Кардинал Джон Генри Ньюмен

Эссе о развитии христианского вероучения

Предисловие переводчика

Джон Генри Ньюмен — выдающийся английский католический богослов, философ и литератор XIX века. Главным предметом его философских и богословских исследований была проблема осмысления изменений, которые происходят в вероучении Церкви, ее иерархическом устройстве и практических формах жизни. Его интересовал вопрос: истинны или ложны эти постоянно происходящие изменения, нужны ли изменения вероучения, или же необходима его полная неизменность? Важными этапами для развития мировоззрения Д. Г. Ньюмена стали некоторые события его жизни. Он был одним из основных участников так называемого Оксфордского движения, которое, проповедуя «теорию Трех Ветвей» апостольского преемства Единой Кафолической Апостольской Церкви (Римской Церкви, Восточной Православной Церкви и Англиканской Церкви), стремилось обосновать равноправие Англиканской Церкви (к которой Ньюмен тогда принадлежал) с двумя другими Ортодоксальными Церквями. Англиканскую Церковь Ньюмен в то время отличал от других протестантских Церквей, он считал, что для ее равноправия с Ортодоксальными Церквями необходимо лишь укрепить ее религиозную доктрину и исправить некоторые искажения, что отразилось в Tracts for the Times, 1833–1841, Lectures on the Prophetical Office, 1837, и в других его произведениях, целью которых он ставил уменьшение протестантского либерализма в религиозной мысли Англиканской Церкви и актуализацию истины древнего Христианства. Но поиски истины и искажений привели его к смене вероисповедания, и, оставив значительный след в развитии англиканского богословия, Д. Г. Ньюмен в 1845 г. перешел в Католичество, считая его менее измененным, менее искаженным в угоду времени и более близким к святоотеческому богословию христианской Церкви, изучением которого он занимался многие годы своей жизни.

Главным трудом, в котором Ньюмен подвел итог всем своим исследованиям по данной теме, в котором он решал проблему истинности или ложности изменений, происходящих в Христианстве, является одновременно и самая известная его работа, «Эссе о развитии христианского вероучения» (An Essay on the Development of Christian Doctrine, 1845), где он сформулировал и доказал теорию развития христианской доктрины. Эта работа и представлена русскоязычному читателю.

При формулировании своей теории Ньюмен во многом опирается на труды таких известных английских богословов, как Гиббон, Барроу, Булл, Чиллингворт и др., нередко использует отличающуюся по переводу в некоторых местах Библию короля Якова при приведении цитат из Священного Писания. Иногда он пишет о Католической Церкви, как бы наблюдая ее извне, будучи в то время еще принадлежащим к Англиканской Церкви.

Обдумывая проблему неизменности, изменений и искажений в Христианстве, Ньюмен устанавливает сначала сам факт «развития» вероучения, подчеркивая, что для понимании вероучения Церкви очень важен историческй подход, которого нет у протестантов. Взгляды Ньюмена на догматическое развитие изменялись в процессе формулирования теории. Сначала он использовал идею догматического развития только для эпохи Патристики, считая любое добавление к учению Церкви в более поздние периоды только его искажением. Затем он пришел к выводу, что христианское вероучение развивалось и развивается постоянно. Развитие осуществляется следующим образом: вероучение Апостолов уже содержало в себе всю полноту божественной истины, но с течением веков оно все более разъяснялось и уточнялось. Ньюмен утверждает, что любая идея развивается в течение определенного времени, проходя через умы сразу многих людей. Христианская «идея» была воспринята соборным сознанием апостольской Церкви, отразилась в нем, и только через некоторое время стало возможным ее вербальное выражение. Именно этот процесс и происходил и поисходит в Церкви, когда она формулирует свои догматические определения.

Кардинал Ньюмен также ставит вопрос о соотношении догматического развития и «искажения вероучения». Неискаженное развитие вероучения, по его мнению, должно сохранять в себе первоначальную идею в ее абсолютной полноте и быть подтверждено временем. Он выделяет семь признаков (notes) истинного развития христианской доктрины, отличающих его от искажения (corruption):

1. Сохранение его образца (Preservation of its Type).

2. Преемственность его принципов (Continuity of its Principles).

3. Сила ассимиляции (Assimilative Power).

4. Логическая последовательность (Logical Sequence).

5. Предвидение его будущего (Anticipation of its Future).

6. Консервативное отношение к его прошлому (Conservative Action on its Past).

7. Постоянная законность (Chronic Vigour).

Перечисленные признаки для определения истинности развития христианского вероучения, согласно Ньюмену, могут использоваться только все вместе.

Главные догматические определения Христианства, созданные в первые века его существования на Вселенских Соборах, Ньюмен не подвергает сомнению. Он не сомневается даже в тех из них, которые вызывают споры и, как считается, являются причиной великой схизмы (речь идет о филиокве), но лишь объясняет смысл их появления.

Теория догматического развития Ньюмена допускает появление в Церкви абсолютно нового, на первый взгляд, знания о вероучительных истинах через последовательное выявление и формулирование новых догматов на основе существующих.

В целом, несмотря на то, что богословие кардинала Ньюмена нередко подвергается критике, его теория принята Католической Церковью. Более того, она оказала заметное влияние на все вероучение Католической Церкви и, в частности, на решения Второго Ватиканского Собора. 19 сентября 2010 г. Папа Бенедикт XVI причислил кардинала Д. Г. Ньюмена к лику блаженных.

Необходимо также сделать несколько замечаний относительно перевода.

1. Само слово развитие в переводе всегда в единственном числе, но Ньюмен употребляет это слово, как правило, во множественном числе (developments), что очень важно отметить, потому что Ньюмен предполагает развитие сразу во многих умах и во многих направлениях.

2. Ньюмен все время пишет о Католической Церкви, но Catholic переведено в разных местах как Католическая, Вселенская или Ортодоксальная Церковь, в зависимости от контекста.

3. Ради расширения круга читателей данной книги:

— добавлены ссылки на цитаты из Священного Писания, упоминаемые в тексте, в том числе, на Библию короля Якова;

— приведены значения некоторых терминов, употребляемых в католическом богословии;

— переведены некоторые латинские слова и выражения, используемые автором;

— приведен список философов и богословов, имена которых упоминались в тексте.

Надеюсь, что книга будет полезна не только для специалистов, но и для широкого круга читателей, интересующихся развитием традиционного Христианства и религии в целом.

Малимонова С. А.

Введение

Христианство в истории.

Историческое Христианство как не Протестантизм.

Англиканская гипотеза.

— Правило Винсента Леринского.

— Учение о Троице.

— Чистилище и Первородный грех.

— Евхаристия и Папское Верховенство.

Другая гипотеза: Disciplina Arcani[1].

Разрешение затруднений.

Примечания.

1

Христианство существует достаточно долго в мире, чтобы определить наше отношение к нему, Христианство — факт мировой истории. Его дух и характер, его вероучение, принципы и задачи не могут рассматриваться как вопросы частного суждения или мнения без того, чтобы мы разумно не приняли само Христианство во внимание как государственные институты Спарты или как религию Мухаммеда. В самом деле, Христианство можно законно сделать темой для исследований, выяснить, каково его этическое и политическое превосходство, какое место его идеи и факты занимают в ряду идей и фактов, которыми мы обладаем, будь то божественные или человеческие, оригинальные или компилятивные, или те и другие вместе, насколько эти идеи благоприятны для цивилизованного мира или для литературы, и является ли Христианство религией на все времена или только для определенного состояния общества. Все эти вопросы основаны на фактах или на признанных объяснениях этих фактов, и они принадлежат к области мнений; однако, они относятся к какому-то факту, обращаются к какому-то определенному факту, который должен быть установлен, как и другие факты, и, несомненно, все эти вопросы должны быть выяснены, чтобы свидетельство многих веков не стало бессмысленным. Христианство не является просто теоретическим или монастырским учением. Оно уже давно вышло за рамки буквы документов и рассуждений отдельных умов и стало общественным достоянием. Его голос «по всей земле прошел»[2], и его слова дошли «до пределов вселенной»[3]. Оно с самого начала имело объективное существование, оно охватывало огромное множество людей. Его дом всегда находился в мире, и чтобы понимать, что же оно собой представляет, мы должны искать его в мире и прислушиваться к свидетельствам мира о нем.

2

В последнее время получила широкую известность гипотеза, что Христианство якобы не является частью истории, что оно в каждом человеке разное, и каждый человек имеет мнение о том, что есть Христианство, и нет ничего более этого, и что поэтому Христианство является фактически собирательным названием группы или семьи конкурирующих религий, всех вместе взятых, религий, расходящихся друг с другом, но претендующих на одно и то же имя, не потому, что у них не может быть одного и того же вероучения, общего основания для них, а потому, что для них здесь и там могут быть найдены определенные совпадения, одни или другие, с помощью которых каждая из этих религий, в свою очередь, связывает то или иное завершенное учение. С другой стороны, иногда считается или подразумевается, что все существующие конфессии Христианства неправильные, что ни одна из них не представляет учение так, как учил Христос и Его Апостолы, что первоначальная религия постепенно разложилась и стала безнадежно испорченной, более того, что она умерла во время своего рождения и была немедленно заменена подделками, которые взяли себе ее имя, унаследовав, в лучшем случае, лишь некоторые фрагменты ее вероучения, а скорее, могут даже сказать, ничего не унаследовав из ее вероучения, т. к. оно либо само распались, либо умерло, и поэтому историческое Христианство не имеет самостоятельной сущности, но с самого начала оно было не более чем простой компиляцией доктрины и практики из внешних производных, т. е. из восточных религий, Платона, политеистических источников, Буддизма, Ессейства, Манихейства. Или, есть еще идея, что истинное Христианство до сих пор существует, но оно скрыто и замкнуто в сердцах избранных, или, есть еще другая идея, что как литература или философия оно не достоверно, оно не гарантировано было Откровением с Небес, а было лишь одним из всевозможных отдельных сведений о Верховном Существе и человеческом долге, которые неведомое Провидение посылает нам обычно в природе или в мире.

3

Подобные взгляды на Христианство означают, что нет достаточного корпуса исторических доказательств, который бы опровергал или хотя бы превосходил какое-то количество свободных и независимых гипотез о нем. Но это, конечно, не является очевидным, а само требует доказательств. И до тех пор, пока положительные доводы, основанные на фактах, не будут приведены к обратному, наиболее естественные гипотезы, наиболее приемлемые для нас методы исследования параллельных случаев, превосходящие все другие, будут основаны на том, что общество христиан, оставленное Апостолами на земле, принадлежало к той религии, которую Апостолы передали им; что внешняя преемственность названия, вероисповедания и Причастия доказывает действительную преемственность учения; что как Христианство начиналось с того, что проявляло себя в определенной форме по отношению ко всему человечеству, так оно и продолжало таким же образом проявлять себя, тем более, принимая во внимание, что пророчество уже определило, что оно должно было стать силой, проявленной в мире и стоящей выше мира, а это те самые особенности, которые точно выражают то, за что историческое Христианство получило свое имя. И не будет невероятным предположением, скорее, просто воздержанием от бессмысленного допущения принципа, который обязательно привел бы нас к самому досадному и нелепому скептицизму, принять как должное, до доказательства противоположного, что Христианство второго, четвертого, седьмого, двенадцатого, шестнадцатого и промежуточных веков, по своей сути, и есть та самая религия, о которой Христос и Его Апостолы учили в первом веке, каковы бы ни были изменения, во благо или во зло, которые с течением лет или из-за перемен в человеческих делах повлияли на него.

Конечно, я не отрицаю теоретическую возможность чрезмерных изменений. Известно, что существует также идея замещения, предполагающая существование фальшивого Христианства, якобы вытеснявшего настоящее с помощью ловких нововведений в разные периоды, в разных местах и разными людьми, и это происходило до тех пор, пока, согласно поговорке, «лезвие» и «рукоятка» не поменялись местами, и Христианство не потеряло истинную сущность без потери преемственности. Onus probendi[4] у тех, кто утверждает, что так предполагать противоестественно, ведь способность сомневаться не служит оправданием для неверия.

4

Соответственно, некоторые авторы продолжают приводить исторические доводы в пользу того, почему они отказываются апеллировать к истории. Они утверждают, что когда они начинают изучать документы и литературу Христианства прошлых времен, они находят его доктрины так по-разному представленными и так непоследовательно изложенными, что как бы ни естественно было их считать априорными, это невозможно, что, на самом деле, бесполезно искать в истории суть того Откровения, которого было удостоено человечество, что христиане не могут быть христианами историческими, даже если бы они этого захотели. Они говорят, по словам Чиллингворта: «Есть Папы против Пап, Соборы против Соборов, одни Отцы Церкви против других Отцов, некоторые же Отцы противоречат сами себе, есть согласие Отцов одного века против согласия Отцов другого века, Церковь одного века против Церкви другого века». Таким образом, подобные авторы заявляют, что вынуждены возвращаться к Библии, как к единственному источнику Откровения, и опираться на свои личные частные суждения как единственного толкователя вероучения. Этот справедливый аргумент, если он может быть прокомментирован, дает мне сразу начальную тему данного Эссе. В мои цели не входит осудить искажения, как это может быть сделано, каждого отдельного положения такого широкого обвинения умного, но поверхностного автора, но я считаю, что невозможно отрицать все, что Чиллингворт говорит о недостатках исторического Христианства. Напротив, я признаю, что есть определенные очевидные изменения в вероучении, которые должны быть объяснены, поэтому я начну с них, но затем я буду пытаться объяснить необходимость этих изменений для вероучения с точки зрения сохранения его единства, направленности и последовательности.

5

Прежде чем приступить к этой работе, я выскажу одно замечание относительно Чиллингворта и его последователей. Предположим, они могут критиковать историю, но тогда и факты истории, несомненно, могут возразить против них. Я допускаю также, что история могла бы быть более ясной в этом великом вопросе, чем она есть на самом деле. Это не слишком большое допущение. История — не вероучение и не катехизис, она дает скорее уроки, чем правила. Но все же, никакой индивид не может отклонить от курса основное учение в его сущности, будет ли он принимать его или усомнится в нем. Четкие контуры и обширные скопления цвета поднимаются из записей прошлого. Эти записи могут быть неясными, могут быть несовершенными, но они являются окончательными. И, по крайней мере, несомненно: чему бы история ни учила, чем бы она ни пренебрегала, что бы она ни преувеличивала или ни преуменьшала, что бы она ни говорила, утверждая или отрицая, но, во всяком случае, историческое Христианство не является Протестантизмом. Если когда-либо была истина, она была в историческом Христианстве.

И Протестантизм всегда чувствовал именно так. Я не имею в виду, что каждый протестантский писатель так считал, ибо сначала было в моде, по крайней мере, в качестве риторического аргумента против Рима, обращаться к прошлым векам вообще или к некоторым из них, но Протестантизм в целом чувствует и чувствовал именно так. Это видно и в их решимости обойтись без исторического Христианства вообще и в обосновании Христианства на одной Библии: люди никогда не отодвинули бы историческое Христианство в сторону, если бы они не потеряли надежду на него. Об этом свидетельствует долгое пренебрежение церковной историей в Англии, которое преобладает даже в английской Церкви. Англиканская религия едва ли признает факт двенадцати долгих веков, которые лежат между Соборами в Никее и Тренте, за исключением случаев использования одной или двух цитат, чтобы проиллюстрировать свои сумасбродные толкования некоторых пророчеств Святых Павла и Иоанна. Печально это говорить, но главным и, пожалуй, единственным английский автором, который имеет какие-либо претензии быть церковным историком, является неверующий Гиббон. Чтобы быть погруженным в историю, нужно перестать быть протестантом.

6

И эта полная несовместимость между Протестантизмом и историческим Христианством является очевидным фактом, независимо от того, рассматривается последнее в его более ранние или более поздние века. Протестанты так же мало принимают Доникейский период, как и Посттридентский. У меня есть в другой работе наблюдение на это обстоятельство: «Протестант должен признать, что если такая система доктрин, которую он сейчас выдвигает, когда-либо существовала в древние времена, то она была полностью сметена потопом, внезапно, безмолвно, и без памяти, как будто ливнем в ночи и крайне сильным, промачивающим, вздымающим вверх, уносящим прочь всякий остаток того, что формирует фундамент Церкви, прежде петушиного крика на рассвете; так что, „когда они подняли бы утром“ ее истинное семя, они „были бы уже все мертвы как трупы“, умерли и погребены, и без надгробного камня, „…и покрыло их море: они погрузились, как свинец, в великих водах“[5]. Странные антигерои, в самом деле, есть в начале судьбы Израиля! Итак, враги были утоплены, „… и увидели Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря“[6]. Но теперь, кажется, вода вышла бы как наводнение „изо рта змея“[7], и накрыла бы всех очевидцев, так что даже их трупы не лежали бы „на улицах великого города“[8]. „Пусть он возьмет то, что ему нравится в учении: свой собственный взгляд на праведность, на соблюдение норм и правил, на религиозные предрассудки, свое собственное понятие веры или духовности в религиозном культе, свое понимание силы Таинств или главные авторитеты, или видимую Церковь, или свое собственное учение о божественной действенности Писания как единственного назначенного инструмента религиозного учения, и пусть он считает, что далекая древность, которая дошла до нас, поддерживает его в этом“. Но нет, он должен допустить, что предполагаемый ливень сделал свое дело, и, в свою очередь, исчез сам, был поглощен землей также безжалостно, как сам был беспощаден» [1].

То, что Протестантизм, таким образом, не есть историческое Христианство, легко определить, но возражение — плохой ответ в споре о существовании какого бы то ни было факта преуменьшения или преувеличения у таких авторов, как Чиллингворт. Если он столкнулся с конкретным и растущим затруднением, которое может претендовать на реальный ответ, мы должны определить, с одной стороны, по-прежнему ли Христианство представляет для нас определенное ясное учение свыше, или же его утверждения время от времени настолько необычно не соответствуют изначальному вероучению, что мы неизбежно должны обращаться к нашему собственному суждению, чтобы индивидуально определять, что есть откровение Божие или, скорее, было ли какое-либо откровение вообще.

7

Здесь я соглашаюсь с противниками исторического Христианства в том, что действительно можно найти на протяжении 1800 лет его существования некоторые явные несоответствия и изменения в его вероучении и культе, такие, которые неизменно привлекают внимание всех, кто исследует его. Они не являются достаточными, чтобы противоречить общему характеру и направлению религии, но они поднимают вопрос о том, как они появились и что они означают, и в результате, они составляют содержание нескольких гипотез.

Одна из гипотез состоит в том, что Христианство изменялось с самого начала и постоянно приспосабливалось к обстоятельствам разных периодов и времен, однако трудно понять, как такой взгляд совместим с особой идеей Откровения истины, и фактически ее сторонники более или менее отказались или стремятся отказаться от сверхъестественного в Христианстве, так что мы на этой гипотезе не останавливаемся.

Вторая и более правдоподобная гипотеза — это та самая гипотеза от англиканских богословов, которые примиряли и приводили в соответствие рассматриваемые явления путем отсечения и отвержения, как испорченных, всех обычаев, направлений, мнений и принципов, которые не утверждены в первые времена Христианства. Они настаивают, что история сначала представляет нам чистое Христианство на Востоке и Западе, а затем оно становится искаженным, и далее, конечно, в их обязанности входит провести черту между тем, что искажено, и тем, что осталось чистым, и установить периоды, в которые происходили различные изменения от хорошего к плохому. Принцип разграничения, подходящий для этой цели, они считают, что нашли в изречении Винсента Леринского, что Богооткровенное и Апостольское учение есть «quod semper, quod ubique, quod ab omnibus»[9], и это принцип, безошибочно отличающий во всей области истории авторитетное учение от мнения, отвергающий то, что ошибочно, объединяя и формируя богословие. Такой взгляд, что «Христианством является то, что было всегда, везде и для всех», является безусловным обещанием разрешения затруднений и объяснения смысла истории. Что может быть более естественным, чем то, что божественное и телесное в человеке должно говорить иногда от самого себя, иногда в согласии с традицией? Что более естественно, чем то, что каждый человек говорит многое импульсивно или от волнения, или в качестве предположения, или из-за неведения? Что может быть более достоверным, чем то, что все говорящие должны были быть наставлены и катехизированы в Символе веры Апостолов? Что может быть более очевидным, чем то, что сказанное ими было их собственным, своеобразным и отличалось от того, что также высказывали как частное и личное мнение их братья? Что более убедительно, чем то, что вероучение, которое было общим для всех сразу, было на самом деле не их собственным, а общественным достоянием, в котором они нашли общий интерес, и которое было доказано через совпадение многих свидетельств, исходящих из Апостольского источника? Итак, здесь мы имеем легкий и простой способ привести различные сведения из церковной истории в соответствие с той априорной вероятностью, которой ничто, кроме ее действительных вариаций, не могло бы заставить нас пренебречь. Здесь мы имеем точные и достаточные основания того, почему мы должны брать многое из ранних веков, пока не обращая внимания на более поздний период, того, почему мы должны признать одни доктрины, а не другие, почему англикане должны отклонить Символ веры Пия IV[10] и принять Тридцать Девять Статей[11].

8

Таково правило исторической интерпретации, которое было открыто в английской школе богословия, оно содержит великие истины, предлагает понятный принцип и имеет разумное выражение. Это подходящий, или, как можно еще сказать, родной для англиканского ума принцип, который занимает среднюю позицию, не отказываясь от Отцов Церкви и не признавая Папу. Этот принцип основывает простое правило, с помощью которого можно измерить ценность каждого исторического факта и, тем самым, он обеспечивает защиту против Рима, одновременно начиная атаку на Протестантизм. Таков этот принцип в предполагаемой перспективе, но трудность заключается в применении его в конкретных случаях. Правило более пригодно для определения того, что не является Христианством, чем того, что является им, оно беспроигрышно против Протестантизма, в каком-то смысле оно действительно неопровержимо против Рима, но в том же самом смысле оно неопровержимо и против Англиканства. Оно наносит удар Риму через Англиканство. Оно допускает интерпретацию одним из двух способов: если это правило сузить с целью опровержения Католического Символа веры Папы Пия, оно становится также возражением против учения Святого Афанасия, а если оно будет признавать доктрины, на которых основывается Англиканская Церковь, то оно уже не исключает некоторых доктрин Рима, которые Англиканская Церковь отрицает. Оно не может одновременно осуждать Святого Фому и Святого Бернарда и защищать Святого Афанасия и Святого Григория Назианзина.

