слой белой пудры.

По-детски вздохнув, Наоми кивнула и выпрямилась. Рядом с Такеши ей будет спокойнее, и эта мысль помогала примириться с неизбежной необходимостью провести в императорском дворце еще какое-то время.

— Но ты права, действительно странно, — Такеши слегка улыбнулся. — Прошлой весной я ждал здесь смерти. А теперь я смотрю на места за столом, которые раньше занимали Тайра… — в его глазах плескалось неприкрытое торжество, — и вспоминаю, что уничтожил весь их клан. Вспоминаю о том, что наш альянс победил в этой войне.

Глава 47

Мирное время, тихое время. Часть I

Несколько лет спустя

Хоши отчаянно бежала по гравийной дорожке, и мелкие камешки вылетали у нее из-под ног. Она опаздывала на занятие, на которое сегодня должен прийти отец, и думала, что ничего не может быть хуже, пока не увидела издалека отца, стоявшего прямо перед крыльцом главного дома поместья.

Она резко остановилась и, запнувшись, едва не рухнула на землю. В боку нещадно кололо от быстрого бега, но Хоши, пытаясь кое-как отдышаться, была готова благодарить всех богов, в которых не верила, за то, что смогла вовремя разглядеть отца. Врезаться в него посреди двора, опаздывая к наставнику, — вот что было хуже всего.

Девочка свернула на тропинку и зашагала по слегка примятой траве. Она решила войти в дом через задние двери, которыми пользовались обычно слуги, и надеялась, что ей удастся проскользнуть никем незамеченной.

В то утро стирали белье, и на заднем дворе над кострами кипела вода в огромных железных чанах, а в воздухе над ними поднимался белый дым.

— … их только выкинуть теперь… кровь оттереть не получится… — Хоши бочком, по широкой дуге кралась к дому мимо служанок и котлов, когда услышала знакомый голос.

Ее тетушка по матери (не совсем родная тетушка, как ей пыталась объяснить мама) длинным шестом ворошила в чане какую-то светлую ткань.

— Жалко же! — запричитала стоявшая напротив тетушки служанка. — Новые совсем, выпрядены этой зимой, и пары раз ими футоны не застилали… ой, не о том я болтаю! Какие простыни, когда так жалко госпожу!

— Об этом и вовсе болтать не следует, — тетушка нахмурилась и откинула в сторону шест. — Воду вылей, а белье сожги, и чтоб не видел никто!

Хоши сделалось донельзя любопытно, и она обязательно бы задержалась, чтобы дослушать этот странный разговор, если бы не урок, на который она уже опоздала. И потому девочка заспешила дальше, убедившись, что тетушка ее не заметит. Попасться ей на глаза было почти также плохо, как столкнуться с отцом — Ханами-сан обязательно расскажет, что видела ее на заднем дворе, и тогда Хоши не ждет ничего хорошего.

Она благополучно преодолела последние сяку, отделявшие ее от дверей, и с облегчением выдохнула, когда, наконец, оказалась в доме. По длинным коридорам, сопровождаемая удивленными взглядами слуг, она побежала в свою комнату. И остановилась как вкопанная, когда увидела, что та была пуста: ни разгневанных ее опозданием наставников, ни отца.

Неприятный холодок спустился от ее шеи по позвоночнику. Неужели она задержалась столь надолго, что ее решили не ждать и, наказав, отменить занятия? Хоши знала, что опоздала не больше, чем на десять минут, и это ее первое опоздание за всю сознательную жизнь! И она надеялась, что оно не могло повлечь столь серьезные последствия…

Прислонившись щекой к стене, Хоши на некоторое время застыла в дверном проеме, робея и не зная, что ей теперь делать. Бежать разыскивать отца? Остаться в комнате и подождать, быть может, кто-нибудь из наставников к ней все же зайдет?..

— Хоши-чан? Что ты тут застыла?

Из раздумий ее вырвал вопрос Мисаки-сан — ближайшей матушкиной помощницы. Та шла по коридору с озабоченным видом, держа в руках плетеный короб, из которого выглядывали бутылочки и баночки.

— Я жду отца на занятие, — девочка вздохнула и рассеяно взглянула на Мисаки-сан. — Но никого нет…

— Вот оно что, — женщина отчего-то закусила губу. — Наверное, сегодня у тебя не будет занятий. С утра у Такеши-самы появилось… появилось одно очень неотложное дело…

— Но я видела его совсем недавно! Он стоял во дворе напротив крыльца, — озадаченно ответила Хоши, вскинув взгляд.

— Наверное, это как раз по тому делу, — медленно произнесла Мисаки.

Она явно что-то недоговаривала, и Хоши это уловила.

— Ты идешь от матушки? Она уже проснулась?

В последние пару дней Наоми вставала очень поздно, что было совсем ей несвойственно, и Хоши встречалась с ней уже после утренней трапезы. Обычно ее матушка просыпалась раньше всех в поместье, чтобы успеть переделать все свои дела.

Мисаки вздрогнула, что не укрылось от внимательного взгляда девочки.

— Твоя матушка плохо себя чувствует. Сегодня она вряд ли выйдет из своих комнат.

Хоши удивленно моргнула и прикусила губу. Она не помнила, когда мама болела в последний раз, и болела ли на ее памяти вообще?

— А мне к ней можно же? Я хочу ее увидеть!

— Сегодня нельзя, милая. Иначе ты заболеешь тем же самым, чем Наоми-сан.

— А чем болеет матушка?

— Тут только лекарь может сказать, — Мисаки неловко пожала плечами, пытаясь не уронить короб. — Я должна идти к ней, — она заспешила дальше по коридору и хотела обогнуть девочку, но Хоши заупрямилась и зашагала следом.

— А почему тебе можно ее видеть, а мне нет? Ты же тоже можешь заболеть! Это нечестно, — упрямство, которым горел ее взгляд, было отнюдь не детским. В такие моменты ее похожесть на обоих родителей проявлялась ярче всего.

— Потому что кто-то должен позаботиться о Наоми-сан, когда ей плохо.

— О матушке могу позаботиться я! Она сама меня учила всякому. Я и травы умею запаривать, и мазь наносить, и делаю все очень аккуратно. Ты только покажи мне, в каких горшочках все лежит, и я сделаю, — затараторила Хоши, не отставая от быстро шагавшей Мисаки.

Та в досаде кусала губы. Она с самого начала повела беседу с ребенком не так, как следовало, и вот теперь Хоши рвется к матери. Ну, что стоило ей сказать, что госпожа чем-то занята, или она не знает, проснулась ли Наоми-сан?!

— Хоши-чан, ты увидишь матушку завтра. А сегодня — нельзя, — Мисаки остановилась на половине пути и повернулась к девочке.

— Но я хочу! — та топнула ногой, сжав кулачки. — Хочу ее видеть!

Обе так увлеклись спором, что не услышали тихих шагов вначале коридора, и потому появление Такеши из-за угла стало для них полной неожиданностью.

— Хоши, для чего ты кричишь? — спросил он хмуро. — Мисаки стоит рядом и хорошо тебя слышит.

Девочка мгновенно осеклась и умолкла на полуслове.

— О чем вы спорили?

«Папа плохо выглядит», — подумала Хоши, подняв взгляд.

— Доброе утро, отец! Я хочу увидеть матушку и помочь Мисаки-сан с травами и мазями для нее, — сказала она, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно и тихо.

— Сегодня тебе к ней нельзя, — Такеши посмотрел на дочь.

Когда Хоши что-то не нравилось, или она чем-то возмущалась, или же считала что-то несправедливым, то становилась удивительно похожей на свою мать, несмотря на то, что цвет волос и глаз ей достался от отца.

— Но почему, отец?! — вот и сейчас у нее на щеках выступили два круглых пятнышка румянца. Точно такой же румянец появлялся у Наоми в минуты их нечастных споров.

— Достаточно того, что я так сказал.

— Это нечестно! — вновь воскликнула девочка, которую ответ Такеши лишь сильнее раззадорил.

— Я тебе запрещаю. Ослушаешься — накажу.

— Ты не справедлив, отец! — в сердцах бросила Хоши и, сверкнув обиженным взглядом, бросилась по коридору прочь.

Мисаки проводила убежавшую девочку грустным взглядом и, наскоро поклонившись господину, заспешила к Наоми-сан.

Такеши медленно продолжил свой путь по коридору. Ему предстояло отправить несколько неприятных писем и, не раскрывая правды, объяснить, почему его не будет на встрече бакуфу в Камакуре, которая должна состояться через несколько дней. И сообщить Хиаши-саме, что Томоэ задержится в поместье Фудзивара еще на несколько недель — Такеши собирался забрать девочку с собой после собрания бакуфу, но теперь все его планы пошли прахом. Он мог бы поехать в Камакуру — сейчас здоровью Наоми уже ничего не угрожало. Мог бы, но чувствовал, что должен остаться. Что его место сейчас в поместье.

Проходя сквозь одну из комнат, он бросил взгляд в окно и увидел Хоши. Его дочь неслась по двору, не разбирая дороги и не видя ничего перед собой. Она едва не врезалась в самурая, которого заметила и обогнула лишь в самый последний момент. Девочка бежала, задрав до пояса кимоно, из-под которого выглядывали широкие штаны-хакама.

Такеши нахмурился. Хоши не должна носиться по поместью, словно служанка. И столь ярко проявлять свои эмоции, так сильно злиться тоже не должна. Он поговорит с ней во время вечерней трапезы — в очередной раз.

На столе в комнате, в которой он занимался делами поместья, его дожидалась гора скрепленных печатями свитков — утренние письма. Опустившись перед низким столом на колени, Такеши бегло просмотрел их и отложил в сторону большую часть, даже не сорвав печатей. Из Камакуры пришли указы за подписью Нарамаро, которые принимались при его непосредственном участии, и сообщения о назначении новых советников для Императора и Сёгуна, о чем Такеши также знал.

Главы вассальных кланов, верно, в своих посланиях просили о снисхождении в наложенных на них податей, а ямабуси из монастырей в горах отвечали на приглашения провести в поместье грядущий праздник в честь дня осеннего равноденствия.

Все эти письма могли подождать. Внимание Такеши привлек лишь один свиток — тот, что скрепляла печать Асакура. Он раскрыл его, придерживая на столе левой культей, и пробежал взглядом.

Дайго-сан сообщал, что по пути на встречу бакуфу в Камакуре он собирается заехать в поместье Минамото и обсудить с Такеши несколько вещей, не терпящих отлагательств, с глазу на глаз. Он также берет с собой внука — пора бы им познакомить жениха и невесту. Учитывая дату, проставленную внизу свитка, и время в дороге, Дайго-сана следовало ждать завтра вечером или послезавтра ранним утром.

Такеши отбросил послание в сторону и коротко выдохнул, стиснув зубы. Если и было сейчас что-то более неуместное, чем визит Дайго-сана, то он не мог придумать, что именно. Наоми не в состоянии исполнять обязанности хозяйки поместья, но если она не встретит гостей Асакура и не будет присутствовать на совместной трапезе, то мгновенно расползутся слухи. Ему, разумеется, не было дела ни до слухов, ни до разговоров за спиной, но слухи такого рода опасны для клана. Их лучше избегать и пресекать на корню.

Погрузившись в размышления, Такеши наскоро набросал послание для Нарамаро, в котором ничего не объяснил, но сообщил, что не может сейчас покинуть поместье. Посторонний человек, попадись ему на глаза письмо, ничего не поймет. Но Татибана догадается об истинной причине его отсутствия, тут Такеши не сомневался.

Пока он разбирался со свитками и незваными гостями, слуги принесли ему чай и легкие закуски, но Такеши к ним не притронулся. От работы его отвлек лишь показавшийся в дверях Мамору, который сказал, что его хочет видеть лекарь Наоми-сан.

— Отправь прямо сейчас кого-нибудь с этим к сёгуну, — Такеши передал самураю запечатанный свиток. — Я получил послание от Асакура — со дня на день ждем в поместье Дайго-сана с семьей. Усиль и увеличь число патрулей на южных границах. Я хочу знать заранее об их передвижениях.

Прошедшие годы сгладили недовольство Такеши Яшамару. Он и его рано возмужавший сын стали для Минамото одними из самых приближенных советников, с которыми он разделял почти все трудности управления поместьем. Он доверял им и посвящал в вещи, которые обсуждал с Нарамаро за закрытыми дверьми, и изредка просил совета.

— Это нежданный визит, господин? — спросил Мамору, шагая по коридору следом за спешащим Такеши.

— Крайне, — отозвался тот. — Нежданный и несвоевременный.

Лекаря Наоми он нашел в комнате для трапез: пожилой мужчина в сером кимоно и седыми волосами, убранными в пучок на затылке, сидел за низким столиком, на котором были расставлены пиалы и тарелочки с угощениями. Войдя, Такеши склонил голову, а лекарь поднялся ему навстречу.

— Не смог устоять перед предложением перекусить, — старик повел рукой в сторону стола, и Минамото усмехнулся.

— Завари мне крепкого чая, — велел он появившейся в комнате служанке и опустился за стол напротив лекаря. — Я очень благодарен вам, Рю-сама, — он церемонно прижал правую руку к груди.

Они послали за лекарем в ближайший монастырь ямабуси, как только Наоми стало плохо, и поздним вечером их самурай вернулся с Рю-сама, который провел подле нее всю ночь и утро, не сомкнув глаз. Он сумел успокоить Наоми и даже заставил ее немного поспать, а вместе с ней усыпил также и ее боль.

Лекарь не был обязан следовать за самураем Минамото, но все же он последовал. И действительно помог Наоми. А Такеши умел быть благодарным.

— Мы союзники, Такеши-сама, — лекарь пожал плечами и, оправив рукава кимоно, подцепил палочками рис. — Я не мог не отозваться на вашу просьбу.

Вошла служанка, держа в руках поднос с чайной посудой. Она расставила ее на столе перед Такеши и наполнила одну из двух чашек густой, темно-зеленой жидкостью. Ноздри Минамото затрепетали, когда он услышал аромат хорошо заваренного чая.

— Наоми-сан потеряла очень много крови в этот раз, — заговорил Рю-сама, как только за служанкой задвинулись дверные створки. — И будет слаба еще неделю, может, больше. Я знаю одну настойку, которая поможет ей быстрее восстановиться, но в ваших запасах нет нужных трав.

— Где их можно достать?

— Сейчас уже только в горах.

— Я сегодня же отправлю людей.

— Хорошо. Пусть они прежде поговорят со мной — я расскажу, где растут травы и как их нужно срезать, — лекарь провел ладонью по гладко выбритому подбородку. — Наоми-сан истощена. То, что с ней происходит, сильно подрывает ее здоровье. Я хочу еще раз посмотреть на нее — когда она немного отдохнет и поспит.

Такеши скрипел зубами, вслушиваясь в слова Рю-самы.

— Я скажу вам то, что не сказал Наоми-сан. Следующего раза она может не выдержать, — лекарь цепко, пристально на него посмотрел.

— Вот, значит, как, — медленно отозвался Минамото и некоторое время в глубокой задумчивости рассматривал чашку на столе. Затем, будто очнувшись, он встретился взглядом с Рю-самой, хлопнул себя раскрытой ладонью по бедру и поднялся.

— Мой дом — ваш дом. Слуги покажут вам комнату, где вы сможете отдохнуть.

Простившись с лекарем, он отправился искать Мамору — следовало выделить людей, которые отправятся в горы за травами для Наоми. Такеши вышел на крыльцо и зашагал в сторону от главного дома к полянам с вытоптанной травой, где тренировались самураи.

Мамору был там. Посмеиваясь, он уклонялся от ударов своих сыновей — трехлетних мальчишек-близнецов. Те старательно пыхтели, держа в руках пусть и детские, но тяжелые для них деревянные катаны. Они замахивались и пытались задеть отца, а тот с легкостью отклонял их удары и то и дело ронял обоих в пыль.

Неприятное, тянущее чувство царапнуло Такеши изнутри, и он, стиснув зубы, замедлил шаг. Он почти физически ощутил эту пустоту, ощутил отсутствие. Эта боль не походила ни на что, что ему приходилось терпеть раньше. Эта боль не проходила и не ослабевала ни через месяц, ни через год. Она сроднилась с ним и жила где-то на задворках сознания, пока в какой-то момент не усиливалась стократно.

Мамору заметил его приближение и остановил забаву с разгорячившимися сыновьями. Он подтолкнул мальчишек к Такеши, и те смешно поклонились ему, пару раз споткнувшись о собственные катаны. Минамото хмыкнул, разглядывая детей, похожих на отца как две капли воды. От своей матери, Ханами, они не взяли ничего.

— Они смогут участвовать в сражениях лет в десять, если ты продолжишь их так тренировать, — заговорил Такеши, глядя на Мамору.

Тот улыбнулся и, потрепав обоих по головам, отослал от себя сыновей. Минамото все еще не привык видеть Мамору с детьми, хотя прошло уже почти три года. Он ведь очень хорошо помнил его безусым юнцом, дрожащим в его присутствии, не позволявшим себе ни единого лишнего слова. И вот теперь Мамору уже отец и муж, и самурай, на которого он не боялся положиться.

— Лекарь сказал, что ему нужны редкие травы, которые сейчас можно собрать только в горах, — произнес Минамото, когда мальчишки отбежали достаточно далеко, а он отвлекся от размышлений о скоротечности времени. — Отправь сегодня за ними двух-трех самураев. И пусть сперва подойдут к Рю-саме — он расскажет, где растут травы, и как их лучше срезать.

— Такеши-сама, в горы могу отправиться я, — Мамору некоторое время обдумывал свои слова, следуя за Минамото на шаг позади.

Они проходили мимо упражнявшихся самураев, и краем взгляда Такеши наблюдал за их тренировками.

— Ты нужен мне здесь, — он качнул головой.

Помолчав еще немного, Мамору заговорил вновь:

— Слуги видели, как сильно расстроенная Хоши-чан бежала в сторону дальнего онсэна.

Такеши ничего не ответил, лишь коротко кивнул, показав, что услышал. Он знал, что дочь проводит много времени у того онсэна, и даже находил это забавным. Когда он огорчался в детстве, то часами гулял по саду, забравшись глубоко-глубоко.

Мамору оставил его, когда они подошли к главному дому, и Такеши в одиночестве поднялся на крыльцо. Он хмурился, замечая тревогу и обеспокоенность на лицах слуг, встречавшихся ему по пути. И все они отводили взгляды, избегая смотреть ему в глаза.

Скоро пойдут разговоры. Они уже идут.

В их с Наоми комнатах царил полумрак: Мисаки плотной тканью завесила раздвижные окна сёдзи, чтобы дневной свет не проходил сквозь них.

Наоми лежала на футоне спиной к двери; она не пошевелилась, услышав его шаги, хотя и не спала. Длинные волосы разметались по ее плечу и темным простыням, словно еще одно одеяло, укрывавшее ее от чужих взглядов.

На несколько секунд Такеши замер в дверях, а после решительно пересек комнату и опустился на татами подле футона жены.

— Я слышала, что Хоши хочет меня видеть, — заговорила Наоми, по-прежнему не поворачивая головы.

Ее голос звучал глухо и хрипло, словно она еще не оправилась до конца после тяжелой болезни.

— Утром она была готова прорываться к тебе с боем, — хмыкнув, подтвердил Такеши.

Он не знал, как рассказать ей о скором прибытии Асакура. Как говорить с ней обо всем остальном, он тем более не знал.

— Не наказывай ее, — попросила Наоми тихо. — Я знаю, что она упрекала тебя. Мисаки рассказала.

Поморщившись, она приподнялась на локте и медленно повернулась на другой бок, чтобы видеть Такеши. У нее было глубоко измученное, усталое лицо землистого цвета, черные тени под глазами и искусанные, сухие губы. Не стоило и спрашивать, чтобы понять, как она себя чувствует.

— Я и не собирался. Я хочу поговорить с ней вечером.

Он протянул руку и положил ее Наоми на макушку, поглаживая спутанные волосы. Она резко втянула носом воздух и закрыла глаза, уткнувшись лицом в тонкую простыню.

— Еще болит?

— Почти нет, — глухим голосом ответила Наоми. — У Рю-самы хорошие снадобья.

Некоторое время вокруг них царила тишина: Такеши медленными, ласкающими движениями перебирал ее волосы, а Наоми лежала с закрытыми глазами, и в голове у нее звенела пустота.

— Тебе нужна другая жена, — произнесла она, не открывая глаз. — Здоровая.

Такеши почувствовал ее дрожь и мрачно свел на переносице брови. Этот разговор они начинали не в первый раз. Он промолчал, потому что однажды уже озвучивал свой ответ Наоми и не видел надобности его повторять.

— Я для тебя — обуза, — но Наоми была настойчива и упряма, если что-то приходило ей в голову, и потому, не дождавшись от него реакции, продолжила говорить.

— Предоставь право это решать мне.

Она резко подскочила на футоне, истратив остатки сил, и опалила его взглядом.

— Я так больше не могу! — спутанные волосы упали ей на лицо, завесив глаза, но она не потрудилась их отбросить. — Не могу, слышишь?!

Наоми отползла от него на край футона и глядела раненным зверем, то и дело морщась от накатывающей волнами боли. Она прижимала правую руку к животу, будто это могло хоть как-то помочь.

— Я устала терять… отошли меня, разведись со мной, убей!... Только не заставляй меня больше их терять, — лихорадочно бормотала она, продолжая испепелять Такеши диким, безумным взглядом.

Он стиснул зубы так, что судорога свела челюсть, и приказал себя досчитать до десяти. И еще раз, и еще. Он смотрел на всклокоченную, бледную до синевы Наоми, на ее дрожащие губы и текущие по щекам слезы и вспоминал все те дни, когда она сама просила, умоляла его.

— Я тебя ненавижу, — вдруг сказала она совершенно спокойным голосом. — Это все из-за тебя! Я все это ненавижу. Эти взгляды, этот шепот, эти горькие травы… ненавижу, ненавижу! Если бы не ты… ты давишь на меня, ты меня заставляешь! Из-за тебя и твоего клана мне не хватает теперь здоровья!.. Меня травили и похищали, и все из-за тебя, и вот посмотри теперь, чем это обернулось!

Слова лились из нее нескончаемым потоком, перемежаемые громкими всхлипами и вздохами. Она не владела ни своим голосом, ни своими чувствами, и выплескивала вместе с колкими, жалящими обвинениями всю накопившуюся боль и отчаяние. В какой-то момент Наоми укусила себя за ладонь, пытаясь успокоиться, но ее дрожь не прекратилась, а слезы не иссякли.

Такеши молча слушал ее с каменным выражением лица. Ее открытое, оголенное отчаяние волновало его куда сильнее, чем все произнесенные сегодня слова.

— Себя я ненавижу больше всего.

Наоми опустилась на футон, повернувшись к Такеши спиной, и до макушки натянула тонкую простынь. Ее тело все еще сотрясалось от крупной дрожи, но она так устала, чтобы говорить — минувшая вспышка вытянула из нее последние силы.

— Я скажу лишь, что…

— Уходи, — она прервала его на полуслове. — Умоляю, уйди! — простонала Наоми. — Видеть тебя не могу.

Такеши дернулся — столько муки, отчаяния и тоски прозвучало в ее голосе. Бесшумно, как и всегда, он встал и вышел из комнаты, не прибавив больше ни слова. Он оперся спиной на раздвижные створки дверей и наконец-то выдохнул. Все время, что он провел наедине с женой, он задерживал дыхание.

Наоми права. Он виноват. Он дал себя уговорить, он проявил слабость, он уступил ее просьбам. И теперь пожинает плоды.

Велев пробегавшей мимо служанке как можно скорее найти Ханами, Такеши слегка приоткрыл дверные створки — так, чтобы в узкую щель видеть Наоми. Ему не понравился ее прощальный взгляд. Из безумного он вдруг превратился в ясный и осознанный. Такеши помнил этот взгляд. Тогда он всерьез опасался, что по дороге из поместья Токугава Наоми что-нибудь над собой учинит. Сейчас же его опасения усилились многократно.

— Такеши-сама? — слегка запыхавшаяся Ханами шагала к нему по коридору, придерживая одной рукой длинный подол кимоно. Она не казалась ни любопытной, ни взволнованной. Сводная сестра Наоми очень хорошо умела держать лицо.

— Я хочу, чтобы ты или Мисаки не отходили от нее, — кивком головы он указал на неплотно закрытые двери. — Не оставляйте ее одну ни днем, ни ночью, — он говорил, слегка приглушив голос. — Даже когда она начнет кричать, плакать, умолять и угрожать. Скажете, что я так приказал.

— Да, Такеши-сама, — Ханами кивнула. Она никогда не задавала лишних вопросов — отучилась очень давно. — Я поняла.

И у Минамото не осталось сомнений, что Ханами действительно поняла, почему он хочет, чтобы рядом с Наоми постоянно кто-то был.

— Хоши к ней не пускайте.

Ханами вновь кивнула, и Такеши повнимательнее к ней присмотрелся. Уже не в первый раз он думал о том, что его решение выдать ее замуж за Мамору оказалось верным. Сейчас оно представлялось ему единственно правильным, потому что Ханами стала очень хорошей женой.

— Завтра вечером или уже ночью мы ждем в поместье главу клана Асакура с семьей. Возьми на себя подготовку, пока Наоми… не оправится.

— Да, Такеши-сама.

Он коротко кивнул ей, выразив благодарность, и зашагал по коридору прочь.

Бесконечно длинный день, который едва перешел за полдень.

Его оставшуюся половину Такеши провел в суете: без Наоми, которая твердой рукой вела дела поместья, вся обыденная рутина стала его заботой. А еще следовало разобраться с теми письмами, что он отбросил в сторону утром, посмотреть донесения с дальних границ и испытать в схватке молодых самураев, недавно вошедших в возраст. И, наконец, придумать достойное объяснение для Хиаши-самы, почему Такеши не сможет забрать свою воспитанницу домой.

Вечер дня, утро которого тянулось бесконечно, наступил неожиданно быстро. Такеши и не заметил бы, как на землю опустились сумерки, не стань ему темно просматривать письма без света глиняной лампы.

Он вернул кисть для письма в специальную подставку, с наслаждением размял шею и потянулся, хрустнув плечами. Его никто не беспокоил — ни слуги, ни самураи, и потому он успел сделать многое из того, что собирался.

Такеши плавно поднялся, плеснул водой на лицо и вышел из комнаты. Тишина, царившая в коридорах поместья, показалась ему непривычной и незнакомой. В другие дни их заполнял шум голосов, шорох одежды и стук обуви, а сегодня будто бы даже с улицы сквозь тонкие стены не проникали звуки.

Поместье стало отражением его хозяйки. В другие дни Наоми своей неизменно быстрой, легкой походкой пересекала его коридоры, частенько заглядывала к слугам, готовившим пищу у очага, заходила к Хоши и Томоэ, гуляла по саду, ходила к дальним хранилищам, навещала минка, в которых жили самураи с семьями. Ее голос раздавался в различных уголках поместья, и Такеши видел ее в течение дня.

Сегодня же в поместье было пусто.

Хоши дожидалась его за накрытым, но нетронутым столом в комнате, где проходили их трапезы. Она встала, когда он вошел, и склонила голову. Дочь прятала от него глаза, но Такеши хватило нескольких мгновений, чтобы понять, как сильно она расстроена.

Место за столом по правую руку от него, место Наоми пустовало.

— Итадакимас! — сказал он, опустившись на татами и взяв в руку палочки.

По давно заведенному обыкновению еда во время их трапез была самой простой. Такеши привык обходиться лишь вареным рисом и лепешками еще с детства, когда отец стал брать его с собой в походы, и в мирное время не изменял себе. В немногочисленных пиалах к ужину им подали рис, рыбу, горные овощи и дайфуку[66].

Хоши уныло ковырялась палочками в тарелке, катая рисинки по ее стенкам. Смотреть на отца, а равно на пустующее место матери за столом она избегала.

— Через день или два в поместье приедет глава клана Асакура со своим внуком — твоим женихом.

Полгода назад он рассказал дочери, что однажды она выйдет замуж за наследника Дайго-сана и станет частью клана Асакура.

Если у него не родится сын, Хоши — единственная наследница клана Минамото. Если у него не родится сын, ему придется заставить Дайго-сана изменить условия брачного договора, и Такеши знал, что это будет непросто. Куда легче выиграть войну, чем уговорить старика Асакура — он прочувствовал это на собственной шкуре.

Хоши смотрела на него, распахнув глаза.

— Я увижу Санэтомо-куна?

Такеши сомневался, что его маленькая дочь в полной мере осознает, кем для нее является внук Дайго-сана. Пока он для нее — лишь мальчишка, которого она никогда не видела, но с которым ей до жути любопытно познакомиться, ведь не у каждой девочки ее возраста уже есть жених!

— Вероятно, да, — легкая улыбка тронула губы Такеши.

Его дочь — совсем еще дитя. Глядя на нее, он каждый раз вспоминал о том, что давно забыл — о том, какими непосредственными бывают дети.

— С чего начался род Асакура?

Дитя или нет, его дочь должна быть готова встретиться с Асакура. И прежде всего она должна знать историю клана.

— С Асакура-но Макото, — торопливо ответила Хоши. — Он был седьмым сыном Императора Сага и первым, кому Император Сага даровал фамилию Асакура.

Отложив в сторону палочки, она с волнением смотрела на отца и боролась с желанием прикусить губу. Истории великих родов ее начали учить год назад, но Хоши до сих пор путалась в именах и датах — они казались ей такими одинаковыми!..

— Сколько он насчитывает ветвей?

— Двадцать одну, по имени каждого из императоров, кому наследовала та или иная ветвь, — с замиранием сердца сказала Хоши. Она догадывалась и боялась следующего вопроса отца.

— Назови их.

В свое время Такеши сбился на самой последней, чем заслужил наказание отца.

— Сага Гэндзи, Сэйва Гэндзи, Монтоку Гэндзи, Коко Гэндзи, Дайго Гэндзи, Мураками Гэндзи, Уда Гэндзи, Ниммё Гэндзи, Ёдзэй Гэндзи, Рэйдзэй Гэндзи, Кадза́н Гэндзи, Сандзё Гэндзи, — монотонно начала перечислять Хоши, изо всех сил стараясь не бояться и не запнуться.

Такеши внимательно следил за ней с бесстрастным выражением лица.

— Го-Сандзё Гэндзи, Го-Сиракава Гэндзи, Дзюнтоку Гэндзи, Го-Сага Гэндзи, Огимати Гэндзи, — Хоши сделала короткую паузу, чтобы вдохнуть воздуха и облизать пересохшие в одно мгновение губы. И с ужасом поняла, что забыла, забыла остальные имена!..

Повисшая тишина показалась Хоши по-настоящему страшной. Как и многие, она больше боялась молчания отца, нежели его слов.

— Семнадцать, — выждав пару минут, сказал Такеши.

Из-под упавших на лоб смоляных волос Хоши бросила на него взгляд раненого оленя.

— Я не могу вспомнить, — мертвым голосом призналась она и сердито тряхнула головой.

Когда его дочь огорчалась, Такеши понимал, почему его отец всегда говорил, что воспитание мальчишек дается проще.

— Как ты думаешь, почему я требую от тебя все это знать? — он отодвинул в сторону пиалу, отложил палочки и скрестил на груди руки. — Зачем ты учишь историю и имена давно умерших людей?

На лице Хоши, явно не ожидавшей продолжения разговора, мелькнуло секундное замешательство. Раньше она никогда не задумывалась об этом — делала и учила то, что велели наставники и родители. Но раз отец спрашивает, едва ли его удовлетворит подобный ответ.

— Потому что это история великих кланов. Я должна ее знать.

Такеши качнул головой, и Хоши поняла, что не угадала с ответом.