Этот общий недостаток в пригодности правила осознают те, кто обращается к нему. Как сказал один автор: «Правило Винсента не имеет математического или наглядного характера, но имеет нравственный характер и требует практического суждения и здравого смысла, чтобы применить его; например, что подразумевается под „верят всегда“, это означает в каждом столетии или каждый год, или каждый месяц? Или „везде“ означают в каждой стране или в каждой епархии? А „согласие Отцов“ требует от нас приводить прямое свидетельство каждого из них? Сколько Отцов, сколько мест, сколько случаев нужно для выполнения условия? Следовательно, это условие, которое никогда не может быть выполнено полностью. Правило допускает разное и неравноценное применение его в различных случаях; и какая степень его применения достаточна, должно быть определено теми же принципами, которые определяют наше поведение в жизни, которые направляют нас в политике, торговле или войне, которые ориентируют в принятии Откровения в целом (и которые мы имеем лишь вероятность обнаружить), чтобы верить в существование разумного Творца» [2].

9

Так много допускает этот автор, и затем он добавляет: «Это, несомненно, характеристика канона Винсента, но порекомендую ее только последователям школы Батлера из-за их согласия с аналогией по природе; однако, она дает готовую лазейку для тех, кто не хочет, чтобы его убедили, и этой лазейкой протестанты и католики не замедлят воспользоваться».

Таков стиль полемистов, тех, кто намерен более нападать на других, чем защищаться, как если бы подобные лазейки не были необходимы для англиканского богословия.

В другом месте он говорит: «Нет ни малейшего основания утверждать, что Отцы Церкви считали ортодоксальной истиной то, что Святой Петр и его преемники были и остаются универсальными Епископами, так что у них весь христианский мир находится в одной епархии, а другие Апостолы и Епископы этого не имели и не имеют» [3]. Наиболее истинно предположение, что для того, чтобы доктрина считалась ортодоксальной, она должна быть официально установлена Отцами Церкви, как правило, с самого начала; однако, если основываться на таком понимании, то доктрина об апостольской преемственности в епископском порядке «не имеет ни малейшего притязания быть католической истиной».

Также не был этот автор лишен ощущения особой трудности своей школы, и он делает попытку соответствовать ей через отрицание. Он пожелал отстаивать то, что священные доктрины, принятые Англиканской Церковью в ее Статьях, были преподаны в первохристианские времена с определенностью, которую никто не мог бы представить связанной с характеристиками Римской Церкви.

«Мы с уверенностью утверждаем, — говорит он в другой публикации, — что в Афанасьевском Символе веры нет ни одной статьи о Воплощении, которая не была бы предвосхищена в споре с гностиками. Нет такого вопроса, поставленного аполлинарианской или несторианской ересью, который не мог бы быть разрешен, согласно трудам Игнатия, Иринея и Тертуллиана» [4].

10

Допустим, что вышеприведенное мнение автора — истина. Может действительно быть истинным или, по крайней мере, признаем сейчас истинным, что существовал консенсус в Доникейской Церкви о доктрине Единосущия и Совечности нашего Господа со Всемогущим Отцом. Допустим, что весь круг учения о нашем Господе последовательно и единообразно признавался в первоначальной Церкви, хотя и не был утвержден формально на Соборах. Но, безусловно, иначе будет обстоять дело с ортодоксальной доктриной о Троице. Я не вижу, в каком смысле можно сказать, что существует консенсус первых богословов в ее пользу, консенсуса нет также для некоторых доктрин Римской Церкви, которые будут упоминаться в настоящее время. И этот момент автор вышеприведенных отрывков должен был бы более отчетливо представить себе и более тщательно продумать; но он, похоже, фантазирует о том, что Епископ Булл доказал изначальность вселенского учения о Святой Троице, также как и о Господе нашем.

Теперь следует четко понимать, что должно быть доказано теми, кто будет это утверждать. Конечно, сама доктрина о божественности нашего Господа отчасти подразумевает, а отчасти выдвигает учение о Троице, но вывод и следствия принадлежат к другому классу аргументов, которые еще не были приняты во внимание. Высказывания отдельного Отца Церкви или богослова могут, безусловно, иметь очень важный характер, но один богослов не равен Catena[12]. Мы должны принимать во внимание все вероучение, установленное Церковью. Ортодоксальная истина состоит из ряда отдельных положений, каждое из которых, если оно будет сохранено в ущерб остальным, является ересью. Итак, чтобы доказать, что все Доникейские авторы учили о догмате Святой Троицы, недостаточно установить, что каждый из них, однако же, пошел достаточно далеко, чтобы не стать еретиком; недостаточно доказать, что один занимал позицию, что Сын есть Бог (ибо так поступали савелиане, а также македониане), а другой — что Отец не Сын (ибо так поступали ариане), а третий, что Сын равен Отцу (ибо так и сделали тритеисты), а четвертый, что существует только один Бог (ибо так поступали унитариане), недостаточно, чтобы многие были приверженцами хоть в каком-то смысле тройной власти в идее Всевышнего (ибо так поступали почти все ереси, которые когда-либо существовали, и не могли не делать этого, если они принимали Новый Завет); но мы должны показать, что все эти заявления одновременно, как и другие, изложены таким количеством отдельных свидетельств, которые справедливо могут составлять «консенсус богословов». Действительно, последующее исповедание доктрины во Вселенской Церкви создает презумпцию того, что она реализовалась еще до ее официального установления, и что справедливо толковать ранних Отцов через более поздних. Это действительно так и допускает применение к некоторым другим доктринам, кроме доктрины Пресвятой Троицы в Единстве. Но здесь так же мало места для таких априорных вероятностей, как и для аргументации из внушений и намеков для точного и императивного quod semper, quod ubique, quod ab omnibus[13], как это обычно понимается английскими богословами и ими используется против поздней Церкви и Папского Престола. То, что мы имеем право спросить, если мы обязаны действовать в соответствии с правилом Винсента в отношении догмата о Троице, так это то, достаточно ли того количества Доникейских заявлений, каждое из которых должно было бы явно предвосхищать Афанасьевский Символ веры.

11

Теперь обратимся к основным фактам этого дела, апеллируя к которым я не должен приписывать какую-либо ересь святым людям, чьи слова не всегда были достаточно полными или точными, чтобы исключить обвинения. Во-первых, в вероучении ранних веков Христианства вообще нет ни одного упоминания об ортодоксальной доктрине. Оно действительно упоминают о Трех, но то, что есть какие-либо тайны в учении, что Три суть Одно, что Они равны, совечны, сотворят, всемогущи, непостижимы, оно не утверждает, и этого никогда не может быть найдено в нем. Конечно, мы верим, что оно подразумевают это, или, скорее, имеет это в виду. И не дай Бог нам поступать иначе! Но ничто в простой букве этих документов не приводит к такому убеждению. Чтобы придать их букве более глубокий смысл, мы должны интерпретировать ее через те времена, которые наступили позднее.

Кроме того, есть один и только один доктринальный Собор в Доникейский период. Он был проведен в Антиохии в середине третьего века по случаю зарождающихся новшеств сирийской еретической школы. Когда собралось Отцы, они по разным причинам осудили или, по крайней мере, отклонили, когда дело дошло до спора, слово «Homoüsion»[14], которое впоследствии стало в Никее специальным символом Вселенской Церкви против Ария [5].

Кроме того, шестью великими Епископами и Святыми Доникейской Церкви были Святой Ириней Лионский, Святые Ипполит, Киприан, Святой Григорий Чудотворец, Святой Дионисий Александрийский, Святой Мефодий. Из них Святой Дионисий обвиняется Святым Василием в том, что он посеял первые семена Арианства [6], а Святым Григорием в том, что тот же ученый Отец допускал использование выражений, касающихся нашего Господа, которые он оправдывает только в молитвах о материальных вещах [7]. Святой Ипполит говорит так, как если бы он ничего не знал о Вечном Сыновстве нашего Господа [8]; Святой Мефодий говорит неправильно, по крайней мере, о Воплощении [9], а Святой Киприан не занимался теологией вообще. Такова неполнота сохранившихся толкований этих истинных Святых и, в свое время, верных свидетелей Вечного Сына.

С другой стороны, Афинагор, Святой Климент, Тертуллиан и оба Святых Дионисия, казалось бы, единственные авторы, язык которых в любое время является достаточно точным и систематическим, чтобы напоминать нам об Афанасьевском Символе Веры. Но если мы ограничим наш взгляд на учение Отцов тем, что они прямо утверждали, Святителя Игнатия можно рассматривать как patri assian[15], Святого Иустина — как арианина, а Святого Ипполита — как фотинианина.

И наконец, есть три великих автора-богослова Доникейского периода: Тертуллиан, Ориген и, мы можем добавить, Евсевий, хотя он жил в четвертом веке. Тертуллиан является неортодоксальным в учении о божественности нашего Господа [10], и действительно, в конце концов, он совсем впал в ересь или раскол, Ориген, по крайней мере, подозреваем, и его должно защищать и объяснять, а не цитировать в качестве свидетеля ортодоксальности, а Евсевий был полуарианин.

12

Более того, можно усомниться в том, что какой-либо Доникейский Отец, отчетливо утверждает единство или соравенство Трех Лиц, за исключением, возможно, неортодоксального Тертуллиана, и то, главным образом, в произведении, написанном после того, как он стал монтанистом [11]; однако, чтобы доказать правомерность антиримского использования quod semper &c., несомненно, мы не должны обойти вниманием эти великие предметы вероучения, доказанные в более позднее время.

Нужно заметить, что Епископ Булл допускает, что «почти все древние ортодоксы, которые предшествовали Арию, были внешне несведущи относительно невидимой и непостижимой (immensam) природы Сына Божия» [12], т. е. догмата, особо проповедуемого в Афанасьевском Символе веры под санкцией анафемы.

Следует спросить, сколько прямых и буквальных свидетельств Доникейские Отцы дают о божественности Святого Духа? Заметим только, что Святой Василий в четвертом веке, поняв, что если он отчетливо назовет третье лицо в Святой Троице именем Бога, то он будет выдворен из Церкви арианами, демонстративно воздерживался от этого в случае, когда его враги за ним следили, и потому Святой Афанасий, когда некоторые ортодоксы указывали на это, держал его сторону [13]. Может ли это быть похоже на поведение какого-либо истинного христианина, не говоря уже о Святом, в более позднее века? То есть, каково бы ни было истинное объяснение этого, не наводит ли оно нас на мысль, что свидетельство тех ранних времен очень неблагоприятно для применения правила Винсента?

13

Позвольте ни на минуту не допустить, что я ставлю под сомнение ортодоксальность ранних богословов или убедительность их свидетельств среди частных исследователей, но я пытаюсь защитить этих богословов от пристрастной интерпретации правила Винсента, которая необходима для того, чтобы сделать его приемлемым против Римской Церкви. А теперь, что касается положительных доказательств, которые эти Отцы выдвигали в защиту ортодоксального учения о Троице, они были изложены доктором Бертоном и разделяются на две части. В первой части — общее приписывание славы Трем Лицам вместе, как Отцами, так и Церковью, и это непрерывная традиция с древнейших времен. Вторая часть — отдельные заявления Отцов, и мы находим слово «Троица», используемое Святым Феофилом, Святым Климентом, Святым Ипполитом, Тертуллианом, Святым Киприаном, Оригеном, Святым Мефодием; а Божественное Circumincessio[16], наиболее характерная часть католической доктрины, и единство силы или сущности, провозглашаются с большей или меньшей отчетливостью Афиногором, Святыми Иринеем, Климентом, Тертуллианом, Святым Ипполитом, Оригеном и Святыми Дионисиями. Это есть в значительной степени все доказательства.

14

Возможно, кто-то скажет, что мы должны взять Доникейских Отцов в целом и интерпретировать их одного через другого. Такая интерпретация будет предполагать, что все они принадлежат к одной школе, которую, несомненно, они и составляют, но которая в полемике есть вопрос для доказательства; но сомнительно, что даже такой метод укрепляет доказательство. Например, что касается второй главы положительных доказательств знаменитого доктора Бертона, получается, что Тертуллиан является самым правильным и совершенным из этих Отцов в своем утверждении ортодоксального вероучения. «Вряд ли это возможно, — говорит доктор Бертон, после цитирования отрывка, — ибо сам Афанасий, т. е. составитель Афанасьевского Символа веры, представляет учение о Троице в более сильных выражениях, чем эти» [14]. Тертуллиана следует считать неортодоксальным из-за его учения о предвечном рождении нашего Господа [15]. Можно применить этот пример и по отношению к другим Отцам, и тогда мы придем к выводу, что даже самые точные формулировки — не более чем слова, они не гарантируют ничего, кроме самих себя, и совместимы с ересью, потому что четко не протестуют против нее.

И к тому же, что касается аргумента, выводимого из Доксологий[17], не следует забывать, что один из отрывков из Святого Иустина Мученика включает в себя поклонение Ангелам. «Мы почитаем и поклоняемся, — он говорит, — Ему и Сыну, который пришел от Него и учил нас всему этому, и воинству добрых Ангелов, которые следуют за Ним, и подобны Ему, и Пророческому Духу» [16]. Унитариане могут возразить на этот отрывок, что слава и поклонение, которое ранняя Церковь воздавала Господу нашему, не были более определенными, чем те, которые Святой Иустин был готов допустить для творений.

15

Итак, уже много сказано о доктрине Святой Троицы. Перейдем к другому примеру. Есть две доктрины, которые, как правило, связывают с именем Отца четвертого и пятого веков, которые могут казаться довольно определенными или, по крайней мере, хотя бы частично засвидетельствованными до этого времени, это доктрины о Чистилище и о Первородном грехе. Изречение Винсента признает обе доктрины или обе исключает, в зависимости от того, как оно использовано, если используется аристотелевское «лесбийское правило», тогда, как и хотели бы англикане, может быть признана доктрина Первородного греха и исключена доктрина Чистилища.

С одной стороны, некоторые представления о страдании, ущербе или наказании после этой жизни, в случае умершего праведника, или другие неопределенные формы доктрины Чистилища поддерживаются почти с полным единодушием в первые четыре века Церкви, хотя одни Отцы заявляли о ней более открыто и решительно, чем другие. Таково, как показывают тексты, вероисповедание Святого Климента Александрийского, Тертуллиана, Святой Перпетуи, Святого Киприана, Оригена, Лактанция, Святого Хилария, Святого Кирилла Иерусалимского, Святого Амвросия, Святого Василия, Святых Григория Назиназина и Григория Нисского, Святого Иоанна Златоуста, Святого Иеронима, Святого Паулина и Святого Августина. С другой стороны, есть определенное согласие Отцов первых веков в том, что человечество имеет некоторый ущерб из-за греха Адама.

16

Далее, когда мы рассматриваем две доктрины более отчетливо, доктрину, что между смертью и Судом Божиим есть время или состояние наказания, и доктрину, что все люди, естественно рожденные от падшего Адама, в результате рождения лишены первоначальной праведности, мы находим, с одной стороны, некоторых, таких как Тертуллиан, Святая Перпетуя, Святой Кирилл, Святой Хиларий, Святой Иероним, Святой Григорий Нисский, насколько можно судить по их словам, которые, несомненно, провозглашают доктрину Чистилища; в то же время, никто не скажет, что есть свидетельства Отцов, такие же убедительные, о доктрине Первородного греха, хотя трудно сделать какие-либо определенные заявления об этом без обсуждения этой темы.

По вопросу о Чистилище существовало, если говорить в целом, две школы мнений: греческая, которая предполагала в последний день испытание огнем, через который все должны будут пройти, и африканская, более похожая на нынешнюю доктрину Римской Церкви. Таким образом, было два основных взгляда на Первородный грех: греческий и африканский или латинский. В греческой школе хорошо известно воззрение Хукера, хотя его и не следует понимать буквально: «Ересь свободы воли была как мельничный жернов на шее пелагиан; будем ли мы, таким образом, неизбежно выносить смертный приговор для всех тех Отцов в Греческой Церкви, которые, будучи убежденными в этой ереси, умерли в этом заблуждении?» [17]. Епископ Тейлор, выступая против противоположной доктрины, приводит такое же свидетельство: «Первородный грех, как его обычно излагают, не являлся доктриной первоначальной Церкви, но когда Пелагий основал свое направление, Святой Августин был так зол, что он разрушил это направление. И действительно … я не думаю, что джентльмены, которые выдвигают против меня мнение Святого Августина, правильно считают, что я исповедую себя последователем тех Отцов, которые были до него, и которых Святой Августин оставил позади, как и я, в этом вопросе» [18]. То же самое утверждают или допускают Ессениус, Петавиус и Уолч [19], люди таких разных школ, что мы можем уверенно взять их согласие в этом вопросе в качестве доказательства этого факта. Последний писатель после рассмотрения свидетельств Отцов, одного за другим, приходит к выводу о том, что, во-первых, «Греческая Церковь недостаточно оценила Августина, за исключением его учения о том, что от греха Адама пришла смерть, а также (после времени Мефодия) чрезвычайная и противоестественная чувственность», далее, что «Латинская Церковь подтвердила, кроме того, что испорченная и нечистая душа Адама через поколения, была утверждена в его потомстве» [20]; и наконец, что ни греки, ни латиняне не взяли доктрину о вменении в вину. Можно отметить, кроме того, что, несмотря на убедительное высказывание Святого Павла по этому вопросу, доктрина о Первородном грехе не появляется ни в Апостольском, ни в Никейском Символе веры.

17

И еще один дополнительный пример может быть представлен как образец многих других. Я прихожу к одному из наших алтарей, чтобы принять Святую Евхаристию, и у меня нет сомнений относительно Дара, который содержит это Таинство, я исповедую свою веру и делаю духовные шаги, в которых я уверен. «Христос присутствует здесь вследствие Освящения, которое является прерогативой Священников, Священниками становятся через Рукоположение, и Рукоположение следует по прямой линии от Апостолов. Каковы бы ни были другие наши злоключения, каждое звено в нашей цепи является безопасным, у нас есть Апостольское Преемство, у нас есть правильная форма посвящения, поэтому мы наделены большим Даром». Здесь у меня появляется вопрос: «Кто сказал вам о том, что это Дар?» Я отвечаю: «Я узнал это от Отцов: я верю в Реальное Присутствие Христа, потому что они свидетельствуют об этом. Святой Игнатий называет Причастие „лекарством бессмертия“. Святой Ириней говорит, что „наша плоть становится нетленной, вкушает жизнь и имеет надежду на воскресение“, так как „питается от Тела и Крови Господа; Евхаристия состоит из двух вещей: земной и небесной“ [21]; возможно, Ориген, а может быть, и Магнес после него говорят, что это не символ Тела нашего Господа, но Его Тело, а Святой Киприан использует выражения такие страшные, какие могут говорить тем, кто не посвящен в это. Я выбрал жребий мой с ними, я считаю, как и они». Так я отвечаю, а затем, в другое время, мне приходит в голову другая мысль: «А разве не те же самые древние Отцы свидетельствуют о других доктринах, которые вы отвергаете? Разве вы не лицемер, слушая их, когда вы хотите, и, не слушая их, когда вы не хотите? Как же вы выберете жребий со Святыми, когда вы лишь наполовину с ними? О чем они говорят чаще, о Реальном Присутствии Христа в Евхаристии или о Верховенстве Папы? Вы принимаете меньшие доказательства, вы отвергаете большие».

18

По правде говоря, какими бы скудными ни были Доникейские упоминания о Папском Верховенстве, они более многочисленны и более определенны, чем упоминания о Реальном Присутствии Христа в Евхаристии. Свидетельства о последнем ограничиваются несколькими высказываниями, подобными только что процитированным. С другой стороны, в отрывке из Святого Иустина Епископ Кей замечает: «Ле Нурри делает вывод, что Иустин исповедовал доктрину пресуществления[18], а, по-моему, более правдоподобно признать его расположенность в пользу консубстанциации[19], так как Иустин называет освященные элементы Хлебом и Вином, а не просто обычными хлебом и вином [22] … Таким образом, можно сделать вывод, что, когда он их называет Тело и Кровь Христа, он говорит в переносном смысле». «Климент, — отмечает тот же автор, — говорит, что Писание называет вино мистическим символом Святой Крови … Климент дает различные интерпретации этого изречения Христа в главе VI Евангелии от Иоанна относительно Его плоти и крови, но, ни в коем случае, он не толкует их буквально … Его идея, видимо, состояла в том, что, вкушая хлеб и вино в Евхаристии, душа верующего соединяется с Духом, и что этому союзу сообщается принцип бессмертия плоти» [23]. «Некоторые предполагают, — говорит Уотерленд, — что Тертуллиан понимал эти слова Иоанна Богослова просто как обещание или доктрину, или духовное действие; другие же решительно отрицают это». Процитировав отрывок, он добавляет: «Все, что можно справедливо почерпнуть из этого отрывка, это то, что Тертуллиан интерпретирует хлеб жизни в Евангелии от Иоанна как Слово, имея в виду иногда просто звучащее слово, а иногда Слово как субстанцию, смешивая идеи в очень запутанной манере; так что он не имеет четких полномочий для толкования доктрин Евангелия от Иоанна, главы VI, и т. д. Несомненно, лишь то, что он понимает Слово, ставшее плотью, Слово воплощенное, как небесный хлеб, о котором говориться в той главе» [24]. «Общее замечание Оригена относительно этой главы состоит в том, что она не должна быть понята буквально, но в переносном смысле» [25]. Кроме того, «Совершенно очевидно, что Евсевий последовал в этом вопросе за Оригеном и что оба они отдавали предпочтение одному и тому же мистическому или аллегорическому пониманию, о котором постоянно и однообразно мне нет нужды повторять» [26]. Я хочу лишь добавить дополнительное доказательство, появившееся в последнее время. Насколько англиканская доктрина о Евхаристии зависит от времени перед Никейским Собором, насколько — от времени после него, можно заключить из того обстоятельства, что, когда была опубликована памятная Проповедь [27] на эту тему, тогда из примерно ста сорока цитат Отцов, которые были добавлены в примечаниях, не как официальное доказательство, но для общей иллюстрации, лишь пятнадцать были взяты у Доникейских авторов.

С такими доказательствами не нужно бояться сравнения с Доникейскими свидетельствами, которые можно привести в пользу авторитета Святого Престола. Они могут быть слабы по-одному, но, по крайней мере, мы можем насчитать их семнадцать, и они различны, взяты из разных эпох и стран, и тем самым, служат для иллюстрации друг с друга и образуют корпус доказательства. Какие бы возражения ни выдвигались против того или иного конкретного факта, я не думаю, что можно выдвинуть какие-либо обоснованные возражения, но в целом я считаю, что из них вырастает совокупное доказательство в пользу вселенского и вероучительного авторитета Рима, более сильное, чем какое-либо доказательство, которое может быть взято из того же периода о доктрине Реального Присутствия Христа в Евхаристии. Я буду иметь возможность перечислить эти доказательства в четвертой главе этого Эссе.

19

Если сказать, что Реальное Присутствие появляется, согласно Литургии, в четвертом или пятом веке, то сама доктрина появилась раньше из тех самых форм, которые, вероятно, существовали с первых веков Христианства в богослужении, и это, несомненно, важная истина. Но тогда верно также и то, что авторы четвертого и пятого веков смело утверждают или допускают, что прерогативы Рима были получены с апостольских времен, и это потому, что там находился Престол Святого Петра.