— Потому что прошлое определяет наши поступки в настоящем. Потому что если пять, семь поколений назад самураи из разных кланов повздорили, эти кланы и сейчас будут об этом помнить. Если сто лет назад кланы заключили союз, то настанет момент, когда их наследников призовут исполнить некогда данную клятву. Потому что право на кровную месть не иссякнет ни с годами, ни с десятилетиями.

Такеши поймал взгляд завороженно слушавшей его дочери, чтобы убедиться, что она понимает.

— Ты вырастешь и однажды станешь женой главы могущественного клана. И ты должна будешь очень хорошо помнить историю, и историю не только клана Асакура, чтобы жить в настоящем. В свое время твою мать не обучили должным образом, и теперь Наоми учится каждый день.

Он говорил спокойно и размеренно — как привык говорить на встречах бакуфу и на советах, желая быть не только услышанным, но и понятым. И дочь слушала его со всей детской внимательностью и сосредоточенностью, на которые была только способна. Но при упоминании матери во взгляде Хоши что-то блеснуло, и она поспешно заморгала, прикусив губу.

— Когда матушка поправится? Когда я смогу ее увидеть?

— Мы говорили об этом утром, и с того времени ничего не изменилось, — Такеши строго посмотрел на дочь. — Будет лучше, если ты направишь свои силы на занятия с наставниками, а не на пререкания и жалобы.

Глаза Хоши наполнились слезами. Она опустила голову так, чтобы темные волосы с двух сторон соскользнули ей на лицо и закрыли от взгляда отца.

Такеши пожалел о сказанном, едва только слова сорвались с губ. Он обошелся с дочерью несправедливо: она переживала за свою мать, и в этом не было ничего дурного. Хоши не виновата в том, что у него выдался на редкость дурной день.

Наоми, как же тебя не хватает.

— Я могу идти, отец? — тонким, звонким голосом спросила его дочь. Голосом, звенящим от сдерживаемых слез.

Она отодвинула от себя тарелку и палочки, которыми едва притронулась к еде, и по-прежнему смотрела на свои руки, стиснутые под низким столом в замок.

— Иди, — отрывисто кивнул Такеши, и Хоши буквально вылетела из комнаты, отбросив в сторону дзабутон[67] и не поблагодарив за ужин.

Когда за ней с громким шелестом захлопнулись раздвижные двери, он позволил себе глубокий вздох. Поставив на стол локти, он уткнулся лбом в сжатый кулак правой руки и прикрыл глаза. Он не умеет говорить с собственной дочерью. Умеет только бить словами и доводить до слез.

Такеши просидел в одиночестве довольно долго — за тонкими стенами постепенно стихли шаги слуг, и сменились самураи, которым предстояло хранить покой поместья ночью. Никто не посмел его потревожить, ничья рука не тронула раздвижные двери. Обычно лишь Наоми решалась нарушать его уединение, но сегодня он ее не ждал.

В сумрачной вечерней тишине Такеши издалека расслышал чужие шаги. Впрочем, Рю-сама, лекарь его жены, и не думал таиться, и не сделал и секундной паузы перед тем, как войти в комнату.

— Ваш молодой самурай сказал, что я найду вас здесь. Я хочу рассказать вам кое-что о здоровье Наоми-сан, — без предисловий начал старик.

Поднявшись ему навстречу, Такеши перехватил его напряженный взгляд. Лекарь выглядел взволнованным, и ему это не нравилось. Мало вещей на свете, что способны заставить волноваться умудренного жизнью и годами старика.

— Я думаю, Наоми-сан намеренно травили каждый раз перед тем, как она скидывала дитя.

Глава 48

Мирное время, тихое время. Часть II

Взошла полная луна, и сквозь распахнутые оконные створки комнату залил ее серебристый, холодный свет. Наоми не спала: лежала, повернувшись к Ханами спиной, и смотрела на кусочек темного неба, который могла видеть со своего футона. Ровно так прошел весь ее день — за разглядыванием неба.

Ее сводная сестра также не спала, Наоми это чувствовала. Ханами пришла незадолго до полудня и, очевидно, намеревалась остаться подле нее до утра. Она отослала Мисаки, предложившую подменить ее, велев той проследить за подготовкой к чьему-то приезду…

Наоми слушала вполуха и даже не поинтересовалась, кто намерен их посетить, хотя еще два дня назад речь о гостях не шла. Какое ей дело до тех, кого будет принимать Такеши? Она все равно не встанет и не выйдет за пределы этой комнаты.

— Думаешь, я расплачиваюсь за убийство отца?

В тишине, наступившей после ее вопроса, она слышала ровный стук своего сердца. Ханами долго молчала, и Наоми уже не ожидала услышать ответ, когда ее сводная сестра все же заговорила:

— Я вообще об этом не думаю.

— А я думаю постоянно, — поморщившись, Наоми кое-как повернулась на другой бок и устремила на Ханами лихорадочный взгляд широко распахнутых глаз. — Ничего не случается просто так, верно? Значит, то, что происходит со мной сейчас — наказание за дурные поступки в прошлом. А я знаю лишь один свой поступок, расплата за который может быть… такой.

Ханами очень внимательно посмотрела на нее и поджала губы. И без того угловатые черты ее лица заострились от испытываемого недовольства.

— Будь все так, как ты говоришь, мало кто доживал бы даже до тридцатой весны. Такеши-сама… — Ханами сделала выразительную паузу, — не дожил бы.

— Хотела бы я, чтобы твои слова были правдой, — Наоми зябко повела плечами и натянула повыше тонкое покрывало. Она мерзла несмотря на теплую осень и солнечные дни. Она мерзла оттого, что потеряла много крови.

— Ты терзаешь себя, а это только мешает. Кошмары об отце не помогут тебе поправиться, — Ханами не смотрела на нее, изучая неприметный узор на подоле своего серого кимоно. — Ты не одинока в своем горе. Тебе больно, и ты страдаешь, но не веди себя так, словно тебя бросили, или отвергли.

Щеки Наоми покрылись слабым румянцем, и она закусила зубами правую щеку. Слышать подобное всегда неприятно. Но еще неприятнее осознавать в глубине души, что в словах сестры есть доля правды.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты никогда не теряла… — с горечью отозвалась Наоми, и быстро моргнула несколько раз, надеясь прогнать набежавшие слезы.

— Может, и не понимаю, — Ханами покладисто кивнула. — Но потеряла я достаточно, так что знаю, о чем говорю.

— Это разные вещи! — огрызнулась Наоми. — Что ты мне прикажешь делать?! Встать и пойти посмотреть, свежую ли подали к обеду рыбу? Притвориться, что ничего не было, жить дальше, праздновать день осененного равноденствия?! — слезы брызнули из глаз помимо воли, и голос подвел ее, сорвавшись.

Она бросилась ничком на футон, зарылась лицом в ладони и разрыдалась. Ханами окинула бесстрастным взглядом ее вздрагивающие в истерике плечи и подавила вздох.

— Встать с футона, когда почувствуешь силы. Вспомнить о своей дочери. Поговорить с мужем. Вот что я тебе предлагаю.

Наоми никак не показала, что слышала ее слова. Она вновь легла спиной к Ханами и подтянула к груди коленки — так высоко, что стало больно. Если бы она могла сжаться в малюсенький комок и исчезнуть — она бы это сделала.

— Не ты первая и не ты последняя, Наоми, — спустя время заговорила Ханами.

Она испытывала двойственные чувства по отношению к сестре. Она и жалела Наоми, потому что та действительно многое пережила за последние годы, и не всякая женщина смогла бы нести ее ношу. Но одновременно она осуждала ее за слабость и рыдания, и истерики, что длились второй день.

Ханами знала, что не имеет права ее осуждать, знала, что ведет себя лицемерно — ведь еще несколько лет назад она закатывала истерику по малейшему поводу, и никто в клане Токугава не мог ее унять. Нечестно с ее стороны сейчас кривиться, видя слезы сестры.

Из открытых окон доносились звуки ночного поместья: шелестела листва под редкими порывами ветра, громко стрекотали сверчки, стучала о деревянные полы обувь самураев. Где-то вдалеке громко лаяла потревоженная собака.

Наоми еще крепче зажмурилась и обратилась в слух. Она жадно впитывала доносившиеся звуки и растворялась в них, чтобы отвлечься, забыть о боли, о том, кем она является. Она слышала стрекот кузнечиков и представляла, как гуляет босой по мягкой траве в их саду, как пропускает сквозь пальцы самые высокие травинки. Она представляла водную гладь пруда, по которой от ветра расползаются круги, идущую от воды свежесть и покой. Она видела себя безмолвной ночью у онсэна, ощущала легкое кимоно, соскользнувшее с плеч. Она чувствовала ладонями жар от разгоравшегося костра и знала, что тот огонь зажег Такеши.

Она не могла уснуть и потому вспоминала, что случилось много лет назад — в тот день, когда она потеряла своего первого ребенка.

* * *

Когда это случилось, Такеши в поместье не было. Он то ли отправился к Нарамаро-сану, то ли объезжал приграничные земли — Наоми уже не помнила.

Однажды днем в сопровождении Мисаки она прогуливалась по саду, когда резкая, жгучая боль пронзила ее изнутри. Как будто кто-то проткнул ее насквозь добела раскаленной катаной и несколько раз провернул рукоять. Ноги Наоми подкосились, и она рухнула на землю, крича и прижимая к низу живота ладони. Интуитивно она подтянула коленки к груди, стремясь уйти от колющей боли, расползавшейся от поясницы по всему телу, и почувствовала, что подол ее кимоно набух и заметно потяжелел. Сделался влажным.

Когда все закончилось, и часть ее умерла, Наоми перекатилась на спину, пустыми глазами смотря на макушки деревьев и небо над своей головой. Ее лицо исчертили серые грязевые разводы. Мисаки, смахивая со щек слезы, подползла к ней и устроила голову на своих коленях. Лицо госпожи сделалось белым, словно снег на вершине горы Фудзи, и Мисаки, и без того трясущаяся от страха, испугалась еще сильнее. Если кровь не остановить, ее госпожа умрет.

— Наоми-сан, — Мисаки всхлипнула, решившись. — Вас надо отнести в тепло, я сбегаю за братом и кем-нибудь из самураев.

— Нет! — Наоми истратила последние силы, вложив их в свой категоричный ответ. — Никаких мужчин. Позови женщин.

Мисаки покладисто кивнула и вскочила на ноги, бережно устроив голову госпожи на голой земле. Она побежала прочь, постоянно оборачиваясь, словно Наоми могла исчезнуть, растаяв в воздухе в любой момент.

Прошло много времени, прежде чем Наоми нашла в себе силы пошевелиться. Она повернула голову в сторону, куда убежала Мисаки, но там лишь ветер шелестел редкой листвой на макушках деревьев. По ее бледным, испачканным щекам текли слезы, и Наоми даже не приходилось моргать, чтобы смахивать их с ресниц — она плакала и плакала, и действительно думала, что вскоре выплачет себе все глаза.

Она не знала, сколько провалялась на земле в испачканной одежде, пока не вернулась Мисаки со служанками. Уже потом Наоми узнает, что с ней не случилось ничего необычного, и каждая вторая женщина за свою жизнь хотя бы раз скидывала ребенка. Это знание не поможет ей примириться с потерей, но позволит почувствовать себя чуть менее испорченной и жалкой.

В шесть рук служанки споро и ловко соорудили для нее носилки из принесенных с собой отрезов ткани и бамбуковых палок.

Когда-то Наоми казалось, что для нее нет ничего страшнее, чем оказаться в неловкой, нелепой ситуации, чем как-либо себя опозорить. Когда-то — до встречи с Такеши. И вся ее дальнейшая жизнь раз за разом показывала ей, как сильно она ошибалась. Но когда служанки несли ее по дорожкам поместья и шли пусть и самыми дальними, скрытыми от глаз тропами, но каждый встречный мог ее видеть, Наоми вновь вспомнила свои давние страхи.

В поместье теперь все узнают, что случилось. Те, кто ее видел, расскажут. И от этого позора ей никак не скрыться.

Лекарь, который врачевал самураев, ее врачевать отказался, как Мисаки его ни упрашивала. Он сказал, что не смеет ни прикасаться к жене его господина, ни смотреть на нее без одежды.

Наоми отрешенно вслушивалась в разгоравшийся между служанками спор, словно они вели речь не про нее. Со стороны ее равнодушие к собственной судьбе казалось пугающим, но в какой-то момент ей сделалось все равно. Ее не волновало, переживет она это утро или нет — часть нее уже мертва, и Наоми не понимала, почему она все еще дышит.

— … должен же кто-то приглядеть за госпожой… как он может!..

— … можно понять…

Обрывки фраз долетали до Наоми приглушенно, будто проникая сквозь плотную ткань. Когда служанки принялись разрезать ее окровавленную одежду, она не лишилась чувств, хотя очень хотела. Она оставалась в сознании все то долгое время, пока они снимали с нее кимоно, пока омывали теплой водой, пока счищали грязь и кровь…

Ее напоили несколькими снадобьями, заставили даже сделать пару глотков саке, облачили в чистый хададзюбан, крепко перебинтовали низ живота и оставили в комнате в одиночестве. Отдыхать и набираться сил — так, кажется, сказала одна из служанок, за руку уводя Мисаки прочь.

Она впала тогда в странное оцепенение, застряв на границе вымысла и реальности. Служанки казались ей размытыми тенями, а все происходящее — дурным сном. Лекарь, отказавшийся ее осматривать; женщины, оставившие ее одну; ребенок, которого она никогда не родит. Она дремала и просыпалась от малейшего шороха, закрывала глаза и не могла сказать, не привиделось ли ей все это? За окном день сменился вечером, и глубокие черные тени медленно ползли по стенам и потолку. Наоми следила за их перемещением, когда открывала глаза.

Реальной оставалась лишь ее боль. Реальной и очень острой, не проходящей, не смолкающей.

Служанки часто заглядывали к ней и приносили горькие настойки, проверяли повязки — хорошо ли затворилась кровь? Но они не только избегали ее взгляда. Наоми казалось, что женщины стараются не касаться ее лишний раз.

Все верно. Она теперь порченная. Она скинула ребенка.

Той ночью, той первой, страшной ночью, которую Наоми провела наедине со своей болью и потерей, ее одолела сильнейшая лихорадка. Ее бросало то в жар, то в холод, раскрасневшееся лицо словно пылало, и громко стучали непопадавшие друг на друга зубы. Она вся вспотела, и простыни очень скоро намокли, пропитавшись ее потом. Наоми не могла согреться и куталась в них с головой, а спустя время резко отбрасывала в сторону, жадно глотая воздух, казавшийся ей спертым и тяжелым.

* * *

Такеши отучился бояться уже очень давно. Он не боялся боли, не боялся смерти, не боялся увечий. Его тренировали ребенком, и он перестал бояться темноты и высоты. Он не испытывал страха перед началом битвы, не страшился он и неизвестности.

Но в тот день, когда он вернулся в поместье, и Наоми встречала его у ворот, он вспомнил, как боялся когда-то давно, будучи совсем мальчишкой.

Такеши получил от нее письмо, когда до поместья оставалось меньше одного дневного перехода пути, и когда уже ничего нельзя было изменить — он возвращался домой в сопровождении Нарамаро и его доверенных людей. И он уже не мог попросить их повернуть обратно.

Серым осенним утром Наоми встречала их у ворот вместе с самураями и слугами, в строгом темном кимоно с тремя гербами клана Минамото и наброшенном поверх него на плечи хаори. Посланный Такеши гонец вовремя достиг поместья и предупредил, что глава клана возвращается вместе с Сёгуном, и потому она успела приготовить все для торжественной встречи. Яшамару и Масато стояли по бокам от Наоми, словно готовились подхватить ее в любой момент, вздумай она упасть, и поочередно бросали на нее короткие, косые взгляды, желая удостовериться, что с госпожой все хорошо.

Такеши спрыгнул с Молниеносного и, потрепав по холке, передал поводья в руки подошедшего самурая. Он дождался, пока рядом спешится Нарамаро, и зашагал к ожидавшей их Наоми.

— Добро пожаловать, Нарамаро-сама, Такеши-сама.

Ему показалось, что Наоми покачнулась, когда кланялась им, а, выпрямившись, с трудом удержала равновесие. Его жена была бледна, но и только. Ничего на ее лице не выдавало переживаемого ею горя. Ее прическа была идеально ровной — волосок к волоску; улыбка — приветливой, движения — плавными. Но вот в глаза она ему не смотрела и всячески прятала взгляд. А он не мог, физически не мог заставить себя перестать цепляться взглядом за ее живот.

Под широким оби и просторным хаори ничего нельзя было заметить, но ведь Такеши знал. Он знал и потому возвращался к нему взглядом — раз за разом. К плоскому животу своей жены, в котором не рос больше его сын. Или дочь.

Как гостеприимная хозяйка Наоми повела Нарамаро к главному дому поместья, поддерживая ничего не значащую беседу, а Такеши шагал позади них и все всматривался в спину своей жены. Кандзаси в ее волосах тускло блестели, когда на них падали редкие лучи солнца, надежно скрытого низкими, дождевыми облаками.

Такеши вдруг впервые осознал, что Наоми была хрупкой. Он никогда прежде не смотрел на нее так. Даже когда произносил свадебные клятвы и обещал ее беречь.

Как он мог считать хрупкой женщину, рискнувшую сразиться с ним? Женщину, которая — он знал — вела дела поместья железной рукой, если то было необходимо. Наоми являлась в его глазах какой угодно, но только не хрупкой.

Сейчас же, когда она улыбалась Нарамаро, когда все пыталась согреть озябшие ладони, когда потеряла их ребенка, когда боялась смотреть ему в глаза, внутри Такеши что-то изменилось.

Тем суматошным и полным забот днем Такеши ни на минуту не удалось остаться наедине с собственной женой. Наоми проделала с ним то, чему она научилась за время жизни в поместье Токугава — она искусно исчезала из поля зрения мужа, как годы назад убегала от вечно недовольного ею отца. Такеши не удалось застать ее ни у очага, где слуги готовили пищу, ни в комнатах, в которых разместили Нарамаро с советниками, ни в их собственной спальне. Она ускользала от него подобно песку, пропускаемому сквозь пальцы, и Такеши понял: Наоми боялась. Боялась и потому отводила взгляд, боялась и потому скрывалась от него в огромном поместье.

После пары безуспешных попыток он ее оставил. Рано или поздно они поговорят — Наоми не сможет убегать вечно. Пока Нарамаро и его советники отдыхали в горячих источниках в глубине поместья и проводили совместную трапезу, Такеши занимался делами клана, которыми ему следовало заняться уже очень давно.

Наоми не присоединилась к их вечерней трапезе, и все время, пока длился ужин, Такеши угадывал немые вопросы во взглядах Нарамаро и его доверенных людей. Ни один из них не был задан вслух, но они висели в воздухе вокруг них, слышались в неспешной беседе. Обычно жена главы клана принимала и развлекала гостей и сопровождала мужа во время трапез и встреч, если только на них не обсуждались текущие дела. Отсутствие Наоми порождало пересуды и недомолвки.

Идя по коридорам ночного поместья после затянувшейся допоздна трапезы, Такеши думал о том, что не удивится, если не увидит Наоми в их спальне — учитывая, как она упорно избегала его общества в течение дня.

Но он увидел.

Наоми стояла посреди комнаты, словно все, чем она занималась последние часы, — это ждала его возвращения и готовилась к встрече. Она не сняла кимоно, даже не развязала оби, и ее сложную прическу по-прежнему украшали кандзаси.

Пытаясь скрыть свою озадаченность, Такеши остановился у дверей и, скрестив на груди руки, в молчании смотрел на жену какое-то время. Грудь Наоми высоко вздымалась, выдавая волнение, а на ее щеках проступил румянец, заметный даже в тусклом полумраке, что не мог рассеять свет глиняной лампы. И она также молчала, лишь вздергивала выше подбородок.

Такеши узнал ее взгляд. Таким взглядом Наоми смотрела на него в поместье Токугава в тот день, когда осмелилась бросить ему вызов и готовилась умереть от его катаны, но не дать превратить себя в наложницу.

Он почувствовал горечь, когда понял, и невесело усмехнулся.

— Мы не на поле боя, Наоми.

Внутри Наоми что-то дрогнуло. Она моргнула несколько раз подряд и по-детски прикусила губу, тотчас растеряв весь свой запал. Из враждебного и нарочито дерзкого ее взгляд стал испуганным и забитым, но Такеши чувствовал, что встретивший его волчонок не исчез, а всего лишь затаился.

Нуждаясь в поддержке, Наоми интуитивно обняла себя за локти, тем самым закрыв от чужого взгляда живот.

— Когда я получил от тебя вести, уже было поздно отменять визит Нарамаро, — он заговорил об этом, потому что ощущал необъяснимую вину за то, что привез в поместье гостей, когда его жена едва оправилась от тяжелейшего потрясения… да и оправилась ли?

— Я понимаю, — она вздохнула, нахмурившись. В словах Такеши ей почудился укор, и потому она резко мотнула головой. — Но у меня нет сил развлекать их приятной беседой, — ее враждебно звучащий голос заставил Такеши свести на переносице брови.

— Я не могу просить тебя исполнять все обязанности хозяйки поместья, но ты не должна полностью ими пренебрегать. Это повлечет за собой неприятные слухи и разговоры.

— С каких пор тебе есть дело до чужих разговоров? — вновь вскинув подбородок, огрызнулась Наоми и инстинктивно шагнула назад, сильнее стиснула ладони на своих плечах. Ее губы подрагивали, а голос звенел от разрывающих изнутри эмоций.

Лицо Такеши окаменело, но, переборов себя, он смолчал.

— А что до разговоров — так будто кто-то в этом проклятом поместье еще не знает, что я скинула ребенка! — прошипела Наоми, уязвленная его молчанием. Впрочем, скажи он что-то — и она была бы равно уязвлена любым словом. — Часом раньше, часом позже — узнает и наш Сёгун. А разговоры уже и без того идут. Ты взял в жены пустоцвет, — выплюнула она по слогам и стремительно поднесла раскрытые ладони к лицу.

Пустоцвет. Это слово больно резало слух и заставляло кривить губы в натянутой усмешке.

— Ты уже родила дочь и потому… — Такеши заговорил, но не успел закончить мысль, когда Наоми перебила его, судорожно всхлипывая.

— Вот именно! Дочь! Хорошо, что ты про нее хотя бы вспомнил! Ведь тебе нужен сын и наследник, а не дочь! И все так говорят, и я это знаю, и ты это знаешь. От женщины ждут, что она будет рожать сыновей, что она просто будет рожать, а не как… а не как я… — и она заплакала себе в ладони, забившись в самый дальний от Такеши угол спальни, — одинокая и неподвижная.

Он не привык к женским слезам, они раздражали его, почти как и любого мужчину, потому что заставляли особенно остро ощущать собственную беспомощность.

Он считал женские слезы проявлением слабости долгое, очень долгое время — ведь с момента смерти матери не осталось ни одной женщины, о которой бы он беспокоился. Но потом появилась Наоми, и от ее слез он уже не мог отмахнуться, не мог упрекнуть ее в слабости, как никогда не смел упрекать в этом мать.

И потому Такеши, наконец, подошел к Наоми и крепко обнял за плечи, заставив прижаться к себе. Она сперва беззвучно мотала головой, словно не желая, чтобы к ней прикасались, но не сопротивлялась, когда Такеши начал поглаживать ее по спине.

Наоми рыдала в его руках горько и безутешно — как плачут только дети. Она всхлипывала и некрасиво размазывала слезы по щекам, ничуть не заботясь ни о появившихся красных пятнах на нежной коже, ни о припухшем носе.

Такеши молчал. Он слушал ее слезы и не нашептывал слов утешения, и смотрел поверх ее головы в беспросветно-черный сад за окном. Ему было горько от рыданий Наоми, потому что он помнил — никогда не забудет — что почувствовал сам, когда узнал о смерти матери, когда увидел мертвого отца, когда прочитал ее послание.

— Я еще смогу родить тебе здорового ребенка, — затихнув, решительно прошептала Наоми. — Что бы ни сказал тебе этот лекарь, я не… я не порченная.

— Он ничего не сказал, — Такеши слегка отстранил ее от себя и заглянул в заплаканные, подернутые слезами глаза. Не выдержав прямого взгляда и внезапно смутившись, она повернула голову вбок. — Я наказал его за то, что он отказался тебе помочь. Мисаки мне все рассказала…

Наоми вскинула на него пронзительный взгляд, но прежде, чем она что-то сказала, Такеши вновь заговорил.

— Прости меня. Я должен был проследить, чтобы клану служил хороший лекарь. Впредь это не повторится. Это моя вина.

Она закусила изнутри щеки. Слова мужа звучали… дико. Он извинился перед ней! Перед ней, которая не смогла выносить ему ребенка. Но Такеши смотрел на нее строго и сосредоточенно, и она поняла, что он действительно имел в виду то, что сказал. Муж медленно протянул руку и погладил ее по щеке кончиками пальцев.

— Этот лекарь думает, что я порченная… — пробормотала она, зажмурившись. — Все так думают. Что это моя вина. Что со мной что-то не так. Но такое… такое может просто произойти, и необязательно по чьей-то вине, — горячо говорила Наоми, убеждая больше себя, нежели мужа.

— Я так не думаю, — в груди Такеши зарождался усталый, глубокий вздох, которому он не позволял прозвучать. — Я не думаю, что это твоя вина, — он выделил голосом первое слово, словно желая показать ей, что ей стоит опираться лишь на его мнение, а не на мнение толпы незнакомых людей.

— Правда? — Наоми, наконец, подняла на него разом просветлевший взгляд и коротко, растерянно улыбнулась.

Будь Такеши последним подлецом на свете и будь он на самом деле уверен в ее вине, он не посмел бы сказать ей об этом.

— Правда, — но он и впрямь ее не винил.

Она спасла ему жизнь. Она родила ему дочь. Она сохранила их поместье во время войны. Его хрупкая, но невероятно сильная жена. Он бы отрубил себе вторую руку, посмей он даже мысленно обвинить ее в случившемся.

Наоми вновь всхлипнула, но уже со счастливым облегчением. Его упреков она боялась как огня, боялась больше всего на свете. Она преисполнилась к нему невероятной благодарности — это чувство охватило ее с ног до головы, заставив горько раскаиваться во всех упреках и обвинениях. Ей хотелось целовать его лицо, целовать руки — руку — потому что он ее не винил. Потому что хотя бы он ее не винил — как винили женщины и мужчины, слуги и самураи, крестьяне и знать, как, прежде всего, винила себя она.

Она вжалась ему в плечо лицом, губами коснулась шелка кимоно и зажмурилась. «Спасибо. Спасибо. Спасибо», — счастливо стучало в висках.

— Спасибо, — выдохнула она едва слышно. — Спасибо.

Такеши сделал вид, что не услышал. Он догадывался, с чем связана столь истая благодарность, но допытываться не хотел. Он и без слов видел, в каком ужасном, нестабильном состоянии пребывает Наоми. Он наклонился и поцеловал ее в висок, и она порывисто повернула голову, подставляя под поцелуй лицо, соленые от слез губы. Она прижалась к нему с трепетом первой ночи, с волнением, что свойственно юным девушкам перед свадьбой.

Он снял кимоно и омылся прохладной водой из бочки, успевшей порядком остыть, а когда вернулся в комнату, Наоми ждала его на футоне, свернувшись в клубок у самого его края. Это напомнило Такеши их первые ночи — Наоми точно также отстранялась от него, отодвигаясь как можно дальше.

Но стоило ему лечь, как она порывисто придвинулась, прижалась к теплому боку и щекотно засопела в плечо. Никогда прежде Наоми не вела себя так, никогда прежде не ласкалась к нему со столь отчаянной мольбой. Она всегда была стойкой и старательно сдерживала свои эмоции в его присутствии, но теперь она потеряла опору, и ее мир перевернулся.

— Я смогу родить тебе сына, — вновь повторила она то, что уже говорила раньше.

— Я знаю, — ровным голосом отозвался Такеши. — Не думай сейчас об этом. Ты должна отдыхать. Ты должна поправиться. Нарамаро скоро покинет поместье, и я прослежу, чтобы тебя не тревожили по пустякам.

Ночью сквозь неглубокий сон Такеши чувствовал, что Наоми не спит. Она беспокойно шевелилась и постоянно подавляла глубокие вздохи, что так и рвались наружу. Краем сознания он улавливал ее всхлипы, легкие шаги и шелест ночной юката по татами, а когда вокруг, наконец, стало тихо, он понял, что Наоми ушла.

Ее сторона футона успела остыть к моменту его пробуждения. Осенью и зимой он всегда просыпался в сумерках раннего утра, до момента, как светлел горизонт перед восходом солнца. Такеши повернул голову к окну и увидел, что скомканная простынь Наоми небрежно валяется на татами.

Его путь на утреннюю тренировку лежал по коридору мимо комнаты маленькой Хоши. Он замедлил шаг и остановился, заметив приоткрытую дверь, и заглянул внутрь. Его дочь спала, безмятежно раскинувшись на футоне, а ее мать лежала рядом с ней на татами, и ее руки во сне окружали Хоши в отчаянной попытке оградить от беды. От тяжелого, неспокойного сна волосы Наоми спутанными прядями рассыпались по ее плечам и спине, вместо простыни укрыв от ночной прохлады.

Против воли губ Такеши коснулась легкая улыбка. У них есть дочь. У нее. У него. И пока этого достаточно.

Глава 49

Дела семейные

Под утро, когда Ханами заснула крепким, спокойным сном, Наоми поняла, что у нее самой заснуть уже не получится. Она прислушалась к стоявшей в комнате тишине, прерываемой лишь хриплым дыханием ее сестры.

Громко заурчал живот, и Наоми инстинктивно положила на него ладонь. Когда она ела в последний раз? Когда по-настоящему хотела поесть? Она не могла вспомнить. Осторожно и медленно Наоми встала с футона и сделала пару небольших шажков. Она слегка шаталась, и немного кружилась голова, но идти без посторонней помощи она могла. Она наклонилась за накидкой поверх ночного кимоно и поморщилась от неприятных, тянущих ощущений внизу живота. Подойдя к дверям, она оглянулась: Ханами по-прежнему спала. Под ее глазами даже во сне залегли глубокие, темные тени. Ей тоже пришлось нелегко в последние дни.

В коридоре стояла та же удивительная тишина, что и в спальне. На секунду Наоми показалось, что она осталась одна во всем огромном поместье. Но спустя мгновение закричала ночная птица, и донесся привычный шорох шагов самураев, охранявших главный дом.

Ведя правой рукой по тонким перегородкам стен, Наоми двинулась вперед маленькими шагами, и край длинной накидки, шелестя, волочился за ней по татами. Ей предстояло пройти дом насквозь, чтобы оказаться в помещении, где слуги готовили пищу. Она надеялась, что найдет там немного риса или лепешек, чтобы унять голод. Первый раз она остановилась у дверей в комнату Томоэ и приложила к створкам раскрытую ладонь. Она скучала по воспитаннице, гостившей сейчас у своего деда, хотя и не помнила об этом в последние недели.

Второй раз Наоми замерла у спальни Хоши. Она бесшумно раздвинула дверные створки и тихо-тихо стояла, вслушиваясь в дыхание своей спящей дочери. Не решившись войти из-за боязни разбудить дочь, Наоми спустя некоторое время притворила двери и зашагала прочь по коридору.

Вскоре тишина и уют ночного поместья развеялись, когда Наоми заметила слабые отблески света, и услышала посторонние шорохи, доносившиеся из спальни Такеши. Их спальни, если говорить честно. Но она не ночевала в ней уже несколько недель и привыкла отделять себя от Такеши, противопоставлять свои вещи и его.

Она колебалась, но прежде, чем успела хорошенько подумать, прежде, чем осознала, что творит, Наоми резко остановилась и вошла. В разделенной ширмой комнате слабо горели масляные лампы, и их огонь приминался от любого, даже самого легкого дуновения воздуха. Длинные тени плясали по расшитой цветами ткани ширмы, а когда Наоми опустила взгляд, то увидела на татами капли крови.

Такеши поднялся с колен и вышел из-за ширмы ей навстречу. Он заметил — почувствовал — ее присутствие, еще когда Наоми стояла у закрытых дверей и раздумывала над тем, стоит ли ей входить. Он был без верхней куртки — на груди видны все шрамы, еще более уродливые, чем обычно, из-за игры света и тени. Правая рука в крови, испачкана почти по локоть, и кровь стекала по пальцам вниз, пачкая татами. Культя левой также измазана засохшими алыми пятнами.

Рассмотрев пятна на татами, Наоми подняла на мужа спокойный взгляд. Она слишком давно была замужем, чтобы удивляться или, того хуже, пугаться крови Такеши. Но в тот момент все же испытывала некое замешательство — стояла глубокая ночь, и ее муж не отлучался из поместья, и где же он мог поранить руку в столь поздний час?

Такеши же был удивлен гораздо сильнее. Он не ожидал увидеть Наоми здесь. Он никого не ожидал увидеть посреди ночи в спальне, когда он боролся с последствиями вспышки гнева. Он очень хорошо помнил ее утреннюю истерику и потому сейчас смотрел на жену с едва уловимым опасением. Такеши надеялся, что она пришла к нему ночью не для того, чтобы вновь обвинять во всем, что происходило в последние годы.

Только не сегодня.

Только не теперь, когда он осознал, что действительно во всем виноват.

И он не мог смотреть ей в глаза, он понял это лишь сейчас. Его взгляд скользил по ее утомленному лицу и одежде, по распущенным волосам, но всячески избегал глаз.

— Что случилось? — Наоми шагнула вперед и покачнулась, но не остановилась из чистого упрямства. Вытянув руку, она указала на его окровавленную кисть.

Чувствуя себя мальчишкой, Такеши боролся с желанием спрятать ладонь за спину и ответить, что не случилось ничего.

А что ему еще оставалось сказать?

Тебя травили все годы, что ты жила в моем поместье, под моей защитой, и я узнал об этом лишь сегодня благодаря Рю-саме. Ты теряла детей, потому что тебя травили, и это продолжилось бы до твоей смерти, не вмешайся Рю-сама. Я не знаю, кто тебя травил, но этот человек уже долгие годы живет в моем поместье, и я это упустил. Все годы, когда ты ненавидела меня и себя, когда ты страдала, когда терпела шепотки за спиной, презрение, жалость — все они из-за моего попустительства. А узнав об этом, я раздавил в руке чашку.

Он никогда не расскажет ей правды, понял Такеши в ту ночь, смотря на свою жену и одновременно не смотря ей в глаза. Никогда не расскажет о том, что ее травили.

— У тебя и губы в крови, — заметила Наоми, ничуть не смущенная его молчанием. К нему она уже давно привыкла. Она нахмурилась скорее от растерянности, нежели от недовольства, когда взяла руку не сопротивлявшегося Такеши и увидела на ладони рваную рану, из краев которой торчали мелкие осколки.

— Ты разве не должна отдыхать? — невпопад отозвался Такеши.

— Кажется, я проснулась от голода.

Наоми захотелось хихикнуть. Не рассмеяться, не ухмыльнуться — именно хихикнуть, словно девчонка. Их нелепый, несвязный разговор напомнил ей разговоры между ними годы назад, когда они не знали друг друга и не знали, о чем могут друг с другом говорить. Когда нестройная беседа перемежалась несвязанными высказываниями на посторонние темы.

Тяжелое время. Но спустя годы Наоми ощущала тепло, вспоминая те недели. Хотя они и дались ей непросто. Но в поместье Минамото ей редко что-либо давалось «просто».

Она задумалась, а потому не увидела, как дернулся Такеши, как напрягся и свел плечи, будто готовясь отразить удар. Когда Наоми вновь на него посмотрела, он успел расслабиться и взял себя в руки.

Она окинула беглым взглядом разбросанные на татами бинты и пятна от воды, что выплеснулась из мисок, пока Такеши пытался, орудуя зубами и культей, остановить кровь и перевязать рану.

— Дай мне посмотреть, — она почувствовала усталость и опустилась на татами, потянув следом Такеши. И обожгла его недоверчивым взглядом, когда он беспрекословно и безмолвно подчинился.

Она вытащила из раны все осколки и промыла ее водой, смешанной с настоем обеззараживающих трав, и крепко перетянула ладонь чистыми бинтами. Порезы оказались недлинными, но глубокими, и они задели множество сосудов, оттого и кровь долго не унималась.

— Спасибо, — сказал Такеши, когда она закончила.

Наоми уже и не помнила, когда в последний раз они сидели рядом, и она смотрела на мужа без неприязни. И спокойно выносила его присутствие, не делая над собой чрезмерных усилий. Даже минувшим утром она едва вытерпела, когда он гладил ее по голове, и все же сорвалась. Но сейчас ей не хотелось вцепиться ему в лицо. И выкрикивать обвинения тоже не хотелось.

Бессонница и часы, проведенные в коридорах собственных воспоминаний, помогли ей вспомнить то, что она успела забыть. И увидеть то, что она отказывалась видеть. Такеши заботился о ней. Оберегал. Выслушивал упреки и истерики. И каждый, каждый раз делал вид, что ничего не случилось, когда, несколько оправившись, она вновь начинала говорить с ним по-человечески. Ему даже не были нужны ее сбивчивые извинения. А ей ведь стоило извиниться хоть раз!.. Он сам просил у нее прощения.

А ведь Наоми знала, как могут обращаться с женами мужья. Знала лучше прочих. Она помнила, как вел себя отец. Слышала рассказы о мужчинах из других кланах. В ином месте ее бы вышвырнули за ворота поместья, и никто за нее не вступился бы. Ее бы могли отослать, могли убить, в конце концов, и действительно взять новую, молодую, здоровую жену.

Все те проклятья и злые слова, которые она кидала в лицо Такеши, могли быть ее реальностью, окажись ее муж другим человеком. Но он сносил все ее упреки, все ее истерики. Он не сказал ей ни одного дурного слова. Ни разу ни в чем ее не обвинил. Он нянчился с ней как с малым дитем…

Ее громко заурчавший желудок нарушил воцарившуюся между ними тишину. Хмыкнув, она накрыла ладонью живот. Еще две недели назад она могла почувствовать новую жизнь под своими пальцами… Наоми прикусила изнутри щеки и мотнула головой, ведя внутри себя невидимую борьбу. Она не будет думать об этом сейчас. Не будет.

Она начала подниматься, но Такеши ее опередил.

— Останься. Тебе лучше отдохнуть.

— А где Мисаки? — опомнившись, спросила Наоми. Она привыкла, что верная служанка всегда рядом и всегда готова помочь, что бы она ее ни попросила сделать.

— Я велел ей отдохнуть. Она уже засыпала на ходу, — глухо отозвался Такеши, повернувшись к Наоми спиной.

До утра ему нужно решить, что делать дальше. Он не сможет ничего утаить от Наоми, если вдруг отошлет прочь ее любимую служанку и сводную сестру. Или прикажет пробовать ее еду. Да и будет ли от такого приказа толк? Рю-сама говорит, и он сам так думает, что травили не столько Наоми, сколько его детей. И не ядом, а безобидным снадобьем, которое не причинит вреда никому, кроме женщины в тягости. И потому бессмысленно пробовать еду Наоми. И уже поздно…

Голова шла кругом, и он провел забинтованной ладонью по глазам. Он шел по темному, безлюдному дому, мягко ступая босыми ногами по татами, и не ощущал привычного спокойствия, которое было с ним всегда, стоило лишь пересечь границы поместья. Он не смог распознать противника в самом сердце своих земель. Он пустил его так близко, как никого и никогда не пускал. Он был глупцом.

Взяв с собой пару пресных лепешек, он вернулся в спальню. Весь обратный путь Такеши рассматривал их и все думал: не несет ли он своей рукой Наоми яд?

Его жена лежала на футоне, когда он вошел, и это на короткое мгновение заставило застыть его на месте. Она не ночевала в их спальне уже много недель… Наоми приподнялась на локте ему на встречу, скривившись от боли, и дрожащей рукой взяла лепешку.

— Спасибо, — выдохнув, она опустилась на футон и сцепила зубы, чтобы втягивать воздух носом. Так она пережидала обычно болезненные всплески внизу живота. Кажется, короткая прогулка утомила ее куда сильнее, чем она думала.

Такеши смотрел на нее и хмурился. Его неприятно поразила обреченность, с которой она относилась к боли. Та стала обыденной частью ее жизни, словно питье или еда. Наоми настолько привыкла, что почти перестала обращать внимание, и лишь терпеливо ждала, пока закончится очередной приступ.

Он слишком хорошо знал, на что это похоже. Только он жил так, когда его пытали во время войны. А его жена — в мирное, тихое время в поместье его клана.

— Спасибо, — сказала Наоми еще раз, когда смогла говорить, и принялась отщипывать от лепешки небольшие кусочки.

Устроившись на боку и положив ладонь под щеку, она наблюдала с футона за Такеши. Он убрал в сторону миски и разбросанные окровавленные бинты, выплеснул грязную воду, собрал мешочки с сушеными травами. Он не терпел беспорядка ни в чем, и при необходимости спокойно обходился без слуг.

Взгляд Наоми жег его сильнее клейма, он ощущал его всей кожей. И по-прежнему не смотрел ей в глаза. Даже когда лег рядом с ней на футон, словно и не было последних недель.

— Я зря сказала сегодня, что ты во всем виноват. Это были злые, незаслуженные слова. Прости. И за все, что я говорила раньше, тоже прости. Это не твоя вина.

У Такеши перехватило дыхание. Он молчал, потому что язык не поворачивался ответить. Что ему сказать? Что он прощает? Он?..

Возможно боги, в которых он никогда не верил, все же существовали, потому что полусонная Наоми забылась в тревожной дреме, и ему не пришлось ей отвечать.

Ту ночь он провел без сна: скользил взглядом по потолку, наблюдая, как сменяются на нем тени, следуя за светом луны. Вслушивался в дыхание Наоми, которая не знала покоя даже во сне. Вглядывался в ее лицо так, словно никогда не видел: сведенные, нахмуренные брови, продолговатая складка, залегшая на лбу, опущенные уголки губ. Он очень давно не слышал ее смеха, не видел улыбки.

Она страдает из-за тебя.

— Это ты меня прости, — одними губами выдохнул Такеши и поцеловал ее в лоб.

Он поклялся, что найдет того, кто стоит за всем. Поклялся, что больше не допустит такого. Поклялся, что защитит Наоми.

Только вот кому нужны были его клятвы, если она уже потеряла своих детей?..

* * *

Она проснулась от пения птиц, и в первые минуты после пробуждения в ее голове царила безмятежная пустота. Она не сразу осознала свое тело, не сразу вспомнила, где находится. А вспомнив, удивилась. Она заснула в комнате мужа — их комнате — и спала долго и спокойно, не подрываясь среди ночи от малейшего шороха, не вздрагивая от кошмаров.

Такеши рядом не было, и, коснувшись его футона, Наоми почувствовала под ладонью прохладу шелковой ткани. Через прозрачные седзи комнату наполнял солнечный свет, и значит, она проснулась сегодня гораздо позже, чем обычно, и, кажется, даже проспала завтрак. Впрочем, она не появлялась на нем в последнее время, так что едва ли ее сегодняшнее отсутствие кого-то удивит.

Уже привычно Наоми сперва перевернулась на бок, осторожно подтянула колени к груди и лишь затем начала медленно вставать. У нее часто кружилась голова, и резкий подъем мог привести к потере сознания. Раньше она осторожничала из-за того, что носила ребенка, сейчас же — в силу глубоко укоренившейся привычки.

Наоми проснулась одна и удивилась. Оказалось, она почти и не помнила, каково это — просыпаться одной и не чувствовать рядом привычную тень Ханами или Мисаки. Но она недолго пробыла в одиночестве. Наоми успела лишь умыться прохладной водой из кувшина, когда в спальню бесшумно скользнула Хоши. И Наоми даже не услышала, как ее дочь раздвинула дверные створки.

Девочка замерла на пороге. Сквозь ширму, разделявшую комнату на две части, она видела силуэт женщины. Неужели это ее матушка? Но ведь все говорили ей, что она ужасно больна, и разве могла бы она стоять?..

— Мама? — неуверенно позвала Хоши, отчего-то робея и не решаясь зайти за ширму. Она переступила с ноги на ногу и прикусила изнутри губу.

— Доброе утро, милая, — Наоми показалась на глаза дочери, слегка опираясь рукой на ширму.

— Мама! — Хоши кинулась к ней, но вовремя осеклась, увидев, как та отшатнулась и даже выставила вперед руку.

Наоми скривила губы и вымученно улыбнулась.

— Будь осторожнее, милая. Я еще не до конца оправилась, и тебе лучше не подходить слишком близко, а то заболеешь сама.

Хоши почти надулась, выпятив вперед нижнюю губу, но радость от удавшейся шалости перевесила ее обиду, и потому уже вскоре девочка вновь заулыбалась. Ведь она все-таки пробралась к матушке, хотя отец и запретил. Но он занят все утро чем-то совершенно непонятным — она даже завтракала в одиночестве, потому что отец вместе с пожилым мужчиной, которого все называют лекарем матушки, не выходит из своих комнат.

— … и служанки бегают по поместью все утро, и тетушка Ханами постоянно сердится. Матушка, отчего такой переполох, к нам же просто ненадолго приедут гости?.. — Хоши щебетала, не думая, выплеснув на Наоми шквал новостей. — Хотя отец сказал вчера, что это очень важные гости, а еще я увижу своего жениха. Правда, вчера я плохо отвечала отцу и не смогла назвать всех Асакура, но я учила имена полночи, теперь точно готова.

Хоши лежала на животе на футоне, подперев подбородок согнутыми в локтях руками, и болтала в воздухе ногами, наблюдая за расчёсывавшей волосы матерью. Наоми слушала ее несколько оторопело, совершенно не успевая за скачками мыслей дочери.

«Так вот, значит, о каких гостях говорила вчера Ханами. Мы ждем Дайго-сана», — она провела расческой по волосам в последний раз и нахмурилась. Голову давно следовало вымыть.

— Тебе лучше, матушка? Меня вчера не пустили к тебе, — Хоши внезапно прекратила болтать и посмотрела матери в глаза. В ее взгляде Наоми увидела недетскую тревогу. — Сказали, ты очень сильно больна.

— Лучше, — дрогнувшим голосом отозвалась Наоми.

И она не соврала. Сегодня ей уже не хотелось умереть. По сравнению с тем, что она чувствовала вчера.

— Я рада, — Хоши переползла к ней по татами и осторожно потерлась щекой о бок.

Наоми беззвучно всхлипнула, резко втянула носом воздух и обняла дочь за плечо.

— Значит, сегодня ты увидишь Санэтомо-куна? — нарочито весело проговорила она, чтобы отвлечь и себя, и дочь.

— Да, — девочка с воодушевлением закивала. — А когда ты увидела отца в первый раз?

Наоми прикусила изнури щеку. Едва ли история их с Такеши встречи являлась подходящим рассказом для маленькой девочки.

— На приеме у Императора, на котором я присутствовала со своей семьей. Я тогда была гораздо старше, чем ты сейчас.

— И вы сразу понравились друг другу и поняли, что однажды проведёте свадебную церемонию? — лицо Хоши горело любопытством.

Прежде чем ответить, Наоми прикрыла ненадолго глаза и подавила вздох. Она совсем еще малышка, ее дочь. Хоть и уже уверенно держится верхом, и знает, с какой стороны браться за катану, и выучила имена всех глав клана Асакура. Совсем еще дитя.

— Хоши, — когда Наоми заговорила, то сама удивилась своему голосу — совсем чужому, принадлежащему взрослой, если не пожилой женщине. Она накрыла ладонь девочки своей рукой и слегка сжала. — Браки не всегда заключают потому, что мужчина и женщина нравятся друг другу. Иногда это прежде всего долг. Или вынужденное стечение обстоятельств.

Наоми замялась, пытаясь подобрать слова. Она хотела объяснить все как можно мягче, но в то же время не внушить дочери несбыточных надежд. И от кого только она это услышала?..

— У вас был долг? То есть вы не хотели?.. — но Хоши не позволила Наоми размышлять долго, ошеломив еще одним вопросом.

— Я хотел провести свадебную церемонию с твоей матерью, Хоши, — Такеши умел подкрадываться бесшумно. Когда его голос прозвучал из-за ширмы, Наоми вздрогнула, а девочка испуганно взвилась на ноги.

Он подошел к ним, и Наоми, окинув его беглым взглядом, задалась вопросом, спал ли он минувшей ночью? Темный цвет его одежды лишь сильнее подчеркивал серость лица и глубокие тени, залегшие под глазами. Она давно не видела мужа столь усталым и поневоле заволновалась. Что такого могло произойти за одну короткую ночь из того, что еще не успело с ними случиться? Неужели незапланированный визит Асакура тому причина?..

Хоши упорно рассматривала татами у себя под ногами и избегала смотреть на отца, который, напрочь, не сводил с нее внимательного взгляда.

— Ты меня ослушалась, — выдержав паузу, показавшуюся девочке вечностью, заключил Такеши. — Подожди за дверью.

В его голосе звенел такой металл, что не отличавшаяся особой робостью Хоши не решилась возражать. Она быстро поцеловала в щеку сидевшую на татами Наоми и поспешно вышла, почти выбежала из спальни, по-прежнему не глядя на отца. Такеши выждал некоторое время и, убедившись по звуку шагов, что дочь отошла от двери и не может их слышать, повернулся к Наоми.

Он опустился напротив нее на татами и скрестил перед собой ноги. Он не показывал, но был удивлен, увидев, что Наоми встала. В последние дни он привык видеть ее лежащей на футоне, привык разглядывать ее спину, потому что Наоми старательно отворачивала лицо.

— Что-то случилось, — она не спрашивала, а утверждала, и, помедлив, Такеши кивнул. Хорошо, что она заговорила об этом сама.

— Дайго-сан собрался навестить нас по пути на встречу бакуфу.

— Хоши сказала, что он везет с собой внука, — сказала Наоми, и в ее голосе прозвучала усмешка.

— Его отряд уже пересек границу земель клана, и я получил донесение, что в нем слишком много самураев. Это меня тревожит, — Такеши говорил, смотря поверх Наоми вдаль — через приоткрытые седзи на сад вокруг дома и кусочки ясного неба.

— Зачем он едет? Он делает крюк на пути в Камакуру, чтобы добраться до нас, и это явно не самый удобный путь, — Наоми отложила в сторону расческу и в задумчивости принялась постукивать указательным пальцем по губам. Она всегда так делала, если была чем-то глубоко озабочена.

— Чтобы познакомить нашу дочь с ее женихом, — Такеши перевел взгляд на Наоми и смотрел на нее так долго и внимательно, что она, занервничав, начала неосознанно одергивать широкие рукава халата.

Он крепко стиснул зубы. И еще раз напомнил себе, что иного выхода нет. Но когда он смотрел на нее — на пепельно-серое лицо, на вечную тоску во взгляде, на нервно сплетенные пальцы — то терял решимость. А это не случалось с ним ни перед одной битвой.

— Я не хочу, чтобы ты и Хоши находились в поместье, когда явится Асакура, — сказал он наконец. — Мне будет спокойнее, если ты увезешь отсюда нашу дочь на какое-то время.

Наоми вздернула брови в немом удивлении. Она не успела ответить, не успела даже обдумать его слова, когда Такеши вновь заговорил:

— Я знаю, что тебе тяжело.

Она обожгла его резким взглядом и отвернула лицо.

— Не знаешь, — тихо и просто сказала Наоми, и у Такеши не нашлось слов.

— Рю-сама отправится с тобой. И Мамору, или Масато.

— А как же обязанности хозяйки поместья? — еще тише спросила Наоми, по-прежнему не смотря на мужа и очерчивая тонкими пальцами узор на ночной накидке, натянутой на колени.

Такеши кривовато усмехнулся. Его жена знала, куда бить.

— Сегодня можно ими пренебречь.

— Такеши, ты что-то утаиваешь от меня? — она резко вскинула голову и вцепилась в него взглядом — требовательным, обжигающим.

— Нет, — ответил он, слегка помедлив — ровно столько, чтобы выглядеть правдоподобно, и не дать Наоми усомниться в его словах.

Но она его удивила. Не своей проницательностью, нет, ведь она всегда обладала хорошей интуицией. А тем, как она смотрела. Глаза запали от усталости, истощения и бессонных ночей. Лицо заострилось, утратив женственную мягкость. Перенесенное горе отражалось в каждой морщинке, в каждой его черточке. Но ее взгляд был взглядом уверенной, сильной женщины, не сомневающейся в своем праве так смотреть, потому что ничто не могло сломить стальной стержень внутри нее.

— Глупый вопрос, да? — сухо хмыкнула Наоми. — Будто ты признался бы, что что-то утаиваешь.

Она медленно встала, морщась и держась рукой за низ живота, и подошла к седзи. Отодвинув створку слегка в сторону, она выглянула наружу — оживление, обычно царившее в поместье перед приемом гостей, не доходило до этой части дома и сада. Здесь не сновали по дорожкам слуги, не раздавались громкие голоса — лишь тихо шуршали на ветру деревья.

Наоми не вздрогнула, когда Такеши подошел к ней со спины и, помедлив, обнял, накрыл единственной ладонью ее скрещенные на груди руки. Она не захотела отстраниться. И она уловила его секундную задержку — он ждал, оттолкнет или нет?

— Поезжай, — попросил он, смотря на сад поверх макушки Наоми. Чуть склонив голову, он поцеловал ее в затылок.

— Ты отсылаешь меня? — спросила она, и ее голос не дрогнул, не изменился ни на чуть.

— Я тебя прошу, — Такеши, не сдерживаясь, глубоко вздохнул. — Мне так будет спокойнее, — повторил он.

Он мог бы ей приказать, и она не посмела бы ослушаться. Она его жена. Она обязана ему подчиняться. Но он ее просил.

— Тебе пойдет на пользу побыть немного вдали от поместья. Здесь слишком много мрачных воспоминаний.

Наоми согласно кивала в такт его словам. Ее муж во всем был прав — отвратительная, раздражающая черта. Может, она и впрямь поправится быстрее, если уедет?

— Ты останешься один.

— Я справлюсь.

Затылком она почувствовала его усмешку.

— Я хочу, чтобы ты снова улыбалась, — сказал Такеши очень тихо, совсем шепотом, и Наоми заплакала, услышав. — Пожалуйста, поезжай.

Беззвучные слезы все текли и текли по ее лицу, и она даже не пыталась их скрыть. Муж молча обнимал ее со спины, и в какой-то момент Наоми сжала его руку обеими ладонями и положила на свой живот. Невероятное тепло разливалось внутри нее, несмотря на горечь последней потери. Они никогда не говорили друг с другом о любви, но сейчас, в ту самую минуту, она ощущала любовь мужа каждой клеточкой своего тела.

— Да, — когда слезы иссякли, Наоми кивнула. — Мы поедем.

Такеши молча поцеловал ее в затылок.

— Тогда отправляйтесь не медля. Если донесения самураев верны, Асакура будет в поместье после полудня. Я сам поговорю с Хоши.

— Это хороший повод, чтобы пересмотреть брачные договоренности, — на губах Наоми застыла вымученная, печальная улыбка. — Ведь клану нужен наследник.

— Нет, — Такеши резко мотнул головой. — Не в этот раз. Говорить с Асакура надо с позиции силы, а сейчас мы не на ней. Не думай об этом пока, — он выделил голосом последнее слово. — Прежде тебе нужно поправиться.

Такеши мягко отстранился от нее и вышел из комнаты. Он задвинул за собой двери и встретился взглядом с дочерью, дожидавшейся его в коридоре. Хоши, оправившаяся от потрясения, вызванного столкновением с отцом, смотрела на него уже без прежней робости и испуга. Она смотрела на него исподлобья, почти вызывающе — но все же не переступала ту невидимую грань.

— Матушка не больна, — заявила она первой, не став дожидаться, пока заговорит отец. — И она не может меня заразить. Тогда почему…

Такеши взмахнул рукой, останавливая поток слов дочери, и она, наконец, заметила повязку у него на ладони, которой еще не было во время вчерашнего ужина.

— Чему я тебя учил? — спросил отец, нахмурившись. — Если я говорю, значит, так надо. Мои слова не обсуждаются. Это один из основных постулатов, на которых основаны взаимоотношения самурая и даймё, и я считал, ты его запомнила. Ты можешь выучиться обращению с нагинатой и копьем яри, но ты никогда не сможешь назвать себя онна-бугэйся, если не будешь подчиняться приказам.

Пока отец говорил, лицо Хоши утратило всю краску, сделавшись мертвенно-бледным. А под конец на ее щеках двумя яркими пятнами вспыхнул румянец, и она закусила изнутри щеку. О, как же она хотела возразить отцу! Но внутреннее чутье подсказывало ей, что стоит промолчать. В этот раз отец не был настроен что-либо с ней обсуждать.

Хоши резко отвернула в сторону лицо, и волосы упали ей на глаза, закрыв от взгляда Такеши. Тот косился на притихшую дочь, явно недовольную и несогласную с ним, и кипевшую возмущением, но все же молчавшую. Косился и сдерживал ухмылку. Иного он и не ожидал.

Он вошел следом за Хоши в ее комнату, залитую солнечным светом, и плотно закрыл за собой дверные створки. Дочь повернулась к нему лицом и неосознанно шагнула назад, подальше от него и поближе к распахнутым седзи. Но, вскинув подбородок, она смотрела на отца прямо и не отводила взгляда, хотя и заметно нервничала.

— Я хочу рассказать тебе кое-что. Сядь, — Такеши опустился на татами, скрестив перед собой ноги, и хлопнул по полу ладонью. Он дождался, пока дочь усядется напротив, прежде чем продолжил. — Твоя матушка болеет. Ее болезнь не заразна, но причиняет ей много страданий. Вы вдвоем уедете из поместья на какое-то время, чтобы она поправилась и отдохнула.

Пока Хоши ошеломленно моргала, пытаясь осознать услышанное, Такеши внимательно следил за выражением ее лица. Его дочери лишь семь, и он уже взваливает на нее слишком многое.

— Твоя матушка действительно больна сейчас, — повторил он. — И ты должна проследить, чтобы во время вашей поездки с ней все было хорошо.

Глаза Хоши округлились — столь сильно она удивилась. Она заерзала на месте и, опустив взгляд, принялась раз за разом натягивать на коленки ткань от широких штанов хакама. Отец смотрел на нее, не отрываясь, и Хоши это чувствовала, и ей делалось неуютно и даже чуть-чуть страшно.

— Это ненадолго, — вновь заговорил Такеши. — Вас будет сопровождать Рю-сама — это лекарь твоей матушки, и кто-то из моих самураев — я еще не решил, Масато или Мамору.

Хоши тряхнула головой и смахнула упавшие на лоб волосы. Она подняла на отца обеспокоенный, тревожный взгляд, но не заговорила, лишь прикусила губу.

— Вы отправитесь в один из дружественных нам монастырей, и ты сможешь продолжать там свои тренировки и обучение.

— Если мы едем ненадолго, отец, то это не так важно, ведь правда? — девочка окинула его быстрым взглядом исподлобья и вновь уставилась на свои ладони.

— Это может занять какое-то время, — уклончиво отозвался Такеши. — Может быть, вплоть до весны. В том месте, куда вы отправитесь, зимы гораздо теплее. Это хорошо для твоей матушки.

— Но весна еще ужасно нескоро, — расстроенно прошептала девочка, и сердце Такеши болезненно сжалось.

Он протянул руку, и она с готовностью прильнула к нему, крепко прижавшись к плечу. И замерла там, словно птичка.

— Всего четыре месяца. Когда шла война, меня не было в поместье гораздо, гораздо дольше. Ты будешь очень храброй девочкой, и совсем не заметишь, как пролетит время. А потом, когда мы вновь увидимся, ты покажешь мне то, чему научилась.

Хоши просияла и часто-часто закивала. Обещание отца посмотреть на ее успехи в занятиях примирило ее с необходимостью пожить какое-то время не в поместье. Она будущая онна-бугэйся и не должна бояться небольших трудностей.

— Прости меня за то, что ослушалась, — пробормотала Хоши ему в плечо.

Ей сделалось ужасно стыдно за свое неподобающее поведение. Ее мама болела, а она вела себя совсем как ребенок. Пререкалась с отцом, мешалась Мисаки! Ведь еще никогда отец не запрещал ей ничего без повода, и всегда, когда он говорил о чем-то или просил, это было действительно важно.

Такеши кивнул и поцеловал ее в лоб.

Глава 50

Отравитель

Такеши шел по дому широко и стремительно — как и всегда, и редкие слуги, оказавшиеся в господской части, поспешно уступали ему путь, и кланялись вслед. Такеши неосознанно сжимал и разжимал правую ладонь, бередя незатянувшиеся порезы, и хмурился, думая о предстоящих делах.

Он нашел Мамору во дворе перед главным домом — тот отдавал последние указания самурайским патрулям, которым предстояло встретить Асакура и проводить их к поместью.

— Наоми и Хоши вместе с Рю-самой уедут на какое-то время из поместья, — сказал ему Такеши. — Их будет сопровождать Масато. Пока все заняты подготовкой к встрече Асакура, я хочу, чтобы ты обыскал все минка — и слуг, и самураев. И все поместье, все комнаты, включая мою. Ищи засушенные травы и ягоды, мешки с ними, горшки, готовые отвары — любые, кроме тех, что относятся к лекарственным. И начни с комнат своей жены и сестры, — Такеши пристально и жестко посмотрел на него, и Мамору показалось, что под ногами зашаталась земля.

Он покачнулся и даже шагнул назад, чтобы сохранить равновесие.

— Такеши-сама… — он заговорил и замолчал, услышав, как дрогнул голос. Прикрыл на секунду глаза, сделал глубокий вдох и склонил голову. — Да, Такеши-сама.

Минамото отпустил его резким кивком и проводил взглядом. Со спины Мамору стал разом похож на старика, хотя шел с расправленными плечами, не горбясь. Такеши знал: если то, чем травили Наоми, найдется в комнате Ханами или Мисаки, он лишится своего вернейшего самурая. Мамору не будет с этим жить.

Когда за рикшей, увозившей его семью, закрылись ворота, Такеши подумал, что поместье опустело. Необъяснимая, неразумная мысль посетила. Ведь сейчас в поместье находилось самураев вдвое больше обычного — в преддверии визита Асакура он приказал стянуть воинов из ближайших расположений. И слуги вносили свою лепту в суету, заполняя дорожки в саду и комнаты в доме своими шагами, приготовлениями, негромкими голосами.

Но его жена и дочь уехали, и Такеши понял, что остался один.

Такеши ушел к месту, где упражнялись обычно самураи, и сперва долго, медленно и вдумчиво подтачивал свою катану — это занятие всегда успокаивало его и помогало сосредоточиться, облечь мысли в плавную, тягучую форму, и позволить им скользить единым потоком на задворках сознания. А после вел бой с невидимым противником, раз за разом рассекая катаной воздух. Там его и нашел Мамору спустя пару часов, когда солнце перешло полуденную черту.

Скинув куртку, Такеши жадно пил холодную воду из бамбукового ковша, и кожа на его груди и плечах покраснела в местах, куда попадали капли. Услышав знакомые шаги, он не подал вида и стоял к Мамору спиной, пока он не остановился и тихо кашлянул, привлекая его внимание.