Кроме того, если противостояние Святого Киприана и Фирмилиана Римской Церкви в вопросе о крещении еретиков или более раннее противостояние ей Поликрата Эфесского навязывается нам в качестве доказательств против ее изначального авторитета, то пусть будет учтено, во-первых, что авторитет сам по себе нередко приводит к противостоянию ему, во-вторых, что собственное учение Святого Киприана, которое принято Римом, более важно, чем его поступок против Рима, в-третьих, что, возможно, он уже был в заблуждении в главном вопросе, обсуждаемом в дискуссии, как и Фирмилиан, и наконец, главный момент, независимо от того, можем ли мы возразить или нет против Реального Присутствия в словах Тертуллиана, который объясняет «сие есть Тело Мое»[20] как «символ Тела», а также Оригена, который говорит, что «мы причащаемся Крови Христа не только в процессе Таинства Евхаристии, но и когда мы воспринимаем Его речи» [28], и что «хлеб, который Бог Слово признает как Его Тело, есть Слово, которое питает душу» [29], — цитат, которые допускают ортодоксальную интерпретацию, когда ортодоксальная доктрина уже однажды доказана, эти цитаты primâ facie[21] противоречат этой доктрине.

Поэтому не представляется возможным не прийти к выводу, что, какой бы ни был подходящий ключ для согласования произведений и документов ранней и поздней Церкви, и каким бы истинным ни считалось изречение Винсента формально, и каким бы ни было его применение в его собственную эпоху, когда оно могло обратиться к первоначальным векам Христианства для доказательства, вряд ли оно является подходящим сейчас для достижения какого-либо удовлетворительного результата. Решение, которое оно предлагает, так же сложно, как и исходная проблема.

20

Другой гипотезой, объясняющей отсутствие соответствия между ранним и поздним аспектами Христианства, является та самая Disciplina Arcani[22], выдвинутая на основании предположения, что в учении Церкви от начала до конца не было никаких изменений. Утверждается, что учения, которые связаны с более поздними веками Церкви, в действительности, были в Церкви с самого начала, но не преподавались открыто по разным причинам: из-за благоговения, чтобы священные темы не были осквернены язычниками, а также из-за новообращенных, чтобы они не были угнетены или чересчур увлечены неожиданной информацией о целой области обнаруженной истины. И действительно, факт сокрытия вряд ли можно отрицать, в какой бы степени оно ни принимало форму определенного правила, которое могло изменяться в зависимости от разных людей и мест. То, что подобное имело место даже в отношении Таинств, по-видимому, признается всеми. То, что подобное имело место и в других отношениях, как практика, понятно из обстоятельств и из сочинений апологетов. Минуций Феликс и Арнобиус в полемике с язычниками отрицали, что в их время христиане использовали алтари, однако же, Тертуллиан говорит прямо об aра Dei[23] в Церкви. Что же мы можем сказать, кроме того, что апологеты отрицали алтари в том смысле, в котором они высмеивали их, или, что они отрицали алтари, так как языческие алтари не допускались христианами? И таким же образом Минуций считает, что у христиан не было храмов, однако, наличие храмов отчетливо отражается в указах Диоклетиана той эпохи, а как известно, они существовали и гораздо раньше. Тенденция каждой доминирующей системы, такой, как Язычество в Доникейскую эпоху, победить своих оппонентов самой враждебной и ревностной точкой зрения из-за опасений, которые они чувствовали, чтобы, если оппоненты действовали иначе в тех пунктах, в которых они приближены к ним, они были бы неверно истолкованы и подавлены авторитетом. Самый главный недостаток, который теперь обнаруживается у священнослужителей Англиканской Церкви, желающих сообразовать соответствующие обычаи, правила богослужения и доктрины богословов с таковыми же из семнадцатого века, состоит в том, что они, хотят они того или нет, правильно это или нет, все равно будут санкционировать и поощрять религию Рима, в которой есть подобные доктрины и практики, более определенные и более влиятельные; так что, во всяком случае, в данный момент нецелесообразно пытаться делать то, что, несомненно, ошибочно. То есть, они обязаны следовать Disciplina Arcani; и подобная же сдержанность была неизбежна со стороны Католической Церкви в то время, когда священники, алтари и обряды вокруг нее были посвящены злостным и неисцелимым суевериям. Было бы, конечно, неправильно наличие христианских храмов и алтарей отрицать, но было важно соблюдение церемониала Христианства, и поэтому апологеты могли иногда поддаться искушению отрицать абсолютно то, что в самом крайнем случае можно было бы отрицать только при определенных условиях. Идолопоклонническое Язычество, как правило, подавляло внешние проявления Христианства, также как в наше время само существование Протестантизма подавляет, хотя и по другой причине, проявления Римо-Католической религии.

Таким образом, опираясь на различные основания, можно утверждать, что некоторые части церковной системы были сформированы еще в первые века Христианства, и, конечно, этот факт в какой-то мере объясняет то кажущееся изменение и рост доктрины, которое так смущает нас, когда мы обращаемся к истории за истинной христианской идеей; однако, это не является ключом ко всем затруднениям по очевидным причинам: потому что изменения продолжаются и после того времени, когда можно предположить, что установленный порядок вступил в силу, и потому что изменения появляются закономерно, не резко, но с видимым ростом, который продолжается доныне без каких-либо признаков своего окончания [30].

21

Настоящее Эссе направлено на разрешение затруднения, о котором уже было сказано; затруднение, как таковое, обнаруживается в том, что мы используем в полемике свидетельство нашего наиболее естественного информатора о вероучении и культе Христианства, а именно, свидетельство истории восемнадцати столетий. Воззрения, на которых оно основано, возможно, богословы принимали во все времена и без колебаний, и я полагаю, оно в последнее время было проиллюстрировано рядом известных писателей континента, таких, как Джозеф де Местр и Иоганн Адам Молер, которые писали, что увеличение и расширение Христианского вероучения и обряда, а также изменения, которые произошли у отдельных авторов и в Церквях, сопровождают вообще любую философию или политику, которая завладевает умом и сердцем, имеет какое-либо широкое или длительное влияние, потому что, согласно природе человеческого разума, необходимо время для полного понимания и совершенствования великих идей и самых возвышенных и удивительных истин, которые, хотя и были уже доведены до мира раз и навсегда через вдохновленных учителей, но не могли быть постигнуты сразу всеми получателями, и, будучи восприняты и переданы разумом, не вдохновленным и через средства, которые являются человеческими, требовали более длительного времени и более глубокого размышления для своего полного выяснения. Это можно назвать Теорией развития вероучения, и прежде чем продолжить рассматривать ее, нужно сделать здесь одно замечание.

Эта гипотеза, несомненно, является объяснением затруднения, но для сравнения, таковы же и различные объяснения, даваемые астрономами от Птолемея до Ньютона видимым движениям небесных тел, и возражать против первого также нефилософично, как возражать против второго. И также неразумно выражать удивление, что в данное время нам необходимо представить эту теорию для аргументированного доказательства как новый закон, как и выказывать аналогичное удивление ради пренебрежения теорией гравитации или теорией о плутонии в геологии. Несомненно, теория Неизвестного и теория Развития доктрины являются целесообразными, и таким же является изречение Винсента, таково же есть и искусство грамматики или использования квадранта; потому что целесообразно дать возможность нам решать, что ныне стало необходимо сделать, и какие существуют проблемы. В течение трех последних столетий документы и факты Христианства подвергались ревнивой проверке; работы, которые когда-то были общепризнанными, стали считаться ложными, факты, которые являлись когда-то первыми принципами в доказательстве, были отброшены или изменены, появились новые факты и новые принципы; философские взгляды и дискуссии различных направлений отстаивались с большим или меньшим успехом. Изменилась не только ситуация относительно разногласий в теологии, но и недостаток веры, нужно это признать, стал различным с точки зрения Христианства. Факты Религии Откровения, несмотря на то, что их содержание неизменно, в настоящем имеют менее прочный и упорядоченный фасад перед атакой врагов, чем прежде, и допускают внедрение новых исследований и теорий относительно ее источников и ее возникновения. Положение вещей сейчас не такое, каким оно было, когда апеллировали к предполагаемым работам Ареопагита или к первоначальным установлениям, или к ответам Святого Дионисия Павлу, или к Cœna Domini[24] Святого Киприана. Противниками догматической истины становятся приверженцы любого вероисповедания; философия теперь лишь завершает то, что начала критика, и не без основания возникают опасения, что нам придется снова завоевывать мир прежде, чем мы будем иметь оружие для войны. Отступничество от веры уже имеет свои взгляды и предположения, на которых оно выстраивает факты церковной истории, и оно обязательно будет считать отсутствие каких-либо антагонистических теорий доказательством реальности своих собственных. То, что гипотеза, которая рассматривается здесь, учитывает не только Афанасьевский Символ веры, но и Символ веры Папы Пия, не является ошибкой тех, кто принимает ее. Никто не имеет сил свыше своих возможностей, мы не можем управлять нашим доказательством, как нам заблагорассудится. Доказательство необходимо, если Христианство не желает отказаться от дискуссии, и тот, кто нашел недостаток в толковании предлагаемого здесь исторического явления, пусть считает своим долгом представить собственное доказательство.

И так как никакая особая цель Римско-католической доктрины не должна задавать направление исследования, то и принятие этой доктрины не может быть основано на ее выводах. Работой всей жизни могло бы стать тщательное применение теории развития к сочинениям Отцов и к истории дискуссий и Соборов, чтобы тем самым можно было оправдать обоснованность каждого решения Рима; но небольшая возможность дать такое обязательство у того, кто начинает жить заново в середине своей жизни. Тем не менее, многое может быть почерпнуто даже из Эссе, подобного представленному, из-за объяснения здесь столь многих из известных заблуждений относительно вероучения и обычаев Римской Церкви. Эссе может служить в качестве законного основания для доверия Церкви в подобных случаях, когда исследование не было проведено.

Примечания

1. Church of the Fathers [Hist. Sketches, vol. i. p. 418.]

2. Proph. Office [Via Media, vol. i. pp. 55, 56.]

3. [Там же. p. 181.]

4. [British Critic, July, 1836, p. 193. Vid. supr. vol i. p. 130.]

5. Конечно, это было оспорено, как и почти все факты, которые имеют отношение к разрешению споров. Я не думаю, что необходимо обращать внимание на возможность или факт возражений по вопросам, относительно которых многие могут сейчас сказать, что они согласованы; например, по вопросу арианизированного стиля Евсевия.

6. [schedon tautesi tes nun perithulloumenes asebeias, tes kata to Anomoion lego, houtos estin, hosa ge hemeis ismen, ho protos anthropois ta spermata paraschon.] Ep. ix. 2.

7. Bull, Defens. F. N. § 6.

8. «Авторы, которые составляют поколение того времени и упоминают нечетко о чем-либо другом, следующие: Иустин, Афиногор, Феофил, Татиан, Тертуллиан и Ипполит» — Waterland, vol. i. part 2. p. 104.

9. «Levia sunt, — говорит Маран в его защиту, — quæ in Sanctissimam Trinitatem hic liber peccare dicitur, paulo graviora quæ in mysterium Incarnationis». — Div. Jes. Christ. p. 527. Shortly after, p. 530, «In tertiâ oratione nonnulla legimus Incarnationem Domini spectantia, quæ subabsurdè dicta fateor, nego impiè cogitata».

10. Епископ Булл, который деликатен по отношению к нему, допускает: «Ut quod res est dicam, cum Valentinianis hic et reliquo gnosticorum grege aliquatenus locutus est Tertullianus; in re ipsà tamen cum Catholicis omninò sensit». — Defens. F. N. iii. 10, § 15.

11. Adv. Praxeam.

12. Defens. F. N. iv. 3, § 1.

13. Basil. ed. Ben. vol. 8. p. xcvi.

14. Ante-nicene Test. to the Trinity, p. 69.

15. «Quia et Pater Deus est, et judex Deus est, non tamen ideo Pater et judex semper, quia Deus semper. Nam nec Pater potuit esse ante Filium, nec judex ante delictum. Fuit autem tempus, cum et delictum et Filius non fuit, quod judicem, et qui Patrem Dominum faceret». — Contr. Herm. 3.

16. См. далее, ближе к концу Эссе, Глава 10, где будет упомянуто больше цитат.

17. Of Justification, 26.

18. Works, vol. ix. p. 396.

19. «Quamvis igitur quam maximè fallantur Pelagiani, quum assersant, peccatum originale ex Augustini profluxisse ingenio, antiquam vero ecclesiam illud plane nescivisse; diffiteri tamen nemo potest, apud Græcos patres imprimis inveniri loca, quæ Pelagianismo favere videntur. Hinc et C. Jansenius, 'Græci,' inquit, 'nisi caute legantur et intelligantur, præbere possunt occasionem errori Pelagiano;' et D. Petavius dicit, 'Græci originalis fere criminis raram, nec disertam, mentionem scriptis suis attigerunt». — Walch, Miscell. Sacr. p. 607.

20. Horn, Comment, de Pecc. Orig. 1801, p. 98.

21. Hær, iv. 18. § 5.

22. Justin Martyr, ch. 4.

23. Clem. Alex. ch. 11.

24. Works, vol. vii. p. 118–120.

25. Там же. p. 121.

26. Там же. p. 127.

27. [Dr. Pusey's University Sermon of 1843.]

28. Numer. Hom. xvi. 9.

29. Interp. Com. in Matt. 85.

30. [Vid., Apolog., p. 198, and Difficulties of Angl. vol. i. xii. 7.]

Часть 1. Догматичекое развитие как таковое

Глава 1. Развитие идей

§ 1. Процесс развития идей.

§ 2. О видах развития идей.

— Математическое развитие.

— Физическое развитие.

— Политическое развитие.

— Логическое развитие.

— Историческое развитие.

— Этическое развитие.

— Метафизическое развитие.

Примечания.

§ 1. Процесс развития идей

1

Наш ум характеризуется тем, что он всегда занят вынесением суждений о том, что происходит вокруг нас. Как только мы что-то постигаем, мы выносим об этом суждения: мы не позволяем, чтобы что-либо осталось не принятым во внимание, мы сравниваем, противопоставляем, абстрагируем, обобщаем, соединяем, приспосабливаем, классифицируем; и мы рассматриваем все наше знание во взаимосвязях, которыми происходящие процессы его наделили.

Из вынесенных таким образом суждений, сделавшихся в наших умах выражением фактов, с которыми мы столкнулись, некоторые суждения — просто мнения, которые как появляются, так и исчезают, или остаются с нами только до какого-либо случая, разрушающего их, каким бы ни было влияние, которое они тем временем на нас оказали. Другие суждения прочно укореняются в наших умах с подходящим для этого обоснованием или без него, влияют на нас, имеют отношение к особенностям нашего поведения или становятся нашими воззрениями на жизнь и общество, или предубеждениями, фантазиями, мнениями. Многие из них относятся одному и тому же предмету, который, таким образом, с разных сторон может быть рассмотрен не только различными умами, но и одним и тем же умом. Суждения иногда находятся в таком близком родстве, что одно подразумевает другое; некоторые суждения не только не противоречат друг другу, но имеют общее происхождение, другие, как действительно несовместимые друг с другом в одном или другом, ложно связаны в наших умах со своим предметом, и в каком-либо случае они могут быть пустыми идеями, нашими заблуждениями о предметах.

Соответственно, Иудаизм является идеей, которая когда-то была объективной, а Гностицизм — идеей, которая никогда не была таковой. Обе эти идеи имеют различные аспекты, и если Иудаизм — это монотеизм, определенная этическая дисциплина, служение ради божественного воздаяния, подготовка к Христианству, то гностическая идея — это доктрина двух принципов, эманации, существования внутреннего зла в материи, виновности плоти или вины каждого чувственного удовольствия, и из этого последние два пункта в Гностицизме проявляются в ложном аспекте и только субъективно.

2

Идея, которая представляет объект или предполагаемый объект, соизмерима с общей суммой всех своих возможных аспектов, как бы они ни различались в каждом отдельном сознании у индивидов; и пропорционально разнообразию аспектов, под которыми она предстает перед различными умами, проявляется ее сила, глубина и доказательство ее истинности. Обычно идея не отшлифовывается интеллектуально как объективная иначе, чем через такую множественность аспектов, подобно материальным субстанциям, которые не понятны иначе, как через их свойства и следствия, которые признаются прошедшими круг и рассмотренными с противоположных сторон, в разных ракурсах и в противоположном освещении при доказательстве их истинности. Суждения о материальных объектах могут быть получены из источников таких непохожих и противоположных, что они кажутся, на первый взгляд, несовместимыми, и как тени они будут несоразмерными или даже чудовищными, но когда-либо все эти аномалии исчезнут, и все эти расхождения будут скорректированы в установившейся точке зрения или внешней проекции в каждом случае. Также и все аспекты идеи способны к соединению и растворению в объекте, которому они принадлежат; и primâ facie[25] несходство его аспектов становится, когда его объясняют, аргументом в пользу его субстантивности и целостности, а их множественность — в пользу его оригинальности и силы.

3

Нет ни одного настолько глубокого аспекта, чтобы он полностью исчерпывал содержание реально существующей идеи, нет термина или утверждения, которые бы служили определением ее; и хотя, конечно, одно определение идеи может быть более близким к истине и точным, чем другое, однако же, если идея очень сложная, допустимо для удобства рассматривать ее отдельные аспекты как отдельные идеи. Соответственно, при всем нашем знании о жизни животных и о строении конкретных животных, мы не пришли к подлинному определению какого-либо из них, но вынуждены перечислять его свойства посредством описания. Также не можем мы заключить в формулу интеллектуальный факт или систему мышления, которую мы называем платоническая философия или исторический феномен вероучения и внешнего поведения, который мы называем ересь монтанистов или манихеев. Кроме того, если бы о Протестантизме говорили, что он лжет в своей теории Личного Суждения, а о Лютеранстве — в доктрине Оправдания, это на самом деле могло бы быть приближением к истине, но очевидно, что спорить или действовать так, как если бы тот или иной аспект был достаточным объяснением этих форм религии в отдельности, было бы серьезной ошибкой. Иногда делают попытку определить «главную идею» Христианства, как это называют, претенциозную попытку решить такую сверхъестественную задачу, тогда как даже то, что касается видимого творения и сотворения человека, есть задача, превышающая наши возможности. Так, одни считают, что единственная идея Христианства — это восстановление нашего падшего рода, другие — филантропия, третьи — весть о бессмертии, а также духовность истинного религиозного служения или спасение избранных, или ментальная свобода, или союз души с Богом. Если, на самом деле, есть единственное средство, чтобы использовать ту или иную идею как главную идею для удобства, для того, чтобы группировать другие идеи вокруг нее, никакой ошибки не может быть обнаружено в таком действии, и в этом случае я должен сам назвать Воплощение центральным аспектом Христианства, вне которого три основных аспекта становятся важными: священный, иерархический, и аскетический. Но нельзя допустить, чтобы один аспект Откровения исключал или затемнял другой; Христианство является догматическим, благочестивым и практическим одновременно; оно эзотеричное и экзотеричное, снисходительное и строгое, светлое и смутное; оно — любовь и трепет.

4

Когда идея, независимо от того, истинная она или нет, принята из мира и завладевает умом, она, можно сказать, получает жизнь, то есть, живет в уме, который ее принял. Математические идеи, какими бы они ни были истинными, едва ли могут по-настоящему быть названы живыми, по крайней мере, обычно. Но, когда какая-нибудь великая идея, истинная или ложная, о человеческой природе или о настоящем благе, или о правительстве, или о долге, или о религии продвигается в общественную массу людей и привлекает внимание, она в той или иной форме принимается пассивно многими умами, она становится активным принципом в пределах этих умов, направляя их к вечно новому рассмотрению и приложению себя в различных аспектах и распространению во все стороны. Такова доктрина о божественном праве королей или о правах человека, или о несветском поведении священства, или об утилитаризме, или о свободной торговле, или о проведении благотворительных мероприятий, или о философии Зенона или Эпикура; все это доктрины, которые по своей природе привлекают, производят впечатление и имеют такую значительную primâ facie[26] истинность, что они могут быть рассмотрены с разных сторон и оказывать влияние на различные умы очень по-разному. Позвольте одну такую идею дать во владение народному уму или уму любой части общества, и нетрудно представить, каким будет результат. Сначала люди не до конца поймут, что ими движет, и будут выражать и объяснять это неадекватно. Далее начнется общее волнение умов и действия умов друг на друга. Наступит время неопределенности, когда концепции и заблуждения вступят в конфликт, и будет неясно, выйдет ли что-нибудь вообще из этой идеи, или какие-либо воззрения получат ли начало от нее. На первоначальные утверждения выдвинутой доктрины прольется новый свет; суждения и аспекты идеи будут аккумулироваться. Через некоторое время возникнет определенное учение; и с течением времени одна точка зрения будет видоизменяться или расширяться за счет другой, а затем соединяться с третьей, пока идея, к которой принадлежат эти различные аспекты, не станет для каждого ума в отдельности тем, чем вначале она была только для них всех вместе взятых. Она также будет рассмотрена в своем отношении к другим доктринам или фактам, к другим естественным законам или установленным обычаям, к различным обстоятельствам времени и места, к другим религиям, образам правления, философиям в зависимости от ситуации. То, как идея влияет на другие системы, как она видоизменяет их, до какой степени она может сочетаться с ними, насколько это допускается ими, когда она служит препятствием для них, — все это последовательно будет выясняться. Идею будут критиковать ее враги, и защищать доброжелатели. Множество мнений, сформированных относительно нее в этих и многих других отношениях, будут собраны, сравнены, отсортированы, просеяны, отобраны, отвергнуты, постепенно присоединены к ней или отделены от нее в умах индивидуумов и общества. В соответствии со своей природной силой и утонченностью идея будет введена в структуру и элементы общественной жизни, изменит общественное мнение, укрепит или подорвет основы учрежденного порядка. Таким образом, со временем она уже разовьется в Этический кодекс или в систему управления, или в теологию, или в ритуал, согласно своим возможностям. И этот корпус мысли, таким образом, кропотливо собранный, в конечном счете, будет лишь соответствующим представлением одной идеи, сущностью того, что идея означала сначала, ее законченным образом, видимым в комбинации разнообразных аспектов, с предложениями и исправлениями от многих умов и иллюстрацией большого накопленного опыта.

5

Этот процесс, короткий или более длительный по времени, с помощью которого аспекты идеи будут приведены в последовательность и сформированы, я называю развитием, которое заключается в прорастании и созревании некоторой истины или кажущейся истины на большом ментальном поле. С другой стороны, этот процесс не будет развитием, если совокупность аспектов, составляющих его конечную форму, не принадлежит идее, из которой они возникли. Республика, например, не является развитием из идеи чистой монархии, хотя она может последовать за ней; тогда как греческий «тиран» может считаться включенным в идею демократии. Кроме того, развитие будет характеризоваться тем, что, поскольку действие его разворачивается на сцене человеческой жизни, оно вообще не сможет прогрессировать, не разрушая, не видоизменяя и не соединяя с собой существующие способы мышления и действия. Таким образом, развитие идеи не похоже на исследование, разработанное на бумаге, в котором каждое последующее продвижение есть чистая эволюция из предыдущего; но здесь движение вперед происходит посредством сообщества людей, их лидеров и проводников, и оно использует их умы как инструменты и зависит от них, несмотря на то, что использует их. Итак, что касается существующих мнений, принципов, критериев и установлений сообщества, в которое идея вторглась, то она развивается, устанавливая взаимосвязи между собой и ими; она использует себя для придания им нового значения и направления, создавая то, что можно назвать юрисдикцией над ними, отбрасывая все, что в них не может быть ею ассимилировано. Идея растет, когда она что-то в себя включает, и ее идентичность обнаруживается не в изоляции, но в преемственности и суверенитете. Именно это придает истории, как государств, так и религий, особенно бурный и полемический характер. В этом заключается объяснение споров разных школ или парламентов. Все это — столкновения в различных аспектах стремящихся к совершенству идей, каждая из которых является смелой, захватывающей, сильной, более или менее несовместимой с остальными, сплачивающей последователей или волнующей противников, в соответствии с тем, как она воздействует на веру, предрассудки или интересы партий или классов.

6

Кроме того, идея не только модифицирует, но и сама модифицируется или, по крайней мере, испытывает влияние обстоятельств, при которых она появляется, и зависит по-разному от обстоятельств, которые окружают ее. Развертывание идеи может начинаться быстро или медленно; порядок ее развертывания на отдельных этапах переменный; идея проявляется по-разному в небольшой сфере действия и в расширенной; развертывание ее может быть прервано, задержано, искажено, извращено внешним воздействием; оно может быть ослаблено усилием, освобождающим внутренних противников; оно может быть затруднено и отклоняться или даже быть поглощено мощными встречными идеями; может быть окрашено истинным оттенком мысли, в которой оно появилось, или извращено вторжением чужеродных принципов, или сильно разрушено разработкой некоторого изначального искажения в своих пределах.

7

Однако каков бы ни был риск искажения идеи из-за ее взаимодействия с окружающим миром, такой риск может иметь место, поскольку великая идея надлежащим образом должна быть понята, и более того, она должна быть полностью проявлена. Необходимо выявление и расширение идеи испытанием и борьбой до ее совершенства и превосходства. Она не избегает столкновения мнений даже в наиболее раннее время своего существования, но остается верной самой себе, и лучшим утверждением ее будет считаться одно и то же ее утверждение, внешне защищенное от превратности понимания и изменения. Иногда говорят, что ручей наиболее чист вблизи своего истока. Независимо от того, как может быть использован этот образ, это не относится к истории философии или к вере, которая, в противоположность, становится наиболее спокойной, чистой, и сильной, когда ее русло становится глубоким, широким и полным. Она неизбежно поднимается над существующим положением вещей и пробует почву. Ее живой элемент нуждается в освобождении от внешнего и временного и служит мерой последующего освобождения, которое становится имеющим вид энергичный и многообещающий с течением лет. Ее исток не являются мерилом ее возможностей, равно как и ее масштабов. Сначала никто не знает, что она есть такое или чего она стоит. Возможно, она остается в течение некоторого времени неподвижной, она делает попытки, подняться, как это бывает, и испытывает опору под собой, и нащупывает свой путь. Время от времени она делает попытки подняться, которые терпят неудачу, и впоследствии останавливается. Ей кажется неопределенным, каким путем идти, она колеблется, и, наконец, устремляется в одном избранном направлении. Со временем она вступает на незнакомую территорию, из-за этого появляются моменты полемики, оппоненты поднимаются вокруг нее; опасности и надежды появляются в новых отношениях, и старые принципы возникают снова в новых формах. Она изменяется для того, чтобы оставаться прежней. В высшем мире все иначе, но здесь, внизу, жить, значит, изменяться, и, чтобы стремиться к совершенству, она должна изменяться часто.

§ 2. О видах развития идей

1

Попытаться точно проанализировать или полностью закончить перечисление процессов мышления, умозрительных или практических, которые подходят для идеи развития, превышает притязания Эссе, подобного представленному; однако, без некоторого общего взгляда на различные умственные упражнения, которые идут под этим названием, мы не будем иметь никакой защиты от неразберихи в наших рассуждениях и неизбежно подвергнемся критике.

1. Сначала нужно учесть, что слово «развитие» употребляется обычно и употребляется здесь в трех смыслах неупорядоченно из-за несовершенства нашего языка. С одной стороны, для обозначения процесса развития, с другой стороны — результата развития, и кроме того, как правило, для обозначения развития истинного или неистинного (то есть, верного или неверного идее, от которой оно получило начало), либо исключительно для развития, заслуживающего этого названия. Ложное или неверное развитие более правильно назвать искажением.

2. Далее очевидно, что математическое развитие, то есть, комплекс истин, выведенных из математических определений или уравнений, не соответствует нашему настоящему предмету, однако, вместе с тем, аналогичен ему. Не может быть никакого искажения в таком развитии, поскольку оно сопровождается строгим доказательством; и выводы, в которых оно заканчивается, будучи необходимыми, не могут быть отклонениями от первоначальной идеи.

3. Здесь, конечно, не принимаются во внимание физические явления, такие, как развитие животного или растительного мира, за исключением того, что, как и математическое развитие, оно может рассматриваться как иллюстрация общего предмета, на который мы должны обратить наше внимание.

4. Также не рассматриваем мы вещественное развитие, которое, хотя и осуществляется в человеческой деятельности, все же является физическим, его называют национальным ресурсом. Мы говорим, например, об Ирландии, Соединенных Штатах или долине Инда, как местах, имеющих возможности великого развития, под этим мы подразумеваем, что эти страны имеют плодородные земли или обильные ресурсы, или широкие и глубокие реки, или центральные позиции для торговли, или вместительные и просторные гавани, то есть, материалы и орудия богатства, и все это нами не принимается во внимание. Развитие, в этом случае, пойдет через установление рынка, прокладывание каналов, строительство железных дорог, заводов, портов и через аналогичные работы, с помощью которых природные богатства страны могут приносить наибольший доход и оказывать наибольшее влияние. В том же смысле искусство является развитием природы, то есть, приспособлением ее к целям полезности и красоты, причем, развивающей силой является человеческий интеллект.

2

5. Когда общество и его различные классы и интересы являются предметом действующих идей, развитие можно назвать политическим, мы видим его в росте государств или изменении Конституции. Варвары нападают на южные регионы из алчности, и их правомочностью в этом является меч: это не какой-либо интеллектуальный процесс, не способ развития представлений в цивилизованном обществе. Там, где существует цивилизация, разум в той или иной форме является стимулом или причиной для развития. Когда империя расширяется, это происходит из-за призыва союзников или из-за баланса сил, или из-за необходимости демонстрации силы, или из-за страха за свои границы. Она располагается неуверенно на своей территории, является несформированной до конца, имеет нечеткую пограничную линию и недостаточные связи между ее главными пунктами, или она незащищена, или имеет враждебных соседей. Так, в древности остров Эвбея был неотъемлемой частью Афин, а Цитерия — Спарты; и Август завещал удерживать Римскую Империю между Атлантическим океаном, Рейном, Дунаем, Евфратом, Аравией и пустынями Африки. На сегодняшний день, мы считаем Рейн естественной границей Франции, а Индию — восточной частью нашей Империи; и мы предполагаем, что в случае войны Пруссия изменит карту Европы. Развитие здесь материальное, но идея придает единство и силу его движению.

И вот, говоря о национальной политике, один из поздних авторов замечает в своем споре с Карлом [Первым] о Парламенте 1628–1629 годов, что он не только не посягал на справедливые полномочия ограниченного монарха, но и никогда не намекал на бумаги, необходимые для осуществления таких мер. Тем не менее, «двенадцать лет более чем регулярной агрессии, — он добавляет, — научили Долгий Парламент тому, что некоторые проницательные люди, возможно, уже начали понимать, что они должны поднять свою старую Конституцию из забвения, что они должны поддержать ее частичную слабость новыми документами, что для того, чтобы сделать существование монархии совместимым с существованием свободы, они должны не только лишить монархию всего, что она узурпировала, но и чего-то еще» [1]. Какова бы ни была ценность теории этого автора, его факты или представления являются иллюстрацией политического развития.

Кроме того, на сегодняшний день то, что Ирландия должна иметь население одного вероисповедания, а Церковь — другого, считается политическим устройством настолько неудовлетворительным, что все стороны, возможно, согласны, что население будет развивать власть, а политическая элита — влияния.

Политическое развитие, несмотря на то, что является действительным развитием идей, часто причудливо и нерегулярно по своей природе. Оно находится под влиянием личностей монархов, взлетов и падений государственных деятелей, исхода сражений и бесчисленных превратностей мира. «Возможно, греки все еще были бы вовлечены в ересь Монофизитства, — говорит Гиббон, — если бы конь Императора, к счастью, не споткнулся. Феодосий скончался, его ортодоксальная сестра [Пульхерия] добилась успеха и взошла на Престол» [2].

3

Кроме того, часто или же обычно оказывается, что различные отдельные и несовместимые части идеи обнаруживаются при зарождении или в период становления убеждений или концепций, и некоторые из этих частей должны быть выброшены прежде любого их достаточного развития, если оно имеется. И они обычно отвергаются при постепенном возрастании сложности. Правление Карла Первого, о котором только что шла речь, дает наглядный пример этого.

Иногда несогласованные идеи долгое время связаны общим внешним выражением или наименованием. Так происходит с коалициями в политике и толкованиями в религии, от этого обычно ничего хорошего не следует ожидать. Обычная функция комиссий и коллегий и единственная цель примирений и уступок — сделать противоположные взгляды подобными и обеспечить внешнее согласие там, где нет другой возможности соединения.

Кроме того, развитие, перемены, реформы, революции и изменения различных видов перемешаны с фактической историей государств, философских направлений, следовательно, очень трудно показать их в каком-либо научном анализе.

Часто интеллектуальный процесс отделен от практического, предшествующего ему. Соответственно, после того, как Елизавета I узаконила Реформацию, Хукер сформулировал новую теорию Церкви и Государства, как одного и того же, отличающегося только в представлении; а после Революции и ее политических последствий, Уорбертон написал свой «Союз»[27]. И теперь опять нужна новая теория для конституционного законоведа, чтобы примирить существующее политическое состояние вещей с обоснованными требованиями религии. И, кроме того, в парламентских конфликтах люди сначала приходят к своим выводам под давлением внешним обстоятельств или под влиянием принципов, не зная как; затем они должны сделать заявление, и они ищут аргументы; и тогда публикуется памфлет на тему дебатов или появляется статья в «Обзоре», чтобы представить общие положения для многих.

Иное развитие, хоть и политическое, строго дисциплинировано и является результатом идей, которые оно представляет. Таким образом, философия Локка была реальным руководством к действию, а не просто оправданием эпохи Революции, воздействующей насильственно на Церковь и Правительство в его время и после его смерти. Подобными были теории, которые предшествовали свержению старого режима во Франции и других странах в конце прошлого века.

Однако же, пожалуй, существуют способы правления, основанные не на идеях совсем, но на традиции, как у азиатов.

4

6. В ином развитии интеллектуальный характер так заметен, что оно может даже быть названо логическим, как в англиканской доктрине Королевского Верховенства[28], которая была создана в судах, а не в кабинете министров и не на местах. Следовательно, она проводилась в жизнь последовательно и с сиюминутной применимостью, которая в истории конституций не обнаруживается. Она существует не только в уставах, статьях или клятвах, она реализуется в деталях, как например, в congé d'élire[29] и письме-послании при назначении Епископа, в церемониях в Тайном Совете, в Государственных Молитвах, в определенном порядке, который наблюдаются в Книге Общей Молитвы, где всемирная или абстрактная Церковь предшествует Королю, но национальная или реально существующая следует за ним, в печатании его имени прописными буквами, в то время как Святых Имен — строчными буквами, в установлении его оружия в церквях вместо Распятия: кроме того, пожалуй, в том, что «подстрекательство, тайный сговор и восстание» на молебне произносится раньше, чем «ложное учение, ересь и раскол».

В свою очередь, когда какая-либо новая философия или ее часть вводится как критерий законодательной власти или как уступка, сделанная по отношению к политической партии, торговой или сельскохозяйственной политике, часто говорят: «Мы не видели конца этого», «Это важно для будущих уступок», «Наши дети увидят», и мы чувствуем, что эта философия имеет неизвестное происхождение и непонятные пути развития.

Допуск евреев в муниципальные органы власти в последнее время защищается [3] на том основании, что это не есть введение какого-то нового принципа, но развитие одного из общепринятых; предпосылки к этому были определены очень давно, и ныне следует лишь получить результат; что нам не дано исследовать, что должно быть сделано абстрактно, так как нет идеальной модели для непогрешимого руководства народами; что изменение — это только вопрос времени, и что есть время для всех вещей; что применимость принципов не должна выходить за рамки существующего положения, не только предшествующего настоятельной потребности, но и последующего; что евреи в последнее время фактически были избраны в муниципальные органы, и что закон не может отказать в легитимности таким выборам.

5

7. Следующий вид развития может быть назван историческим, это постепенное формирование мнения о людях, фактах и событиях. Суждения, которые сначала были известны среди немногих, затем распространяются в обществе и получают всеобщее признание, благодаря накоплению и совпадению многих свидетельств. Таким образом, некоторые авторитетные утверждения перестают существовать, а другие приобретают свое обоснование и, в конце концов, принимаются как истина. Суды, парламентские слушания, газеты, письма и другие исторические документы, труд историков и биографов, ошибки разных лет, которые допускали спорящие стороны, предубеждения — все это на сегодняшний день инструменты такого развития. Вот потому Поэт называет Истину дочерью Времени [4]. Так делается подробная оценка трудов и личностей. История не может быть написана иначе, как после случившихся событий. Так, путем развития, был сформирован Канон Нового Завета. Таким же образом общественные деятели довольствуются тем, что оставляют свою репутацию потомкам; во мнениях могут быть большие расхождения, более того, Святые иногда переживают оппозицию и поношение. Однако Святые канонизируются в Церкви через много лет после того, как они упокоились.

6

8. Этическое развитие не является подходящим предметом для споров и дискуссий, но является естественным и персональным, и то, что желательно, благочестиво, уместно, великодушно, выражается в строго логических выводах. Епископ Батлер приводит нам замечательный пример в начале второй части своей «Аналогии». Как принципы подразумевают их применение, а общие утверждения включают частности, так, говорит он нам, определенные отношения подразумевают подходящие им обязанности, а определенные объекты требуют соответственных действий и чувств. Он говорит, что нам не было предписано прямо оказывать божественные почести Второму и Третьему Лицу Святой Троицы, но то, что говорится о Них в Писании, было достаточным основанием, косвенным предписанием, более того, обоснованием для этого. «Не вытекает ли, — он спрашивает, — обязанность религиозного поклонения этим Божественным Лицам непосредственно, с точки зрения разума, из самой природы таких обязанностей и отношений, подобно тому, как внутренняя добрая воля и доброе намерение, которыми мы обязаны нашим ближним, вытекают из общих взаимоотношений между ними и нами?» Далее он говорит о внутренних религиозных потребностях в благоговении, чести, любви, доверии, благодарности, страхе Божием, надежде. «Каким внешним способом должно быть выражено это внутреннее поклонение — это чисто вопрос предписания; … но поклонение, само внутреннее поклонение Сыну и Святому Духу, не есть чисто вопрос предписания; поскольку отношения известны, обязательства по такому внутреннему поклонению являются обязанностями разума, вытекающими из самих этих отношений». Это и есть развитие доктрины поклонения, параллельные примеры которой, очевидно, должны быть обнаружены в Церкви Рима.

7

Далее следует упомянуть развитие, противоположное тому, о котором говорит Батлер. Так как определенные объекты пробуждают определенные эмоции и чувства, поэтому определенные чувства, в свою очередь, подразумевают определенные объекты и обязанности. Таким образом, совесть, существование которой мы не можем отрицать, — доказательство доктрины Морального Управляющего, который один лишь и придает ей значение и цель; другими словами, учение о Судье и Грядущем Суде является развитием феномена совести. Кроме того, очевидно, что страсти и зависимости действуют в нашем сознании до того, как появляются соответствующие им объекты; и их действие должно, конечно, быть априорным доказательством предельной убедительности реального существования страстей, если мы предполагаем, что они неизвестны. Итак, социальный принцип, который является врожденным в нас, дает божественную санкцию обществу и гражданскому правительству. И использование молитв за умерших подразумевает определенные обстоятельства, когда они необходимы. А обряды и церемонии — естественные средства, через которые ум облегчает себе благочестивые и покаянные чувства. И иногда культивирование благоговения и любви к величайшему, возвышеннейшему и невидимому, приводит человека к отказу от своей частности (секты) ради какой-либо более ортодоксальной формы вероучения.

Аристотель дает нам пример такого типа развития в своем рассказе о счастливом человеке. После того, как он показывает, что счастье этого человека включает, по своей сути, все то, что доставляет удовольствие, что является наиболее очевидной и популярной идеей о счастье, он продолжает, что ему все еще необходимы некие блага, о которых, тем не менее, определение о счастье ничего не говорит; то есть, определенное благоденствие связано с неким внутренним состоянием счастливого человека, а не с логической необходимостью. «Ибо невозможно, — он замечает, — или нелегко быть в высшем благоденствии без достаточных средств. Многие благие для человека вещи совершаются посредством друзей, богатства и политической власти; но есть некоторые вещи, отсутствие которых является облаком, закрывающим солнце счастья, такие, как благородное рождение, многообещающие дети и внешность; человек совершенно уродливый или родившийся в низкой доле, или бездетный, не может полностью быть счастливым: и он еще менее счастлив, если он имеет никудышных детей или друзей или они были хороши, но умерли» [5].

8

Этот процесс развития хорошо был описан ныне живущим французским автором, в его «Лекциях о Европейской цивилизации», на которые следует сослаться более подробно. «Если мы сведем религию, — он говорит, — исключительно к религиозному чувству, то станет очевидным, что она должна остаться чисто личным интересом. Но я либо необыкновенно ошибаюсь, либо такое религиозное чувство не будет являться полным выражением религиозной природы человека. Религия, я полагаю, весьма отличается от религиозного чувства, и является гораздо более широким понятием. В человеческой природе, в человеческих судьбах есть проблемы, которые не могут быть разрешены в этой жизни, и которые зависят от вещей, не связанных с видимым миром, но которые постоянно волнуют человеческий ум, вызывая желание понимать их. Решение этих проблем является источником всей религии, и ее главная задача состоит в том, чтобы обнаружить вероучения и доктрины, которые содержат или должны содержать его».

«Обращаться к религии человечество побуждает также другая причина… Откуда берется нравственность? Куда она ведет? Является ли она самосущим обязательством делать добро, обособленным явлением без автора, без результата? Не скрывает ли она, вернее, не открывает ли она человеку свое происхождение, свое предназначение за пределами этого мира? Наука о нравственности этими спонтанно возникающими и неизбежными вопросами о поведении человека приводит его к порогу религии и показывает ему сферы, куда он не имел доступа. Таким образом, несомненные и неизменные источники религии — это, с одной стороны, проблемы нашей природы; с другой — необходимость искать для нравственности санкцию, первоисточник и цель. Поэтому религия принимает много других форм, кроме чистого религиозного чувства; она является соединением доктрин, предписаний, обетований. Вот это и есть то, что действительно составляет религию; это ее фундаментальная характеристика; религия — не просто форма чувствования, импульс воображения или разновидность поэзии».

«Возвращаясь к своим истинным элементам, к своей сущностной природе, она не является больше чисто личным интересом, но мощным и плодотворным принципом объединения. Рассматривается ли она в свете системы веры или системы догм? Истина не является достоянием какого-либо отдельного человека, она абсолютна и универсальна; человечество должно искать и исповедовать истину совместно. Рассматривается ли она со ссылкой на предписания, связанные с вероучением? Закон, который обязателен для одной личности, является таковым для всех; он должен быть обнародован, и наша обязанность — пытаться привести все человечество под его доминион. То же самое относится и к обещаниям, которые дает религия от имени своего вероучения и заповедей, они должны быть распространены, люди должны быть побуждены воспользоваться их благами. Религиозное сообщество, следовательно, естественно образуется из существенных элементов религии, и оно есть такое неизбежное следствие их, что термин, который точно выражает наиболее энергичное социальное чувство, наиболее интенсивное желание распространять идеи и расширять сообщество — это термин прозелитизм, термин, который особенно приложим к религиозной вере и фактически посвящен ей».

«Когда религиозное сообщество сформировано, когда определенное количество людей объединено общим религиозным вероучением, руководствуется одними и теми же религиозными заповедями и осуществляет одни и те же религиозные надежды, ему необходим какой-либо образ правления. Никакое общество не выдержит и недели, и более того, никакое общество не выдержит и одного часа без управления. Действительно, в тот момент, когда общество образуется, оно самим фактом своего образования требует управления, правительства, которое провозглашает общую истину, являющуюся связующей для общества, а также провозглашает и отстаивает предписания, которые эта истина должна производить. Необходимость высшего авторитета, как формы управления, сопровождает и факт существования религиозного общества, как и любого другого».

«И управление не только необходимо, но оно само естественно формируется… Когда события развиваются естественно, когда не мешает внешнее принуждение, властные полномочия попадают в руки наиболее способных, наиболее достойных, тех, кто в наибольшей степени правомочен осуществлять принципы, на которых основано общество. Нужен обществу военный лидер? Тогда самый смелый принимает командование. Является ли задачей общества научные исследования или научные предприятия? Тогда наилучшим образом осведомленный будет лидером… Неравенство способностей и влияния, которое является обоснованием власти в гражданской жизни, имеют тот же эффект в религиозном обществе… Не успела религия возникнуть в человеческом уме, как уже появляется религиозное общество; и как только религиозное сообщество формируется, оно производит свое правительство» [6].

9

9. Осталось сослаться на то, что если какое-то понятие употребляется неопределенно и разнообразно, я бы назвал это метафизическим развитием; я имею в виду то, что является простым анализом идеи, обдумыванием и завершением ее точным и полным определением. Так Аристотель изобразил характер великодушного или щедрого человека, так Шекспир смог задумать и создать своего Гамлета или Ариэля, а Вальтер Скотт смог постепенно выпестовать своего Джеймса или Делгетти, по мере того, как действие его повествования продолжалось; и подобным образом в священной области богословия ум также может быть использован для развития важных идей, которые он сначала принял неявно (implicitly) и не подчинял их своим рефлексирующим и рассуждающим силам.