Такеши знал ответ до того, как Мамору его произнес. Если бы удалось что-то найти, он вел бы себя иначе.

— Я все осмотрел, господин. Не нашел ничего необычного, или подозрительного, или странного, — произнес Мамору убитым голосом.

Он ощущал необъяснимую вину и чувствовал, что был обязан что-то найти, а теперь подвел своего господина. И еще он ощущал беспомощность. Он не знал, чем был вызван приказ господина, и мог лишь догадываться, почему он велел начать с комнат его жены и сестры. Мамору не считал, что вправе задавать вопросы. Не теперь, когда господин, очевидно, перестал ему доверять.

— Я тебе верю, — сказал Такеши, словно прочитав его мысли.

Ему было совсем не сложно угадать, о чем думает Мамору: отчаяние и беспокойство предельно четко виднелись на его лице.

— Иначе не стал бы просить осмотреть комнаты Ханами и Мисаки, — добавил Такеши будто само собой разумеющееся.

Накинув на плечи куртку, он повернулся к Мамору и провел ладонью по длинным волосам, выбившимся из традиционной прически во время его упражнений с катаной. Прошло столько лет, но Такеши все еще помнил, как кололи ладонь его коротко, нарочито рвано обрезанные волосы. Он поклялся стричь их, пока не отомстит за свой клан. Но отмстил ли он по-настоящему, уничтожил ли всех врагов? Его жену травят, и значит, свою клятву он не исполнил.

— Осмотрите хранилища, проверьте наши запасы. Должно быть что-то, что укажет нам на это существо…

Рю-сама сказал ему, что скорее всего Наоми травили не ядом, а лекарством — целебными травами, которые по отдельности использовались, чтобы врачевать раны, а все вместе вызывали выкидыши. И если он прав, следы таких трав должны остаться где-то в поместье. Лекарь подготовил для них перечень трав, которые использовали обычно женщины, чтобы избавиться от нежеланной беременности: адонис, горец птичий, пижма, шалфей, болотная мята, сенна, тысячелистник, лавровый лист, змеевик, душица.

Просто так им неоткуда бы взяться в поместье Минамото. Если их найдут, значит, кто-то намеренно собирал их.

Предположений, кто мог стоять за отравлением, было множество. Хеби и Ханами — самое очевидное. Уязвленный в своей гордости клан Токугава, утративший после войны последнее достоинство. Остатки союзников и последователей Тайра, которых они так и не смогли истребить до конца. Асакура. Кто-то из многочисленных советников, дядюшек, родственников Нарамаро, посчитавший, что он оказывает на Сёгуна слишком большое влияние. Да мало ли у него врагов! Назвать союзников будет легче и короче. А сколько тех, кого он не воспринимает всерьез, не считает настоящей угрозой?.. Но даже полумертвая змея кусает до смерти.

Ханами. Быть может, ее стоило исключить из длинного списка людей, которые могли сотворить такое с его женой. За минувшие годы она множество раз доказывала и словами, и на деле преданность своему новому клану. Своему мужу. И его господину. Она выхаживала Наоми, она помогала ей управляться с делами поместья.

Насколько Такеши мог судить со стороны, Мамору свою жену никак не обижал. Напротив. И это именно он уговорил своего господина отослать Хеби подальше из поместья спустя год после брачной церемонии с Ханами. Он сказал, что об этом попросила его жена, которая не могла больше терпеть весь тот яд, что вырывался изо рта бывшей госпожи Токугава.

Так могла ли Ханами и впрямь отравить его жену?..

Такеши встречал гостей у ворот в предзакатный час, когда удлинились тени, и небо на горизонте окрасилось в насыщенно алый цвет. Говорили, такой закат всегда сулит грозу.

Пока Асакура, сопровождаемые отрядом его людей, преодолевали последние оставшиеся им до поместья тё, он, прищурившись, любовался закатом и выглядел абсолютно безмятежным для любого стороннего взгляда. Но Мамору, стоявший подле, все чаще и чаще косился в его сторону, и думал, уж не задумал ли господин встретить гостей обнаженной катаной? Слишком хорошо он знал и его повадки, и мимику — Такеши-сама был каким-угодно в тот момент, но только не безмятежным и расслабленным.

Мамору выдохнул, лишь когда господин с разведенными в стороны руками шагнул навстречу спешившимся Асакура и произнес приветственные слова.

Такеши обменялся с Дайго-саном коротким объятием и перевел пристальный взгляд на мальчика, топтавшегося позади деда. Внук Дайго-сана оказался высоким и тощим мальчишкой с невероятно серьезным, сосредоточенным лицом. И у него дрожал голос, пока он сбивчиво проговаривал слова традиционного самурайского приветствия, не глядя на Такеши. Он боялся, только не было ясно, кого — Минамото или своего деда.

— Я надеялся увидеть рядом с тобой очаровательную Наоми-сан. Долгие годы прошли с нашей последней встречи, — одарив ребенка снисходительным кивком, Асакура встретился взглядом с Такеши. — И где же наша юная невеста? Моему внуку не терпится ее увидеть.

Такеши подавил смешок. Он сказал бы, что мальчику не терпится скрыться с глаз взрослых — если судить по тому, как он втягивал голову в плечи всякий раз, когда заговаривал его дед.

— Вы разминулись с ними на день, — сказал Такеши. — Твое письмо запоздало, и к моменту, как я его получил, Наоми и Хоши уже отправились к Фудзивара. Томоэ гостит сейчас у Хиаши-сана, и ей пора уже вернуться домой.

Разговаривая, они медленно шли по мощенной камнями дорожке к главному дому поместья. Самураи обоих кланов сопровождали их, держась на почтительном расстоянии. Дайго-сан, как и Такеши, не терпел подле себя советников и родственников, которым разрешал бы вмешиваться в свои дела, и потому почти всегда приезжал один.

— Я слышал, ей не здоровилось в последнее время, — старик цепко, внимательно поглядывал на него сбоку.

— О моем клане ходит множество слухов, — Такеши равнодушно повел плечами, и Асакура хмыкнул. Друг другу они не поверили ни на малость.

— Влиятельный клан всегда притягивает внимание, — в тон ему отозвался Дайго-сан. — А клан Минамото столь влиятелен, что его глава может позволить себе не посещать встречи бакуфу и не являться по зову Сёгуна, — с задумчивой, многозначительной полуулыбкой договорил он.

Такеши слегка приподнял брови. Осведомленность Асакура и то, как нарочито, беззаботно старик ее демонстрировал, насторожила его, но он не позволит это увидеть.

— Ну, пожалуй, не столь влиятелен, чем клан Асакура, который позволяет приезжать на встречи бакуфу с опозданием. Но я ценю, что ты решил пренебречь Сёгуном ради знакомства наших детей. Жаль, оно не состоится, — процедил Такеши сквозь зубы. Он сохранял каменное выражение лица все время, пока они говорили — иначе со стариком было нельзя.

Дайго-сан хмыкнул, явно оценив услышанное, и замолчал на какое-то время. Он с невероятным любопытством и вниманием смотрел по сторонам, словно никогда не видел ни деревьев, ни сада, утопающего в последних лучах солнца, ни минка — всех тех вещей, что являлись неотъемлемой частью традиционного поместья самурайского клана.

— Отдохните немного. Дорога была долгой, и вам пришлось сделать большой крюк, чтобы добраться до поместья, — сказал Такеши, когда они вошли в дом. — А после устроим трапезу в честь вашего прибытия.

Он стоял в коридоре, пока вся процессия Асакура не скрылась в глубине дома, и слуги не проводили гостей в отведенные им комнаты. Только тогда он отвел взгляд и отвернулся. Мамору стоял на два шага позади него с бесстрастным лицом, хотя и слышал всю ту ложь, что произнес Такеши. Он собрался заговорить, но его господин раздраженно мотнул головой, и Мамору счел за лучшее промолчать.

То, что у Асакура были шпионы в поместье, не стало для Минамото неожиданностью. И у него были свои люди в окружении Дайго-сана. И в окружении Нарамаро. И подле Фудзивара. У всех были такие люди. Такеши насторожился от показной легкости, с которой Асакура в этом фактически признался. От его нарочитого, демонстративного пренебрежения к неписанным правилам этой игры.

Удивительно, что после такой встречи вечерняя трапеза прошла в благодушных и ничего не значащих обсуждениях искусства, погоды, урожая и скорой зимы. И только когда Такеши и Дайго-сан остались наедине, и слуги принесли им чай и сладости, Асакура, наконец, заговорил о том, что действительно хотел обсудить.

— Не пора ли нам изменить договоренности о браке наших детей? — спросил он прямо.

Пока не прозвучал его вопрос, Такеши вслушивался в звуки ночного поместья и сквозь седзи, прикрытые полупрозрачными створками из рисовой бумаги, наблюдал за пламенем от факела, что трепал на улице ветер. Иногда ему казалось, что он слышал раскаты грома где-то очень вдалеке — они доходили до поместья гулким эхом. Наверное, правы были те, кто говорил, что алый закат — к грозе. Потому что воздух вокруг был тяжелым и влажным, словно туман.

— Ты передумал его заключать? — спросил Такеши, искоса взглянув на Асакура. Он сидел к нему полубоком, повернувшись лицом к седзи, и единственной рукой водил по низкому столу чашку с порядком остывшим напитком.

— Очень забавное предположение, — Дайго-сан хмыкнул. — Но похоже это ты передумал заводить себе наследника.

Такеши знал, к чему клонит Асакура, знал с самого начала, и старик не сказал ничего такого, о чем не думал бы он сам, но как же остро резали его слова! Он скривился и повернулся к Дайго-сану всем телом, накрыл раскрытой ладонью бедро, скрупулёзно контролируя каждый свой жест. Асакура смотрел на него все время, пока они говорили — смотрел, как всегда, цепко, подмечая малейшие колебания его настроения.

— Что ты хочешь? — Такеши также решил отбросить в сторону все церемонии. Он устал от них за время, что прошло со дня избрания Нарамаро Сёгуном, и был даже рад в какой-то степени поговорить с Асакура откровенно. Настолько, насколько мог себе позволить.

— Клан Токугава. Прямо сейчас, не дожидаясь, пока состоится церемония.

Такеши хмыкнул, не таясь. Требование Асакура было столь предсказуемым, что он удивился. Подспудно он ждал от старика чего-то более изящного. Более неочевидного.

Поместье и земли Токугава находились сейчас под совместным протекторатом Минамото и Асакура. Каждый клан назначил своего управляющего, и все значимые решения принимались и воплощались лишь с их обоюдного согласия. За прошедшие годы спорные ситуации возникали нечасто и быстро сглаживались уступками с чьей-либо стороны. Ни Такеши, ни Дайго-сан не намеревались ухудшать отношения между двумя кланами, которым предстояло вскоре породниться, из-за подобных мелочей.

Клан Токугава приносил им почти половину от всех доходов ежегодно. Благодаря своему расположению на пересечении многих торговых путей он обеспечивал два клана золотом за счет пошлин и налогов. Если — когда — они его лишатся, это станет серьезным ударом по казне клана.

Но Минамото никогда не были торговцами, и единственное, что по-настоящему заботило Такеши — хватит ли им золота для самураев? Обеспечивать войско такого размера, как войско Минамото, стоило недешево. Но Такеши не сомневался, что золота хватит. Он найдет, какие расходы сократить.

— Да, к старости я стал предсказуем, — Дайго-сан воспринял его молчание по-своему. Он тонко улыбнулся, пригубив чай. — Но, видишь ли, Такеши, мне больше ничего от тебя и не нужно.

Если старик намеревался его задеть, он не смог. Минамото вздернул бровь и пожал плечами. «Ты больше ничего и не сможешь взять», — подумал он. Он промолчал, потому что в этих переговорах ему была отведена роль слабой стороны. Он просил, и Асакура мог ему отказать, несмотря на то, что первым заговорил об этом. И они оба это знали, и Дайго-сан знал, что Такеши промолчит.

— Я несказанно счастлив это слышать, — он постарался вложить в голос всю иронию, что у него была. — Ведь мне больше нечего вам дать.

Асакура хмыкнул, отдавая Такеши должное.

— Второй ребенок. Независимо от пола, — добавил он после недолгого молчания.

Между ними воцарилась тишина, и до их ушей донеслись шорохи и шепоты поместья: тихая ходьба самураев, шелест ветвей, треск бревен в костре, стрекот цикад.

— Сдается мне, что поместья Токугава может быть мало, — медленно произнес Асакура, намеренно растягивая слова.

Против воли Такеши усмехнулся. Ох, он и не сомневался, что запросы старика вырастут в процессе. Он не стал предлагать Дайго-сану золото — клан Асакура в нем не нуждался. Старика всегда волновала власть, власть и способность влиять на других, власть и единоличный контроль. Потому его сын, уже взрослый мужчина, у которого самого подрастали дети, все еще не имел никакого голоса в клане. Ни голоса, ни влияния, ни самостоятельности.

— Я сейчас много переписываюсь с Хиаши, все пытаюсь согласовать с ним торговые условия. И есть у него советник, который все сильно осложняет. Я думаю иногда, как же было бы мне проще, если бы он навсегда замолчал.

— Вот как, — Такеши прикрыл на пару мгновений глаза. И кивнул, не задумавшись ни на одно лишнее мгновение.

— Тогда мы договорились, — голосом, полным глубокого удовлетворения, произнес Дайго-сан. — Второй ребенок твоей дочери от моего внука унаследует твой клан. Если, конечно, у тебя не родится сын. Время-то еще есть.

— Да, договорились, — отозвался Такеши задумчиво. Он никак не отреагировал на слова о сыне и вновь повернулся к Асакура полубоком, устремив взгляд на седзи. В тот момент уже явственно прозвучал гром, перестав быть лишь далеким эхом. Воздух зазвенел от напряжения, и разом поднялся ветер.

Такеши посетила глупая мысль, больше присущая безусому юнцу, нежели главе клана, мужчине, воину. Мысль была глупой, но повеселила его изрядно, и Дайго-сан заметил его улыбку, которую Такеши и не намеревался скрывать.

— Что тебя рассмешило? — не сдержался Асакура, который не видел поводов для веселья в положении Минамото.

— Я вдруг подумал, что мало было выиграть войну, — во взгляде Такеши плескалось шальное веселье.

Услышав, Дайго-сан расхохотался. Он смеялся долго и с огромным наслаждением, смакуя шутку, которая ею вовсе не являлась.

— Именно поэтому я не выигрываю войны, сынок, — сказал он, и на землю упали первые капли дождя.

* * *

В один день, спустя почти три месяца после визита Дайго-сана, Мамору стремительно вошел — ворвался — в комнату Такеши, когда тот разбирал накопившиеся свитки. Такое поведение было вовсе ему несвойственно, и потому мужчина с удивлением посмотрел на своего вернейшего самурая.

— Прошу прощения, господин, — Мамору склонился перед ним, но тут же выпрямился. — Кажется, есть новости об отравлении госпожи.

Такеши отложил в сторону недочитанное послание от Хоши: дочь писала ему, что матушка с каждым днем чувствует себя все лучше и лучше, а она сама занимается с наставниками и очень скучает по отцу. Он поднялся и зашагал следом за Мамору вглубь поместья — к минка, где тот жил с женой и сыновьями.

Против обыкновения взволнованная Ханами поджидала их на крыльце, шагая из стороны в сторону. Такеши махнул рукой, обрывая приветствие: он не мог больше ждать.

— Это один из тех, кто отвечает за хранилища и их наполненность, — верно уловив его настроение, Ханами сразу же перешла к сути.

Они даже не вошли в дом, так и оставшись на крыльце, несмотря на ощутимую прохладу и ветер.

— Я просмотрела все записи из наших свитков за последние годы, — голос Ханами, равно как и руки, слегка подрагивал. — И нашла расхождение, — она подняла голову, встретившись взглядом с Такеши. Мамору стоял рядом с женой, не касаясь ее, но безмолвно поддерживая.

— По свиткам выходит, что в хранилищах должно быть намного больше целебных трав, чем там есть сейчас. Мы много за них заплатили.

— Адонис, горец птичий, пижма, шалфей, болотная мята, сенна, тысячелистник, лавровый лист, змеевик, душица, — Ханами на одном дыхании зачитала длинный список из трав. — Их не хватает.

И они входили в тот перечень, что подготовил для них Рю-сама.

— Кто это?

— Бывший лекарь… — заговорил Мамору и слегка подался вперед, чтобы Ханами оказалась у него за спиной. Он не хотел, чтобы жена оказалась человеком, принесшим горестные вести, потому что представлял, как сильно его господину не придется по душе услышанное. — Риоко… — он проглотил суффикс «сан».

Будет кощунством уважительно назвать мужчину, травившего их госпожу!

— Риоко… Риоко… — Такеши свел на переносице брови, мучительно припоминая. Он повторил имя несколько раз, словно пробуя на вкус. Имя убийцы его детей. — Я не помню его.

— Он недолго пробыл у нас лекарем. Сразу после войны, когда госпожа… — Мамору замялся, не найдя подходящих слов. Мог ли он произносить вслух такие вещи?! — Когда госпожа потеряла ребенка…

«В первый раз» — непроизнесенным повисло в воздухе между ними.

— Тот, который отказался ее лечить?! — не сдержавшись, Такеши повысил голос, но быстро взял себя в руки, заговорил спокойнее. — Я выгнал его тогда. Велел убираться прочь.

Он помассировал переносицу, пытаясь сосредоточиться. Столько времени прошло с тех пор. Он помнил, как разозлился и ударил мужчину, как велел ему убираться, как приказал Масато найти нового лекаря — на сей раз достойного. А после он уехал в Камакуру и никогда не вспоминал о старом лекаре до настоящего момента. Не было нужды вспоминать.

— Он остался в поместье и помогал нашему лекарю с грязной работой, — решившись, Мамору нарушил неловкую, гнетущую тишину.

Он кожей ощущал раздражение господина и, приготовившись к возможному удару, коротко втянул воздух сквозь зубы и напряг тело. Такеши дернулся, когда самурай заговорил, и сжал воздух пальцами здоровой руки. Кого ему было винить кроме себя?

— Ханами, будь добра, завари чай, — контролируя каждое слово, нарочито медленно и спокойно попросил Такеши.

— Простите! Мы не пригласили вас в дом! — она всплеснула руками, опомнившись, и торопливо посторонилась.

Он покачал головой, показывая, что не за что извиняться. В первые минуты ему было не до того; сейчас же ему требовалось успокоиться и все обдумать. Хотелось, конечно, отыскать убийцу своих детей и снести ему голову без лишних слов. Но если Такеши и научился чему-то, так не принимать поспешных решений и взвешивать каждый свой шаг.

Мамору раскрыл перед ними двери комнаты, в которой в его семье обычно проходили трапезы, и остался на месте, когда Такеши вошел в нее.

— Садись со мной, — сказал Минамото, расположившись за низким столом и заметив, что его самурай все еще стоит подле дверей.

Помедлив считанные мгновения, Мамору шагнул вперед и опустился на татами напротив.

Ханами сама заварила для них чай и сама подала, разлив по небольшим чашкам и поставив на стол традиционные сладости. Кивком головы Такеши велел ей задержаться и остаться с ними в комнате. Рассеянно катая чашку правой ладонью, он размышлял о словах Ханами.

— Тот… человек не покидал поместье?

— Ни разу за последние пару лет. Я спросил нашего лекаря, и он сказал, что видит Риоко каждый день. Он бы заметил его отсутствие, — Мамору пригубил чай.

— Письма?

— Я обыскал все, господин. Ни одного письма, ни одного клочка, который выглядел бы подозрительно. Но травы для лекаря всегда заказывал только он. И больше никто. Никогда. Мы проверили несколько раз.

Такеши нахмурился. Когда он узнал, что Наоми намеренно травили, то сразу же подумал о причастности старика Асакура. Только старику было выгодно травить детей Наоми — чтобы добиться для себя наиболее выгодных условий по брачному договору. И тот преуспел. Не только забрал у Такеши все поместье Токугава, но и вынудил его согласиться на убийство одного из советников Хиаши-самы. Которое далось ему немалой кровью. Полученная тогда рана заживала крайне медленно и по-прежнему терзала Такеши.

Старик Асакура добился всего, чего мог желать, действуя через Такеши. Всего.

— Нужно его допросить, — сказал Такеши. — Пусть расскажет, кто за ним стоит. Найди и запри его. Только очень тихо. Никто не должен знать. А после перетряхни его вещи еще раз. Ищи ценности, деньги… что-угодно! — допив оставшийся чай одним глотком, велел Такеши. Он поднялся с небольшой заминкой и без былой плавности — сказывалась рана, и Мамору с Ханами встали следом. — Я поговорю с ним завтра.

А сразу после этого он отправится за своей женой и дочерью. Им пора возвращаться домой.

Глава 51

«С тобой я мир обрёл в разгар войны»

Наоми и Хоши провели в монастыре всю оставшуюся осень и зиму, четыре месяца без пары недель.

В монастыре Наоми чувствовала себя спокойно. Она словно наконец избавилась от постоянного давления и тревоги, от горечи, витавшей в воздухе поместья и оседавшей у нее на губах. В полном одиночестве она бродила по территории монастыря, слушала сперва шорох и хруст опавшей листвы под ногами, а после — скрип снега, на который та зима выдалась щедрой. В тишине, в каком-то безвременье, предоставленная самой себе, Наоми много думала и полушепотом вела с собой продолжительные беседы.

Время текло плавно, и она не чувствовала его ход. День сменялся днем, и каждый из них был похож и одновременно не похож на предыдущий, потому что с каждым новым рассветом ее боль уменьшалась, а раны — затягивались.

В монастыре под присмотром самураев жили мальчишки, чьи отцы, также входящие в самурайское сословие, погибли, и в семье не осталось никого, кто мог бы обучить их воинскому искусству. Таких детей забирали себе монахи-воины и растили их, пока им не наступала пора взять в руки оружие мужчины и не уйти из монастыря, чтобы служить своему господину.

Первые недели Наоми не могла смотреть на мальчишек без боли и подступающих к горлу рыданий. Каждый раз она представляла своего сына — сына, которого не родила, — и ей казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Но время шло, и ее боль, как ни странно, уменьшалась, и однажды Наоми провела наедине с окружившими ее мальчиками целое утро, рассказывая им о клане Минамото и прошедшей войне, и ни разу не почувствовала, что готова разрыдаться. И сердце, грозившее разорваться, билось спокойно и размеренно, и дыхание не перехватывало от жалящей боли в груди.

То, что ее уничтожало, не давало дышать, спать, есть, постепенно превратилось в тоску и горечь на языке, в тяжесть на сердце, которая болела и всегда будет болеть, но с которой она сможет жить; в ношу, которую она сможет вынести.

И спустя несколько недель после их прибытия Наоми спокойно наблюдала за своей дочерью, бегавшей по монастырю не только среди мальчишек, но и наравне с ними.

— Хоши-чан выглядит очень довольной, — как-то сказал ей Масато.

Он обычно сопровождал ее всюду, куда бы она ни пошла, и в то утро Наоми долго стояла на открытой террасе и, кутаясь в плащ, наблюдала за детьми. На землю медленно падал пушистый снег, но ни мальчишки, ни Хоши будто не чувствовали ни его, ни холода, затеяв под присмотром старших монахов потасовку на гибких бамбуковых палках.

— Было бы странно, если бы она не была довольна, — хмыкнула Наоми в ответ.

Новости достигали монастыря всегда с большой задержкой — или же по приказу Такеши с большой задержкой их сообщали ей — Наоми не знала и не хотела знать. Против своего обыкновения муж писал ей хоть и редко, но обстоятельно. Он рассказывал, чем закончился визит Асакура и о заключенном между кланами новом соглашении; говорил о встречах бакуфу в Камакуре и о том, как поместье переживает осень и зиму; интересовался, хорошо ли ей в монастыре.

Проходили недели после события, прежде чем его отзвуки долетали до нее — со слов Масато, разговоров между монахами-самураями или же из писем Такеши. Именно так она узнала, что был убит один из ближайших советников Хиаши-самы.

Шло время, и Наоми настолько привыкла, настолько полюбила это место, что даже немного растерялась, когда ранней весной, как только сошел снег, и по высохшей на холодном солнце земле могла проехать, не увязнув, рикша, Масато принес Наоми и Хоши радостные вести: очень скоро они отправятся домой.

Такеши приехал за ними сам, и ради этого ему пришлось сделать долгий крюк в пару недель. Завидев отца, Хоши бросилась к нему и влетела в объятия, едва тот успел спешиться с лошади. Прибывшие с ним самураи старательно отворачивались и отводили взгляды, пока девочка восторженно верещала, захлебываясь в захлестнувших ее чувствах.

Встреча с Наоми прошла, конечно же, более сдержанно и спокойно, но, обнимая жену, Такеши так сильно сдавил ее в руках, что заставил тихо охнуть.

Внимательно смотря на нее, замечая и ее румянец, и вернувшийся блеск глаз, Такеши не мог не подумать, что время вдали от поместья действительно пошло ей на пользу. Он оказался прав, тогда почему же чувствовал легкую горечь?

Только вдали от поместья или еще и вдали от него?..

Наоми выглядела отдохнувшей и свежей, словно наступающая весна. Светло-серое, жемчужное кимоно подчеркивало сияние ее кожи и оттеняло насыщенно-зеленый цвет глаз. Ушла ее болезненная худоба, ушло ощущение, что о скулы и подбородок можно порезаться. Но — что важнее всего — из взгляда ушла звериная тоска и горечь.

— Я рад, что ты вернешься домой.

«Я рад, что ты вернешься ко мне».

И сердце Наоми уже в который раз дрогнуло и рассыпалось на тысячу кусочков. Волна неконтролируемой и необъяснимой нежности захлестнула ее, и она вдруг увидела то, что не заметила в первые минуты их встречи: его запавшие от усталости глаза. Свежий шрам на левой щеке. Новые морщины, прорезавшие лоб. То, как часто он тер переносицу. Слой грязи на подоле его плаща.

Она моргнула раз, другой, избегая смотреть Такеши в глаза.

— Я тоже рада вернуться, — сказала Наоми, старательно разглядывая землю у себя под ногами.

— Я не приехал раньше потому, что не мог, — некоторое время спустя сказал Такеши, тщательно подбирая слова.

Он посмотрел на Наоми и увидел, как она вздрогнула.

— Я знаю, — мягко отозвалась она и сжала его локоть.

— Теперь в поместье безопасно, — после короткой паузы он заговорил вновь. — Я не приехал бы за вами, если бы вам что-то грозило, — добавил он, и Наоми рассеянно кивнула, не отпустив, впрочем, его руки.

* * *

Наоми зажмурилась и погрузилась в горячую воду с головой.

Они вернулись в поместье днем, и почти сразу же остались вдвоем с Хоши — вниманием Такеши завладел Мамору, чьи вести, очевидно, были крайне срочными, ведь он выехал им навстречу, как только дозорные сообщили, что господин возвращается. Проводив их взглядом, Наоми вошла в дом, и следом за ней кто-то из самураев нес на руках уснувшую в пути Хоши. Когда она убедилась, что дочь спала крепко, то поспешила сбежать в онсэн. Не хотела пока видеть ни Мисаки, ни Ханами, ни, тем более, всех остальных.

«Еще пару часов, — пообещала себе Наоми. — Пару часов, и госпожа Минамото вернется к своим обязанностям».

Позади послышались знакомые шаги, и Наоми поняла, что в онсэне не одна. Ей не было нужды оборачиваться, чтобы узнать — никто не посмел бы потревожить ее здесь, кроме мужа.

Наоми открыла глаза и чуть повернула голову в сторону, посмотрев вбок. Перед купанием она забрала волосы в высокую прическу, оголив шею, и Такеши рассматривал сейчас ее точеный профиль и струйки воды, стекавшие по распаренной, порозовевшей коже. Он видел, как долго Наоми задерживала под водой дыхание.

Обойдя онсэн, он опустился напротив Наоми прямо на дощатый пол как был — в официальном кимоно с тремя гербами, опоясанный катаной. Она поймала его взгляд и спросила.

— Все хорошо?

— Да, — Такеши кивнул и, наконец, отвел от нее задумчивый, внимательный взгляд. — Тебя потеряли слуги.

— Справлялись без меня полгода, — она весело фыркнула, — справятся и сегодня.

Кивнув, будто размышляя над чем-то, он поднялся и снял сперва верхнюю накидку хаори, затем кимоно, широкие штаны хакама и нижнюю рубаху нагадзюбан. Слои темной шелковой ткани падали на дощатый пол один за другим, а взгляд Наоми скользил по телу мужа.

Такеши погрузился в горячую воду с едва слышным всплеском. У Наоми никогда не получалось так тихо, хотя обе ее руки были на месте. От воды, клубясь, поднимался пар, и еще долго не рассеивался в свежем, прохладном воздухе, выделялся светлой дымкой в опустившихся на землю сумерках.

Традиционно в онсэне полагалось созерцать природу, со спокойствием на сердце размышлять о чем-то приятном, но так сложилось, что именно здесь они обсуждали все то важное, о чем не следовало говорить даже в поместье клана, одном из самых защищенных мест в стране.

— О чем ты договорился с Асакура? — спросила Наоми, потому что знала, что в письмах Такеши не рассказывал ей всего, справедливо опасаясь, что свиток может попасть не в те руки.

— Второй ребенок Хоши будет носить фамилию Минамото, — Такеши вдруг сощурился проницательно, а затем медленно двинулся к жене, едва касаясь ногами дна. — И клан Токугава отойдет Асакура полностью уже к концу весны.

Наоми не шелохнулась, молча наблюдая за ним. Он остановился в шаге от нее, и вода плескалась на уровне его груди, не касаясь плеч.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он без тени улыбки. — Но это не так. Мы все принимаем решения и сталкиваемся с их последствиями. Я сделал так, как решил я. Не ты.

— Дело совсем плохо, если ты начал меня утешать, — Наоми улыбалась, но ее взгляд оставался серьезным.

— Это не утешение, — Такеши хмыкнул. — Это…

Он не договорил, потому что Наоми потянулась к нему, привстав на цыпочки в воде, закинула руки на плечи и поцеловала. Она больше не хотела говорить и слушать.

Сперва их поцелуй напоминал касание крыльев бабочки: едва ощутимое и очень легкое. В какой-то момент Такеши подхватил Наоми за талию здоровой рукой и шагнул вперед, пока она не уперлась спиной в деревянный борт онсэна.

— Такеши… — она прерывисто выдохнула, крепко переплела ноги за его спиной и сжала ладонями плечи.

Она скучала по нему все время в монастыре и по-настоящему осознала это только сейчас. Скучала все то время, пока отдалялась от него, пока оплакивала своих детей.

Он жадно целовал ее шею и выкручивал пальцами соски, и Наоми выгибалась ему навстречу, все сильнее впечатываясь спиной в бортик. Но она не чувствовала боли, только горячий-горячий комок, разраставшийся внизу живота.

Вздрогнув всем телом, Такеши слегка отстранился от нее и уперся лбом в ложбинку между грудей. Он тяжело, прерывисто дышал.

— Пока я еще могу остановиться… — невнятно пробормотал он, но Наоми поняла и улыбнулась улыбкой женщины, осознавшей свою власть.

— Не останавливайся, — велела она и шевельнула бедрами, прижимаясь ближе.

* * *

— Знаешь, я чувствую себя так, словно последних пяти лет не было, — сказала Наоми, разглядывая длинные тени, скользившие по потолку их спальни.

Изрядно продрогнув на прохладном ночном воздухе, они вернулись из онсэна в главный дом поместья глубокой ночью. Ощущая приятное покалывание во всем теле от полученного удовольствия, Наоми, раскинувшись, лежала, на футоне, и устроив голову на животе Такеши, пока он лениво, рассеянно водил ладонью по ее обнаженной груди.

— Словно я снова… жива, понимаешь? — продолжила она, не дождавшись ответа. Но он и не был ей нужен. — Как будто, когда я ждала второго ребенка, во мне что-то сломалось в один момент, а теперь вдруг починилось. Ну, после монастыря. Но мне все еще очень страшно. Я… я не переживу, если еще раз…

— Этого не будет, — Такеши перебил ее, понимая, куда она клонит. — Еще одного раза не будет.

— Как ты можешь знать? Ни одного раза не должно было быть… — она перевернулась на живот и оперлась на локти, чтобы поймать его взгляд.

— Рю-сама писал мне, прежде чем уехать из монастыря. Что ты делала и пила все, что он говорил, и твое тело… твой организм здоровы, — это была полуправда.

Рю-сама также писал ему, что кровь его жены больше не отравлена. Что спустя долгие недели она очистилась. Но эту правду он не откроет ей никогда. Он убил того, чьими руками травили его жену все эти долгие годы.

А очень скоро он убьет и того, кто это затеял.

Под пытками лекарь сознался сразу и во всем, не выдержав и пары минут. Жалкий, ничтожный человечишка. Конечно же, его нанял не сам Дайго-сан. О нет, Асакура был слишком умен, чтобы действовать напрямую, и потому убийца не смог на него указать. Он назвал всего лишь одно имя, и Такеши разузнал, что среди родни Дайго-сана был мужчина с таким именем. С именем и яркой приметой: четыре пальца на руке вместо пяти.

Именно о таком человеке рассказал Такеши бывший лекарь. И у него больше не было ни единого сомнения: единственным виновным во всем был старик Асакура. Он получил от отравлений выгоду. Только в его интересах было так изощренно издеваться над Наоми. Старик получил клан Токугава. Руками Такеши он избавился от мешавшего ему советника Хиаши-самы. Он в очередной раз обогатился и укрепил свое положение среди великих кланов.

Такеши был глупцом, и его жена кровью заплатила за его ошибки. Но, быть может, Боги, в которых он не верил, все же существовали. Ведь он еще мог все исправить. У него было время.

— Это только слова, — тем временем вздохнула Наоми. — Но мне и впрямь стало легче дышаться в монастыре. Не сразу, по прошествии времени. И сознание прояснилось. Ушел этот вечный липкий туман…

Такеши сцепил зубы, напрягшись, и хорошо, что Наоми слишком увлеклась собственными ощущениями, чтобы это заметить. Каждое, каждое ее слово — его ошибка; укор ему; его вина.

— Дайго-сан меня переиграл, — сказал Такеши вслух. — И переиграл не сейчас, а годы назад. Может, еще даже до того, как закончилась война.

Наоми внимательно смотрела на него и ничего не говорила. Очень редко на ее мужа накатывали подобные приступы откровенности, и, честно говоря, она боялась сбить его не вовремя сказанным словом.

— И я знаю, что мог этого избежать, если бы обращал больше внимания на то, чем занимался отец. Читал его письма, сопровождал на встречах с главами кланов, слушал, когда он говорил со мной… Но я предпочитал сносить головы.

Он замолчал и вздохнул, разглядывая тени на потолке. Он и сам не знал, где правда, и что был должен делать в то время. Он думал, что поступает правильно — мстит старшему брату, уничтожает врагов клана, убивает заговорщиков. Но теперь он понимал, что врагов уничтожают не только на поле боя.

Наоми по-прежнему молчала и лежала рядом, опираясь на локти, и ее дыхание щекотало кожу на его животе.

— Почему отец не заставил меня? Он мог, хотя я уже не был мальчишкой в то время. Но отец был главой клана, и, если бы он приказал, я бы подчинился. Но он никогда не приказывал. Никогда. Теперь я это вижу.

— Такеши, ты правда не понимаешь? — Наоми грустно улыбнулась. — Потому что отец тебя любил. И после того, что случилось с вашим кланом… он боялся потерять еще и тебя.

Она произнесла это на одном вдохе и замолчала, переводя дыхание, и размышляя, не слишком ли много она на себя взяла? Хотел ли Такеши услышать то, что она сказала?

Такеши надолго замолчал; впрочем, она и не ждала, что он ответит. Тут нечего было обсуждать.

— У меня очень мудрая жена, — он беззлобно усмехнулся и потянулся погладить ее по обнаженным плечам.

— Ты только сейчас понял? — в тон ему отозвалась Наоми, склонив голову на бок; уголки ее губ хранили следы лукавой улыбки.

Она вдруг замолчала, посмотрев на Такеши едва ли не с испугом. Когда в последний раз они говорили вот так? Легко и спокойно, и свободно, без страха, что неловкое слово спугнет и спровоцирует?..

Но его ладонь все еще лежала в ложбинке меж ее лопаток, и Наоми чувствовала тепло. Могла ли она себе это представить годы назад в поместье Токугава, когда готовилась умереть во время поединка с Такеши?.. Столько всего позади. Недомолвки и недосказанность; обиды и раны; резкие жалящие слова; множество смертей и война; одиночество и тоска; холодность и отрешенность; раны и шрамы; потери. А сейчас ее муж бездумно — совершенно бездумно! — водит пальцами по ее спине, размышляя о чем-то своем, и ей уютно лежать рядом с ним в тишине, и совсем не ощущается тревога, и нет чувства скованности. И можно заговорить, если хочется, а можно продолжить молчать.

Наоми судорожно втянула носом воздух, надеясь, что вдох не слишком похож на всхлип. Кажется, у нее не очень получилось, потому что Такеши вопросительно приподнял брови и перевел на нее взгляд.

— Ничего, — она мотнула головой, отвечая на немой вопрос. — Задумалась.

— Мне следует переживать, что ты грустишь и всхлипываешь, лежа рядом с мужем? — его глаза улыбались.

— Пока нет. Нужно вернуть домой Томоэ. Она уже слишком давно гостит у деда, — неожиданно сказала она, резко сменив тему разговора.

Наоми тряхнула головой, словно желала отмахнуться от ненужных мыслей, и волосы рассыпались по ее плечам и спине.

— И поговорить завтра с Ханами… я видела мельком угрожающую стопку свитков, которую она приготовила для меня… Хоши так привязалась к Масато, знаешь… — ее бормотание постепенно стихало, а голос делался совсем сонным, и Наоми заснула прямо на футоне под боком Такеши, не донеся голову до подушки.

Хмыкнув, он уложил ее на подушку и поправил сползшую простынь. Ему было, о чем поразмыслить.

* * *

И дни полетели один за другим; Наоми едва успевала вести им счет. Она вновь с головой погрузилась в текущие дела поместья, пытаясь безуспешно нагнать все то, что она пропустила. И не только за то время, которое провела в монастыре. Ее повсюду сопровождали настороженные взгляды — даже Мисаки смотрела так, словно ждала, что ее госпожа вот-вот раскричится и начнет бить посуду, хотя Наоми не позволяла себе подобного ни разу. И только Ханами вела себя как обычно. Передала ей все свитки и свои записи, и отвечала на возникающие вопросы, и помогала заново во все вникнуть, и смотрела на нее спокойным, ровным взглядом.

В поместье от Фудзивара наконец-то вернулась Томоэ, и Наоми вплотную занялась обучением девочек.

Томоэ чуть больше, а Хоши чуть меньше, но все же обе иногда смотрели на нее взглядом Мисаки — настороженным, подозрительным, ожидающим. Наоми только надеялась, что еще не поздно, что у нее есть время наверстать и исправить то, что она натворила за минувшие годы. С горечью она понимала, что у девочек есть причины ей не доверять, есть основания опасаться. И если Хоши пошло на пользу время, проведенное с матерью в монастыре, то с Томоэ все было гораздо, гораздо сложнее, ведь девочка оказалась брошена в последние полгода теми, кого она привыкла считать и называть родителями. И до того Наоми не всегда была для нее хорошей матерью. И неизвестно, что успел нашептать внучке Хиаши-сан.

— … вы мне не мать! — в один из дней прилетело Наоми в лицо.

Томоэ стояла перед ней — сжатые кулачки, стиснутые зубы, пылающий гневом взгляд. Они с Хоши тайком выскользнули из дома, и Наоми вместе со слугами проискала девочек половину дня по всему поместью, и нашел их Мамору — обе прятались в дальних покинутых минка, где некогда жил клан Минамото, и которые теперь не использовались за ненадобностью.

А рядом с Томоэ стояла Хоши, и, кажется, разделяла ее настроение.

Услышав, Наоми сперва растерялась. По поведению Томоэ она давно понимала, что внутри девочки что-то назревает и вот-вот прорвется, но оказалась совершенно не готова, когда это случилось.

— Вот как.

Такеши бесшумно вошел в комнату и остановился в дверях. Он был только с дороги и не успел даже снять плащ — на нем еще блестели капли воды. Он принес с собой свежий, дождевой воздух летней грозы. Должно быть, слова Томоэ он услышал из коридора — девочка говорила громко, когда хотела.

— Если я еще раз это услышу, ты месяц просидишь взаперти. И тебя это тоже касается, — короткий взгляд в сторону дочери. — Живо по своим спальням. Никакого ужина. Мамору, проследи, чтобы девочки не покидали их до утра.

А вот Такеши не колебался ни секунды. Едва услышав Томоэ и не услышав протеста Хоши, он отреагировал мгновенно. Ни дочь, ни воспитанница не успели даже поздороваться с ним — не то, что возразить! — когда он, хлопнув полами плаща, вышел за дверь, а Мамору уже подталкивал их в коридор.

Наоми хранила ледяное молчание, проводив сперва взглядом мужа, а после — девочек. Такеши вернулся внезапно, они ждали его только к концу недели, но то было к лучшему. За месяц его отсутствия накопилось множество вопросов, что требовали его внимания. Проглотив в зародыше вздох, она пошла искать мужа.

На улице шел дождь, и падающие капли уютно барабанили по крыше, и сквозь приоткрытые седзи в дом врывался упоительно вкусный воздух — такой бывает только во время летней грозы.

Она выглянула на крыльцо — сопровождавшие Такеши самураи только спешивались с коней и передавали поводья спешащим к ним слугам. Значит, ее муж оторвался от них, зачем-то спеша в поместье. Горло сдавило предчувствие беды, и Наоми пришлось приложить усилие, чтобы вдохнуть воздуха, еще несколько мгновений назад казавшегося ей свежим и прохладным; теперь же он душил ее получше всякой веревки. Она и сама не могла понять, отчего так разволновалась. Мог же ее муж мчаться домой к ней и детям?! Ведь мог же?! Шесть месяцев. У них было шесть спокойных месяцев после возвращения из монастыря. И вот…

Она резко развернулась и заспешила в их спальню. На татами возле двери валялся небрежно скинутый плащ, чуть дальше — пояс и куртка из грубой ткани. И лишь катана аккуратно лежала в специальной подставке, и ножны висели рядом с ней идеально ровно. Силуэт Такеши угадывался за разделявшей комнату ширмой — он умывал из глубокой чаши лицо и руку.

Позади Наоми в комнату бесшумно скользнули служанки — принесли еще теплой воды и полотенца, и собрали разбросанную одежду. Когда за ними закрылась дверь, она отчего-то робкой, нетвердой походкой подошла к мужу и остановилась, склонив голову к одной из широких створок.

— Добро пожаловать домой, — сказала она, смотря, как Такеши шумно отфыркивается и трясет головой, и капли разлетаются во все стороны с мокрых волос.

Она протянула ему полотенце, и по тому, как он взял его, Наоми с облегчением поняла, что он не злится. Или хотя бы злится не на нее.

— Здравствуй, Наоми.

Он поцеловал ее, слегка вдавив в ширму, и зарылся лицом в волосы, распустив ее прическу парой движений.

— Эй! Ты мокрый, и я укладывала волосы четверть часа! — она шутливо хлопнула его по плечу, но вскоре уже гладила ладонями спину, чувствуя, как перекатывается по мышцам напряжение. — Что-то случилось.

Она не спрашивала, но Такеши все равно кивнул. Он отстранился от нее, стер попавшие на щеку капли и подошел к встроенному в стену шкафу, чтобы достать домашнее кимоно.

— Долго рассказывать. Потом, — он махнул рукой. — Что натворили Томоэ и Хоши?

— Долго рассказывать, — в тон ему отозвалась Наоми. — Но ты очень вовремя вмешался. Я совсем оцепенела.

Такеши покосился на нее, но ничего не сказал. Они обсуждали это бессчётное число раз, но Наоми все равно боялась быть к девочкам строгой — после всего, что она натворила за прошедшие годы. И девочки не могли не почувствовать ее настрой, и потому в последнее время их выходки участились, а после отъезда Такеши они безобразничали каждый день. Но об этом она говорить мужу не будет. По крайней мере точно не сейчас.

— Ты голоден?

Такеши, помедлив, кивнул, и Наоми направилась к дверям:

— Я прикажу принести что-нибудь в трапезную.

— Лучше сюда. Хочу поговорить без лишних ушей.

Она приподняла брови в молчаливом удивлении, но ничего не сказала. Вышла в коридор и приказала первой увиденной служанке подать господину что-нибудь перекусить. Вернувшись, она помогла Такеши завязать оби, не сводя с него внимательного, вопросительного взгляда.

— Нарамаро и Хиаши-сан, — хмыкнув, пояснил Такеши. — Старик через дочь уговаривает нашего Сёгуна, чтобы ему вернули внучку.

— Вот как.

— Нарамаро, конечно, никогда мне не прикажет, — он пожал плечами. — Мы поклялись тогда Фухито. Но меня… — он сделал паузу, подбирая нужное слово, — меня беспокоит Хиаши-сан. И то, что он внушает Томоэ. Мы ведь даже не читаем ее письма деду, — Такеши выразительно посмотрел на Наоми, и она почувствовала, как на щеках проступил легкий румянец.

— Что она может писать, она еще слишком мала. И что опасного может писать Хиаши-сан такой маленькой девочке?

— Например, что ты ей не мать, — раздельно произнес Такеши. — Я думаю, Хиаши-сан через Томоэ хочет вернуть себе былую власть и влияние. Фухито очень хорошо знал, что делал, когда просил меня позаботиться о дочери. Он никогда не смел идти против главы своего клана, но он во многом не соглашался с Хиаши-саном. Если бы он не был моим другом…

Он резко замолчал, оборвав себя на полуслове, потому что услышал доносившиеся из коридора шаги. А через мгновение в спальню вошли служанки, держа в руках подносы с яствами — множество маленьких тарелочек, кувшинчиков, подставочек и пиал. Ни он, ни Наоми не проронили и слова, пока девушки с поклонами не скрылись за дверьми.

— Раньше ты не опасался говорить при слугах, — задумчиво произнесла Наоми.

— Глупость свойственна молодости, — отшутившись, Такеши ушел от прямого ответа. Он взял палочки и подцепил к себе на тарелку несколько кусочков рыбы и пару шариков из риса.

— Если бы Фухито не был моим другом, и Акико не была в девичестве Фудзивара, к Хиаши-сану сейчас никто не прислушивался бы, — Такеши продолжил прерванную мысль. — Нарамаро слушает его, потому что у него нет выбора, — он хмыкнул. — Но время Фудзивара — в былом величии, в котором себя запомнил старик — ушло, — жестко закончил он.

— Пора рассказать Томоэ, как умерли ее родители, — Наоми некоторое время раздумывала над своими словами, прежде чем решилась заговорить. — Я знаю, раньше я считала иначе… но то, что ты говоришь!.. Давай отдадим ей часть писем отца и их с Ёрико дзисэй?

Отложив в сторону палочки, Такеши задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Я не хочу ее терять. Ни ее, ни Хоши, — глухо сказала Наоми, отвернув в сторону лицо.

— Не потеряешь, — спокойно возразил он. Тот, кто не знал Такеши, мог бы даже подумать, что он говорит мягко. — Они просто взрослеют и проверяют степень того, что им дозволено.

— Ты тоже проверял? — она улыбнулась, представив маленького Такеши.

— Конечно, — он широко ухмыльнулся. — Отец выпорол пару раз, и я как-то поумерил свой пыл. Но, видишь ли, поскольку в моем клане не бьют дочерей… придется разговаривать.

Наоми рассмеялась, хотя не было похоже, чтобы Такеши шутил. Во всяком случае его лицо хранило серьезное выражение. Он в ответ пожал плечами и вернулся к еде, и Наоми вдруг захотелось отложить все тяжелые разговоры на потом.

У нее еще будет время рассказать ему, что они лишились с потерей клана Токугава половины своего дохода, и она подготовила перечень расходов, которые необходимо урезать. И не все из них можно урезать безболезненно.

Завтра. Они поговорят об этом — и о многом другом — завтра. О том, что обильные летние дожди, которых не помнили даже старики, подтопили несколько деревень и привели к оползню, уничтожившему одно из наиболее плодородных рисовых полей. О том, что самураям пора менять доспехи, и на это нужно золото, которого и так не хватает. О том, что от Асакура пришло письмо — он зовет их приехать и на этот раз все же познакомить Хоши и его внука. О том, что для Томоэ уже давно пора присматривать жениха. О том, что Ханами ждет дитя и вновь станет матерью, а она — Наоми — нет. О недовольстве среди крестьян, о котором ей рассказал вернувшийся из объезда деревень Масато. О полупустых хранилищах, которые пора заполнять. О скудном урожае, к которому нужно готовиться, и о полуголодной зиме, которая их ждет. О том, что на границах их земель начали промышлять разбойники…

Она вздохнула и подавила порыв немедленно дотронуться до Такеши, прижаться, почувствовать его тепло. Она же не дитя, чтобы искать утешение у взрослого!

— Обсудим завтра.

Наоми вздрогнула и подняла на Такеши недоверчивый, удивленный взгляд. Кажется, он уже давно закончил трапезу и смотрел на нее все это время.

— У тебя по-прежнему все написано на лице, — он протянул руку и провел кончиками пальцев по ее щеке. Прикосновение вышло шершавым, грубоватым — как его кожа. — Я устал после Камакуры. Если твои новости могут подождать, то пусть.

— Могут, — она кивнула со слабой улыбкой и перехватила его ладонь, накрыв сверху своей, и потерлась щекой.

Он сказал, что устал. Не впервые ли за все годы их брака? Для него признаться в таком — как расписаться в собственной слабости. Такеши не позволял себе подобного ни разу. Но даже он был человеком — уж это Наоми поняла давно.

— Идем, — она встала и, не отпуская руки, потянула его за собой. Ей все же пришлось разжать пальцы, чтобы Такеши мог опереться на здоровую руку. Прошло то время, когда он мог встать с колен, не касаясь татами. Исчезло под грузом полученных ранений и пережитых пыток.

Они дошли до футона и она заставила его снять домашнее кимоно и остаться в хакама, и в кои-то веки Такеши ей не противился. Шелковая ткань с тихим шелестом опустилась на татами, и Наоми подтолкнула мужа к футону, чтобы он лег на живот. Она опустилась на него сверху и долго мяла-гладила-массировала напряженные спину и плечи, разминала уставшие мышцы, водила пальцами по старым шрамам, едва ощутимо касалась губами редких родинок. И через какое-то время она почувствовала, как он расслабляется, как становится податливее, как перестает ей сопротивляться — пусть даже неосознанно. Ей даже показалось, что он задремал — пока Такеши не перевернулся, мягко отстранив ее руки, и не подмял под себя. В тот раз она действительно поняла, что значит заниматься любовью.

Глава 52

Камакура

С поспешностью, вовсе не полагающейся госпоже Минамото, Наоми легкой походкой шла по многочисленным коридорам главного дома поместья. Она рассеянно кивала в ответ на приветствия редких слуг, встречавшихся ей на пути — наступало время ужина, и почти все они были заняты предстоящей трапезой.

Она остановилась перед закрытыми дверьми, перевела дыхание, пробежалась пальцами по щекам и прическе, пригладила волосы и вошла в комнату, где за низким столиком в ожидании трапезы собралась ее семья — муж и девочки. В комнату сквозь седзи проникал золотистый свет заходящего солнца и яркими всполохами играл на камонах клана Минамото, вышитых на кимоно, превращая алый цвет веера в кроваво-красный.

— Госпожа?.. — позади нее служанка просунула голову в проем между неплотно закрытых створок, и Наоми кивнула ей: ужин можно подавать.

… — туда ехать?

Ненадолго затихший с ее приходом разговор девочек возобновился с еще бòльшим оживлением.

— Дней пять, если в рикше, — отозвался Такеши.

— А мы поедем в рикше?

— Конечно. Ваши кимоно не выдержит ни одна лошадь, — с серьезным лицом кивнул он, и девочки тотчас запротестовали.

— Кимоно куда легче самурайского доспеха, — Наоми опустилась за стол напротив мужа и слегка качнула головой. — Ты несправедлив, дорогой.

Такеши усмехнулся, привычно дернув уголком губ.

Он намеренно подшучивал над дочерью и воспитанницей, а те были слишком взбудоражены мыслями о предстоящем путешествии в Камакуру. Еще пара дней, и он пожалеет, что согласился с Наоми и рассказал о нем так рано — почти за месяц. Неужели теперь ближайшие четыре недели ему предстоит во время каждой трапезы слушать о весеннем приеме Сёгуна?

В этом году Нарамаро решил возобновить давнюю и порядком позабытую традицию, когда раз в год, обычно весной, знать привозила в Эдо старших детей — наследников великих кланов. Только вот преследуя благую цель — как можно раньше познакомить друг с другом тех, кому однажды придется вступить в брак, заключить военный союз или же убить, Сёгун не вспомнил (или же просто не знал), что Императоры руководствовались совсем иными мотивами, когда заставляли своих поданных отправляться в небезопасный путь в столицу вместе с детьми. Так было гораздо легче ими управлять — не каждый будет перечить, когда к горлу его старшего сына или даже дочери в любую секунду могут приставить лезвие катаны.

Сперва Такеши злился, потому что не хотел никуда везти ни дочь, ни жену. Это было опасно. Но очень скоро он осознал, что Нарамаро сделал ему поистине невероятный подарок, сам того не осознавая.

В Эдо Такеши встретится с Дайго-саном. Ему выпадет редчайший шанс, ведь старик был не глуп. Он вел затворнический образ жизни, совсем как сам Минамото, и редко покидал стены поместья. А после их последней встречи в родовом поместье Такеши, Асакура пропустил по различным причинам три заседания бакуфу. Он оговаривался болезнью, но Минамото думал, что старик затаился.

И тут ему впервые за долгое время улыбнулась удача. Уж встречу наследников старик ни за что не пропустит.

— Матушка, а ты когда-нибудь там бывала? — глаза Хоши светились от предвкушения.

— Ни разу. Но я знаю, что там мы увидим море, — Наоми мягко улыбнулась.

— Море…? — недоверчиво, нараспев, переспросила девочка. — Море.

— Залив, — с усмешкой поправил обеих Такеши. — Залив Сагами.

Ни девочки, ни Наоми никогда не видели ничего больше озера. Море или залив были для них лишь словами, но перед глазами живое воображение рисовало картины из прочитанных свитков: шелест волн, крики чаек, бескрайняя синева под бескрайним небом, плеск воды, лучи солнца на подернутой рябью глади.

Томоэ с молчаливым вниманием прислушивалась к их разговору, хотя ничего не говорила сама. С возрастом она все больше и больше становилась похожей на отца — в их молодости Фухито говорил еще реже, чем Такеши, как бы ни было трудно такое представить.

Их воспитанница резко повзрослела за прошедшие полгода — с того момента, как они отдали ей письма отца и рассказали о сэппуку родителей, и показали прощальные хокку обоих. Первые недели Томоэ ходила тихая и пришибленная, словно кто-то ударил ее по голове. Наоми слышала, как она плакала ночами, но никогда не заходила, не утешала, лишь долгими минутами стояла подле закрытых дверей и вслушивалась в звуки, доносившиеся из ее комнаты, и не уходила, пока Томоэ не засыпала.

Некоторые вещи даже дети должны пережить в одиночестве.

И с течением времени шаг за шагом они все менялись. Наоми становилась спокойнее и училась давить чувство вины глубоко внутри, не позволяя ему влиять на воспитание девочек. И дочери, ощущая перемены в матери, ощущая ее твердость и уверенность, все реже выходили за грань дозволенного. Из поведения Томоэ ушел надлом, ушел этот вечный вызов — дерзкие речи, непокорный взгляд, колкие слова. Она часто расспрашивала о родителях, и Такеши рассказывал.

— А там будут все-все кланы? — Хоши вертела головой из стороны в сторону, переводя взгляд с матери на отца.

Сидевшая напротив нее Томоэ фыркнула и выразительно закатила глаза.

— Да, — Наоми кивнула, сдержав улыбку. Понять, куда клонила ее дочь, было несложно.

Такеши же нахмурился. Ему не нравился столь сильный интерес дочери к жениху. Его дочь не станет Асакура. Она должна остаться Минамото, даже когда выйдет замуж и навсегда уедет из поместья, даже когда ее маленький жених станет главой клана. Хоши будет Минамото.

Такеши с трудом переносил лишь мысль о Дайго-сане. О старике, который причинил его семье — его жене — столько горя, сколько не удалось даже Тайра. Он ненавидел его черной, лютой ненавистью.

Когда он выяснил, кто стоит за отравлением Наоми и кто убил двух его детей, то понял, что не может отдать Хоши в клан Асакура, пока жив Дайго-сан. Со многим можно было примириться: с интригами старика, с потерей клана Тогукава, с его жесточайшими условиями переподписания брачного договора. Со многим, но не с тем, что старик убил двух нерожденных детей Минамото.

И Такеши не видел иного выхода, кроме как сделать то, что позволит ему обезопасить свою дочь. Он не отдаст Хоши своими руками в клан убийцы его детей. Пока он, Такеши, жив, этому не бывать.

— Когда у тебя будет жених, ты тоже будешь о нем думать! — воскликнула Хоши, уязвленная насмешкой названной сестры. Она видела, как Томоэ скорчила рожицу, когда она заговорила о Санэтомо-куне.

— Ну уж нет! Я тебе уже говорила! Мне вообще не нужен жених, и я никогда не выйду замуж! Я буду сражаться, как моя мать, — решительно вскинулась Томоэ и тряхнула волосами, перехваченными лентой на затылке в слабый хвост.

Такеши и Наоми переглянулись: подобное из уст воспитанницы они слышали впервые.

— Но твоя мать вышла замуж за твоего отца, и именно потому ты родилась, — осторожно начала Наоми, разглядывая светящееся решимостью лицо Томоэ.

— Потому что отец победил ее, а меня никто не победит, когда я вырасту, — упрямо отозвалась девочка и сложила на груди руки, сжатые в кулачки.

— Тогда ты должна очень много и тяжело упражняться, — спокойно заметил Такеши, насмешливо поглядывая на Наоми. Он размышлял, не напоминает ли ей Томоэ кое-кого так же сильно, как ему?

— Я уже.

— Нет, дитя, — он качнул головой и посмотрел на воспитанницу уже безо всякой улыбки. — Ты должна тренироваться день и ночь, если хочешь стать воительницей, как твоя мать. И тренироваться каждую свободную минуту, если хочешь стать сильнее отца.

— Я буду, — Томоэ сжала губы в узкую полоску. — Буду.

— Хорошо, — Такеши кивнул. — Всегда помни, что ты пообещала.

Когда слуги, наконец, принесли ужин, девочки едва дождались разрешения отца и набросились на еду, словно голодные волчата. На пальцах и ладонях обеих Наоми заметила новые ссадины и синяки — не так давно их начали учить обращаться с нагинатой, и новое умение давалось им нелегко.

Томоэ после короткой вспышки вновь затихла и сосредоточенно смотрела прямо перед собой, словно взвешивала уже сорвавшиеся с языка слова.

— Как ваши тренировки? — Наоми надеялась, что вопрос приободрит ее, потому что девочка действительно много упражнялась — больше, чем Хоши.

Занятия составляли почти весь их день: до завтрака вместе с Такеши, а после с наставниками вплоть до самого ужина с небольшим отдыхом во время короткого обеда. Четыре раза в неделю с ними занималась Наоми: учила тому, что полагалось знать дочери и будущей жене самурая. Тому, чему в свое время не научили ее.

Хоши забавно скривилась, услышав вопрос.

— Неплохо, — Томоэ все же пришлось ответить, потому что ее названная сестра упрямо и непохоже на себя молчала.

— У Томоэ получается просто замечательно, наш учитель сказал сегодня, что это, должно быть, сила ее имени, — Хоши все же не выдержала, и слова, как обычно, полились у нее бурной рекой. — Была такая воительница Томоэ Годзэн… и она вела за собой целое войско! А в честь кого назвали меня? Я посмотрела в списках, в нашем клане никогда не было женщин с моим именем!

Наоми прикусила изнутри щеку, чтобы не улыбнуться. Мысли у Хоши прыгали с одного на другое в считанное мгновение. Она посмотрела на Такеши: он же не собирается рассказывать маленькой девочке о судьбе другой Хоши?.. Он встретился с ней взглядом и коротко мотнул головой.

— В честь очень храброй девочки, которую я знал, — только и сказал Такеши. — Когда ты подрастешь, я расскажу тебе о ней.

— Но отец! — Хоши закусила губу, прекрасно понимая, что возмущаться или просить бесполезно. — Я уже достаточно взрослая.

— Тогда ты должна знать, как следует себя вести, — невозмутимо ответил Такеши. — И не спорить, если я сказал.

Вспыхнув, Хоши нехотя замолчала, но недовольство с легкостью читалось на ее лице. Девочки притихли, и потому остаток трапезы прошел в молчании. Раньше оно тяготило Наоми, и она волновалась, не слишком ли строг Такеши с их дочерью, не ранит ли он ее своими замечаниями. Но Хоши обижалась столь же стремительно, как и переставала дуться, и со временем Наоми прекратила рвать себе сердце каждый раз.

— Матушка, можно мы посмотрим на малышку Ханами-сан после ужина? — вот и сейчас дочь смотрела на нее как ни в чем не бывало, без следа обиды, что владела ею еще пару минут назад.

Наоми вздрогнула и помедлила, прежде чем ответить. Она успела перехватить брошенный на нее взгляд мужа и стиснула зубы.

— Можно. Только если Ханами-сан вам разрешит. И не сильно ей докучайте, ее дочь еще мала, и она очень устает, — ровным голосом отозвалась она и поднесла к губам чашу с водой, стиснув ее до побелевших костяшек пальцев. Руки дрожали с невиданной силой, и Наоми еще крепче сжала слегка шершавый фарфор. Она не должна себя выдать.

Едва дождавшись разрешения отца встать из-за стола, девочки унеслись прочь, и их взволнованные радостные голоса постепенно утонули в глубине поместья. Преувеличенно медленно Наоми промокнула губы, сложила из салфетки идеальный квадрат, выровняла палочки по краю стола, отодвинула на одинаковое расстояние три миски. Ее губы дрожали, но она не плакала, и Такеши молчал, ничего не говоря, и Наоми испытывала к нему глубокую благодарность.

Ей просто нужно немного времени, чтобы успокоиться.

— Спасибо за ужин, — он заговорил через пару минут, и Наоми подняла голову с сухими глазами.

— Пожалуйста, дорогой, — она ровно улыбнулась и отпустила, наконец, подол кимоно. На шелке остались некрасивые заломы и вмятины от ее хватки, и Наоми принялась расправлять ладонями ткань на коленях.

— Хорошо, что теперь, кажется, можно отложить поиск жениха для Томоэ, да? — Наоми вновь улыбнулась — уже гораздо естественней. — Ее дед сойдет с ума, если она когда-нибудь заявит это при нем.

— Ей очень скоро придется узнать, что у нее нет выбора, как у наследницы Фудзивара, — Такеши пожал плечами. — А пока… пусть тренируется. В ближайшие дни я хочу навестить Мусасибо-саму. Он обещал, что, когда придёт время, будет учить Хоши. И он нужен Томоэ, если она и впрямь собралась превзойти свою мать.