Я уже обращался к этому предмету подробно со ссылкой на самый высший теологический предмет в одной из предыдущих работ, из которой будет достаточным здесь сделать ссылки на некоторые высказывания для объяснения.

«Ум, который приучен к размышлению о Боге, Христе, Святом Духе, естественно с благоговейным интересом обращается к изучению объекта своего поклонения и начинает создавать утверждения относительно него прежде, чем поймет, куда или как далеко это его заведет. Одно утверждение обязательно предполагает следующее, и второе, и третье; и тогда требуется определенное ограничение; комбинация противоположностей вызывает некоторую эволюцию первоначальной идеи, которая на самом деле не может никогда быть полностью исчерпана. Этот процесс и есть развитие, и он имеет следствием последовательность или, скорее, корпус догматических утверждений: развитие продолжается до тех пор, пока то, что было отпечатком в мысленном образе, не станет системой или вероучением в Разуме».

«Такие отпечатки, очевидно, отдельные и завершенные, выше других богословских идей, поскольку они являются отпечатками Объектов. Сами идеи и их проявления обычно не одинаковы, так как развитие есть не что иное, как претворение идеи в ее следствия. Таким образом, доктрина Покаяния может быть названа развитием доктрины Крещения, но все же, сама является отдельной доктриной; между тем, как развитие доктрин о Святой Троице и Воплощении — просто части единого первоначального впечатления и способы его представления. Как Бог един, так и впечатление, которое Он дает нам о Себе, едино; это не предмет, состоящий из частей; это не система; это не что-либо неполное и требующее дополнения. Это откровение объекта. Когда мы молимся, мы молимся не совокупности понятий или представлений, а Одной Личности; и когда мы говорим о Нем, мы говорим о Личности, а не о Законе или Проявлении… Религиозные люди, согласно своим возможностям, имеют идею или откровение о Святой Троице в Единстве, Сыне Воплощенном и Его Присутствии, не как о множестве качеств, атрибутов и действий, не как о предмете множества суждений, но как о едином, отдельном и независимом от слов, как о впечатлении, передаваемом через чувства… Вероучение и догматы живут в одной идее, которую они предназначены выразить, и которая только и является субстантивной; и они необходимы, поскольку человеческий ум не может отражать эту идею иначе, как по частям, не может использовать ее в единстве и целостности или без расщепления ее на ряд аспектов и соотношений» [7].

10

Так много в развитии идей различного субъективного содержания: это может быть необходимость в дополнении, во многих случаях развитие буквально означает проявление, как в некоторых примерах, приведенных выше. Поэтому и Кальвинизм, и Унитаризм могут быть названы развитием, то есть, проявлением принципа Личного Суждения, однако же, они не имеют ничего общего, если рассматривать их как доктрины.

В отношении Христианства, если представить истины, из которых оно состоит, чтобы допустить развитие, то это развитие будет тем или иным из следующих пяти видов. Возьмем Воплощение как центральную доктрину, тогда епископат, как учил Святой Игнатий, будет примером управленческого развития, Богородица — логического, определение даты рождения нашего Господа — исторического, Святое Причастие — нравственного, а Афанасьевский Символ Веры — метафизического развития.

Примечания

1. Hallam's Constit. Hist. ch. vii. P.572.

2. ch. Xlvii.

3. Times newspaper of March, 1845/

4. Crabble's Tales.

5. Eth. Nic. i. 8.

6. Guizot, Europ. Civil., Lect. v., Beckwith's Translation.

7. [Univ. Serm. xv. 20–23, pp. 329–332, ed. 3].

Глава 2. Априорный аргумент в развитии христианского вероучения

§ 1 Развитие вероучения, которое предполагается.

— Возражения.

— Свидетельства:

— Применимость в изменяющихся обстоятельствах.

— Вопросы, на которые не отвечает Священное Писание.

— Метод изучения Священного Писания.

— Политическое развитие в Священном Писании.

— Структура и стиль Священного Писания.

— Притчи.

— Аналогии из мира природы.

§ 2. Непогрешимое развитие авторитета, которое ожидается.

— Развитие вероятное — что это такое?

— Потребность в авторитетной санкции.

— Возможность существования внешнего авторитета.

— Возражения:

— Непогрешимость как трудность при доказательстве развития.

— Непогрешимость мешает осуществлению веры.

— Аналогии из мира природы.

— Библия как непогрешимый источник.

Современная потребность в непогрешимом авторитете.

— Развитие в соответствии с непогрешимым авторитетом и его альтернативы.

§ 3. Существующие проявления вероучения как вероятное исполнение ожиданий.

— Отсутствие развития, приписываемое Католичеству.

— Общее мнение о католической системе вероучения.

— Католическая Церковь как Церковь Святых Амвросия и Афанасия.

Примечания.

§ 1. Развитие вероучения, которое предполагается

1

1. Если Христианство является фактом и отпечатанной в нашем уме идеей, а также предметом деятельности разума, то эта идея со временем разовьется во множество идей и их аспектов, взаимосвязанных и гармоничных по отношению друг к другу, а самих по себе определенных и неизменных, как и сам объективный факт, который так представляется. Характерной чертой нашего ума является то, что он не может воспринять объект, который представлен ему просто и целостно. Мы постигаем объект с помощью определений или описаний; цельные объекты не порождают в нашем уме цельных идей, но, пользуясь математической фразой, разбиваются на ряды, т. е. на ряд формулировок, уточняющих, интерпретирующих, исправляющих друг друга и с большей или меньшей точностью приближающих нас, по мере своего накопления, к совершенному образу. Нет никакого другого пути изучения или преподавания. Мы не можем изучать иначе, кроме как через аспекты или воззрения, которые не идентичны самому предмету, о котором мы говорим. Два человека могут передавать одну и ту же истину третьему разными способами и через разные представления. Один и тот же человек будет рассматривать одно и то же доказательство по-разному в речи или в эссе, в зависимости от случая, времени написания или аудитории, но все же оно останется одно и то же.

И чем больше утверждений о том, что идея жива, тем больше будет у нее разнообразных аспектов, тем более общественной и политической будет ее природа, тем сложнее и утонченнее будут ее проблемы, и тем более длинным и полным событий будет ее курс. И в числе таких — специальные идеи, которые из-за своей глубины и богатства не могут сразу быть поняты полностью, но длительно все более и более точно определяются и изучаются, они рассматриваются во многих аспектах и многих отношениях, которые взаимно соединяются и вырастают один из другого, и все они являются частями целого, в соответствии и взаимовлиянии они идут в ногу с непрерывно изменяющимися потребностями мира, многообразно, плодотворно и всегда изобретательно. Среди таких великих доктрин, несомненно, мы, христиане, не можем не отвести главное место Христианству. Таким же заранее определенным фактом должно быть наше ожидание относительно него вследствие предположения о его основополагающих достижениях.

2

Можно возразить, что боговдохновенные тексты Христианства сразу же определяют пределы своей миссии без дальнейших затруднений; но идеи приходят к пишущему и читающему их из откровения, не из боговдохновенного текста, как такового. И вопрос заключается в том, достигают ли те идеи, которые текст передает от автора к читателю, точности сразу же в своей полноте и при первом восприятии их, или же они раскрываются в сознании и растут до совершенства с течением времени. Нельзя, конечно, утверждать без преувеличения, что буква Нового Завета или любого определенного количества книг охватывает описание всех возможных форм, которые божественное Откровение примет, когда оно будет представлено множеству умов.

Точно также в случае изменений мы предполагаем, что вдохновение было передано нам от первых получателей Откровения, потому что Божественный закон воздействовал на растения и сеянцы вначале, и лишь в зрелости появились плоды. И, в конце концов, наступило время, когда его получатели перестали быть вдохновленными; и от этих получателей обнаруженные идеи спустились вниз, как и в других случаях, сначала неопределенно и в целом, хотя в духе и истине, а впоследствии они были бы дополнены развитием.

Точно также не может быть настоящим затруднением и то, что якобы, если таким образом трактовать Христианство, значит, приравнивать его в некотором роде к сектам и учениям мира и приписывать ему несовершенства, характеризующие произведения человека. Несомненно, это своего рода уничижение божественного труда, когда Христианство рассматривается под тяжестью земной формы; однако это не является непочтительным, поскольку наш Господь, Создатель и Попечитель Христианства, шел тем же путем. Христианство отличается от других религий и философий тем, что оно супердобавлено земле от неба; оно отличается не по роду, но по происхождению; не по своей природе, но по своим характеристикам, его информирует и оживляет что-то большее, чем интеллект, а именно, божественный дух. Внешне Христианство есть то, что Апостол называет «глиняным сосудом», ведь оно является религией людей. И рассматривая его так, он считает, что Христианство, как таковое, возрастает «в мудрости и стати», но сила, которой оно владеет, и слова неизреченные подтверждают его сверхъестественное рождение.

Если только не будет дано какого-то особого основания для исключений, то одинаково очевидно и что Христианство, его учение и культ будут развиваться в умах получателей, и что оно в других отношениях, в своем внешнем распространении или в своей политической структуре, соответствует общим методам, с помощью которых осуществляется ход вещей.

3

2. С другой стороны, если Христианство является универсальной религией, подходящей не просто для одной территории или одного периода, но и для всех времен и мест, оно не может не изменяться в своих отношениях с миром вокруг него, то есть, оно будет развиваться. Принципы требуют очень разнообразного применения в зависимости от того, как меняются люди и обстоятельства, и должны быть облечены в новые формы, согласно образу общества, на которое они должны влиять. Поэтому все группы христиан, ортодоксальные они или нет, развивают доктрины Священного Писания. Немногие, однако, не согласятся с тем, что взгляд Лютера на оправдание никогда не был выражен словами до его времени, что его фразеология и его позиции были новыми, независимо от того, определены ли они были внешними обстоятельствами или нет. Столь же несомненно, что доктрина оправдания, определенная Трентским Собором, была, в некотором смысле, также новой. Опровержение и исправление ошибок не могут предшествовать их возникновению; и поэтому факт ложного развития или искажений влечет за собой соответствующее проявление истинного развития. Кроме того, обе стороны апеллируют к Священному Писанию, то есть, спорят о Священном Писании; однако, доказательство подразумевает вывод, то есть, развитие. Здесь нет различия между ранними и поздними временами, между Римским Папой ex cathedra[30] и отдельным протестантом, за исключением того, что их авторитет не равен. Хотя с обеих точек зрения притязания на авторитет и на процесс развития одинаковы.

Соответственно, общая причина недовольства протестантов Римской Церковью заключается не в том, что та дополнила первоначальную или Библейскую доктрину (ибо это они делают и сами), но в том, что она противоречит ей, и кроме того, навязывает ей дополнения как фундаментальную истину, подчиненную санкции анафемы. Сами они делают заключения очень тонким методом и действуют на основании доктрин, очень неявных, и на основании причин, очень мало проанализированных в прошлом, как и у ортодоксальных учителей. Известно ли Королевское Верховенство в Новом Завете или законность ношения оружия, или обязанность публичного богослужения, или замена первого дня недели седьмым, или детское крещение, не говоря уже о фундаментальном принципе, что Библия и только Библия — религия протестантов? Эти доктрины и обычаи, истинные они или нет, о чем здесь не идет речь, несомненно, приобретаются не прямым использованием и непосредственным применением Священного Писания, не простым упражнением в доказательстве на основании слов и предложений, помещенных перед глазами, а бессознательным ростом идей, предложенных через букву и характерных для духа.

4

3. И действительно, если мы обратимся к рассмотрению отдельных доктрин, для формирования которых Священное Писание имело самое большое значение, мы увидим, что абсолютно невозможно для этих доктрин остаться просто в букве Священного Писания, если они должны быть не просто словами, но выражать определенную идею для людей, воспринимающих их. Когда провозглашается, что «Слово стало плотью», тогда три больших вопроса открываются для нас в самом этом заявлении: что подразумевается под «Словом», что под «плотью», и что означает «стало»? Ответы на эти вопросы запускают процесс исследования и являются развитием доктрины. Кроме того, когда ответы будут готовы, они вызовут серии дополнительных вопросов; и таким образом, в конце концов, результатом станет множество утверждений, которые соберутся вокруг инспирированного утверждения, от которого они получили свое существование, придав ему внешнюю форму доктрины и создав или углубляя его идею в уме.

Верно то, что, поскольку такие утверждения Священного Писания являются тайнами, для нас они являются только словами, и мы не можем их развивать. Но как тайна подразумевает отчасти то, что непостижимо или, по крайней мере, неизвестно, так она отчасти подразумевает и то, что не является таковым; тайна подразумевает частичное проявление или упрощенное представление. Поскольку в таком случае тайны в какой-то мене становятся понятны, они могут развиваться, хотя каждый вывод в процессе развития будет иметь неясность и неопределенность первоначального впечатления.

5

4. Помимо того, следует учесть, что о предмете, о котором говорит Писание, существуют большие вопросы, которые Писание не объясняет; вопросы настолько реальные, настолько практические, что на них следует ответить, и, если мы не допускаем новое откровение, на них следует ответить, основываясь на откровении, которое мы имеем, другими словами, через его развитие. Таков есть вопрос относительно Канона Священного Писания и его боговдохновенности; вопрос заключается в том, зависит ли Христианство от письменных свидетельств, как Иудаизм; если это так, то какие это документы и сколько их; какие из этих документов являются частной интерпретацией, какие требуют комментариев, и подходит ли здесь какой-либо авторитетный комментарий или комментатор; соизмеримы ли откровение и документ, или одно превосходит другое. Все эти вопросы, несомненно, не находят никакого явного решения в Священном Писании, а также в доказательствах большинства людей, как бы медленно и усердно они их ни исследовали. Насколько нам известно, эти трудности не были разрешены авторитетно в начале развития религиозного учения; вполне возможно, что Апостол мог рассеять эти затруднения несколькими словами, проявив этим Божественную Мудрость. Однако действительное разрешение этих затруднений было отложено из-за медленного процесса мышления, взаимовлияния мнений, высказываемых в дискуссии, и ради накопления выводов.

6

Возьмем другой пример: если был пункт, для которого правило было желательно с самого начала, он касался религиозных обязанностей, на которые христианские родители полагаются в том, что касается их детей. В самом деле, было бы естественно для любого христианского отца, при отсутствии правила, привести детей для крещения; таковым в данном случае было бы практическое развитие его веры во Христа и любви к своему потомству; это развитие, несомненно, необходимое, хотя, насколько мы знаем, оно не было предусмотрено прямым предписанием в Откровении, каким оно было первоначально дано.

Другой обширной областью мысли, полной практических соображений, хотя, насколько мы знаем, только частично отраженной в каких-либо апостольских суждениях, является вопрос о последствиях Крещения. То, что пришедшие в покаянии и вере к этому Священному Таинству, получили отпущение грехов, несомненно, есть учение Апостолов; однако есть ли какое-либо средство прощения грехов, совершенных после Крещения? Послания Святого Павла, в которых мы могли бы ожидать найти ответ на наш вопрос, не содержат никаких явных (explicit) утверждений на этот счет; то, что они прямо утверждают, не уменьшает трудности, во-первых, что Крещение предназначено для прощения грехов, совершенных перед ним, не впоследствии; во-вторых, что те, кто получил дар Крещения, фактически живут в состоянии святости, а не греха. Насколько такие утверждения, как эти, соответствуют фактическому состоянию Церкви, которое мы находим сейчас?

Принимая во внимание, что было ясно сказано, что Царство Небесное подобно сети рыбака, и следует собирать все, и что плевелы должны расти вместе с пшеницей, пока не наступит жатва, нельзя представить себе более серьезного и более практического вопроса, чем тот, который Божественный автор Откровения пожелал оставить нерешенным, если только в том Откровении не было дано средств для его собственного роста или развития. Что касается буквы инспирированного послания, каждый, кто считает, что Священное Писание — это правило веры, как и все протестанты, должен признать, что «нет ни одного из нас, не нарушивших преступлением божественный закон, и не находящих себя впоследствии в тех бесконечных просторах Божественной Любви, которые сохраняются во Христе, хотя это и не было отражено в определениях Евангелия» [1]. С тех пор, как Священному Писанию требуется полнота, вопрос сводится к одному: является ли недостаточность или зачаточность (inchoateness) его доктрин априорной вероятностью в пользу их развития или нет.

7

Есть еще один вопрос, хотя и не столь непосредственно практический, о котором Священное Писание, строго говоря, не умалчивает, но говорит меньше, чем это требуется, и больше на него намекает. Это вопрос о промежуточном состоянии человека в период между его смертью и Всеобщим Воскресением. Если принять во внимание длинный интервал времени, который разделяет Первое и Второе Пришествие Христа, а также миллионы верующих душ, которые ожидают Второго Пришествия, и личное участие, которое каждый христианин принимает в определении отличительных признаков Второго Пришествия, можно было бы ожидать, что Священное Писание будет говорить об этом явно (explicitly), тогда как фактически сведения о Втором Пришествии кратки и малопонятны. Мы действительно можем утверждать, что это молчание Писания было намеренным, с целью расстроить спекуляции на эту тему; но есть еще одно обстоятельство; как и в вопросе о нашем посткрестильном состоянии, это учение, по-видимому, исходит из гипотезы, которая не соответствует состоянию Церкви через некоторое время после того, как этот вопрос был первоначально разъяснен. Поскольку Священное Писание рассматривает христиан не как вероотступников, но как святых, оно, очевидно, предполагает, что День Суда незамедлительно наступит, а интервал ожидания его — мимолетен. Создается общее впечатление, что Христос возвратится на землю сразу, «в короткое время», поэтому мирские дела вытеснялись «явленными страданиями», преследователи были упорными, а христиане — безгрешными и ожидающими Второго Пришествия, без дома, без планов на будущее, взирающими вверх, в небеса. Но внешние обстоятельства затем изменились, и с этим изменением по необходимости потребовалось иное применение богооткровенного слова, то есть, его развитие. Когда многие народы были обращены в Христианство, и соблазны появились в изобилии, Церковь рассматривалась, с одной стороны, как светское учреждение, с другой — как исправительная система; и проповедь Священного Писания содействовала и направляла развитие, которое прежде было менее заметно. С этих пор появились две доктрины: доктрина Епитимьи, как дополнения Крещения, и доктрина Чистилища, как объяснения Промежуточного Состояния. Это расширение первоначального вероучения было настолько разумно, что, когда прошло около десяти лет с тех пор, как истинное учение о Крещении было установлено среди христиан без какого-либо упоминания Епитимьи, наш учитель был обвинен многими из нас в Новатианстве; хотя, с другой стороны, среди неортодоксальных богословов до сих пор есть сторонники доктрины сна души, которые считают, что это является успешным предотвращением веры в Чистилище.

8

Таким образом, наличие развития Христианства доказывается при изучении его Божественного Автора через доказательство, аналогичное тому, посредством которого мы делаем вывод о разумности в системе физического мира. В каком бы смысле потребность и ее обеспечение ни были доказательством замысла в видимом творении, точно так же и пробелы, если можно употребить это слово, которые встречаются в структуре первоначального вероучения Церкви, делают вероятным, что то развитие, которое вырастает из истин, лежащих вокруг него, было предназначено для того, чтобы заполнить эти пробелы.

Нельзя также справедливо возразить, что, рассуждая таким образом, мы противоречим великому философу, который говорит нам, что «…исходя из предположения, что Бог дает нам свет и руководство посредством Откровения в дополнение к тому, что Он дал нам через разум и чувственный опыт, мы никоим образом не можем судить, какими методами и в какой пропорции можно было бы ожидать, что этот сверхъестественный свет и наставление будут даны нам» [2]; таким образом, философ упоминает об отсутствии у нас суждения перед тем, как дано откровение. Он замечает, что «…мы не имеем никаких разумных принципов, чтобы оценить заранее, каким должно было бы быть ожидаемое Откровение, или, что было бы самым подходящим для божественного плана управления» в различных отношениях; но дело совершенно меняется, когда Откровение дается, ибо тогда вводится новый прецедент, или то, что он называет «принципом разума», и из того, что действительно попадает в наши руки, мы можем составить суждение о том, следует ли ожидать большего. Батлер, действительно, как показывает данная цитата из его работы, далек от отрицания принципа прогрессивного развития.

9

5. Логика откровения, наблюдаемая в Священном Писании, подтверждает эти ожидания. Например, Пророчество, если оно уже реализовалось, не должно было бы давать образец развития; отдельные предсказания могли бы быть сделаны, чтобы накапливаться с течением времени, могли бы открываться перспективы; определенное знание могло быть дано через источники, независимые друг от друга, как например, Евангелие Святого Иоанна или Послания Святого Павла не связаны с первыми тремя Евангелиями, хотя каждый Апостол раскрывает в своей доктрине собственное содержание. Но пророческое Откровение на самом деле не имеет такой природы, а является процессом развития: более ранние пророчества полны скрытого содержания, из которого вырастают последующие смыслы; они являются образцами. Дело не в том, что была сначала одна истина, затем другая; но вся истина или большая часть ее была сразу, но только в своем зачатке или в миниатюре, затем истина расширялась и совершенствовалась в своих частях в направлении развития откровения. Семя женщины должно было поразить змея в голову; скипетр не должен был отойти от Иуды до того, как придет Примиритель, которому предстояло собрать народы. Он должен был быть Чудом, Защитником, Князем Мира. И вопрос эфиопа возникает в уме читателя: «Какой Пророк утверждает это?» Каждое слово требует объяснения. Таким образом, нет ничего необычного в теории неверующих, которые предполагают, что Мессианская идея, как они называют это, постепенно развивалась в умах евреев, благодаря постоянной и традиционной привычке созерцать ее, и достигла своих полных размеров простым человеческим процессом; и кажется несомненным, без копания в доктрине боговдохновенности, что книги Мудрости Экклезиаста являются усовершенствованием писаний Пророков, выраженных или установленных с помощью современных для того времени идей греческой философии, и, в конечном счете, принятых и утвержденных Апостолом Павлом в его Послании к евреям.

10

Однако, вся Библия, а не только ее пророческие книги, основана на принципе развития. Откровение всегда ново, всегда старо. Святой Иоанн, который завершает Евангелие, говорит, что Он дает «не новую заповедь», но «заповедь древнюю, которую вы имели от начала»[31]. А затем Он добавляет, «заповедь новую Я даю вам»[32].. Подобный критерий развития есть в Нагорной проповеди Христа, как уже было замечено. «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»[33]. Таким образом, с уважением к развитию евангельского взгляда на обряд жертвы, сначала этот обряд предписывает Моисей; затем Самуил говорит, что «послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов»[34]; затем Осия, «ибо Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений»[35]; Исайя, что «курение [всесожжения] отвратительно для меня»[36]; затем Малахия, описывая времена проповеди, упоминает о «чистом приношении» пшеницы; и Христос завершает развитие, когда Он говорит о поклонении «в духе и истине». И если здесь осталось что-либо для объяснения, это будет найдено и использовано христианской Церковью впоследствии в обычаях, которые показывают, что жертва не была удалена, но истина и дух были добавлены.

Даже effata[37] Христа и Его Апостолов является типичной формой, подобной вышеупомянутым пророческим указаниям и предсказаниям, а также предписаниям вероучения. Если, в таком случае, пророческие указания имели и имеют развитие, которое действительно происходило сначала через последующие откровения, а затем через произошедшее событие, то вероятно, что те догматические, политические, обрядовые, и этические указания, которые имеют ту же структуру, должны допустить такое же расширение. Таковы «сие есть Мое Тело»[38], или «ты — камень (Петр), и на сем камне Я создам Церковь Мою»[39], или «кроткие… наследуют землю»[40], или «пустите детей… приходить ко Мне»[41], или «чистые сердцем… Бога узрят»[42].

11

В соответствии с такой характеристикой учения Христа, может быть приведена следующая цитата уже упомянутого автора: «Его задокументированные слова и дела, когда Он находился на земле … являются для нас декларацией Законодателя». В Ветхом Завете Всемогущий Бог сначала продекларировал Десять Заповедей на горе Синай, а в дальнейшем они были записаны. Христос сначала проповедал Благую Весть, одновременно дающую надежду и закон в Нагорной проповеди, а затем Его Евангелисты записали ее. В дальнейшем, когда Он проповедал Благую Весть, Он проводил параллели к Десяти Заповедям. И Его стиль, кроме того, соответствует полномочиям, которые Он принял на себя. Этот стиль имеет показательные и строгие характеристики принадлежности Христу; Он говорил, как никакой другой человек не мог говорить. Заповеди Блаженства, с которых началась Его Проповедь, — образец того непередаваемого стиля, который соответствует, насколько человеческие слова могли соответствовать, Воплощенному Богу.

«Но не в этом особенность стиля Нагорной Проповеди. Все евангельское есть особенное, отличимое от любой другой части Священного Писания, показывающее себя в важных декларациях, канонах, сентенциях или изречениях, таких, какие выдвигают законодатели, а комментируют законники. Несомненно, все, что наш Спаситель сказал и сделал, характеризуется одновременно простотой и тайной. Его символические действия, Его чудеса, Его притчи, Его ответы, Его пророчества, — все это есть представления в зачатке законодательных актов, данных для развития впоследствии, это код божественной истины, которая должна была всегда быть перед человеческими глазами, чтобы стать темой исследования, интерпретации и руководством в дискуссии. „Истинно, истинно говорю вам“, „но я говорю вам“ — это признаки высшего Учителя и Пророка».

«И поэтому Отцы Церкви говорят о наличии Его учения. „Его изречения, — замечает Святой Иустин, — были кратки и сжаты, ибо Он не был ритором, но Его слово было облечено Божественным авторитетом“. И Святой Василий также говорит подобным образом: „Каждое дело и каждое слово нашего Спасителя Иисуса Христа — канон благочестия и добродетели. Когда ты вслушиваешься в Его слово или вглядываешься в поступок Его, то не делаешь это, как будто между прочим или в простой и плотской манере, но вступаешь в глубину Его размышлений, становишься причастником истин, мистически являющихся тебе“» [3].

12

Более того, хотя известно, что развитие Откровения продолжалось на протяжении всего ветхого устроения вплоть до самого конца служения нашего Господа, с другой стороны, если мы обратим свое внимание на происхождение апостольского учения после Его Вознесения, мы окажемся не в состоянии определить исторический момент, когда рост доктрины прекратился, а Правило Веры было раз и навсегда установлено. Это произошло не в день Пятидесятницы, ибо Святой Петр должен был еще узнать в Иоппии, что ему нужно крестить Корнилия; не в Иоппии и Кесарии, ибо Святой Павел позже должен был еще написать свои Послания, не по смерти последнего Апостола, ибо Святой Игнатий позже еще должен был основать учение о Епископстве; и, кроме того, ни тогда, ни в последующие столетия, ибо канон Нового Завета все еще не был определен. Это произошло не в Символе Веры, который является не собранием определений, но кратким изложением известных определений веры, неполным выводом, и, подобно молитве Христа («Отче наш») или Декалогу, простым примером божественной истины, очень близкой к изначальной. Невозможно назвать ни одной доктрины, которая бы обладала полнотой с самого начала, но не приобрела бы ничего впоследствии, благодаря исследованиям веры или из-за нападок ереси. Церковь уходила вперед от старого мира также поспешно, как иудеи из Египта, «и понес народ тесто свое прежде, нежели оно вскисло; квашни их, завязанные в одеждах их, были на плечах их»[43].

13

Далее, политические события, о которых говорится в исторических описаниях Священного Писания, столь же поразительны, как пророческие и доктринальные. Может ли какая-либо история иметь более человеческое появление, чем возвышение и воспитание избранного народа, о котором я только что упоминал? То, что было определено в решениях Господа на небесах с самого начала, то, что было неизменно, то, что было сказано Моисею в Неопалимой Купине, впоследствии представляется как рост идеи в последовавших чрезвычайных обстоятельствах. Божественный Голос в Неопалимой Купине возвестил об Исходе детей Израиля из Египта и об их вступлении в Ханаан; и добавил, в знак достоверности Своей цели, «когда ты выведешь народ из Египта, вы совершите служение Богу на этой горе»[44]. Теперь это жертвоприношение или празднество, которое кажется лишь несущественным и второстепенным в Великом освобождении, в то время было последним требованием, которое Моисей предъявил фараону, «и пойдешь ты и старейшины Израилевы к царю Египетскому, и скажете ему: Господь, Бог Евреев, призвал нас; итак отпусти нас в пустыню, на три дня пути, чтобы принести жертву Господу, Богу нашему»[45]. Было добавлено, что фараон сначала отклонил первую их просьбу, но после чудес он позволил им уйти совсем, даже с драгоценными «вещами серебряными и вещами золотыми, и одеждами»[46].

Соответственно, первая просьба Моисея была: «…отпусти нас в пустыню, на три дня пути, чтобы принести жертву Господу, Богу нашему»[47]. Перед нашествием жаб предупреждение повторное: «…отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение»[48]; и после этого фараон сказал: «…я отпущу народ [Израильский] принести жертву Господу»[49]. Это происходит снова перед нашествием песьих мух; и после него фараон предлагает иудеям жертвовать в Египте, от этого предложения Моисей отказывается, потому что «…отвратительно для Египтян жертвоприношение наше Господу, Богу нашему»[50]. «Мы пойдем в пустыню, на три дня пути, — он продолжает, — и принесем жертву Господу, Богу нашему, как скажет нам»[51], и фараон тогда уступает им и позволяет принесение жертвы в пустыне, «…только, — он говорит, — не уходите далеко»[52]. Просьбы повторились отдельно перед язвами мора скота, града, и саранчи, нет упоминания еще чего-либо сделанного после служения или жертвоприношения в пустыне. В последней из этих бесед, фараон спрашивает объяснения, и Моисей увеличивает свои требования: «…пойдем с малолетними нашими и стариками нашими, с сыновьями нашими и дочерями нашими, и с овцами нашими и с волами нашими пойдем, ибо у нас праздник Господу»[53]. Что было дальше, кажется, ясно из ответа фараона: «… пойдите [одни] мужчины и совершите служение Господу, так как вы сего просили»[54]. На язве тьмы фараон уступает увеличенным требованиям, за исключением того, чтобы они брали с собой стада; но Моисей напоминает, что эти требования были подразумеваемыми, хотя не выражены в первоначальной формулировке: «…пусть пойдут и стада наши с нами, не останется ни копыта; ибо из них мы возьмем на жертву Господу, Богу нашему; но доколе не придем туда, мы не знаем, что принести в жертву Господу»[55]. Даже при последней встрече не было никакого указания на то, что они уходят из Египта навсегда; вопрос был оставлен, чтобы он решался египтянами. «И придут все рабы твои сии, — говорит Моисей, — ко мне и поклонятся мне, говоря: выйди ты и весь народ, которым ты предводительствуешь. После сего я и выйду»[56]; и, соответственно, после язвы на первенцев, они были выгнаны в полночь, со своими стадами, своими квашнями и своим тестом, нагруженные добычей из Египта, поскольку впереди была предопределена очевидная комбинация обстоятельств или сложностей. Все же Моисей знал, что это их исход из Египта окончательный, ибо он взял кости Иосифа с собой; но решение фараона вскоре изменилось, когда его спросили прямо: «…зачем отпустили Израильтян, чтобы они не работали нам?»[57] Но этот ход событий, неопределенный и неясный, как это казалось, несмотря на чудеса, которые произошли, был направлен близко к Тому, Кто решает постепенно то, что Он определил абсолютно; и все закончилось разделением Красного Моря, и уничтожением войска фараона, преследующего их.

Вместе с тем, из того, что происходило в течение сорока лет впоследствии, когда они продвигались к обещанной земле, казалось, что подлинное предоставление территории не имело в виду страну к востоку от Иордана, принадлежащую впоследствии Рувиму, Гаду и половине племени Манассии; по крайней мере, они обязались сначала оставить Сион в покое, если правитель позволит им пройти через эту страну, и только после его отказа от такого разрешения, они вторглись и присвоили эту землю.

14

6. Следует также отметить, что структура и стиль Священного Писания имеют особенности; структура его так бессистемна и различна, а стиль так метафоричен и уклончив, что никто не позволил бы себе с первого взгляда сказать, что есть в нем, а чего нет. Писание не может быть полностью понятым, и его содержание не может быть каталогизировано; но после всех наших стараний, до конца нашей жизни и до конца Церкви, оно останется неисследованной и неподчиненной землей, с холмами и долинами, лесами и потоками с правой и с левой стороны нашего пути и близко от нас, полной скрытых чудес и отборных сокровищ. Ни о какой доктрине, которая в действительности не противоречит тому, что было сказано, нельзя безапелляционно утверждать, что ее нет в Священном Писании; ни о каком читателе, который изучает его, нельзя сказать, что он овладел каждой доктриной, содержащейся в нем. Замечания Батлера по этому поводу были только что упомянуты. «Более четкое и специфическое знание, — он говорит, — тех вещей, изучение которых Апостол называет приближением к совершенству[58], то есть, наиболее неясных доктрин Евангелия, и пророческих частей Откровения, подобно многим разделам естественного и даже частного знания, возможно, требует очень точной мысли и осторожного рассмотрения. Препятствия для естественного и сверхъестественного восприятия и знания были того же рода. И как вся система Священного Писания еще не понята, так, если понимание когда-либо наступит раньше „восстановления всех вещей“ и без сверхъестественного вмешательства, оно должно произойти таким же образом, как бывает получено естественное знание, путем прогресса познания и свободы, а также через отдельных лиц, внимательно следящих, сравнивающих и выполняющих указания, рассыпанные повсюду, которые недооцениваются и игнорируются миром. Ибо именно таким путем делаются все усовершенствования, когда вдумчивые люди следят за неясными намеками, как бы случайно брошенными нам природой или как бы случайно пришедшими нам в голову. И нет ничего удивительного в том, что книга, столь долго находившаяся в распоряжении человечества, содержит много еще не открытых истин. Ибо все те же явления и те же исследовательские способности, благодаря которым были сделаны такие великие открытия в естественном знании в нынешнем и прошлом веке, были в равной степени в распоряжении человечества и несколько тысяч лет назад. И можно предположить, что те события, которые происходят, должны открывать и разъяснять значение некоторых фрагментов из Священного Писания» [4]. Батлер, конечно, не рассматривал случай новых предметов веры или развития, обязательного для нашего восприятия, но он, несомненно, свидетельствует о вероятности развития, имеющего место в христианском вероучении, как таковом, что является вопросом, о котором и идет речь.

15

Можно добавить, что все определения или суждения Ранней и Средневековой Церкви основываются на конкретных, хотя иногда и малопонятных, высказываниях из Священного Писания. Таким образом, Чистилище может найти обоснование в «спасении через огонь» и «многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие»[59]; Передача Достоинств Святых нам — в «получении награды пророка», ибо «принимает пророка, во имя пророка» и «награды праведника», ибо «принимает праведника, во имя праведника»[60]; Реальное Присутствие имеет отношение к выражению «сие есть Тело Мое»[61]; отпущение грехов — к выражению «будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили; но кто будет хулить Духа Святаго, тому не будет прощения вовек»[62]; Елеопомазание — к «помазав его елеем во имя Господне»[63], добровольная бедность — к «все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах»[64], повиновение — к «Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему»[65]; почитание творений, одушевленных или неодушевленных, — к Laudate Dominum in sanctis Ejus[66], и adorate scabellum pedum Ejus[67]; и подобным упованиям.

16

7. Наконец, хотя Священное Писание нигде не признает себя боговдохновенным и не утверждает боговдохновенность тех цитат, которые наиболее важны, оно четко предвосхищает развитие Христианства, как его структуры, так и его вероучения. В одной из притч Христа «Царство Небесное» даже определяется как «зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков»[68] и, как Святой Марк говорит, «пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные»[69]. И далее, в той же главе Евангелия Святого Марка, «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе»[70]. Здесь говорится скорее о внутреннем элементе жизни, будь то принцип или доктрина, чем о каком-либо простом внешнем проявлении; и достойно внимания, что подразумевается самопроизвольный, также как и последовательный, характер роста. Это описание процесса соответствует тому, что было изложено выше относительно развития, а именно, что оно не есть результат пожелания и решения или принуждения, или какой-либо техники рассуждения, или какой-либо утонченности интеллекта, но развитие доктрины происходит из-за ее собственной врожденной способности к расширению в пределах ума с течением времени, хотя и с использованием рефлексии, доказательств и характерных мыслей, как это может случиться, зависимых от нравственного возрастания души при влиянии рефлексии. Кроме того, Притча о закваске описывает развитие доктрины с другой стороны, а именно, ее активную, всепоглощающую и всепроникающую энергию.

17

Итак, по необходимости, на основании истории всех ответвлений и сторон религии и ввиду наличия аналогии и примеров в Священном Писании, мы можем справедливо сделать вывод, что христианское вероучение допускает официальное, законное, и истинное развитие, то есть, развитие, задуманное Божественным Автором.

Общее сходство мира материального и духовного подтверждает этот вывод, как нам напоминает об этом авторитетный автор, чьи цитаты уже были представлены в этой главе. «Весь естественный мир и управление им, — говорит Батлер, — является программой или системой, не фиксированной, а прогрессивной, в которой действие различных сил продолжается во времени до тех пор, пока не закончится то, к чему эти силы стремятся, и чего они смогут достигнуть. Смена сезонов, созревание плодов земли с предысторией цветения — образец этого, также как и человеческая жизнь. Как растительные тела, так и животные, несмотря на возможность сформироваться сразу, все же вырастают до зрелого состояния постепенно. И поэтому разумные агенты, которые одушевляют эти тела, естественно направлены на формирование для каждого тела его собственного образа действия и характера через поэтапное получение знаний и опыта. Наше существование не только последовательно, как это и должно быть неизбежно, но одно состояние нашей жизни и бытия назначено Богом быть подготовкой к другому; а другое состояние — чтобы быть средством достижения следующего: от младенчества к детству, от детства к юности, от юности к зрелости. Люди нетерпеливы и склонны торопить события; но Создатель Природы кажется неторопливым во всех своих действиях, достигая своих естественных целей медленными последовательными шагами. И у Него есть заранее составленный план действий, который требует различных способов и средств, а также длительного времени для прохождения нескольких стадий. Таким образом, в повседневном порядке естественного Провидения Бог действует точно так же, как и в устроении Христианства, делая одну вещь подчиненной другой, близкое — чему-то более отдаленному, и так далее, через прогрессивные стадии, которые простираются назад и вперед за пределами нашего видения. Согласно этому способу действия мы видим, что в природе можно найти много примеров развития, как и в любой части христианского устроения» [5].

§ 2. Непогрешимое проявление авторитета, которое ожидается

1

Теперь стало очевидно, что изменение Христианства с течением времени было ожидаемым и естественным, и что такое естественное и истинное развитие, было, несомненно, задумано Творцом, Который, разрабатывая творение, предвидел его законные результаты. Как бы то ни было, это и можно назвать настоящим «развитием» Христианства. То, что, вне всякого разумного сомнения, развитие существует, несомненно, является большим шагом вперед в исследовании; это важный факт. Следующий вопрос: «Что есть развитие?» И для богослова, который имеет общие представления о богословии, а также обладает глубоким и тонким знанием истории, приращения, несомненно, были бы, в целом, легко отличимы по своим собственным характеристикам, и он не нуждался бы ни в посторонней помощи, чтобы заметить их, ни во внешнем авторитете, чтобы принять их. Но трудно сказать, кто из богословов имеет точно такую позицию. Принимая во внимание, что христиане по самой своей природе живут под влиянием доктрин, в самой гуще фактов, и находятся в процессе дискуссий, которые являются предметом для критики, и поскольку они также подвержены предубеждениям своего рождения, образования, места жительства, личной привязанности, обязательств и сообществ, едва ли можно настаивать, что явление истинного развития всегда несет с собой свою собственную определенность даже для ученых, или что история, прошлая или настоящая, защищена от возможности ее различных интерпретаций.

2

Я уже говорил об этой проблеме и с совершенно иной точки зрения, чем та, которую я имею в настоящее время:

«Пророки или богословы — интерпретаторы Откровения; они раскрывают и формулируют его тайны, они разъясняют его свидетельства, они гармонизируют его содержание, они осуществляют его обетования. Их учение — обширная система, которая не может быть сформулирована в нескольких предложениях, не может быть воплощена в один принцип или трактат, но заключается в определенном объеме Истины, наполняющей Церковь, подобно атмосфере, неравномерной из-за ее истинной щедрости и богатства, время от времени отличающейся только мнением от Епископской Традиции, но иногда растворяющейся в легендах и мифах, частично записанной, частично неписаной, частично интерпретирующей, частично дополняющей Священное Писание, частично сохранившейся в интеллектуальных высказываниях, частично скрытой в духе и характере христиан; изливающейся во все стороны в литургиях, в полемических трудах, в малопонятных фрагментах, в проповедях, в популярных предрассудках, в местных обычаях. Это я называю пророческой традицией, существующей, прежде всего, в недрах самой Церкви и записанной в той мере, в какой Провидение определило это в творениях выдающихся людей. „Сохранить сие без предубеждения, ничего не делая по пристрастию“[71], — предписал Святой Павел Тимофею, но, по причине своей необъятности и неопределенности, вероучение особенно подвержено искажениям, если Церковь не проявляет бдительности. Это та основа вероучения, которая предлагается всем христианам даже и в настоящее время, хотя в разнообразных формах и объемах истины для различных частей христианского мира, частично являясь комментарием, частично дополнением к статьям Символа Веры» [6].

Если это так, несомненно, необходимо какое-то правило для организации и подтверждения подлинности этих различных формулировок и результатов христианского вероучения. Никто не будет настаивать, что все предметы веры имеют равную значимость. «Есть то, что может быть названо второстепенными предметами, которые мы можем считать истинными, не навязывая их как необходимые», «есть великие истины, есть малые истины, есть предметы, в которые необходимо верить, и предметы, которые являются благочестивыми для веры» [7]. Появляется простой вопрос, как же нам отличить великое от малого и истину от лжи.

3

Возрастает потребность в авторитетной санкции, если после разъяснения Гизо принять во внимание, что Христианство, хотя и представленное в пророчестве как Царство, вступило в мир как идея, а не как институт, оно облекло себя в одежду и укрыло себя под броней собственного обеспечения, оно само сформировало средства и методы своего процветания и борьбы. Если развитие, которое было выше названо нравственным, в какой-либо значительной мере должно иметь место, и без него трудно понять, как Христианство вообще может существовать, если нужно установить отношение к мирской власти или определить характеристики вероисповедания, несомненно, необходим авторитет, чтобы сделать заключение о том, что является неопределенным, и установить достоверность того, что является данным в опыте, чтобы утвердить последовательные шаги столь сложных процессов и обеспечить обоснованность выводов, которые должны стать предпосылками для дальнейших исследований.

Конечно, можно установить критерии для выяснения правильности развития в целом, как я покажу это впоследствии, но и их может быть недостаточно для руководства индивидами при изучении такого большого и сложного вопроса, как Христианство, хотя они, возможно, помогут нашим исследованиям и поддержат наши выводы по отдельным пунктам. По причине своей научности и дискуссионности, критерии не имеют практического значения и являются скорее инструментами, чем основаниями для правильных выводов. Более того, критерии скорее необходимы как ответы на возражения против фактических авторитетных выводов, чем как доказательства корректности этих выводов. В то время как, с одной стороны, вероятно, будут предоставлены какие-либо средства для установления законности и истинности развития Откровения, с другой стороны, эти средства должны быть, по необходимости, чисто внешними для развития, как такового.

4

В этом параграфе будут даны основания для вывода, что вероятности истинного развития доктрины и практики в Божественном Плане соответствует вероятность назначения в этом Плане внешнего авторитета, чтобы, исходя из этого авторитета, принимать решения, таким образом, отделяя его от множества чисто человеческих спекуляций, сумасбродств, искажений и ошибок, в которых и вне которых они возникают. Это доктрина о непогрешимости Церкви; ибо под непогрешимостью, я полагаю, подразумевается способность решать, истинно или нет одно, другое, третье и любое число теологических или этических утверждений.

5

1. Давайте внимательно рассмотрим положение дела. Если христианская доктрина, в том виде, в каком она первоначально проповедовалось, допускает истинное и значительное развитие, как это было доказано в предыдущем параграфе, то это является сильным априорным аргументом в пользу наличия особого Божьего Промысла для гарантии авторитетности этого развития. Вероятность того, что изменения будут признаны истинными, зависит от вероятности их истинности. Я допускаю, что эти две идеи совершенно различны в отношении раскрытия и гарантирования истины, и они часто различны и в действительности. Существуют различные откровения по всей Земле, которые не имеют доказательств своей божественности. Таковы внутренние внушения и тайные озарения, дарованные очень многим людям; таковы традиционные доктрины язычников, «непонятная и несогласованная семья религиозных истин, первоначально от Бога, но блуждающая по миру, без санкции чуда или определенного дома, как пилигрим, отличаясь и отделяясь от испорченных легенд, с которыми она смешана, только духовным разумом» [8]. Нет ничего невероятного в понятии откровения, происходящего без подтверждений того, что это — откровение; точно так же, как человеческие науки являются божественным даром, но достигаются нашими обычными силами и не претендуют на нашу веру. Но Христианство не имеет такой природы: это откровение, которое приходит к нам как откровение: целиком, объективно и с исповеданием своей непогрешимости; и единственный вопрос, который может быть поставлен, имеет отношение к теме откровения. Если же существуют некие великие истины, обязанности или обряды, естественно и законно вытекающие из первоначально исповедуемых доктрин, то вполне разумно включить эти истинные результаты в саму идею откровения, считать их ее частями и, если откровение не только истинно, но и гарантировано как истинное, ожидать, что они тоже будут подпадать под привилегию этой гарантии. Христианство, в отличие от других откровений воли Божией, кроме иудейского, так как оно является его продолжением, есть объективная религия или откровение с верительными грамотами; и естественно, я утверждаю, рассматривать его целиком, как таковое, а не частично sui generis[72], подобно другим. Каким оно начиналось, таким пусть оно и продолжается; если определенное значительное развитие истинно, оно должно, несомненно, быть принято как истинное.