И кроме того, была у Такеши особая просьба к старику, который однажды его спас.

— Ты хочешь успеть до поездки в Камакуру?

— Да. Заодно наведаюсь в бывшие владения Тайра. Нарамаро все равно просил меня съездить.

— Зачем? Не доверяет управляющим, которых сам выбирал и назначал? — она нахмурилась едва заметно. Мысль о поездке мужа в земли, где его держали в плену, пытали и чуть не убили, пришлась ей не по душе, несмотря на прошедшие годы. И на то, что сам Такеши не выказывал видимого недовольства.

— И это тоже, — расплывчато ответил он. — Даже сейчас там неспокойно. Тайра отравили эти земли.

— Ты думал, скольких возьмешь с собой в Камакуру? Мне нужно знать хотя бы примерно, чтобы наметить расходы.

— Не меньше двух дюжин, — в его голосе отчетливо слышалось недовольство. — Я ближайший друг и советник нашего Сёгуна, со мной будут наследницы двух кланов… пожалуй, три дюжины, — Такеши скривился. — Этот прием дорого обойдется клану.

С тех пор, как они лишились Токугава, им приходилось непросто. Пошлины и торговые сборы составляли едва ли не половину их ежегодного дохода, и их было нечем восполнить. В стране впервые за последние десятилетия вот уже несколько лет царил мир, и пополнить казну клана во время разграбления чужого поместья было нельзя.

Но скоро Такеши положит этому конец. Он вернет своему клану земли Токугава.

— Ничего, — Наоми беспечно махнула рукой. — Я знаю, где можно немного сократить расходы… нам хватит золота.

Такеши внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

* * *

Камакура… поражала. Наоми смотрела по сторонам и крутилась на месте, словно девчонка, ничуть не уступая в любопытстве и интересе своим дочерям. Желая показать им больше, Такеши приказал сделать крюк, и потому их пути к дворцу проходил вдоль залива, а после по широкой дороге, ведущей от морского берега, они медленно поднимались на высокий холм, где располагалась резиденция Сёгуна.

Оставшийся позади залив дышал им в спины свежестью, прохладой и солью, и сливался на горизонте с серым пасмурным небом. Серыми были и округлые булыжники, что омывало море, а песок под ними — черным. Наоми все оборачивалась, чтобы посмотреть на море в самый последний раз, и в самый-самый последний, и представляла, как было бы здорово вместе с девочками побывать на пляже. Хотя бы один раз. Она смотрела в спину Такеши, размышляя, удастся ли его уговорить. Пока все говорило о том, что он не собирается отпускать их от себя ни на шаг.

А сама же Камакура утопала в зелени — яркой и сочной, на которой отдыхал взгляд уставшего путника. Вдоль главной дороги росли деревья сакуры, цвели персики, и трижды они проезжали под высокими воротами тории, окрашенными в багрово-алый цвет.

Наоми никогда не видела подобного великолепия. Когда они медленно поднималась к резиденции, оставив позади себя залив, она заметила множество макушек храмов, окруженных деревьями. Такеши говорил ей — недовольно — что Нарамаро велел заложить слишком много святилищ, и сейчас она смогли убедиться в его словах воочию. Она насчитала больше десятка храмов — и это лишь те, что стояли вдоль дороги, и которые она могла увидеть. А ведь сколько их могло быть скрыто в тени густой листвы?..

Придержав Молниеносного, Такеши дождался, пока Наоми поравняется с ним на своей смирной кобылке, и повернулся к ней, встретив ее сверкающий, взволнованный взгляд. Он давно не видел ее… такой.

Томоэ и Хоши — также верхом — ехали позади, и пешие самураи вели за поводья их лошадей. На них глазели со всех сторон — к Такеши в Камакуре успели давно привыкнуть, а вот его семью не видел еще никто. Да. Людям будет, о чем поговорить в ближайшие дни.

— Я могу не спрашивать, нравится ли тебе, — он посмотрел на Наоми, заставив жеребца подстроиться под спокойный шаг ее лошади. Молниеносный недовольно фыркал и чаще необходимого переставлял тонкие ноги, красуясь. Он был готов сорваться в привычный галоп и взлететь по мощеной дороге наверх, звонко стуча копытами о брусчатку.

— Я не могла даже подумать… ты никогда не рассказывал, как здесь красиво!

Наоми казалась утомленной, но счастливой, и это все равно заставило Такеши нахмуриться. Долгая дорога и без того вымотала ее и, быть может, он напрасно поддался на их уговоры и дозволил ей и дочерям проделать последнюю часть пути верхом.

— Я в порядке, — мягко сказала Наоми, заметив его недовольство и верно догадавшись о причине. Она улыбнулась ему уголками губ — все же на них смотрели люди, и не следовало публично проявлять эмоции. О ней и так, вероятно, станут судачить — еще бы, та самая жена Такеши Минамото. Тот самый пустоцвет.

В резиденции Нарамаро им было отведено отдельное крыло, но Такеши не любил останавливаться там, даже когда приезжал один. И уж тем более он не собирался привезти в это осиное гнездо семью. И потому они миновали дворец Сёгуна и поднялись на самую вершину холма, в древнейший храм Камакуры, воздвигнутый еще несколько веков назад. Он состоял из нескольких строений, объединенных общим садом и горбатым мостом, перекинутым через два пруда с белыми и красными лотосами. Они спешились у ворот и оставшуюся часть пути проделали пешком, любуясь цветущими деревьями и гладкой поверхностью воды.

— Матушка, почему мы не будем жить во дворце Сёгуна? — шепотом спросила Хоши, крепко держа Наоми за руку.

Такеши шагал впереди в сопровождении монахов-самураев, встречавших их, и девочка не решилась докучать ему вопросами.

— Твой отец решил, что здесь нам безопаснее, — также негромко отозвалась Наоми, рассматривая плавающие над водой цветы.

Сбоку от них в длинном проходе, вырубленном прямо в саду, упражнялись в стрельбе из лука монахи, и Наоми пришлось два раза окликнуть Томоэ, которая остановилась, чтобы понаблюдать за ними.

Им выделили всего две комнаты: одна для них, вторая — для девочек. Сопровождавших и охранявших их самураев разместили кого на улице, кого — вместе с монахами в общих помещениях. Мамору и еще несколько человек будут ночевать у дверей, что вели в их спальни.

Когда слуги принесли и разместили вещи, и с поклонами удалились, они наконец-то остались наедине. Наоми, слегка отодвинув створку седзи и впустив в комнату дневной свет, осмотрелась. Два футона, низкий столик, кувшин с водой для умывания, ваза с одинокой сухой ветвью — такой аскезой не могло похвастаться даже поместье Минамото.

— Почему мы здесь? — подобно Хоши спросила она, и Такеши подошел к ней, встав напротив раздвинутых седзи.

— Здесь безопасно, — ответил он, подтвердив ее изначальную догадку. Что ж, было несложно. — Во дворце Сёгуна слишком много чужих ушей и глаз. И будет гораздо больше, когда соберутся все кланы.

Наоми прислонилась щекой к его плечу, ощутив кожей грубую ткань куртки. Она вдруг почувствовала невероятную усталость — такую, какую не чувствовала ни дня за все время их долгого пути. Она сцепила зубы и зажмурилась, чтобы подавить зевок. Долгое путешествие изрядно утомило ее, хотя она изо всех сил пыталась это скрыть.

— Когда мы проезжали мимо залива, я подумала, что было бы здорово показать его девочкам поближе, — издалека начала Наоми, бездумно вырисовывая тонкими пальцами узоры на его груди. — И мне заодно, — она улыбнулась.

Помедлив, Такеши накрыл ее ладонь своей и слегка сжал.

— Это опасно. Я не хочу, чтобы вы покидали монастырь без особой надобности.

— Такеши, мы не можем провести взаперти всю жизнь…

Он заскрипел зубами. Томоэ и Хоши — единственные наследницы своих кланов. Ни у Фудзивара, ни у них больше нет детей, и жизни девочек бесценны. У Фудзивара начнется междоусобица, случись что с Томоэ, а Минамото… Минамото просто не станет.

И когда Такеши радовался тому, что наконец-то представился случай, и он встретится с Дайго-саном в Эдо, то одновременно не мог не думать о том, что старик окажется в ужасающей близости от его семьи. От его жены и двух дочерей. Конечно, он беспокоился и опасался. Да, он совершил ошибку, отнявшую, как минимум, две жизни. Но больше он ее не повторит. Такеши сцепил зубы. Он ненавидел себя за то, что случилось. За то, что он позволил этому случиться.

Наоми ведь только недавно окончательно пришла в себя. И в поместье вновь зазвучал ее громкий голос и смех, и слуги перестали ходить на цыпочках, и девочки стали чаще улыбаться, глядя на мать.

— Давай обсудим это позже, — Такеши посмотрел на жену.

Сегодняшняя ночь определит многое. Она определит все.

— Хорошо, — бесцветным голосом отозвалась Наоми. Она была недовольна, но старалась взять себя в руки: в словах мужа была своя правда и логика.

— Я должен встретиться с Нарамаро сегодня, он хочет собрать всех глав кланов на ужин. Мамору присмотрит за девочками, — ровным голосом сказал Такеши. — Не жди меня вечером.

* * *

Он медленно шел по длинному коридору резиденции Сёгуна. Мальчишка, конечно, не поскупился. Дворец ничуть не уступал Императорскому, а во многом его превосходил: разбитый внутри сад с водоемами и зеркальными рыбами, россыпь цветущих деревьев, вышивки ручной работы, изящная посуда, просторные светлые комнаты, оббитые шелком ширмы и стены… Это стоило очень, очень дорого.

Уж он-то знал. Он знал деньгам цену и счет.

В свою спальню он возвращался в брюзжащем, подпорченном настроении. Старший сын, его позор до конца жизни, выглядел во время устроенного Сёгуном ужина полнейшим дураком. В очередной раз. Он даже побил его после палкой, но облегчения это не принесло. Кожу до сих пор жег насмешливый, брезгливый взгляд Такеши Минамото. Паршивец тогда пригубил саке и поднял вверх чашу, словно передавал ему поздравление.

Он был вне себя. Он сделал многое, чтобы уничтожить клан Минамото. Добить так, как не смогли Тайра. Но вот паршивец сидит напротив него за столом и наблюдает за позором его старшего сына, и смеет насмехаться над ним! Поговаривали, он привез в Камакуру жену, не посмев воспротивиться приказу Сёгуна, хотя и спрятал ее в другом месте. Ее и наследниц двух кланов. Что ж. Надо будет непременно договориться с ним о встрече и посмотреть на его жену, которую никто не видел последние несколько лет.

Он тоже получит в некотором роде удовольствие от такого визита. Сможет взглянуть на деяния своих рук.

Он нетерпеливо махнул рукой, отсылая самураев, что следовали за ним неслышной тенью, и, раздвинув створки, вошел в просторную спальню. Он сделал один шаг, когда внутри него об опасности взвыло звериное чутье, не раз и не два спасшее ему жизнь.

Только вот в этот раз оно запоздало.

Грубая, привыкшая к катане рука зажала Дайго-сану рот, а знакомый голос насмешливо шепнул на ухо:

— Здравствуй, старик.

«Проклятый Такеши Минамото», — успел подумать Дайго-сан.

Глава 53

Надежда

В ту ночь он вернулся в спальню лишь к утру. Ко времени его возвращения монастырь уже спал — кроме самураев Минамото, охранявших комнаты его семьи. В час волка перед самым рассветом, когда сильнее всего сгущается тьма, Наоми проснулась из-за шума. Темный силуэт мужа расплывался у нее перед глазами, и она моргнула несколько раз, чтобы сфокусироваться.

Такеши развязал пояс, бережно уложил катану на подставку и снял тяжелое официальное кимоно. Он лег на футон позади Наоми и прижался грудью к ее спине, с недовольством отмечая, что она, кажется, замерзла. Зарывшись в ее густые распущенные на ночь волосы, Такеши поцеловал ее в шею и в висок. Полусонная, она забормотала что-то в ответ, намереваясь повернуться, но он остановил ее, слегка сжав.

— Спи.

Наоми послушно засопела, сжав его ладонь, лежавшую у нее на груди. Такеши долго слушал ее тихое дыхание и следил за тенями, что отбрасывали на сёдзи тонкие ветви деревьев, в окружении которых стоял монастырь. А потом он сказал:

— Завтра я отвезу вас с девочками к заливу.

Утро принесло скорбные вести: ночью умер глава клана Асакура, Дайго-сан. Говорили, что у него просто остановилось сердце. Такеши завтракал в кругу семьи, когда сосредоточенный Мамору вошел в комнату и, поклонившись, передал эту новость.

На лице Минамото не дрогнул ни один мускул. А вот Наоми, потрясенная, прикрыла ладонью рот и покачала головой. Хоши завертелась на месте, смотря то на отца, то на мать. Ведь умер дедушка ее жениха!

— Я не могу поверить, — Наоми посмотрела на мужа. — Мне казалось, он проживет еще сотню лет, переживет всех нас.

Такеши усмехнулся и пожал плечами: и горы порой разрушаются под воздействием времени, что уж говорить о людях.

— Он был уже очень стар, — равнодушно сказал он. — Гораздо старше моего отца. Наверное, путешествие далось ему нелегко. Не зря он пропускал все последние собрания бакуфу: писал Сёгуну, что не может покидать поместье из-за болезни.

Он подцепил палочками кусок рыбы и отправил его в рот. Можно сказать, что своей ложью, своей очередной запутанной интригой Дайго-сан и предопределил свою судьбу. Он сам вложил в уста Такеши нужную легенду: старик, страдающий от неведомой болезни, все же решился отправиться в дальнюю дорогу для встречи с Сёгуном в Камакуре. И, не выдержав всех перипетий в пути, он умер. Вдобавок к проблемам со здоровьем, накануне за ужином он сильно разозлился, когда его старший сын в очередной раз опозорил своего властолюбивого, спесивого, заносчивого отца. И это очень плохо сказалось на его слабом сердце.

Идеальнее не придумаешь.

Такеши благоволила сама судьба, и он не упустил свой единственный шанс. Наверное, не существовало бы другого дня, когда смерть Дайго-сана выглядела бы столь же естественно, как минувшей ночью. Заподозрит ли его нелепый сын хоть что-то? Или вздохнет с облегчением, поглядев на своего мертвого отца, который отравлял ему жизнь три десятка лет?

Не только Дайго-сан разбирался в ядах. Не только он мог придумать сочетание трав, которое не вызовет ни у кого подозрений и тревоги, и которое можно найти в любом поместье. Не только старик Асакура знал, как можно отравить человека так, чтобы действие яда было почти невозможно обнаружить. Никто ни о чем не догадается.

Такеши жалел лишь об одном. Что он не смог подольше насладиться той упоительной минутой, когда Дайго-сан замер в его хватке. Когда он догадался, кто именно поджидал его в темной спальне в разгар ночи. Кто и для чего. Но он должен был спешить, чтобы привлечь к себе как можно меньше внимания, и потому Такеши позволил себе переброситься со стариком лишь парой фраз. А потом он заставил Дайго-сана выпить жидкость из пузырька, который отдал ему Мусасибо-сама. И тот умер — тихо и спокойно, на руках Такеши, почти без страданий.

И об этом он тоже немного жалел. Старик за все содеянное должен был мучиться неделями, если не месяцами. Но яд, дарующий быструю смерть без страданий, почти невозможно обнаружить, и потому Такеши выбрал именно его. Мучился он или нет, главное, что Дайго-сан был мертв. И он больше не сможет угрожать его семье.

Может быть, Такеши все же победил в этой войне? Наконец…

Наоми в безопасности. И их дочери. Больше не будет ни мучительных потерь, ни слез его жены, ни ее трясущихся рук, ни в кровь искусанных губ. Больше не будет боли и страха, не будет мучительного, сковывающего по рукам и ногам ужаса ожидания неминуемой беды. Человек, который терзал его жену последние годы, превратив ее жизнь в череду бесконечных потерь, который отнял у него детей, отнял надежду на продолжение клана — этот человек мертв.

Совсем скоро они вернутся в родовое поместье и попробуют начать с чистого листа. За ошибки Такеши дорого заплатила его жена, но больше ошибок не будет. Ни одной.

— Что же теперь будет? — спросила ошеломленная, растерянная Хоши заставила Такеши отвлечься от своих мыслей.

Хороший вопрос, подумал он. Во главе клана Асакура — ничтожество, которое не уважал и презирал даже собственный отец. Кажется, в ближайшее время можно не опасаться, что Асакура станут участвовать в политических интригах. Да и вообще в политике. Новому главе клана хорошо бы удержаться на своем месте, ведь отношение его мертвого отца к нему известно по всей стране.

— Мы скоро вернемся домой, — помедлив, сказал Такеши.

Он посмотрел на дочь: та казалась расстроенной.

— Не знаю, состоятся ли теперь встречи, которые запланировал наш Сёгун. У Асакура и вассальных кланов траур. Им нужно позаботиться теперь о теле Дайго-сана и увезти его в родовое поместье, чтобы с достоинством предать огню.

Приятное чувство разливалось внутри Такеши, пока он говорил об этом. Теперь он сможет пересмотреть условия раздела клана Токугава и брачный договор между Хоши и ее женихом. Стоит ли вообще сохранять союз между ними? Теперь, когда Дайго-сан мертв…

У Такеши еще будет время подумать об этом.

— Господин, посланник от Сёгуна, — Мамору второй раз за утро нарушил их уединение за утренней трапезой. — Сёгун просит вас как можно скорее явиться в его резиденцию.

Что же. Время пожинать плоды.

Такеши кивком головы отпустил Мамору, прекрасно осведомленного о событиях минувшей ночи, и посмотрел на встревоженную жену.

— Я должен идти, — он мягко улыбнулся Наоми, поймав ее взгляд. — Думаю, что скоро вернусь. Скорее всего, Нарамаро просто хочет обсудить случившееся.

Помедлив, она кивнула. Она смотрела на мужа, на его спокойное лицо, на скрывавшуюся в уголках губ улыбку и не могла не думать, как поздно он вернулся в спальню сегодняшней ночью. Как допоздна задержался на ужине с Сёгуном…

Дворец Сёгуна гудел как растревоженный улей. Такеши шел по гравийной дорожке по саду в сопровождении самураев, и то тут, то там ловил отголоски чужого шепота. Он внимательно прислушивался к досужим сплетням, пытаясь понять, какие о смерти Дайго-сана ходят слухи. Ничего подозрительного он пока не услышал. В основном люди злословили о старике, с трудом скрывая едкую, желчную радость. Клан Асакура, невероятно возвысившийся после войны, в которой они не участвовали и ничего не потеряли, не любили многие. А за последние несколько лет старик успел настроить против себя и тех, кто раньше относился к нему равнодушно. Не только на Такеши простирались его интриги и заговоры.

Нарамаро встретил его встревоженным взглядом в комнате, полной его советников и представителей множества кланов, собравшихся в Камакуре вместе с женами и детьми. Казалось, что ждали только его, потому что когда Такеши сел на свое место справа и чуть позади Сёгуна, тот кивнул и заговорил первым.

— Весть о смерти Дайго-сана невероятно нас огорчила.

Такеши поплотнее стиснул губы, с интересом вглядываясь в лица мужчин. Главы кланов сидели за низкими столами, выстроенными перед ним и Нарамаро в две ровных линии, и со своего места он мог разглядеть почти каждого. Особенно пристальный и долгий взгляд он задержал на сыне Дайго-сана. Тот заметно нервничал, ерзая на своем месте, и воровато оглядывался по сторонам, словно сомневался, что вправе находиться в этом месте, в окружении мужчин, что возглавляли другие кланы.

Еще никогда так сильно Такеши не хотелось, чтобы существовало посмертие. И чтобы Дайго-сан мог сейчас видеть своего жалкого, трясущегося сына.

Нелепость положения старшего сына старика Дайго и наследника Асакура давно уже перестала быть поводом для обсуждения. О том, как не повезло главе Асакура, говорили пару десятилетий, и вот в последние годы пересуды, казалось, умолкли. Но стоило войне закончиться, а людям — вернуться к привычной жизни, как разговоры вспыхнули с новой силой. Тем более что встречи между представителями разных кланов — не без вмешательства Нарамаро — участились, и каждая из них давала новый повод для кривотолков.

Неудивительно, что старик так старался добиться как можно больше власти и влияния. Ведь он знал, на кого оставляет свой клан; кто возглавит его после его смерти. Такеши вспомнил глаза Дайго-сана перед тем, как тот умер. Ненависть и страх смешались в его взгляде, и Такеши смотрел на старика, пока тот не перестал дергаться и не затих в его хватке.

Асакура мог бы жить, думал Такеши. Если бы он довольствовался тем, что уже заполучил: его дочь, половину клана Токугава, земли и деньги, торговые пошлины и дороги, власть, признание. Если бы он вовремя остановился, унял свою жадность и гордыню, старик мог бы жить. Он уже надломил клан Минамото. Тогда, во время войны, у Такеши не было выбора, и он согласился на все, что предложил старик, полностью принял его условия. Усмирил свою гордыню. Несмотря на опасность, которой подверглась Наоми, несмотря на затеянную стариком интригу, на столкновение его лбом с Тайра, Такеши все же заключил с Асакура союз. Потому что так было нужно для выживания клана.

И спустя годы Такеши во второй раз уступил Дайго-сану. Отдал ему оставшуюся часть клана Токугава, убил по его приказу… Потому что вновь так было нужно для выживания Минамото. Но старику этого было мало. Он никак не мог вдоволь напиться своей властью, насытиться влиянием; он хотел большего. Такеши размышлял порой: была ли в этом его вина? Два раза он позволил старику заставить себя принять его условия. Практически безоговорочно. Мог ли тем самым он подтолкнуть Дайго-сана к мысли о невероятной вседозволенности? К мысли, что он может заставить Такеши сделать что угодно?

Никто этого не узнает. Старик мертв, и его мотивы сгорят вместе с ним в пламени погребального костра.

Ну и кто теперь выиграл войну, старик?

Нарамаро продолжал говорить что-то, смотря на сына Дайго-сана, но Такеши его не слушал, думая о своем. На лицах собравшихся мужчин он не видел сожаления; было бы странно, будь иначе. Старика многие не любили. Даже если его смерть вызвала подозрения, найдется с дюжину людей, кого можно в ней обвинить. И Такеши был уверен, что он стоит в самом низу списка, если вообще его в него внесут. Он никогда не конфликтовал со стариком Асакура открыто, и всего лишь несколько человек знали, как старик выкрутил ему руки своим последним предложением условий брачного договора Хоши. Такеши сомневался, что Дайго-сан кого-либо посвятил в детали убийства советника Хиаши-сана, и уж точно не рассказал об этом своему сыну.

Когда официальная часть закончилась, и Сёгун отпустил глав кланов, Такеши по его просьбе остался. Устав от бесконечной беседы за столом, он отошел к седзи, чтобы понаблюдать за мальчишками, которым дозволили побегать среди деревьев. Здесь же его и настиг Сёгун — не менее уставший, как с определённой долей злорадства отметил для себя Такеши.

Показавшееся после полудня из-за облаков солнце пригревало совсем по-летнему, но доносящийся от залива Кагами ветер дарил свежесть и прохладу. Призрачный мир царил в стране вот уже который год, и дети, не заставшие или не помнившие последнюю войну, беззаботно играли и не оглядывались на клановую принадлежность.

— Что думаешь? — кашлянув, спросил Нарамаро.

— О чем?

Конечно, он прекрасно знал, о чем спрашивает Сёгун и его друг. Но Такеши не хотел показывать, что смерть старика занимала все его мысли.

— О Дайго-сане.

Минамото в ответ дернул плечами. Искоса он посмотрел на Нарамаро: минувшие годы и почетный, но невероятно опасный статус Сёгуна не пощадили его. Он выглядел теперь старше своих лет, даже старше Такеши, хотя раньше все было наоборот. Тяжелое бремя давило на него.

— Ты видел его мертвым? — вместо прямого ответа он задал вопрос.

— Да, за мной послали сразу же, как утром его нашли слуги, — Нарамаро кивнул и добавил с едкой усмешкой. — За мной послали раньше, чем за его сыном…

— Я бы удивился, случись иначе, — Такеши фыркнул.

— Старик лежал на футоне и будто бы спал. Тихая, мирная смерть… — вслух рассуждал Сёгун, массируя переносицу. — Даже здесь ему повезло.

— Но? — Такеши повернулся к нему лицом, спокойно встретив его взгляд. — Тебя что-то тревожит?

— Не знаю, — Нарамаро по давней привычке поднес к затылку ладонь, намереваясь взъерошить волосы. Но официальная прическа Сёгуна требовала глубоких формальностей, и потому все его волосы были собраны теперь в тугой хвост на затылке. — Может, я просто не ожидал.

— Наоми тоже так сказала, — Такеши слегка улыбнулся. — Сказала, что была уверена, что Дайго-сан переживет нас всех.

Может, и пережил бы. Но он заигрался.

— У Асакура было и есть множество врагов. И вчера на ужине Дайго-сан не выглядел ни больным, ни слабым.

— Он пропустил три встречи бакуфу, — выверяя каждое слово, отозвался Такеши.

Он чувствовал, что балансирует сейчас на очень тонкой грани. Нарамаро смотрел на него слишком пристально. И слишком старательно отводил в сторону взгляд, стоило посмотреть на него в ответ.

— Да, — Сёгун кивнул.

Между ними пролегла пропасть в тот самый день, когда Нарамаро стал Сёгуном. Это было неизбежно: они не смогли бы сохранить ту дружбу, которая когда-то у них была, потому что их положение изменилось. Они перестали быть на равных, и Такеши всегда понимал, что так случится. Но не мог не тосковать по временам, когда он мог рассказать все, что угодно, своим союзникам, своим друзьям. Фухито и Нарамаро.

— Да, он писал мне про боли в груди. Я не придавал этому значения, думал, что Дайго-сану нужен лишь повод.

— Ну, — Такеши пожал плечами, — похоже, на этот раз старик не врал и не хитрил.

Нарамаро понимающе усмехнулся и впервые не отвел взгляд, когда Минамото на него посмотрел.

— Я увезу семью завтра в поместье, — сказал Такеши, когда они оба помолчали некоторое время, любуясь садом. — Не хочу, чтобы они были у всех на виду.

— Пусть Томоэ встретится с дедом. И Акико была бы рада ее видеть, — Нарамаро нахмурился и потер переносицу. Жена и ее отец по-прежнему требовали от него пересмотреть условия воспитания девочки, и только лишь слово, данное мертвому другу, удерживало его от решения.

— Тогда послезавтра, — поразмыслив, Такеши пошел на эту уступку.

Один день немногое решит, но, если Нарамаро почувствует себя хотя бы немного ему обязанным, так будет лучше для всех.

Закончив этот местами тяжелый, местами странный разговор с Нарамаро, Такеши в сопровождении самураев вернулся обратно в монастырь. Томоэ и Хоши под присмотром монахов осваивали стрельбу из лука и столь увлеклись, что даже не заметили его. Ему навстречу из тени деревьев вышла Наоми, наблюдавшая за дочерями.

— Как все прошло? — спросила она прежде, чем он успел сказать хоть слово.

Жена улыбнулась ему, склонив голову набок, отчего шпильки и длинные нити украшений в ее прическе мелодично зазвенели.

Фыркнув, Такеши закатил глаза.

— Нарамаро сказал, что Дайго-сан умер тихой, мирной смертью в своей комнате.

— Вот как, — сказала Наоми тоном, каким обычно говорил он, когда вещи совсем не казались ему такими простыми, какими выглядели с первого взгляда.

Он посмотрел на жену, и она невинно вскинула брови. А потом вдруг шагнула к нему и на несколько секунд крепко сжала его единственную руку. Она редко позволяла себе подобного прежде, когда они находились на людях.

— Не тревожься, — мягко заговорил он и переплел их пальцы на пару коротких мгновений. — Все хорошо.

У нее задрожали губы, но Наоми быстро взяла себя в руки и кивнула несколько раз. Его умная, внимательная к деталям жена.

— Правда? — она посмотрела на него снизу вверх и закусила губу.

— Да, — шепнул Такеши одними губами. — После завтра мы поедем домой. Сёгун попросил, чтобы до нашего отъезда Томоэ встретилась с Хиаши-саном и Акико-сан, и я не стал ему отказывать.

— Хорошо, — лицо Наоми вернуло привычное сосредоточенное выражение. — Это хорошо, что мы поедем домой.

Она вздохнула так, словно собиралась шагнуть в пропасть. Так вздыхает умирающий перед своей смертью; человек перед тем, как решится его судьба. Наоми забегала взглядом по лицу мужа, то и дело отводя его в сторону. От нее исходил страх, и это не понравилось Такеши. Что произошло за те несколько часов, пока его не было?..

Решившись, Наоми сглотнула тугой комок, застрявший в горле, шагнула еще ближе к нему и принялась стряхивать с кимоно несуществующие соринки. Два раза она говорила ему то, что собиралась сказать. Но не ощущала никогда прежде подобного трепета. Надежда жила в ней сейчас, и еще:

— Ребенок. Я жду ребенка, Такеши.

* * *

Она смеялась, и у Такеши теплело в груди.

Разумеется, он не выдал себя ни словом, ни жестом. Так и продолжал стоять поодаль в компании Мамору и еще пяти самураев, скрестив на груди руки, с нахмуренным, озабоченным лицом.

Девочки, позабыв о том, как подобало себя вести, шлепали по мокрому песку босыми ногами — гэта и белые носки валялись в стороне, небрежно брошенные своими хозяйками.

Такеши молчал. Наоми смеялась, и он молчал.

Что толку ворчать, раз он поддался уговорам и согласился отвезти их на залив? Что толку закатывать глаза, когда и Хоши, и Томоэ, намочив ноги, уже умчались далеко вперед вдоль берега, и три самурая неотступно следовали за ними?

Когда смеялась его мать, отец смотрел на нее всякий раз. Такеши тогда был мал; он не понимал ничего. Сейчас же он не отводит от Наоми взгляда. Ветер растрепал ее прическу, и несколько прядей выбились из строгого пучка. Они падали ей на глаза и на лоб, и Наоми смешно сдувала их, будто могла соперничать с ветром на заливе.

Волны с шипением подступали к ее ногам и растворялись в темном песке. Разумеется, она не могла разуться вслед за дочерями, но Такеши видел, как она то и дело опускалась на корточки и трогала ладонью воду.

Его самураи всякий раз отводили взгляд, словно могли ненароком увидеть что-то неприличное, и Такеши понимал, почему. Наоми так улыбалась…

Она сказала ему, что ждет ребенка. Такой испуганной Такеши видел ее последний раз годы назад, когда они только-только провели брачную церемонию, и Наоми в одно мгновение стала хозяйкой всех земель и поместий Минамото.

Такой испуганной, словно олененок, встретивший в лесу охотника. У нее дрожали губы, когда она говорила, и пальцы, и ей пришлось сцепить их в замок. Такой трогательной и беззащитной.

— Отец! — запыхавшаяся от быстрого бега Хоши звала его, стоя вместе с Томоэ возле Наоми у кромки воды. Они с сестрой успели вернуться, пока его мысли занимали воспоминания.

Он подошел к ним, и девочки на раскрытых ладонях показали ему ракушки и мелкие камушки, которые собрали на берегу.

— Смотри, какие они красивые! — как обычно, у Хоши горели глаза, и голос звонко разносился над заливом, в то время как Томоэ сдержанно стояла рядом с сестрой и наблюдала за ним и Наоми спокойным, взрослым взглядом.

— Очень красивые, — кивнула Наоми с улыбкой. — Заберите с собой, сделаем вам дома украшения.