6

2. Однако часто выдвигается возражение против доктрины непогрешимости в limine[73], которое слишком важно, чтобы не быть принятым во внимание. Мы настаиваем на том, что, поскольку все религиозное знание основывается на очевидности, а не на демонстрации, наша вера в непогрешимость Церкви должна быть именно такой; но что может быть абсурднее, чем вероятная непогрешимость или уверенность, основанная на сомнении? Я верю, потому что я уверен; и я уверен, потому что я интуитивно догадываюсь. Итак, если допустить, что дар непогрешимости может быть применен, когда в него верят, чтобы объединить все интеллекты в одном общем исповедании, то факт, что он дан, труден как для доказательства, так и для развития, которое нужно доказать, и поэтому он бесполезен и, наконец, невероятен в Божественном Плане. Сторонники Рима, как уже было сказано, «настаивают на необходимости непогрешимого руководства в религиозных вопросах в качестве аргумента, что такое руководство действительно было предоставлено. Теперь необходимо выяснить, откуда они должны знать с уверенностью, что Римская Церковь непогрешима … какое основание может продемонстрировать ее непогрешимость; какое мыслимое доказательство может быть больше, чем вероятность факта; и какая польза от непогрешимого проводника, если те, кого следует вести, имеют, в конце концов, не более чем мнение, как католики заявляют, что она непогрешима?» [9]

7

Этот аргумент, за исключением тех случаев, когда он используется, как это предполагается в данном отрывке, против тех лиц, которые не хотят замечать несовершенств в доказательстве религии, безусловно, является ошибочным. Ибо поскольку, как все допускают, Апостолы были непогрешимы, этот довод говорит против их непогрешимости и против непогрешимости Священного Писания, воистину, как и против непогрешимости Церкви; ибо никто не скажет понапрасну, что Апостолы были непогрешимыми, хотя мы только духовно уверены, что они были непогрешимы. Далее, если мы имеем только вероятное основание для непогрешимости Церкви, то у нас есть только то же самое вероятное основание для невозможности одних вещей, необходимости других, истинности, верности третьих; и поэтому слова непогрешимость, необходимость, истина и уверенность должны быть изгнаны из языка. Но почему более непоследовательно говорить о неопределенной непогрешимости, чем о сомнительной истинности или случайной необходимости фразы, которые представляют идеи ясные и несомненные? По правде говоря, мы играем словами, когда используем доводы такого рода. Когда мы говорим, что человек непогрешим, мы имеем в виду не более, чем то, что он говорит, всегда верно, всегда ему можно верить, он всегда делает, что говорит. Термин можно использовать в тех фразах, которые ему эквивалентны; иначе такие фразы недопустимы, или же идея непогрешимости должна быть допущена. Вероятная непогрешимость — вероятный дар не заблуждаться; восприятие учения о вероятной непогрешимости — это вера и послушание человеку, основанное на вероятности того, что он никогда не ошибется в своих заявлениях или распоряжениях. Что противоречиво в этой идее? Каким бы ни был тогда конкретный способ определения непогрешимости, абстрактное возражение может быть отброшено [10].

8

3. Кроме того, иногда заявляют, что такое устроение уничтожило бы наше испытание, рассеивая сомнения, предотвращая упражнение веры и обязывая нас повиноваться, желаем мы того или нет; и также заявляют, что Божественный Голос говорил в первые века, а трудности и тьма — удел всех последующих веков; как если бы непогрешимость и личное суждение были несовместимы; но это запутывает проблему. Мы должны видеть разницу между откровением и его восприятием, а не между его более ранними и более поздними стадиями. Откровение, само по себе божественное и гарантированное, может от начала до конца быть принято, подвергнуто сомнению, оспорено, искажено, отвергнуто индивидуумами, в соответствии с состоянием ума каждого из них. Невежество, заблуждение, неверие и другие причины сразу не прекращают действовать, хотя откровение само по себе верно и неоспоримо доказано. Таким образом, мы не имеем никакого основания утверждать, что признанное откровение исключит существование сомнений и трудностей для тех, к кому оно обращено, или обойдется без их заботливого усердия, хотя оно может по своей собственной природе стремиться к этому. Непогрешимость не мешает моральному испытанию; эти два понятия абсолютно различные. Таким образом, нет возражения против идеи безоговорочного авторитета, как я предполагаю, что он якобы уменьшает задачу личного исследования, если только он не является возражением против авторитета Откровения в целом. Церковь или Собор, или Римский Папа, или согласие богословов, или согласие христианского мира, ограничивает запросы индивидуума не больше, чем Священное Писание ограничивает их; оно устанавливает ограничения, но, ограничивая их диапазон, оно сохраняет нетронутым их испытательный характер; мы подвергаемся испытанию реально, хотя не на столь обширном поприще. Предполагать, что доктрина неизменного авторитета в делах веры мешает нашей добровольности и ответственности, значит, в первую очередь, забывать, что в первые века были непогрешимые учителя, а еретики и раскольники — в последующие века. Возможно, существовали одновременно всесторонний высший авторитет, и всестороннее нравственное суждение. Более того, те, кто утверждает, что христианская истина должна быть приобретена исключительно личными усилиями, обязаны показать, что методы, этический и интеллектуальный, предоставленные индивидуумам, достаточны для обретения этой истины; иначе способ испытания, который они отстаивают, менее, а не более совершенен, чем тот, который исходит от внешнего авторитета. В целом, нет доводов против существования принципа объективности в развитии Откровения, вытекающих из условий нашей моральной ответственности.

9

4. Возможно, мы будем настаивать на том, что Аналогия Природы противоречит нашему ожиданию продолжения существования некогда данного внешнего авторитета, поскольку, по словам уже цитировавшегося мыслителя, «Мы целиком несведущи, какая мера нового знания должна была бы быть ожидаема от Бога, если Он дал бы человечеству откровение; или насколько и каким способом Он чудесно должен был бы вмешаться, чтобы подготовить тех, кому Он должен первоначально дать откровение, для сообщения некоего знания и для защиты его в веке, в котором они должны жить, чтобы обеспечить его передачу последующим поколениям»; и потому «мы никоим образом не способны оценить, это ли откровение должно было ожидаться, и нужно ли его протоколировать или оставить передаваться так и поэтому испортить его устной традицией, чем с течением времени исказить его» [11]. Но это рассуждение не применимо здесь, как уже было замечено; оно рассматривает только абстрактную гипотезу откровения, а не факт существования откровения особого рода, который, конечно, может различными путями модифицировать наше настоящее знание, урегулировав некоторые из тех самих моментов, для которых, перед тем, как оно было дано, мы не имели никаких решений. Нельзя также совершенно отрицать, что доказательство по аналогии с одной из точек зрения противоречит всякому предвосхищению откровения, ибо новшество в физическом порядке мира по самой силе своих утверждений несовместимо с обычными представлениями. Таким образом, мы не можем регулировать свой предшествующий будущему откровению взгляд на характер этого откровения с помощью критерия, который просто полностью опровергает само понятие откровения. Как бы то ни было, Аналогия Природы в некотором роде нарушается фактом откровения, и вопрос, стоящий перед нами, касается только степени этого нарушения.

10

Я рискну выявить здесь различие между фактами откровения и его принципами; доказательство по Аналогии Природы более связано с принципами, чем с фактами. Богооткровенные факты являются особыми и исключительными, они не имеют аналогий по своей природе; но иначе обстоит дело с богооткровенными принципами: они являются общими для всех дел Божьих; и если Творец Природы есть Творец Благодати, можно ожидать, что, хотя две системы фактов отдельны и независимы, принципы, показанные в них, будут одинаковыми и сформируют связь между ними. В этом принципиальном тождестве находятся Аналогия Природы и Богооткровенная Религия в батлеровском смысле слова. Доктрина Воплощения является фактом и не может быть подобна чему-то в природе; доктрина Посредничества является принципом, и она щедро иллюстрируется в своих положениях. Чудеса — это факты; божественное вдохновение — это факт; божественное учение от начала до конца является фактом; испытание с помощью интеллектуальных трудностей — принцип, как по природе, так и по благодати, и он может осуществляться в системе благодати либо постоянным таинством учения, либо одним определенным актом учения и то с аналогией к порядку природы, одинаково совершенной в обоих случаях; и мы не можем преуспеть в аргументации по аналогии к порядку природы против попечительства откровения, не аргументируя также против его первоначального дара. Предположим, порядок природы однажды расколот введением откровения, продолжение этого откровения есть лишь вопрос меры; и то обстоятельство, что работа началась, делает более вероятным и ее продолжение. У нас нет оснований полагать, что между нами и первым поколением христиан существует огромное различие, что первые христиане имели непогрешимое руководство жизнью, а мы не имеем.

Откровение ввело новый закон божественного управления сверх тех законов, которые появились в процессе естественного развития мира; и вследствие этого, мы можем приводить доводы в пользу существования постоянного авторитета в делах веры по аналогии с Природой и исходя из фактов Христианства. Сбережение — часть идеи творения. Создатель отдыхает на седьмой день от работы, которую Он сделал, но Он «доныне делает»[74]; так Он дал Символ веры раз и навсегда в начале, благословил его рост и предусмотрел его развитие. Его слово «не возвращается… тщетным, но исполняет»[75] Его волю. Поскольку творение предполагает постоянное управление, поэтому Апостолы — предвестники Римских Пап.

11

5. Кроме того, следует иметь в виду, что поскольку сущность всякой религии — авторитет и повиновение ему, то различие между естественной религией и богооткровенной заключается в том, что одна имеет субъективные авторитеты, а другая — объективные. Откровение заключается в проявлении Невидимой Божественной Силы или в замене голоса законодателя голосом совести. Верховенство совести — сущность естественной религии; верховенство Апостола или Римского Папы, или Церкви, или Епископа — сущность богооткровенной религии; и если такие внешние авторитеты отнять, рассудок снова отступит по необходимости к внутреннему руководству, которым он обладал перед тем, как Откровение было дано. Итак, чем является совесть в системе природы, тем же — голос Священного Писания или Церкви, или Папского Престола, как мы можем определить это, в системе Откровения. На деле можно возразить, что совесть не является непогрешимой; это правда, но все же, ей всегда следует повиноваться. И это как раз та прерогатива, которую полемисты приписывают Престолу Святого Петра; она не во всех случаях безошибочна, возможны ошибки вне ее специальной области, но она во всех случаях требует нашего послушания. «Все католики и еретики, — сообщает Беллармин, — имеют согласие в двух вещах: во-первых, что Римский Папа, даже как Папа с его собственным собранием советников или с Собором, может ошибиться в специфических дискуссиях об истине, что, главным образом, зависит от человеческой информированности и доказательств; во-вторых, что для Папы возможны ошибки и как для конкретного законоведа, даже в универсальных вопросах права, веры или морали из-за незнания, как иногда случается с другими законоведами. Далее, все католики согласны в двух других пунктах, но не с еретиками, а исключительно друг с другом: во-первых, что Римский Папа с Собором не может ошибиться в создании декретов веры или общих предписаний морали; во-вторых, что Римский Папа, определяя что-либо в сомнительном вопросе, сам или с его специальным Советом, может ошибиться или нет, но должен повиноваться всему верному» [12]. И как повиновение совести, даже, предположим, совести плохо информированной, заботится об усовершенствовании нашей моральной природы и, в конечном счете, нашего знания, так и повиновение духовному авторитету может содействовать нашему росту в освящении и святости, даже если он должен приказать то, что чрезмерно или нецелесообразно, или учить тому, что является внешним для его легитимной области.

12

6. Здравый смысл человечества лишь поддерживает эти умозаключения и, таким образом, понуждает нас к рассмотрению по аналогии. Он чувствует, что сама идея откровения подразумевает настоящего информатора и проводника, причем непогрешимого, не просто абстрактное провозглашение истин, неизвестных, прежде человеку, или летопись истории, или результат древнего исследования, но проповедь и наставление, обращающееся к тому или иному человеку. Об этом свидетельствует популярное представление, которое получило развитие среди нас со времен Реформации, что Библия сама по себе является таким руководством, и это представление преуспело в свержении господства Церкви и Папы по той самой причине, что Библия явилась конкурирующим авторитетом, вытесняющим их без сопротивления. И поскольку мы обнаруживаем факты, что боговдохновенная книга не приспособлена или не предназначена для того, чтобы содействовать этой цели, мы вынуждены вернуться к настоящему Руководителю — Церкви, которая в эпоху нашего отвержения ее была признана как толкователь Священного Писания, согласно времени и обстоятельствам, и как арбитр всей истинной доктрины и священной практики для ее детей. Мы чувствуем потребность, и Церковь только одна из всех вещей под Небесами обеспечивает ее. Нам говорят, что Бог сказал. Где? В книге? Мы проверили это и разочаровались; нас разочаровывал святейший и благословенный дар не из-за собственного дефекта, но из-за того, что он использовался для цели, для которой он не был предназначен. Ответ эфиопа, когда Святой Филипп, спросил его, понимает ли он то, что читает, — это голос натуры: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?»[76] Церковь берет на себя эту обязанность наставления; она делает то, что никто и ничто, кроме нее, не может сделать, и в этом тайна ее могущества. «Человеческий ум, — было сказано, — желает освободиться от сомнений в религии; и учителю, который претендует на непогрешимость, легко верить по его простому слову. Мы видим постоянно претендентов на непогрешимость среди нас. В Католицизме Церковь претендует на это; она избавляет себя от конкурентов, опережая их. И вероятно в глазах ее детей самым убедительным аргументом в пользу ее непогрешимости является тот, что она единственная из всех Церквей осмеливается претендовать на непогрешимость, как будто тайный инстинкт и непроизвольные опасения сдерживают те соперничающие общины, которые так далеко заходят в своем влиянии на нее» [13]. Эти цитаты, какими бы ни были неправильными их формулировки, несомненно, выражают великую истину. Самый очевидный ответ на вопрос, почему мы уступаем авторитету Церкви в вопросах и делах веры, есть тот, что какой-то авторитет должен существовать, если дано откровение, а других авторитетов нет, только Церковь. Откровение не получено, если не было никакими авторитетами решено, что оно получено. По словам Святого Петра к ее божественному Творцу и Повелителю: «К кому нам идти?»[77] И не следует также забывать, что Священное Писание четко называет Церковь «столп и утверждение истины», и дает ей завет, что «Дух Мой, который в Тебе, и слова Мои, которые Я вложил в уста твои, не отступят от уст твоих и от уст семени твоего, говорит Господь, отныне и до века»[78] [14].

13

7. И если само требование непогрешимого суда в религиозных спорах имеет такое большое значение и вызывает такой интерес во все века, то тем более оно приветствуется во времена нынешние, когда человеческий интеллект такой деятельный, мышление такое плодотворное, а мнения такие разнообразные. Абсолютная потребность в духовном верховенстве есть в настоящее время самое сильное из доказательств в пользу факта его существования. Конечно, либо объективное откровение вообще не было бы дано, либо оно должно было быть обеспечено средствами для того, чтобы внушить миру свою объективность. Если Христианство есть социальная религия, каково оно, конечно, и есть, и если оно основано на определенных идеях, признанных божественными или вероучительными (что здесь и предполагается), и если эти идеи имеют различные аспекты и производят различное впечатление на различные умы, а, следовательно, проявляются в сложном развитии истины или лжи, или их смешения, как мы видим, какая власть будет законной в этих противоречивых обстоятельствах, кроме верховного авторитета, управляющего и примиряющего индивидуальные суждения с божественной истиной и признанной мудростью? В варварские времена намерение достигалось через чувства; но в эпоху, когда разум, как его называют, является мерилом истины и права, всякому, кто хоть немного связан с миром, совершенно очевидно, что, если вещи предоставлены самим себе, каждый индивид будет иметь свой собственный взгляд на них и идти своим путем, и даже если двое или трое будут в согласии сегодня, они утратят согласие завтра; что Священное Писание все время будет прочитываться в противоположных смыслах, и история, согласно поучительной басне, будет иметь для различных пришельцев серебряный щит или золотой; что мировоззрение, вкус, предубеждение, страсть, партия или каприз не найдут никакой общей системы измерений, если нет какой-то верховной власти, чтобы управлять мнениями и принуждать к соглашению.

Не может быть никакой комбинации на основе истины без голоса истины. Как культивирование раскрывает новую окраску цветков, а приручение изменяет характер животных, так и образование создает потребность в развитии различных мнений; и хотя пока невозможно обосновать первые принципы, на которых все остальные объединятся, крайне неразумно ожидать, что один человек уступит другому, или что все уступят одному. Я не утверждаю, что нет вечных истин, как например, провозглашает поэт [15], которые все признают в частном порядке, но утверждаю, что этого недостаточно для доминирования, чтобы появилась основа общественного объединения и действия. Единственное общее убеждение в вопросах поведения — это авторитет, то есть (когда речь идет об истине) суждение, которое мы считаем выше нашего собственного. Если Христианство как социально, так и догматически предназначено для всех времен, то оно должно иметь, говоря человеческим языком, надежного толкователя. Иначе вы добьетесь единства формы при утрате единства учения или добьетесь единства учения при утрате единства формы; вам придется выбирать между пониманием мнений и разделением на партии, между свободомыслием и сектантским заблуждением. Вы можете быть терпимы или нетерпимы к противоречиям мышления, но противоречия вы будете иметь. Англиканская Церковь предпочитает пустое единообразие непогрешимому престолу, а секты Англии бесконечно разделены. Германия и Женева начали с гонений, а закончили скептицизмом. Доктрина непогрешимости — менее жестокая гипотеза, чем такая жертва верой или милосердием. Непогрешимость защищает объект, одновременно придавая ему определенность и силу в вопросах Откровения.

14

8. Я назвал доктрину непогрешимости гипотезой: пусть она рассматривается так ради доказательства, то есть, пусть она будет считаться просто позицией, не поддерживаемой никакими прямыми свидетельствами, но имеющей необходимость в фактах и возможностях, и примиряющей их друг с другом. Эта гипотеза, на самом деле, поддерживается и действует в большей части христианского мира и с незапамятных времен; но пусть это совпадение объясняется необходимостью. Более того, она — не голый или изолированный факт, но одушевляющий принцип большой системы вероучения, который необходим, и который сам по себе не мог появиться; но опять же, пусть эта система будет просто названа ее развитием. Но даже как гипотеза, которая была выдвинута одним из различных вероисповеданий, она не может быть легко отброшена в сторону. Какую-то гипотезу, ту или иную, все стороны, все полемисты, все историки должны принять, если они вообще хотят говорить о Христианстве. «Текстовая Книга» Гиселера специализирована на сухом анализе христианской истории; и все же, при подробном рассмотрении ее можно найти, что она основана на положительной и определенной теории, и что факты склоняются в ее пользу. Такой скептик, как Гиббон, принимает одну гипотезу, а такой ультра-возвышенный человек, как Барони, принимает другую. Школа Херда и Ньютона считает единственно верным взглядом на историю, что христиане спали веками, кроме тех, кого историки называют еретиками. Другие говорят, как будто бы присяга верховенству или congé d'élire[79] могла бы быть сделана границами учения Святого Амвросия, и они подгоняют Тридцать Девять Статей под пылкого Тертуллиана. Вопрос заключается в том, какая из всех этих теорий самая простая, самая естественная, самая убедительная. Конечно, понятие развития под непогрешимым авторитетом не является менее серьезной, менее выигрышной гипотезой, чем гипотезы случайности и совпадения событий или влияния восточной философии, или деятельности Антихриста, объясняющей возникновение Христианства и формирование его теологии.

§ 3. Существующие проявления вероучения как вероятное выполнение ожиданий

1

В отношении богооткровенной доктрины, данной нам свыше в Христианстве, я утверждаю, во-первых, что, вследствие своего интеллектуального характера, она прошла через умы многих поколений людей и была применена ко многим целям, а также исследовались ее необычные возможности, значения и отношения, поэтому она не могла не вырасти и не развиться с течением времени в большую теологическую систему; во-вторых, если развитие должно быть, а Откровение — небесный дар, то Тот, Кто его дал, не дал бы его, если бы не мог обезопасить этот дар от извращения и порчи, поэтому всякое развитие доктрины, которое происходит с ней вследствие необходимости ее природы, или, другими словами, то самое интеллектуальное действие, которое является органом развития доктрины через последовательные поколения, должно было, насколько оно может претендовать на то, чтобы быть поставленным во главе Откровения, быть в своих определениях непогрешимым.

Отталкиваясь от этих двух пунктов, я перехожу к вопросу о том, есть ли в истории Христианства исполнение того предвосхищения, на котором я настаивал, выросли ли в действительности учения, обряды и обычаи вокруг Апостольского Символа веры и проникли ли они в его догматы, потребовав стать частью Христианства и напомнив те дополнения, в поисках которых мы находимся. Ответ заключается в том, что такие дополнения существуют, и что они находятся именно там, где их можно было бы ожидать, в надежных местах и обителях старой традиции, в Латинской и Греческой Церквях. Позвольте мне подробнее остановиться на этом моменте.