Против воли взгляд Такеши все возвращался и возвращался к оби на кимоно жены. Он знал, что ничего не увидит — слишком рано, чтобы живот выделялся под просторным кроем кимоно. Но не мог не смотреть.

Этого ребенка они не потеряют. Они вернутся в поместье, и он отправит Наоми в горы, к Мусасибо-саме. Он спрячет ее от целого мира и — в первую очередь — от себя. Больше он никому не позволит причинить ей боль. Он сможет ее защитить. Дайго-сан мертв, он отрубил голову ядовитой змее.

Он поклялся кровью, и теперь он или исполнит свой долг и позаботится о своей жене, или умрет.

Наоми с девочками, прижимавшимися к ней с двух сторон, смотрели, как вдалеке над водой медленно опускается солнце.

— Нам пора, — сказал Такеши. — Нужно вернуться до сумерек.

— Еще немного, отец, пожалуйста. Закат должен быть очень красивым! — попросила Хоши, когда Томоэ уже отстранилась от матери и шагнула в сторону ожидавших их самураев.

— Я уже все сказал, Хоши.

Его дочь когда-нибудь перестанет с ним спорить?

Он поймал насмешливый взгляд Наоми и дернул уголком губ. Выражая свое недовольство громким сопением и пыхтением, Хоши неохотно поплелась вслед за Томоэ.

— Было достаточно грозно, я почти испугалась, — сообщила ему жена, подстраиваясь под его широкий шаг.

Такеши замедлился и закатил глаза.

— Дочери…

— Посмотрим, что ты скажешь, когда родится сын, — сказала Наоми с озорной, лукавой улыбкой, словно и не было всех последних лет и всех потерь.

— Посмотрим, что ты скажешь во время их свадебных церемоний, — он хмыкнул.

— Мама, отец, смотрите! — Хоши звала их, вновь собираясь что-то показать, и они оба переглянулись, обменявшись смеющимися взглядами, прежде чем посмотрели на дочь, чтобы узнать, что она приготовила для них на этот раз.

Эпилог

Хоши вздохнула и провела ладонью по гладкому, блестящему шелку. Одно из трех кимоно, что ей предстоит завтра сменить, лежало перед ней на татами, и она все водила и водила по нему рукой, словно проверяла: не исчезнет ли оно? Не снится ли ей все это?

Завтра состоится свадебная церемония, и она войдет в клан Асакура. Но она никогда не перестанет быть Минамото. Никогда. В ней течет кровь ее отца. И она никогда не забудет того, что глава Асакура сделал с ее матерью.

Хоши закусила губу. Лучше, если она не будет думать об этом сейчас, потому что иначе взыграют эмоции, и она не сможет сдержаться и скажет резкость, или сделает что-то похуже в день своей свадьбы.

Отец настоял, чтобы церемонию проводили в их родовом поместье, и жених — уже муж — увезет ее отсюда в новый дом, а не она сама поедет к Асакура — испуганная, одинокая девчонка-невеста. Потому что к Асакура никто не смог бы ее сопроводить — ни отец, ни мать.

И вот теперь Хоши ждет жениха. И отца. Они оба — и Такеши, и Санэтомо-кун — возвращались из Камакуры. Отец отсутствовал почти два месяца — сперва объезжал с Сёгуном неспокойные земли, а после участвовал в заседаниях бакуфу.

Ее жених отправил гонца, еще когда только пересек границы Минамото, и был должен приехать к полудню, и Такеши сопровождал его на пути. Эта мысль вызывала у Хоши улыбку, ведь ее жених боялся ее отца. Боялся и уважал больше, чем кого бы то ни было в жизни: больше, чем родных отца и деда.

— Хоши? — двери ее спальни слегка приоткрылись, и в образовавшуюся щель просунула голову ее двоюродная сестра по матери. — Матушка просила передать, что вода для тебя готова и она тебя ждет.

— Спасибо, Сарада, — она кивнула девочке, и та помедлила у дверей, с любопытством разглядывая разложенное на татами кимоно. — Хочешь посмотреть, маленькая сестричка?

Ее свадебные одежды шили в Камакуре — те же мастера, что шили кимоно для Сёгуна и его семьи, и их совсем недавно доставили в поместье, и потому Хоши и сама толком не успела их рассмотреть.

Сарада с воодушевлением закивала, подошла и опустилась на татами рядом с Хоши, и не без трепета протянула руку, чтобы коснуться гладкого шелка. Кимоно мягко переливалось в солнечных лучах, заполняющих комнату сквозь распахнутые настежь седзи. Вышивка вспыхивала яркими всполохами каждый раз, когда кто-то прикасался к шелку и тревожил застывший узор — огромные бутоны распустившихся серебряных цветов, парящие золотые журавли с широко раскрытыми крыльями и тонкие ветви, что оплетали все кимоно и соединяли разрозненные кусочки в единую композицию.

— Тебе страшно? — спросила Сарада, сверкнув взглядом.

О грядущей свадьбе говорило всё поместье уже какую неделю, и девочка, постоянно крутясь подле слуг, наслушалась немало сплетен.

— Почему мне должно быть страшно? — Хоши дернула плечом. — Я не боюсь ни свадьбы, ни своего жениха!

— Ну, — Сарада смущенно потупилась, — про клан Асакура всякое говорят…

— Как и про моего отца, — Хоши с деланным равнодушием махнула рукой. — Если верить всему, что болтают, можно вовек не выйти из дома от страха.

— А мне было бы страшно, — вздохнула Сарада. — Но я совсем не такая смелая, как ты, и побоялась бы уезжать так далеко от дома.

— Все девочки когда-нибудь уезжают. Наши матери тоже уехали однажды.

Сарада тихонько выскользнула за двери, и их негромкий шелест заставил Хоши вздрогнуть. Усилием воли она приказала себе отогнать тягостные мысли прочь и встала. Нужно идти к Ханами-сан и готовиться встречать жениха. И проследить за слугами — чтобы все было сделано вовремя.

Спеша, Хоши почти бежала по коридору, но замедлила шаг, проходя мимо одной из дверей. Комната Томоэ.

Вот кого Хоши по-настоящему хотела бы видеть завтра среди всех многочисленных гостей! Она никого не ждала так, как ждала Томоэ. И ее названная сестра, вместе с которой она росла, обещала приехать. Во всяком случае так она сказала в последнем письме, которое Хоши получила от нее еще месяц назад.

Она приедет, если Мусасибо-сама отпустит ее. Вместе с монахом-отшельником, который обучал их нагината-дзюцу, Томоэ преодолевала сейчас один из горных перевалов — тренировала выносливость и стойкость, потому что больше всего на свете хотела быть похожей на мать, которая выросла в горах в маленьком суровом клане, и это закалило ее на всю дальнейшую жизнь.

Хоши вдруг вспомнила, как в далеком детстве одним утром ее мать нашла Томоэ, стоящую босой по щиколотку в выпавшем ночью снегу. Томоэ решила, что это поможет ей стать более выносливой. Матушка тогда жутко всполошилась, а отец отчего-то улыбался, особенно когда Томоэ подхватила простуду после прогулки по снегу.

Погладив ручки плотно закрытых дверей, Хоши с нежностью улыбнулась и продолжила свой путь по коридору. Ей будет очень, очень не хватать Томоэ, но она верила, что та обязательно приедет на церемонию. Если ее сестра дала слово, то ни за что от него не отступится.

Тетушка Ханами вместе с парой служанок ждала ее в комнате с очагом. Тут же стояла широкая дубовая бочка, наполненная водой, с поверхности которой в воздух поднимался пар.

— Что-то ты долго шла, девочка, — тетушка Ханами недовольно нахмурила брови. — Опять Сарада заболталась по дороге.

— Нет, тетушка, сестричка Сарада не припозднилась. Я задержалась, потому что захотела показать ей кимоно.

Ханами посмотрела на нее с недоверием, но ничего не сказала, и молча кивнула служанкам, чтобы те приготовили купальные простыни. Хоши выдохнула про себя и принялась раздеваться. Стыдно признаться, но порой она побаивалась свою тетку по матери — такой суровой казалась иногда Ханами.

Хоши понимала, что став женой одного из самураев ее отца и не получив еще в детстве должного воспитания, тетушка Ханами по сути стала одной из слуг клана Минамото. Но ни мать, ни даже отец никогда не считали ее прислугой, и в тот единственный раз, когда Хоши отказалась ее слушаться, крикнув в лицо, что та служанка и не имеет права ей приказывать, ей так досталось от отца, что больше ничего подобного Хоши не говорила и не думала никогда.

В две пары умелых рук служанки и тетушка помогли ей выкупаться и вымыть волосы. Они размяли ее напряженные мышцы на спине и плечах, что еще ныли после вчерашней тренировки, и тщательно натерли голову мыльным корнем, до скрипа ее длинных, густых волос. Ханами руководила девушками, но сама завернула Хоши в широкие простыни, когда та вылезла из бадьи, и сама принялась потом сушить и расчесывать ее волосы, и Хоши, зажмурившись, гнала от себя мысли, что на месте тетки должна быть ее матушка.

— Не подшучивай над женихом при Такеши-саме, — озабоченно хмурясь, наставляла ее Ханами. — Все же завтра он станет твоим мужем.

— А я и никогда не подшучивала, — Хоши наивно захлопала ресницами, но судя по смешку тетушки, та в ее притворство не поверила ни чуть.

В один из нескольких раз, что Хоши виделась со своим женихом, она вызвала его на поединок (потому что услышала от кого-то в Камакуре, что ее мать вызвала так отца, и думала, что это достойная традиция), и побила, чем безумно гордилась и о чем постоянно напоминала несчастному Санэтомо-куну, которому и так пришлось столкнуться с недовольством отца. И вдобавок ко всему свидетелем того поединка стал Такеши, так что мальчишка еще и опозорился перед тем, кого безумно и слепо почитал.

— Идем, — Ханами набросила ей на плечи тяжелый плащ и подтолкнула в сторону дверей. — Я причешу тебя и помогу одеться.

Тетушка действовала споро и аккуратно, вплетая в прическу племянницы ленты и украшения; она завязала оби красивым узлом и разгладила каждую складочку на кимоно.

Хоши вздохнула и уже в который раз крепко закусила изнутри щеку.

— Мне сказали, ты велела приготовить комнату Томоэ? — в интонации Ханами прятался непроизнесенный вслух вопрос.

— Она приедет! — Хоши тряхнула волосами и упрямо поджала губы. — Она обещала.

— Не шевелись, растреплешь же прическу! — недовольно произнесла тетушка. Она покачала головой, но не стала ничего говорить о Томоэ. Если ее племянница так хочет в это верить…

— Матушка! — звонкий голос Сарады раздался еще из коридора, и уже спустя мгновение запыхавшаяся девочка влетела в комнату. — Нобоу-нии-сан сказал, что отец и Такеши-сама достигнут поместья через четверть часа!

— Сарада, совсем необязательно носиться по коридорам и так кричать, — Ханами строго поглядела на дочь. — Ты же знаешь, что в этом крыле дома нельзя громко разговаривать.

Замерев в дверях, девочка недовольно насупилась и шмыгнула носом, и Хоши подмигнула ей, убедившись, что тетушка их не увидит.

— Ну что ж, — Ханами придирчиво оглядела племянницу со всех сторон, в последний раз провела рукой по ее прическе, поправила невидимые складки на кимоно. — Ты красавица, Хоши.

— Все твоими стараниями, тетушка, — Хоши сверкнула озорным взглядом. — Спасибо тебе!

— Но характер все портит, — Ханами покачала головой.

К моменту, когда через главные ворота поместья проехала длинная колона всадников — отряды Минамото и Асакура, — Хоши уже стояла на крыльце и за расслабленной улыбкой пыталась безуспешно скрыть охватившие ее вдруг волнение и трепет.

Она чувствовала за своей спиной присутствие Ханами, и это ее успокаивало. По крайней мере, она была не одна. Как глупо! Ведь очень скоро она в одиночестве отправится в клан Асакура, так отчего она нервничает сейчас?

Когда Хоши увидела отца, то испытала огромное облегчение. Она с жадным вниманием смотрела, как тот спешивался с коня — без былой легкости, но все еще мягко и плавно. Потом она перевела взгляд на младшего брата — тот уже соскочил на землю, пока его жеребца под узды придерживал один из самураев, и подошел к отцу. Они обменялись парой фраз, и Такеши усмехнулся, покачав головой.

Младший брат.

Хоши возненавидела его, как только увидела. Ведь ее мать заболела сразу после его рождения. Но отец быстро все пресек, рассказав ей, кто настоящий виновник случившегося с Наоми. И что именно с ней случилось. После услышанного Хоши взглянула на брата совсем по-иному. Он стал для нее олицетворением силы и стойкости ее матери, ее борьбы и решимости. Она полюбила его так сильно, как не любила, наверное, даже отца. Ведь младший брат — часть ее матушки.

Очнувшись от воспоминаний, Хоши, наконец, посмотрела на своего жениха, который, напрочь, все это время не отводил от нее восхищенного взгляда. Позади него она увидела незнакомого мужчину в сером кимоно с пятью камонами, в лице которого смутно угадывались характерные черты мужчин из клана Асакура. Она напрягла память, вспоминая, были ли у отца ее жениха братья, и решила для себя, что тот должен быть одним из них.

Санэтомо-кун же так и замер на месте, неосознанно сжимая в руке поводья, и все смотрел и смотрел на Хоши. Она знала, что была красива, потому что унаследовала от родителей их лучшие черты. И надела сегодня фурисоде, которое носила еще ее мать — светлый шелк цвета нежно-розового рассвета, роскошная, насыщенная вышивка по подолу, длинные летящие крыльями рукава, струящаяся по ее телу ткань.

Пытаясь спрятать усмешку — потому что ее жених все еще не двигался — Хоши легкой, плавной походкой направилась им навстречу сама.

— Добро пожаловать домой, отец, Санэтомо-сан, Таро[68]-кун, — она остановилась в шаге от мужчин и поклонилась.

Такеши задержал на дочери дрогнувший взгляд и, приблизившись, поцеловал в лоб. Он почувствовал, как Хоши потянулась к нему, не отдавая себе в том отчета.

— Здравствуй, Хоши-сан, — ее жених, наконец, отмер, подошел к ней и поспешно обернулся к незнакомому мужчине, стоявшему в отдалении от него. — Пожалуйста, познакомься с моим дядей — Асакура-но Ёсицунэ.

— Добро пожаловать, Ёсицунэ-сан, — Хоши приветливо улыбнулась и вновь поклонилась.

Ей не понравился взгляд Асакура — слишком цепкий и пристальный, но она ничем не выдала себя. Она должна быть спокойной, словно гладь воды, она должна быть счастливой, словно по-настоящему влюбленная невеста, и она должна смотреть прямо в глаза Асакура; так, чтобы никто не понял, что она знает. Никто из них не должен догадаться, что она знает, что случилось с ее матерью по вине Дайго-сана.

И что потом сделал ее отец, чтобы отомстить за мать.

— Идемте в дом, — Хоши повела ладонью в сторону, и длинный широкий рукав фурисоде плавно заскользил по воздуху следом. — Должно быть, вы устали с дороги? Для вас подготовлены комнаты и горячая вода, и слуги принесут вам легкий перекус перед вечерней трапезой.

Ее жених шагнул за ней, словно слепой котенок, и Такеши, наблюдавший за ним краем глаза все это время, хмыкнул. Он был спокоен за дочь: Санэтомо-кун влюблен в нее до искр из глаз, и первое время эта любовь поможет Хоши окрепнуть в новом клане и встать на ноги. Такеши не сомневался, что за свою невесту-уже-почти-жену мальчишка пойдет и против отца, и кого угодно из родни.

Он понял это очень давно, когда впервые увидел, как маленький Асакура смотрит на него и на Хоши. Небольшое усилие — и Такеши крепко и надолго привязал мальчишку к себе. Потому что обратил на него внимание, потому что говорил с ним, как будто по-настоящему его видел — именно этого был лишен маленький Санэтомо-кун в своем клане. И даже теперь уже выросший и возмужавший, он все равно смотрит на него с тайным обожанием во взгляде.

Такеши думал, что даже его сыновья не смотрят на него так, как будущий глава клана Асакура.

Дождавшись, пока все Асакура войдут в главный дом поместья, сопровождаемые слугами, Такеши легко взлетел по ступеням и прошел следом. Внутри было непривычно шумно от множества чужих голосов, от последних приготовлений перед вечерней трапезой, и многолюдно: слуги и самураи в кимоно с разными камонами быстро шагали по коридорам, размещаясь или же помогая разместиться.

А вот в дальней части, где жила его семья, стояла привычная тишина. Воздух здесь словно застыл еще годы назад, и ничего не изменилось с той поры. Он шел, утопая в тишине, и в ней громко отражался даже обычно едва слышный шум его шагов. В какой-то момент он услышал голос Таро. Он и не сомневался, куда исчез его сын.

Двери в комнату были слегка приоткрыты, и в образовавшуюся щель Такеши увидел жену и двух сыновей: Наоми полулежала на футоне, опираясь спиной о стену и подушку, а Таро сидел подле нее на коленях на татами и живо, но негромко о чем-то рассказывал. Такеши впервые взял его с собой в столь долгую и насыщенную событиями поездку, и впечатлений у мальчишки хватит на год вперед. Пятилетний Кенджи, устроившись сбоку от матери, с восторгом смотрел на старшего брата, впитывая в себя каждое его слово.

В спину Таро светило солнце сквозь открытые настежь седзи, и его лучи скользили по бледному лицу и волосам Наоми, убранным в растрепанную косу, переброшенную на левое плечо. Наоми щурилась иногда, но не пыталась спрятаться от солнца. Она улыбалась, слушая сына, и время от времени поднимала тонкую руку, чтобы взъерошить его темные волосы. Таро привычно фыркал, но не смел отодвигаться. Кенджи тут же начинал недовольно сопеть, и Наоми, смеясь тихим колокольчиком, гладила по голове и его.

Наоми не услышала, а скорее почувствовала присутствие мужа, потому что резко перевела взгляд с сына на дверь, и в ее глазах вспыхнула улыбка. Такеши решительно раздвинул створки, досадуя, что Наоми его заметила за подглядыванием, хотя на самом деле он, конечно же, не подглядывал, а просто смотрел на нее.

Таро, заметив изменившееся выражение на лице матери, обернулся и порывисто вскочил, и Кенджи последовал его примеру. Они не смели сидеть в присутствии отца. Такеши махнул им рукой, и Таро послушно опустился обратно на татами, а Кенджи подбежал к нему, чтобы обнять. Он подхватил сына здоровой рукой, и тот довольно заверещал.

— Добро пожаловать домой, — Наоми слегка выпрямилась на футоне — самое большое, на что сейчас хватало ее сил. Но несмотря на усталость, при виде мужа и сыновей, ее взгляд лучился невероятной радостью.

— Здравствуй, Наоми, — он улыбнулся ей одними глазами и опустил Кенджи на футон. — Как ты?

За вопросом, по обыкновению, скрывалось гораздо больше, чем можно было подумать, услышав его со стороны. Наоми мимолетно опустила ресницы — на бледных щеках затрепетали их длинные тени — и с преувеличенной бодростью отозвалась:

— Прекрасно. Раздумываю, не присоединиться ли мне к приветственному ужину.

Такеши молча вскинул бровь: вот как? Жена писала ему, что плохо себя чувствует и не может из-за своего состояния в полной мере заниматься подготовкой свадебной церемонии Хоши, и большую часть обязанностей ей пришлось переложить на Ханами.

Рождение двух сыновей далось ей нелегко. Пережитые потери и долгий прием отравы подточили ее здоровье. Наоми часто чувствовала слабость и была вынуждена проводить многие часы, лежа на футоне, чтобы восстановить силы.

Но вместе с тем сыновья вдохнули в нее и новую жизнь. И никакие слабость, усталость и головные боли не могли заглушить свет ее глаз.

— Я бы спросила, как прошла твоя поездка, но Таро уже рассказал мне о главном. Он побил младшего сына нашего Сёгуна.

— Он с ним подрался, — отозвался Такеши, выделив голосом последнее слово.

У мальчишки до сих пор не сошли с лица оставшиеся после той стычки синяки. А он все еще не знал ее истинных причин и главного виновника, хотя и наказал Таро.

Сын смотрел на него несчастными глазами: он не собирался рассказывать о драке, но так хотел увидеть матушку, что совсем забыл придумать правдоподобную ложь про ссадины, и когда она спросила, не сумел ее обмануть.

— А я вел себя хорошо, отец! — Кенджи поспешил привлечь внимание Такеши.

Таро с неодобрением покосился на младшего братишку. Хвастовство у их отца было не в почете, и Кенджи буквально напрашивался на долгую отповедь о том, что настоящий самурай не должен говорить о своих достижениях вслух.

Но, кажется, отец пребывал в слишком хорошем настроении, вернувшись домой, потому что лишь посмотрел на младшего сына, не став того отчитывать.

— Я обязательно спрошу об этом у твоих наставников, — пообещал Такеши, и маленький Кенджи внезапно смутился, опустив голову.

Наоми вновь рассмеялась и взъерошила ему волосы.

— Кенджи старался вести себя хорошо.

— Таро, Кенджи, ступайте, — Такеши повел головой в сторону дверей. — Таро, свадебная церемония Хоши не отменяет твоего наказания.

Старший сын кивнул, закусив губу, торопливо поцеловал руку матушки и ужом выскользнул из комнаты. Кенджи понесся за ним следом вприпрыжку, и вскоре по коридору разнеслось гулкое эхо их быстрых шагов.

Наоми проводила сыновей долгим взглядом и посмотрела на мужа.

— Я запретил ему присутствовать на ужине сегодня и завтра. Пропустит все, кроме самой церемонии, — отозвался Такеши в ответ на ее немой вопрос. — Будет есть вместе с самураями, пока не научится себя вести.

— Такеши… — начала она, но он резко мотнул головой.

— Это не обсуждается. Таро набросился на мальчишку с кулаками, словно он не самурай, а крестьянин.

— Но ты знаешь, почему он так поступил?

— Это не имеет значения, — отрезал Такеши. — Какой бы ни была причина — мой сын не должен так поступать.

— А ты спрашивал его? — Наоми смахнула с глаз упавшую на лоб прядь.

— Да. Таро молчит, — он хмыкнул скорее довольно, чем нет. — Не тревожься об этом. Мальчишка знал, чем все закончится.

Она подавила вздох. Легко сказать — «не тревожься»! Словно беспокойством было легко управлять! Конечно же, она волновалась и переживала.

— Я не могу не тревожиться, — она грустно улыбнулась. — Я его мать.

— Знаешь, на второй год, когда мы поехали в Камакуру, Санэтомо-кун тоже затеял драку прямо во время чайной церемонии, — Такеши хмыкнул. — Я тогда подумал, что, будь он моим сыном, то не смог бы еще неделю сидеть после порки за подобную выходку.

— Но?..

— Но, как видишь, я размяк за прошедшие годы, — он продолжал улыбаться. — И Таро сидел верхом уже через пару дней.

— Такеши… — Наоми покачала головой. Она понимала, что так веселит ее мужа, но не могла разделить с ним его усмешку. — А как… как там Хоши? — ее голос дрогнул, и ей пришлось замолчать ненадолго. — Она не зашла ко мне… я ждала все утро.

— Она не хотела тебя тревожить. Ханами сказала, что лекарь дал тебе вчера настойку, после которой ты должна была спать почти сутки, — Такеши неторопливо снял с пояса катану и вместе с кинжалом привычно разместил ее на специальной подставке. Он прошелся по комнате, скинул куртку и умылся холодной водой из кувшина, разбрызгивая капли по татами.

— Кажется, я слишком привыкла к его травкам, и они перестали на меня действовать, — она села и подтянула прикрытые тонкой простыней колени к груди, обхватила их ладонями и положила на правое острый подбородок. — Я проснулась еще на рассвете.

— Я скажу Хоши, что ты не спишь.

— Как Санэтомо-кун? — Наоми улыбнулась, вспоминая неприкрыто восхищенный взгляд юноши. — Все еще от тебя без ума?

Такеши хмыкнул и подошел к ней и опустился рядом на татами, и Наоми скользнула ему под руку, поцеловала колючий от щетины подборок и шепнула на выдохе в губы:

— Как долго ты не был дома…

Такеши обнял ее в ответ, сжал в кулак пушистую косу, провел раскрытой ладонью по спине, сосчитав все позвонки — болезнь иссушила Наоми, и та исхудала.

— Санэтомо-кун все еще смотрит на нашу дочь щенячьими глазами, — заговорил Такеши, когда Наоми разорвала их поцелуй, слегка отстранившись.

— А что ты не поделил с Сёгуном?

Он писал ей, что задерживается, потому что остались неразрешенные вопросы, требующие внимания, и Наоми, зная, что он никогда не пишет прямо, истолковала это как спор между ним и Нарамаро.

— Он все еще медлит насчет тех монастырей, — он скривился недовольно и отошел к открытым седзи, тщательно оглядевшись. Снаружи не было ни души — его самураи знали, что им запрещено подходить к этой стене, даже когда они обходят поместье в дозоре. — Он получит восстание к осени, — договорил Такеши, убедившись, что их не подслушивают. — А я — военную кампанию, в которой вновь буду утопать в грязи и талом снегу.

— Это просто глупо, — вспылила Наоми, выслушав его. — Ты говорил, что вы обсуждали это с Нарамаро множество раз!

— Мой храбрый полководец, — Такеши улыбнулся, переведя взгляд на жену. — Довольно, не будем об этом сейчас. Наша дочь выходит замуж сегодня.

— Я уже немного смирилась с этим, — сварливо отозвалась Наоми и протянула к мужу руки.

Он подошел к ней и помог встать, позволив опереться на свое плечо. Ноги еще не до конца слушались ее из-за слабости, но голова почти не кружилась, и мир не расплывался перед глазами. Она чувствовала себя гораздо лучше, чем пару недель назад, когда слегла прямо в самый разгар подготовки к брачной церемонии дочери.

— Хорошо, что мальчишки никуда не уедут и приведут своих жен в поместье, — добавила она и вслед за мужем медленно подошла к распахнутым седзи, жадно вдыхая свежий воздух.

Мальчишки… Двух сыновей родила она Такеши, и тень угасания больше не висела над кланом Минамото подобно занесенному для удара мечу. Таро и Кенджи, разные как огонь и вода. Ее спокойный, рассудительный первенец характером напоминал ей отца Такеши, Кенджи-саму. А вот как раз сын, названный в честь дедушки, удался в саму Наоми: такой же эмоциональный и пылкий, легко загорающийся любой идеей.

Такеши всегда говорил, что, по крайней мере, его характер достался Хоши, раз уж мальчишки на него совсем не похожи. Он лукавил, конечно. И Таро, и Кенджи многое взяли от отца и больше всего на свете хотели вырасти такими же, как он.

Рождение сыновей и впрямь подточило ее здоровье, но Наоми не жалела ни единой секунды, ни одного мгновения. Она смотрела на детей и видела в них свое продолжение. Видела в их улыбках и взглядах Такеши, видела в них Кенджи-саму. Она почти не помнила свою мать, но надеялась, что что-то от бабушки передалось и Хоши, и передастся потом уже ее детям…

— Матушка! — взволнованная, радостная Хоши ворвалась в их спальню без стука — как делала последний раз еще в глубоком детстве. — Таро сказал мне, что ты не спишь!

На ее щеках алели пятна румянца, и она говорила быстро и слегка запыхавшись — словно бежала сюда через все поместье, и Такеши не сомневался, что так оно и было.

— Уже какое-то время, — Наоми посмотрела на дочь, не в силах сдержать ни улыбку, ни слезы.

Хоши надела фурисоде, которое когда-то носила она сама… Она могла бы заказать любой наряд у лучших портных страны, но для встречи почти-уже-мужа выбрала старое кимоно своей матери.

Наоми все-таки всхлипнула от счастья, зажав рот рукой, и Хоши ворохом праздничного шелка — длинный подол кимоно, ленты рукавов — подбежала к матери и обняла ее, точно также смеясь и плача одновременно.

Никем не замеченный и не услышанный, Такеши вышел из комнаты, оставив своих женщин наедине.

* * *

Перед самым рассветом поместье окутал густой туман. Выйдя на крыльцо, Такеши сделал глубокий вдох, и прохладный утренний воздух обжег легкие. Дом еще спал, утопая в темно-серой пелене, и вокруг стояла тишина. Пройдет еще совсем немного времени, и она заполнится голосами слуг и самураев, обыденной рутиной поместья, суетой перед подготовкой свадебной церемонии его дочери.

Такеши поправил на плечах плащ и сошел на гравийную дорожку. Вечерняя трапеза с Асакура прошла, как и предполагалось, — спокойно, чинно и тихо. Он давно уже не представлял при каждой встрече, как сносит головы мужчинам этого клана. Прошли годы, но его ненависть к Дайго-сану ничуть не утихла. Напротив, каждый раз, когда слабость одолевала Наоми, приковывая ее к их спальне и футону, когда жена была вынуждена лежать сутки напролет, чтобы поправить пошатнувшееся здоровье, Такеши вспоминал еще ярче, по чьей вине все это происходит.

Но немое восхищение щенка — жениха его дочери — слегка примиряло Такеши с действительностью. Его лучшая месть заключалась даже не в том, что он убил стариса Асакура, а в том, что его внук, наследник клана, был без ума от его, Такеши, дочери. Хоши Минамото будет вертеть своим мужем, как ей только заблагорассудится, и это не могло привидеться старику Дайго даже в его самых худших кошмарах.

Такеши прошел вглубь поместья и не удивился, когда услышал звуки ударов и шум, доносившиеся со стороны тренировочной площадки. Он направился в ту сторону и остановился в тени деревьев, надежно скрытый их густой листвой. На противоположном крае он увидел Таро: тот раз за разом отрабатывал удар, используя деревянный манекен.

Его старшему сыну приходилось непросто: расти в тени великого отца всегда тяжело, и особенно — когда ты сам всего лишь «хорош». Таро был ответственным и старательным, занимался с наставниками, тренировался днями и ночами, и боевому искусству его обучал Мусасибо-сама, но он не был выдающимся, как его отец. И он чувствовал это, понимал уже сейчас, хотя никогда и ни за что не признался бы. И не заговорил бы об этом. Но Такеши знал, что сын знает.

Мальчишка — благодаря Мамору, Масато и другим самураям, благодаря своей матери и старшим сестрам, в конце концов — вырос на рассказах о свершениях, победах и подвигах отца, хотя сам Такеши никогда не назвал бы ничего из того, что он сделал, подвигом. Спустя годы о большей части своих военных кампаний он думал, как о провальных. О том, что привело к войне с Тайра, он и вовсе старался не вспоминать.

Но летописцы и очевидцы тех событий его взглядов не разделяли и превозносили их с Сёгуном военные свершения.

Таро рассказывали о том, что его отец в совершенстве владел двумя руками и мог в одиночку победить отряд в десять, двенадцать самураев. Что даже с одной рукой его отец все еще был велик, и противник боялся приближаться к нему. Что его отец убил своего брата, дважды бежал из плена и вырезал клан Тайра под корень, поставив точку в той войне. Едва не стал Сёгуном и отказался от этого титула сам.

Его сыну многое рассказывали о нем, и не все из тех слов было правдой, и Такеши никак не мог повлиять ни на рассказчиков, ни на то, что слышал, запоминал и понимал Таро.

С Кенджи было… проще. То ли к моменту его рождения утихли разговоры и пересуды, то ли все болтливые языки успокоились, всласть обсудив клан Минамото, но о своем великом отце Кенджи слышал и знал гораздо меньше, чем его старший брат. Все бремя быть сыном великого Такеши Минамото досталось Таро. Первым сыном. Сыном, которого ждали одиннадцать лет.

Конечно, это бремя сгибало Таро к земле.

Такеши шагнул вперед — под ногой хрустнула ветка — и сын услышал, остановил замах и обернулся, чтобы увидеть, как к нему через тренировочную площадку идет отец.

Мальчишка выглядел взъерошенным, взмыленным и совершенно несчастным: казалось, он провел здесь всю ночь, раз за разом отрабатывая движение, которое никак ему не давалось.

— Доброе утро, — первым сказал Таро, когда Такеши подошел, поклонился ему и бросил быстрый взгляд отцу за спину в сторону горизонта — солнце только-только показалось над ним.

— Разве у тебя сегодня должна быть тренировка с Мамору? — спросил Такеши, хотя прекрасно знал ответ.

— Нет, — мальчишка мотнул головой. — Я не жду Мамору-сана. Это… это я сам, — он бросил в сторону отца быстрый взгляд и отвернулся, предпочитая смотреть чуть вбок.

Он чувствовал себя неуютно, хоть и пытался это скрыть, но Такеши все равно видел: заметил и слегка приподнятые плечи, и то, как сын переступил с ноги на ногу, и как редко смотрел ему в глаза.

— Зачем?

Таро подавил вздох и поднял голову.

— У меня не получается движение запястьем. Не могу вывернуть руку, — он отозвался с явной неохотой и многое отдал бы за то, чтобы и вовсе не признаваться в своем неумении вслух. Тем более отцу. Но не ответить на его прямой вопрос он не мог.

Такеши едва заметно повел бровью. Он не помнил, чтобы Мамору или Мусасибо-сама говорили ему, что у сына что-то не получается на тренировках.

— Покажи, какое, — коротко велел он, и Таро с трудом сдержал изумление. Отец редко участвовал в его занятиях.

Он вложил в ножны затупленный тренировочный клинок и повел плечами, распрямляясь. Такеши стоял близко — на расстоянии вытянутой руки, и мальчишка чувствовал и тревогу, и радость от его присутствия. А еще страх — он ненавидел разочаровывать отца.

Таро резко вытащил меч и направил локоть в землю, чтобы выкрутить запястье и нанести скользящий удар снизу по диагонали, и, не удержав, в очередной раз уронил клинок. Он не надеялся, что сможет довести движение до конца — после нескольких десятков предшествующих провальных попыток, да еще и при отце, но все равно вздрогнул.

Такеши нахмурился. Что-то поменялось в его сыне за время поездки к Сёгуну. Он заметил, что Таро стал тише и молчаливее, еще когда они гостили в поместье Нарамаро, но у него не было времени присмотреться к мальчишке повнимательнее, чтобы понять.

— Подойди, — он сам поднял с земли меч и протянул его Таро рукоятью вперед. Когда сын шагнул к нему, Такеши положил ему руку на плечо и, развернув спиной к себе, накрыл его ладонь своей. — Теперь пробуй.

Таро послушно вытащил клинок и на этот раз ладонь отца не позволила его уронить, стиснув ему пальцы на рукояти стальной хваткой. Он дернулся от короткой вспышки боли — на миг ему показалось, что он вывихнет сейчас запястье, но уже через пару секунд с удивлением разглядывал меч, который по-прежнему держал в руке. Сзади раздался тихий смешок отца.

— Меньше думай, — сказал Такеши, отпуская сына. — Ты же не думаешь, как поднять ногу, когда идешь. Ты просто идешь. Так и меч должен стать продолжением твоей руки, и ты не должен о нем думать. Тогда не будешь ронять.

Таро едва заметно повел плечами и обернулся. Отцу легко было говорить!

Говорили, что он едва ли не родился с катаной в руке, и самураи, заставшие еще его деда, подтверждали, что маленький Такеши схватывал любое движение на лету. Таро подслушал множество подобных разговоров, и все они велись лишь потому, что он сам — и на десятую долю не так хорош с мечом, как отец! Он привык, что их постоянно сравнивали, и смирился, что сравнение было не в его пользу.

— Попробуй сам, — велел Такеши и шагнул назад, скрестив руки на груди. Он все пытался понять по выражению лица сына, чем заняты его мысли, о чем он столь напряженно размышляет этим ранним утром, что хмурит лоб.

Кивнув, Таро закусил губу и занес меч. Секундное ликование, охватившее его, когда у него получилось, испарилось без следа. Получилось не у него, а у отца, который держал его за руку и направлял во время движения. Он повторил и вновь уронил катану, чему даже уже не удивился.

Он наклонился за мечом, избегая смотреть на отца. Не так уж был не прав младший сын Сёгуна, которому он разбил нос, когда сказал, что в нем очень мало крови отца. И воинского умения.

— Идем со мной, — Такеши развернулся и медленно пошел в сторону сада, не сомневаясь, что сын последует за ним. Таро вложил катану в ножны, смахнул с лица пот, выступивший от усталости и страха, и побежал догонять отца — тот уже пересек тренировочную площадку и скрылся за деревьями.

Позади них медленно вставало солнце, и Таро обернулся несколько раз на поместье, пока бежал к отцу. Очень скоро дом оживет, и его охватит суета перед свадьбой его старшей сестры, и не стоило ли им вернуться обратно? Нехорошо, если они опоздают к трапезе, ведь матушка и Хоши будут их ждать… Но отец уходил вглубь сада, и Таро смотрел ему в спину.

Они дошли до пруда и ручья, что звонко журчал, ниспадая по камням, и Такеши остановился у поросшего камышом берега.

— Как ты думаешь, что самое важное для главы клана? — он искоса взглянул на сына, стоявшего на шаг позади.

— Быть хорошим воином, — без запинки отозвался Таро.

— Я — хороший воин? — с едва заметной усмешкой спросил Такеши, и мальчишка вскинул голову.

— Ты — великий, — просто отозвался его сын. — Все так говорят.

— Вот как, — Такеши усмехнулся уже открыто. — А «все» не говорили тебе, сколько раз я был в плену?

— Дважды, — Таро чуть склонил голову вбок, и прядь темных волос упала ему на глаза.

— Ты учил нашу историю. Знаешь, что мой брат сотворил с кланом, — он не спрашивал, но все же дождался от сына быстрого кивка. — Знаешь, почему Хоши выходит замуж в клан Асакура?

— Да, отец.

Таро опустил голову.

— Кто помог мне сбежать от Тайра во второй раз? И почему через несколько лет после войны мы едва не потеряли влияние на клан твоей матери?

Мальчишка, слегка опешивший от лавины вопросов — горьких, болезненно-острых, в замешательстве смотрел на Такеши. Он чувствовал, что может ничего не говорить — отцу не были нужны его ответы.

— То, что тебе говорят… то, что ты не так хорош, как я в твои годы, — Такеши повернулся к сыну и сжал единственной рукой плечо, заставляя смотреть себе в глаза. — Не это определит, каким главой клана ты будешь. Не то, выучишь ты эту связку, или нет. Ты должен уметь думать. Ты должен уметь думать сам.

Таро на секунду опустил взгляд. Отец упрекал его — и вполне заслуженно.

— Быть великим — недостаточно, — Такеши фыркнул и отпустил его, шагнув назад. — Я был великим воином, но я совершал такие ошибки, которые ты не сможешь и представить. Подумай над этим.

Мысли Таро путались, пока он шагал за отцом по гравийной дорожке. Он не слышал ни шума травы под ногами, ни шелеста листвы над головой, ни голосов, все громче и громче доносившихся со стороны главного дома. Он чувствовал, словно отец ждал от него чего-то — слишком пристально и внимательно смотрел на него все время, пока говорил; слишком длинные делал порой паузы между словами — чтобы он, Таро, их заполнил.

Таро нагнал отца уже у крыльца, когда вокруг суетились слуги, и стояли самураи их клана.

— Отец! — он позвал его и остановился напротив, задрав голову, чтобы смотреть в глаза. Потом втянул носом воздух, словно готовился нырнуть в ледяную воду, и резко выдохнул, произнес скороговоркой: — ЯподралсяссыномСёгунаизза…

— Помедленнее, — Такеши недовольно одернул его. — Говори медленнее, если уж решился.

— Прости, отец, — взяв себя в руки, сказал его сын. Мальчишка прочистил горло и вновь заговорил. — Я подрался с сыном Сёгуна из-за того, что он сказал, что я не достоин быть твоим сыном.

Его признание не удивило Такеши. Тот по-прежнему стоял напротив с бесстрастным выражением лица и ничего не говорил.

— Что во мне мало твоей крови. Это я начал ту драку, — добавил Таро, озадаченный его реакцией.

— Догадаться было несложно, — Такеши пожал плечами и отвлекся на спешащего к ним Мамору-сана.

Таро опустил голову, приветствуя своего наставника, и посмотрел на отца. Тот не отослал его. Значит, они еще не договорили.

— Господин! — самурай склонился и поспешно произнес. — Мы только что получили послание из приграничной деревни. В сторону поместья мчится всадник. Самураи пытались его остановить, но…

— Но? — Такеши вздернул брови. — Наш приграничный отряд не справился с воином-одиночкой? Я хочу видеть тех самураев завтра же.

— Да, господин. Но что нам делать с всадником? Стоит ли отправить людей ему навстречу?

— Откуда пришло донесение? — Такеши задумчиво огладил подбородок.

— Из северных земель, — после небольшого замешательства отозвался Мамору.

— Не нужно ее встречать. Доскачет сама, — он кивнул сам себе, хмыкнул и посмотрел на самурая. — Томоэ обещала Хоши успеть на церемонию. Мусасибо-сама тренировал ее в горах.

— Господин? — дождавшись кивка, Мамору продолжил говорить. — Не лучше ли будет все же отправить людей? Если это не Томоэ-сан…

— Ну, отправь, — Такеши вновь хмыкнул, прекрасно осознавая безнадежность затеи. Томоэ ускользнет и от этого отряда. Он коротко дернул рукой, отсылая Мамору, и повернулся к Таро, который старательно смотрел в сторону во время разговора.

— Я догадывался о причинах драки, — повторил Такеши, задумчиво разглядывая сына. — И я разочарован. Тем, что ты позволил другому мальчишке — пусть и сыну Сёгуна — тебя спровоцировать. Не его слова определяют, чей ты сын, и много ли в тебе моей крови.

— Отец, я…

Таро отвел взгляд и закусил изнутри щеки. На них уже начали искоса поглядывать — слуги и самураи — как клана, так и Асакура. Такеши и он стояли прямо напротив крыльца главного дома, и вокруг них суетилось все больше и больше людей, и каждый огибал отца и сына по широкой дуге, не смея помешать разговору или подойти слишком близко. И каждый поневоле бросал в их сторону заинтересованный взгляд: слишком уж понурым выглядел мальчишка, и слишком странным казался их разговор в центре двора в день свадебной церемонии Хоши.

— Таро, — Такеши подавил рвущийся наружу вздох. — Ты не должен был реагировать на его слова. И на слова других, что ты слышишь о себе и обо мне. Ты должен уметь думать сам.

Сын не успел ему ничего ответить, потому что вокруг них резко смолкли голоса, и стало непривычно тихо. И когда Такеши обернулся, чтобы понять причину, то увидел стоявшую в дверях Наоми. Она не выходила из комнаты последние недели. Удивление слуг было несложно понять.

— Матушка? — Таро увидел ее одновременно с отцом и поневоле шагнул вперед.

Она заметила их и улыбнулась — сразу обоим. Наоми прислонилась плечом к стене и плотнее запахнула на груди плащ в цветах клана Минамото.

— Идем. Позже договорим, — Такеши кивнул обернувшемуся на него сыну и зашагал к жене. Он не думал, что выйти утром на крыльцо — хорошая идея, учитывая, что впереди их ждал длинный день, и Наоми хотела присутствовать на всей церемонии. Но не говорить же об этом при слугах и чужих самураях.

— Доброе утро, — он поднялся на крыльцо, наблюдая, как Таро немного смущенно, но все же подставляет матери щеку для поцелуя.

Такеши усмехнулся. Он и сам когда-то был таким — а спустя время остро жалел о каждом пропущенном поцелуе, о каждом дне, когда он морщился в ответ на ласку матери.

— Здравствуй, — Наоми переводила с мужа на старшего сына внимательный взгляд. — Я слышала, что Томоэ пересекла границы клана? — спросила она.

— Кажется, да, — он кивнул с легкой усмешкой.

Томоэ ждала домой не только Хоши.

Наоми вновь взглянула на сына и нахмурилась, отчего на лбу пролегло несколько морщин. Таро старательно не показывал, но она чувствовала, что между ним и Такеши что-то не так… Что-то большее, чем наказание за драку с младшим сыном Сёгуна. Она собралась уже заговорить, пытаясь придумать, как приободрить сына, когда позади них раздались быстрые, знакомые шаги, и на крыльцо выбежала — невесте будущего главы клана Асакура не подобало так спешить! — Хоши.

— Это правда, что видели Томоэ? — выпалила она и поправила плащ, который только и успела накинуть на плечи, когда услышала от слуг долгожданную новость.

Такеши, не сдерживаясь, улыбнулся. Этим утром на крыльце главного дома поместья не хватало только маленького Кенджи, но младший сын был любителем поспать подольше.

— Правда, — вместо него ответила Наоми, любуясь горящим взглядом дочери.

— Ох! — у Хоши против воли вырвался радостный вздох. — Я так ждала ее! Я же говорила, что она успеет, она же обещала мне, — она прижалась к матери и положила подбородок той на плечо.

— Мы еще успеем встретить ее недалеко от поместья, — сказал Такеши и посмотрел на стоявшего в стороне сына. Тот перехватил его взгляд и, слегка помедлив, кивнул. — Идем, Таро.

Такеши положил ладонь на плечо сына и слегка подтолкнул его вперед и, обернувшись прежде к жене и дочери, пошел следом. Тесно прижавшись друг к другу, Наоми и Хоши с крыльца смотрели им в спины.

Его семья. Его наследие.

Поднявшееся над горизонтом солнце слепило глаза и заставляло щуриться, обещая теплый и ясный день. Таро пару раз вскидывал голову, чтобы взглянуть на отца, но Такеши смотрел прямо перед собой и шел вперед — быстро и уверенно, как он делал всегда.

На конюшне Такеши велел запрячь для них одну лошадь, и Таро спрятал довольную улыбку, склонив голову. Он давно уже не ездил верхом с отцом, но помнил, как любил это, когда был помладше. Как и всегда, он придержал жеребца и подал отцу поводья, когда тот сел верхом, и забрался следом.

Такеши направил лошадь шагом, пока они не выехали за ворота поместья, и склонился к уху сына.

— Однажды ты станешь великим главой нашего клана, — негромко сказал он, смотря вперед поверх головы Таро. — Я твой отец, и я это знаю. Ты будешь лучше меня.

— Отец, я не… я никогда так не думал… я не посмел бы, — вздрогнув, поспешно заговорил мальчишка, но был перебит Такеши.

— Я знаю, — он улыбался. — Я также знаю, о чем шепчутся самураи, какие истории рассказывают обо мне, как сравнивают тебя со мной. Это все неважно, малыш. Я вижу, как ты тренируешься и сколько учишься. Ты будешь лучше именно поэтому.

— Я не понимаю… — почему-то шепотом отозвался Таро, пытаясь обернуться и посмотреть на отца.

— Поймешь, — Такеши натянул поводья и слегка ударил пятками. — Однажды поймешь, малыш.

Перед ними распахнули ворота, и жеребец помчался вперед, оставляя за собой облако светлой пыли. Тысяча вопросов крутилась в голове у Таро, и сотня мыслей приходила на ум, но он молчал, прижимаясь спиной к отцу, и думал лишь о том, что отец сказал ему. Отец верит, что он станет великим. И Таро никогда его не подведет.

Примечания

1

имя Наоми означает «красивая, приятная».

2

Оби́ — несколько различных типов японских поясов, носимых как мужчинами, так и женщинами поверх кимоно. Женский оби достигает 30 сантиметров в ширину и 4 метров в длину, завязывается сложным большим декоративным бантом на спине, и обычно стоит дороже самого кимоно. Существуют сложные правила этикета о том, какие оби можно носить в каких ситуациях, и каким бантом их следует завязывать. На вязание некоторых сложных стилей может уйти до получаса.

3

Оби-ита — тонкое полотно, размещённое под оби для придания ему формы.

4

Хеби на японском означает «змея».

5

Аната — дорогой. Вежливое обращение японской жены к мужу.

6

Ками — в синтоизме духовная сущность, бог.

7

Штаны-хакама — традиционные японские длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку, шаровары или подрясник, первоначально носимые мужчинами. Изначально под словом «хакама» подразумевался кусок материи, обёртываемый вокруг бёдер. Хакама у мужчин крепятся на бёдрах, у женщин — на талии.

8

Нагината — дословный перевод — «длинный меч» — японское холодное оружие с длинной рукоятью овального сечения (именно рукоятью, а не древком, как может показаться на первый взгляд) и изогнутым односторонним клинком. Рукоять длиной около 2 метров и клинок от 30 до 50 см. В ходе истории стал значительно более распространенным укороченный (1,2–1,5 м) и облегчённый вариант, использовавшийся при тренировке и показавший большую боеспособность.

9

Итадакимас — дословно: я смиренно принимаю. В целом, русским аналогом является «Приятного аппетита». С этой фразы в Японии принято начинать прием пищи.

10

Эдо — старое название Токио.

11

Гэта — деревянные сандалии.

12

Они — так в японской мифологии называют демонов.

13

Фурисоде — праздничное кимоно, надеваемое исключительно редко

14

Камон (яп. 家紋, «знак дома»), также мон (яп. 紋, «знак»), монсё (яп. 紋章, монсё:, «родовое изображение») — в Японии — своего рода семейный герб. Камон является в некоторой степени оригинальным знаком рода, семьи или человека, достаточно известного, чтобы иметь личный символ

15

Сенбон — металлическая игла с остриями на обоих концах. Сенбоны часто используются в медицине для прокалывания акупунктурных точек. Они обладают небольшой убойной силой, но могут быть брошены с большой точностью. Пользователь с надлежащими медицинскими знаниями может эффективно использовать сенбон в бою, чтобы вывести из строя или даже убить свою цель, если он пытается попасть в жизненно важные точки. Чтобы эти иглы действовали более эффективно, пользователь также может отравить кончики сенбона ядовитыми веществами. Дополнительное преимущество сенбона состоит в том, что он меньшего размера, чем кунай или сюрикены, и при метании его в противника, сенбоны труднее увидеть и увернуться.

16

Минка (яп. 民家 минка, «дом простонародья») — традиционный японский дом или традиционный дом японских простолюдинов. В узком смысле термин обозначает крестьянские дома (яп. 農家 но: ка), построенные вплоть до конца эпохи Эдо.

В широком смысле термин включает как крестьянские «нока», так и городские дома «матия» (яп. 町屋) того времени, а также дома, возведённые позже в традиционном стиле и технике

17

Женщина-самурай, точнее онна-бугэйся (яп. 女武芸者?) — женщина, принадлежащая к сословию самураев в феодальной Японии и обучившаяся навыкам владения оружием.

18

Мамору означает «защитник»

19

хара — живот (яп.) вообще японцы считают именно живот сосредоточением всех жизненных сил человека и заменяют этим словом привычные нам сердцу и душу

20

в данном контексте — господин (а в целом — крупный феодал среди самураев)

21

если верить Бусидо, то смысл жизни самурая заключался в его смерти. В том, что он всегда должен помнить о смерти и, если так можно выразиться, идти к ней. Постоянное напоминание о то, что он должен умереть, помогало самураю прожить жизнь правильно. Так что Наоми здесь демонстрирует свои знания от чтения многочисленных свитков по самурайской этике, если так можно сказать, и в целом желает Такеши удачи.

22

букэ-но-онна — «женщина из класса букэ (буси): в отличие от «онна-бугэйся» не означает, что женщина реально участвовала в битвах Фухитовне с мужчинами, а лишь говорит о её происхождении и, возможно, о том, что она получила традиционный для женщины самурайского класса минимум знаний в рукопашной борьбе и фехтовании».

И насчет копья, о котором также говорила Мисаки: «Обычным для копья местом хранения было место над дверью в жилище, так как таким образом женщина получала возможность использовать его против атакующих врагов или любого незваного гостя, проникшего в дом».

23

сэппуку (яп. 切腹) (букв. «вспарывание живота»), — ритуальное самоубийство методом вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии.

Эта форма самоубийства совершалась добровольно (в тех случаях, когда была затронута честь воина, в знак верности своему даймё и в иных подобных случаях). Совершая сэппуку, самураи демонстрировали своё мужество перед лицом боли и смерти, и чистоту своих помыслов перед богами и людьми. В отличии от харакири, которое совершалось по приговору, как наказание.

В случаях, когда сэппуку должно было совершить лицо, которому не доверяли или которое было слишком опасно либо не желало покончить с собой, ритуальный кинжал (кусунгобу) заменяли веером. Совершающий сэппуку касался веером своего живота, и в этот момент кайсякунин (помощник) обезглавливал его.

24

колыбельная в одном из найденных в Интернете переводе

25

Хоши — звезда

26

1 ри = 3,927 км

27

1 тё — 109 м

28

Токи-но-коэ — боевой клич, перевода я не нашла

29

моти — японская лепёшка, раскатанная в форму. Моти делается из истолчённого в пасту клейкого риса, особого известного с давних времён сорта мотигомэ, который в процессе долгого пережёвывания приобретает сладкий вкус.

30

данго — японские шарики моти на палочке, обычно подаваемые с соусом. (в данном случае это были митараси — данго, покрытые сиропом, состоящим из соевого соуса, сахара и крахмала)

31

кайсяку — помощник при совершении обряда сэппуку (харакири). Кайсяку должен был в определённый момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. В роли помощника обычно выступал товарищ по оружию, воин, равный по рангу, либо кто-то из подчинённых (если рядом не было специального человека, назначенного властями

32

Аматэрасу, Аматэрасу-о-миками (яп. 天照大御神 Аматэрасў о̄миками, «великая священная богиня, сияющая на небе», либо «владычествующая на небе») — богиня-солнце в японской мифологии, одно из главенствующих божеств всеяпонского пантеона синто, согласно синтоистским верованиям, прародительница японского императорского рода. Считается, что первый император Дзимму был её прапраправнуком. Правительница Небесных полей Такамагахара (яп. 高天原). Согласно легенде, в прошлом император Сёму испытывал трудности с завершением Великого Восточного Храма Тодайдзи и грандиозной статуи будды Вайрочана в нём. Когда он обратился за помощью к Аматэрасу через жившего в VII–VIII веках чудотворца Гёки, богиня ответила, что она и есть будда Вайрочана. Тем не менее, скорее всего данная легенда появилась значительно позже описываемых в ней событий, так как первые её упоминания относятся ко второй половине XIII века.

Аматэрасу почитают как изобретательницу возделывания риса, технологии получения шёлка и ткацкого станка.

33

сун — единица измерения, 3,03 см

34

Басё

35

8 месяц по лунному японскому календарю; месяц (опадающей) листвы; месяц любования луной; середина осени

36

сун — 3,03 см

37

сяку — 30,3 см

38

бу — 3,03 мм

39

Название глава получила в честь 9-го месяца по японскому календарю — месяцу долгих ночей.

40

Таро — великий сын (это имя дают только первому сыну)

41

тё — 109 метров

42

ри — 3,927 км

43

Сохэй (яп. 僧兵 Со: хэй, буквально «монах-солдат») — буддийские монахи-воины феодальной Японии. В определённые моменты истории они обладали значительной властью, вынуждая тем самым имперское и военное правительства к сотрудничеству.

Они были похожи на горных аскетов ямабуси, но, в отличие от ямабуси-отшельников, сохэи обычно были организованы в крупные армии или подразделения. Наиболее известен их монастырь Энряку-дзи на горе Хиэй, неподалёку от Киото.

Много общих черт сохэй имели с монахами-воинами из Германии (см. Тевтонский орден) или другими религиозными орденами (например, таких как участие в крестовых походах; сохэй не работали как отдельные лица или даже как члены отдельных храмов, а скорее как воины большого братства или монашеского ордена).

44

приблизительный аналог перевода «метр за метром» или «шаг за шагом»

45

хираути из кости журавля — кость журавля считалась одним из самых дорогих материалов для изготовления кандзаси; хираути — шпилька с плоским закруглённым декоративным элементом. Ножка может быть раздвоенной.

46

каноко-домэ с семью сокровищами — семь сокровищ — совокупное название золота, серебра, лазурита, раковин тридакны, агата, коралла, горного хрусталя; каноко-домэ — мягкая лента, поддерживающая пучок волос на затылке.

47

сямисэн — японский щипковый трёхструнный музыкальный инструмент. Ближайший европейский аналог сямисэна — лютня.

48

Кукушка в японской поэзии традиционно связана с миром мертвых и печалью.

49

Томоэ (яп. 巴) — узор в виде закручивающейся в центр кривой, видом напоминающей запятую, изогнутую каплю или магатаму. Часто используется в японских семейных гербах (камонах). Томоэ подобен китайскому символу инь и ян, а также кельтскому трискелиону. Также является одним из символов в синтоизме и буддизме. Он символизирует воду (водоворот) и защиту от огня.

Томоэ — имя для дочери Фухито — отсылка к Томоэ Годзэн (около 1157–1247) — средневековой японской воительнице, жившей во время настоящей войны Тайра и Минамото.

50

Дзисэй — в момент крайней опасности или предчувствуя скорую смерть, когда гибель казалась неизбежной, самураи оставляли танка и хайкай — стихи, которые в Японии называют дзисэй — «стихи смерти». Признаком хорошего тона и проявлением истинно самурайского духа считалось написание дзисэй перед совершением сэппуку.

51

Автором считается Ято Ёмосити Нориканэ (перед совершением сэппуку, к которому он был приговорен за участие в нападении сорока семи верных вассалов в 1703 году).

52

Дзигай — самоубийство посредством перерезания горла исполнялось жёнами самураев.

53

Автор, к сожалению, не известен.

54

Санрику (三陸海岸, санрику-кайган) — прибрежный регион в Японии, на северо-востоке острова Хонсю.

55

Автор, к сожалению, неизвестен

56

Энгэцу — это техника «полной луны». И хотя физическое применение этой стратегии слишком теоретично, чтобы использовать его против кого-либо, кроме, разве что, самых неопытных противников, ее духовный подтекст заслуживает изучения.

Поэтому энгэцу чаще всего используется как метод тренировки, а не как боевая техника.

Выполнение энгэцу требует, чтобы фехтовальщик принял широкую внушительную стойку и медленно водил мечом по кругу. Затем без предупреждения он неожиданно атакует из любой точки описываемого круга.

Эту стратегию не часто принимают в расчет из-за слишком большого начального движения. Конечно, новичок может смутиться, впервые столкнувшись с энгэцу, но опытный фехтовальщик будет атаковать сразу же, как только меч противника уйдет с центральной лини. Однако как способ научиться мощно атаковать под любым углом, энгэцу может быть довольно ценной. Великий стратег семнадцатого века Миямото Мусаси говорил: «Сделайте свою боевую стойку повседневным положением, а повседневное положение — боевой стойкой». Это суть энгэцу.

57

Онсэн (яп. 温泉) — название горячих источников в Японии, а также, зачастую, и сопутствующей им инфраструктуры туризма — отелей, постоялых домов, ресторанов, расположенных вблизи источника

58

Кан — японская мера веса, состоит из 1.000 моммэ и равна 9,16 русск. фун. = 3,76 килограмма

59

Вака (яп. 和歌, букв. «японская песнь») — японский средневековый поэтический жанр. Название жанра вака возникло в период Хэйан для отличия собственно японского поэтического стиля от преобладавшего в то время жанра китайской поэзии канси (яп. 漢詩), знание которой было обязательно для каждого аристократа.

60

Есть два способа сидения на татами за низким столиком — «сэйдза» и «агура». «Сэйдза» — это строгая официальная поза, человек сидит на пятках, выпрямив корпус. Такеши сиджит в позе «агура» — более расслабленная поза, человек сидит, скрестив перед собой ноги (так сидеть позволено только мужчинам)

61

масляные стационарные лампы тодаи, без абажура, были основным способом освещения помещений на протяжении средних веков, с ХII до ХVI века.

62

сёдзи — в традиционной японской архитектуре это дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

63

Васи — традиционная японская бумага. Отличается высоким качеством: прочностью (практически невозможно порвать руками), белым цветом, а также характерной неровной структурой.

64

События в работе происходят примерно после 1190 года. Как раз в это время в Японии был установлен сёгунат Камакура, и первые трое сёгунов принадлежали к роду Минамото, которые основали в 1192 году один из древних городов Японии — Камакуру. Слова Такеши — косвенная отсылка этим событиям, имевшим место в реальной истории Японии.

65

Хадзуки — поэтическое название месяца 8-ой луны по старинному лунному японскому календарю, что означает «месяц опадающей листвы»

66

Дайфукумоти (яп. 大福餅) или дайфуку (яп. 大福) (букв. «большая удача») — японская сладость, небольшая рисовая булочка с начинкой, чаще всего — с анко, сладкой пастой из бобов фасоли адзуки.

67

Дзабутон (яп. 座布団) — японская плоская подушка для сидения.

Дзабутон обычно используется для сидения на полу, но его также используют, когда сидят на стуле. Обычно любое место в Японии, предназначенное для сидения на полу, должно быть для комфорта обеспечено дзабутоном. Дзабутон имеет квадратную форму с длиной стороны 50–70 см и толщиной в несколько сантиметров. Дзабутон набивают растительным пухом или хлопчатобумажным ватином. Подушки могут иметь деревянную спинку для удобства. Для сидения на дзабутоне есть две позы — «сэйдза» (человек сидит на пятках, выпрямив корпус) и «агура» (человек сидит, скрестив перед собой ноги

68

Таро с ударением на А — великий сын (это имя дают только первому сыну).

Content

Виктория Богачёва
Жена самурая

Пролог

Глава 1 Смятение

Глава 2 Первая встреча

Глава 3 Сломленная?.

Глава 4 Поединок

Глава 5 Милосердие Минамото

Глава 6 Опасность

Глава 7 Обязанности

Глава 8 Ошибки и уроки

Глава 9 Новые уроки

Глава 10 Клятва

Глава 10.(продолжение) Больше не нужно бояться

Глава 11 Просьбы и клятвы

Глава 12 Ошибка

Глава 13 Возвращение

Глава 14 Вопросы без ответа

Глава 15 Сомнения

Глава 16 Цугцванг

Глава 17 Исход

Глава 18 Выбор

Глава 19 Пустота

Глава 20 Шепот прошлого

Глава 21 Дела военные

Глава 22 Благая весть

Глава 23 Долг

Глава 24 Расплата

Глава 25 Предательство

Глава 26 Решения, которые мы принимаем

Глава 27 Встреча в поместье Токугава

Глава 28 Перемены. Часть I. Такеши

Глава 29 Перемены. Часть II. Наоми

Глава 30 Воздух свободы

Глава 31 Нагацуки. Часть 1

Глава 32 Нагацуки. Часть 2

Глава 33 Отец

Глава 34 Письмо

Глава 35 Муж и жена

Глава 36 Асакура

Глава 37 Дайго-сан

Глава 38 Игра старика

Глава 40 Песнь кукушки

Глава 41 Накануне

Глава 42 Поместье Тайра

Глава 43 После войны. Часть I

Глава 44 После войны. Часть II

Глава 45 Сёгунат

Глава 46 Поместье Минамото

Глава 47 Мирное время, тихое время. Часть I

Глава 48 Мирное время, тихое время. Часть II

Глава 49 Дела семейные

Глава 50 Отравитель

Глава 51 «С тобой я мир обрёл в разгар войны»

Глава 52 Камакура

Глава 53 Надежда

Эпилог

Примечания