2

Итак, если идея Христианства, изначально дана нам с небес, она не может не содержать в себе многого, что мы лишь частично сознательно признаем как составляющие этой идеи, а остальное — только бессознательно; и если Христианство с небес, то все, что обязательно включено в него и развивается — от Бога, и если, с другой стороны, действительно есть большие прибавления, претендующие на то, чтобы быть его истинными и законными результатами, то наше первое впечатление, естественно, состоит в том, что эти прибавления и должны быть именно тем развитием, которое они провозглашают. Более того, сама система, в которой доктрины были созданы, их возвышенная древность (high antiquity), но все же, существующая перспектива, их постепенное формирование, но все же, точность, их гармоничный порядок, — все это самым решительным образом направляет наши представления к вере в то, что учение, столь согласованное с самим собой, столь хорошо сбалансированное, столь молодое и столь старое, не устаревшее после стольких веков, но до сих пор еще энергичное и прогрессивное, имеет то самое развитие, задуманное в Божественном Плане. Эти доктрины принадлежат к одной семье, и они напоминают, коррелируют, подтверждают или иллюстрируют одна другую. Одна предоставляет собой доказательство другой, а все — каждой из них; если одна доказана, другая становится вероятной; если одна или другая вероятны, то по разным причинам, каждая добавляет другой вероятности. Доктрина о Воплощении предшествует доктрине Посредничества и является архетипом для Священного принципа и заслуг Святых. Из доктрины Посредничества следуют доктрины Искупления, Евхаристии, достоинства Мучеников и Святых, молитвы им и их культ. Священный принцип имеет своей основой так называемые Таинства, единство Церкви и Святого Престола, как типа и Центра, авторитет Соборов, святость обрядов, почитание священных мест, святынь, икон, сосудов, мебели и облачений. Из Таинства Крещения развиваются доктрины Конфирмации, Епитимьи, Чистилища и Отпущения грехов, Евхаристия развивается в Реальном Присутствии, поклонении Телу Христа, Воскресении тела и почитании мощей Святых. Кроме того, доктрина Таинств ведет к доктрине Оправдания, доктрина Оправдания — к доктрине Первородного Греха; доктрина Первородного Греха — к доктрине достоинства Целибата. Каждое отдельное развитие независимо от другого, но они соединены перекрестными отношениями и срастаются, растут вместе от одного корня. Евхаристия и Реальное Присутствие — части единого, почитание Святых и их мощей — части единого, также ходатайство Святых и Искупительное Состояние, и опять же соотносятся Евхаристия и Искупительное Состояние, а Целибат — характерная черта Монашества и Духовенства. Должно принять целое или отвергнуть целое; раздробление ослабляет, а удаление калечит. Недостаточно принять все, кроме чего-либо столь же принадлежащего целому, как любая другая часть; а с другой стороны, важно принять любую часть, и перед тем, как вы будете знать, что вы хотите принять, вы можете прийти к строгой логической потребности принять целое.

3

Далее, мы должны принять во внимание, что от начала и до конца нет другого развития, кроме того, которое имеет ныне христианский мир; никакого другого развития из всего, что есть известного, постоянного, достаточного, чтобы заслужить это название. В первые века еретические доктрины были, по общему признанию, бесплодны и недолговечны и не могли устоять против Католицизма. Что касается Средних веков, то мне неизвестно, чтобы какая-то Церковь, кроме Греческой, представляла более чем отрицательную оппозицию к Латинской. И сейчас, подобным образом, Тридентский Символ веры не встречает никакого конкурирующего развития; нет никакой системы-антагониста. Критики, возражений, протестов достаточно, но не хватает положительного учения; редки попытки какой-либо оппонирующей школы выдвинуть собственные доктрины, чтобы затем исследовать их смысл и содержание, определить их отношение к декретам Трента и дистанцироваться от них. И если в какое-либо время такая попытка случайно предпринималась, тогда возникало непреодолимое противоречие между частями разработанной так теологии, начиналась война принципов; кроме того, становилось невозможным согласовать эту теологию с общим направлением определений, в которых встречались ее элементы, и далее появлялись неточности и софистика у авантюристов, которые стремились привести их в последовательность [16]; также наблюдалось преобладающее мнение об истинности таких представлений, молчание авторитетов, избегание ими безнадежного предприятия и препятствования спору других, и откровенные намеки людей, что они считают, что и учение, и обычай, древность и развитие имеют очень мало значения; и наконец, появлялось очевидное отчаяние даже у лучших людей, которые впоследствии, когда они вынашивали большие планы относительно изменения языческого мира, боялись обращаться к вопросам вероучения, которые были изменены, чтобы через открытую дверь не потерять то, что они имеют, вместо получения того, чего они не имеют. К весомости рекомендации, которую этот контраст придает развитию, обычно называемому католическим, должен быть добавлен аргумент, который является результатом совпадения последовательности и постоянства этого развития с его притязанием на непогрешимую санкцию, — притязанием, существование которого в том или ином месте Божественного Предопределения, как мы уже рассмотрели ранее, имеет априорную вероятность. Учитывая все эти обстоятельства, я думаю, что мало кто станет отрицать очень сильную презумпцию того, что если в Христианстве должно быть и есть на самом деле развитие, то доктрины, выдвигаемые последовательно сменяющимися Римскими Папами и Соборами в течение многих веков этим развитием и являются.

4

Еще одна презумпция в пользу этих доктрин вытекает из общего мнения мира о них. Поскольку Христианство едино, то все его доктрины — обязательное развитие из единого, и если это так, то они имеют необходимость согласования друг с другом и формируют единое целое. Сейчас мир полностью определяется таким взглядом на развитие, который претендуют на название Вселенского. Это название предполагает, что доктрины принадлежат к одной семье и находятся в одной богословской системе. Едва ли необходимо заниматься доказательством этого, как убеждают нас их противники даже более энергично, чем их поборники. Их противники заявляют, что выступают не против одной или другой доктрины, но против всех сразу; и они, кажется, протестуют с удивлением и недоумением, если не сказать, с благоговением, перед последовательностью, которую они считают сверхчеловеческой, хотя и не допускают, чтобы она была божественной. Система признается всеми сторонами имеющей характер целостной и неделимой, как вначале, так всегда. Отсюда такие изречения как «Tota jacet Babylon»[80] в двустишии. Лютер сделал лишь часть работы, Кальвин — другую часть, Социни закончил работу. Согласиться с Лютером и отвергнуть Кальвина и Социни было бы, согласно этому изречению, все равно, что жить в доме без крыши над головой. Это, я утверждаю, не частное суждение того или иного человека, а общее мнение и опыт всех стран. Это чувствуют два великих разделения религии: Римско-Католическое и Протестантское, между которыми идет спор; это чувствуют скептики и либералы, которые являются наблюдателями конфликта; это чувствуют философы. Есть школа богословов, признаю, дорогая для моей памяти, которая не чувствует это; и ее возражения будут иметь свой вес до тех пор, пока мы понимаем, что частная теология, которую она отстаивает, не имеет предписания успеха, никогда не реализовывалась в действительности, а если была реализована на некоторое время, то это не имело никакого продолжения; более того, когда она была введена в действие человеческим авторитетом, она едва ли вышла за пределы бумаги или организационно-правовых форм, в которых она была воплощена. Но, даже учитывая значение этих уважаемых имен, нужно сказать, что они не являются более чем исключением в общем правиле, таким, которое бывает в каждой теме, которая берется для обсуждения.

5

И это общее свидетельство единства Католицизма простирается к его прошлому учению относительно настоящего, также как и к частям его настоящего учения, связанным друг с другом. Никто не сомневается, за тем исключением, которое только что было допущено, что по вероисповеданию римо-католики — наследники и представители Средневековой Церкви, а также, что Средневековая Церковь — законный наследник Никеи; даже допуская, что речь идет о том, нельзя ли провести черту между Церковью периода Никеи и Церковью, которая предшествовала ей. В целом, все стороны сходятся во взглядах, что из всех существующих систем нынешнее вероисповедание Рима — фактически самая близкая аппроксимация к Церкви Отцов, хотя некоторые, возможно, думают, что они еще ближе к Церкви Отцов на бумаге. Если бы Святой Афанасий или Святой Амвросий внезапно вернулись к жизни, нет сомнений, какое вероисповедание они бы выбрали, чтобы оно было их собственным. Все, несомненно, согласятся, что эти Отцы, независимо от того, какими бы ни были их собственные мнения, какие бы протесты они ни выражали, нашли бы себя в одной вере вместе с такими людьми как Святой Бернард или Святой Игнатий Лойола, или с одиноким священником в его жилище, или в священной общине сестер милосердия, или в необразованной толпе перед алтарем, чем с Учителями или последователями любого другого вероучения. И разве мы не можем добавить, что те же самые Святые, которые когда-то жили один в изгнании, другой в посольстве в Трире, если пошли бы дальше на север и странствовали бы, пока не достигли бы другого прекрасного города, расположившегося среди рощ, зеленых лугов и спокойных потоков, то святые братья отвернулись бы от многих высоких приделов и торжественных монастырей, которые они бы нашли, и спросили бы путь к какой-нибудь маленькой церкви, где бы Месса была отслужена в многолюдном переулке или одиноком пригороде? А с другой стороны, может ли кто-либо, лишь услышав имя и поверхностно прочитав историю, сомневаться хотя бы в течение одного мгновения, как народ Англии, в свою очередь, «мы, наши принцы, наши священники, и наши пророки», Палаты Лордов и Общин, Университеты, Церковные Суды, торговые центры, большие города, церковные приходы, поступили бы с Афанасием — тем Афанасием, который тратил долгие годы в борьбе против суверенов за богословский термин?

Примечания

1. Doctrine of Justification, Lect. xiii.

2. Butler's Anal. ii. 3.

3. Proph. Office, Lect. xii. [Via Med. vol. i. pp. 292–3].

4. ii. 3; vide also ii. 4, fin.

5. Analogy, ii. 4, ad fin.

6. Proph. Office, x. [Via Med. p. 250].

7. [Там же. pp. 247, 254.]

8. Arians, ch. i. sect. 3 [p. 82, ed. 3].

9. Proph. Office [Via Med. vol. i. p. 122].

10. [ «Весьма обычно смешивать непогрешимость с несомненностью, но эти два слова обозначают вещи, абсолютно отличные друг от друга. Я помню определенно то, что я сделал вчера, но все же моя память ненадежна. Я абсолютно уверен, что два плюс два составляют четыре, но я часто делаю ошибки при долгом прибавлении сумм. Я не имею никакого сомнения, что Джон или Ричард — мой верный друг; но я раньше доверял тем, кто обманул меня, и я, возможно, сделаю так снова перед тем, как умру. Я абсолютно уверен, что Виктория — наш монарх, а не ее отец, Герцог Кентский, без каких-либо претензий для себя на дар непогрешимости, так как я могу совершить добродетельный поступок, не будучи непогрешимым. Я могу быть уверен, что Церковь непогрешима, пока я сам чрезвычайно подвержен ошибкам; иначе я не могу быть уверен, что Высшее Бытие непогрешимо, пока я не непогрешим сам. Уверенность направлена к одному или другому конкретному утверждению. Я уверен в утверждениях номер один, два, три, четыре или пять, по одному, в каждом самом по себе. Я могу быть уверен в одном из них, но не уверен в остальных: то, что я уверен в первом не делает вероятным, что я уверен во втором: но если бы я был непогрешим, тогда я должен был бы быть уверен не только в одном из них, но и во всех». — Essay on Assent, ch. vii. sect. 2.]

11. Anal. ii. 3.

12. De Rom. Pont. iv. 2. [Семь лет тому назад, это едва ли необходимо говорить, Ватиканский Собор определил, что Римский Папа, ex cathedrâ[81] имеет ту же непогрешимость, что и Церковь. Это не влияет на доказательство по тексту.]

13. Proph. Office [Via Med. vol. i. p. 117.].

14. 1 Tim. iii. 16; Isa. lix. 21.

15. [Ou gar ti nun ge kachthes, k.t.l.]

16. [Vid. Via Media, vol. ii. pp. 251–341.]

Глава 3. Об историческом аргументе в пользу существования развития

§ 1. Метод доказательства.

§ 2. Состояние доказательства.

Примечания.

§ 1. Метод доказательства

1

Нам представляется, что мы имеем дело со следующим случаем: определенные доктрины пришли к нам, признаваясь апостольскими, из такой далекой древности, что, хотя мы можем указать дату их официального установления в четвертом, пятом, восьмом или тринадцатом столетии, как это может случиться, однако же, их сущность может быть современной Апостолам, и она может быть отражена или подразумеваться в текстах Священного Писания. Далее, эти существующие доктрины повсеместно считаются, без какого-либо сомнения, в каждом столетии эхом доктрин, предшествующих им, и таким образом, их происхождение относят к бесконечно ранней дате, даже если их настоящее соединение с апостольским вероучением было вне поля зрения и неустановимо. Кроме того, доктрины признаются сформировавшимися в один корпус таким образом, что отвергнуть одну, значит, отнестись с пренебрежением ко всем остальным; и корпус доктрин включает и те первоначальные предметы веры, как Воплощение, которые многие противники упомянутой доктринальной системы, как системы, утверждают, что тоже принимают, но которые невозможно, с точки зрения их внешней или внутренней характеристики, разумно отделить от других, которые противники отрицают. Кроме того, эти доктрины занимают всю область теологии и не оставляют ничего, кроме своего подробного разъяснения, какой-либо другой системе; тогда как в действительности никакая конкурирующая система и не предвидится; так что нам приходится выбирать между этой теологией и вообще никакой. Более того, только эта теология обеспечивает то руководство мнением и поведением, которое внешне кажется особой целью Откровения и выполняет обетования Священного Писания, приспосабливаясь к различным проблемам мышления и практики, которые встречаются нам в жизни. И, кроме того, это самое непосредственное приближение, мягко говоря, к религиозному чувству, и к тому, что называется характером ранней Церкви, даже к Апостолам и Пророкам; ибо все согласятся с тем, что Илия, Иеремия, Иоанн Креститель и Святой Павел по своему житию и образу жизни (я не упоминаю о степенях благодати, нет, но о доктрине и поведении, ибо это — пункты в споре), во внешнем и видимом (и это не малое сходство, когда вещи рассматриваются в целом и на расстоянии), — это святые и героические люди, я утверждаю это, более подобные доминиканскому проповеднику или иезуитскому миссионеру, или кармелитскому Монаху, более подобные Святому Торибио или Святому Винсенту Ферреру, или Святому Франциску Ксаверию, или Святому Альфонсо Лигуори, чем любым индивидуумам или любым типам людей, которые могут быть найдены в других вероисповеданиях. И тогда есть высокая априорная вероятность того, что Провидение будет следить за своей собственной работой, будет охранять, направлять и утверждать те изменения доктрины, которые были неизбежны.

2

Если это, в целом, и есть истинный взгляд на общую форму, в которой существующее содержание доктрин, обычно называемых католическими, предстает перед нами, предшествуя нашему рассмотрению частных доказательств, на которых они основаны, то я думаю, что мы без труда определим, что и логическая истина, и долг предписывают нам относительно нашего восприятия их. Очень мало сказать, что мы должны относиться к доктринам так, как мы приучены относиться к другим предполагаемым фактам, истинам и свидетельствам для них, например, к тем, которые приходят к нам со справедливым предположением в свою пользу. Такого рода случаи встречаются каждый день; и как мы к ним относимся? Мы встречаем их не с подозрением и критикой, но с искренним доверием. В первую очередь, мы руководствуемся не полученными мнениями, а своей верой. Мы начинаем не с сомнения; мы верим, но подвергаем их серьезному испытанию, и не с каким-то намерением, но спонтанно. Мы доказываем их, используя их, прилагая их к предмету или свидетельству, или совокупности обстоятельств, к которым они принадлежат, как если бы они давали им свое толкование или свою окраску, как нечто само собой разумеющееся; и только когда они терпят неудачу, в конечном счете, в иллюстрировании явлений или гармонизации фактов, мы обнаруживаем, что должны отвергнуть доктрины или утверждения, которые мы сначала считали само собой разумеющимися. Кроме того, мы берем доказательства для них, какими бы они ни были, как для целого, формируя комбинированное доказательство; и мы интерпретируем их, если они малопонятны в отдельных частях, такими частями, которые ясны. Более того, мы относимся к ним соразмерно силе априорной вероятности в их пользу, мы терпеливо выносим трудности их применения, очевидные возражения против них, вызванные другими фактами и обстоятельствами, недостаток их полноты или недостаток аккуратности в их применении, при условии, что их притязания на наше внимание значительны.

3

Таким образом, большинство людей принимают закон тяготения Ньютона, поскольку он общепринят, и используют его каждый сам для себя сначала без серьезной проверки (а он может быть проверен); и если мы обнаруживаем явления, которые закону не соответствуют, это не беспокоит нас, ибо должен существовать способ их объяснения, согласующийся с законом, хотя это и не приходит в голову. Кроме того, если бы мы нашли краткий или неясный отрывок в одном из писем Цицерона к Аттику, мы не постеснялись бы признать истинным объяснением его более ясное высказывание о нем древнего знатока. Эсхила иллюстрирует Софокл с точки зрения языка, а Фукидида — Аристофан с точки зрения истории. Горация, Персия, Светония, Тацита и Ювенала можно заставить пролить свет друг на друга. Даже Платон, возможно, приобретает комментатора в Плотине, а Святой Ансельм интерпретируется Святым Фомой. Два автора, действительно, могут быть уже известны, чтобы различаться, и тогда мы уже не соединим их вместе, как свидетелей общих истин; Лютер взял на себя обязательство интерпретировать Святого Августина, а Вольтер — Паскаля, не убедив мир, что они имеют на это право; но, ни в коем случае, мы не начинаем с вопроса, не противоречит ли их комментарий тексту, когда primâ facie[82] существует соответствие между ними. Мы разъясняем текст через комментарий, несмотря на то, или, скорее, потому, что комментарий полнее и более ясен, чем текст.

4

Таким же образом мы имеем дело со Священным Писанием, когда нам приходится интерпретировать пророческий текст и символы Ветхого Завета. Произошедшее событие, которое является развитием пророчества, также является его интерпретацией; оно обеспечивает его исполнение определением его смысла. И мы принимаем определенные события как исполнение определенного пророчества в общем соответствии одного с другим, несмотря на многие несущественные трудности. Например, трудность объяснить факт рассеяния евреев, последовавшего за соблюдением ими Закона, а не за отступлением их от него, не препятствует нам настаивать на их настоящем статусе в качестве аргумента против маловерного. С другой стороны, мы с готовностью подчиняем наши мнения авторитету и принимаем определенные события как исполнение пророчеств, хотя они кажутся очень удаленными из них; как в цитате «…из Египта воззвал Я Сына Моего»[83]. Мы не находим трудностей, когда читаем обращения Святого Павла к тексту Ветхого Завета, который переведен иначе в наших копиях еврейского текста, как в цитате «жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне»[84]. Мы принимаем такие трудности на веру и оставляем им самим заботу о себе. Гораздо меньше мы рассматриваем простую полноту толкования или его определенность, или странность, как достаточную причину для лишения текста или действия, к которому оно применяется, преимущества такого толкования. Мы не возражаем против того, что сами слова не соответствуют тому, что они выражают, или, что святой автор не обдумал текст, или, что предыдущее толкование достаточно полно. Читатель, пришедший к боговдохновенному тексту сам, вне влияния традиционного понимания, которое радостно охватывает его, был бы удивлен, если бы ему сказали, что слова Пророка «Дева во чреве приимет и родит Сына»[85], или «поклонятся Ему все Ангелы Божии»[86] относятся к нашему Господу; но принимая во внимание сокровенное родство между Иудаизмом и Христианством, мы вдохновляемся Новым Заветом и, не сомневаясь, верим в это. Мы справедливо не чувствуем предубеждения, что пророчество Валаама в его христианском значении адекватно исполняется в Давиде; что история Ионы поэтична по характеру и имеет мораль сама по себе, и подобна поучительной басне; или что встреча Авраама и Мелхиседека очень краткая и обычная, но подразумевает такое большое значение, какое Святой Павел придает ей.

5

Батлер подтверждает эти замечания, говоря о специфичности свидетельств для Христианства. «Непонятность или неразборчивость, — он говорит, — одной части пророчества не делает в какой-либо степени недействительным доказательство пророчества, которое является результатом появляющегося заключения от тех других частей, которые понятны. Ведь здесь случай, очевидно, такой же, как если бы те части, которые не понятны, были утеряны или не написаны вообще, или написаны на неизвестном языке. Независимо от того, обращают ли на это наблюдение внимание или нет, оно настолько очевидно, что едва ли можно заставить себя привести пример в общих вопросах, чтобы проиллюстрировать его» [1]. Он продолжает: «Хотя человек может быть неспособен к исследованию из-за недостатка знаний или возможностей, или из-за того, что он не обратил свои исследования таким образом, чтобы судить о том, были ли полностью исполнены отдельные пророчества, однако, он может увидеть, в целом, что пророчества были исполнены до какой-то степени, чтобы на очень хорошем основании быть убежденным предвидением более чем человеческим в тех пророчествах и тех событиях, предназначаемых для их исполнения. По той же самой причине, но из-за недостатков в гражданской истории и различных взглядов историков, даже самый знающий не может констатировать, что такие части пророческой истории были исполнены в мельчайших подробностях и повсюду; однако же, очень сильное доказательство предвидения может возникнуть из того общего завершения пророчеств, которое было сделано в этой книге; части пророчества должны служить таким же его доказательством, как и его Даритель».

6

Он иллюстрирует это подобным примером басни и скрытой сатиры. «Человек может быть уверен, что он понял, что автор имел в виду в басне или притче, рассказанной без какой-либо связи с моралью, просто потому, что его видение ситуации поддается такому приложению, а мораль может быть естественно выведена из нее. И он может быть полностью уверен, что такие лица и события были задуманы в сатирическом сочинении просто потому, что это было применимо к ним. И, согласно последнему замечанию, он мог бы быть в значительной мере удовлетворен этим, хотя и не был достаточно осведомлен о делах или об истории тех лиц, чтобы понимать такую сатиру. Ибо его удовлетворение от того, что он понял значение, задуманный автором смысл этих произведений, в той мере, в какой он увидел общий поворот событий, подходящий для такого применения, и в той мере, в какой он увидел количество конкретных вещей, подходящих для такого приложения». И на основании этого он делает заключение, что если известный ход событий или история такой персоны, как Христос, оказывается в целом отвечающей пророческому тексту, то это и становится вполне правильной интерпретацией этого текста, несмотря на трудности в деталях. И такое правило интерпретации допускает в параллельном случае очевидное применение доктринальных цитат, когда определенное вероучение, которое утверждает, что оно было выведено из Откровения, рекомендуется нам на крепких априорных основаниях и не обнаруживает никакой сильной оппозиции к священным текстам.

Тот же автор замечает, что первое толкование пророчества не является настоящим возражением против второго, когда однажды имеет место то, что кажется вторым толкованием; и подобным образом, интерпретация догматических текстов может быть буквальной, точной и достаточной, хотя, несмотря на это, возможно, она не охватывает всего того, что действительно является значением этих текстов в полным объеме; также более полное толкование, если это так, может быть менее удовлетворительным и точным, чем толкование текста и узком смысле. Таким образом, если протестантское толкование шестой главы [Евангелия от] Святого Иоанна было верным и достаточным для этого документа (чего я, конечно, не допускаю), оно все равно не может мешать католической интерпретации, которая, как минимум, абсолютно совместима с текстом, являющим высший смысл и единственно правильным. В таких случаях оправдание лучшей и более возвышенной интерпретации лежит в некоторой априорной вероятности, такой, как Вселенское согласие [Catholic consent]; а основанием узкой интерпретации является контекст и правила грамматики; и в то время как критический комментатор утверждает, что священный текст не должен означать больше, чем буква, те, кто придерживается более глубокого взгляда на него, утверждают, как Батлер в случае пророчества, что мы не имеем никакого права ограничивать смысл слов, которые есть не человеческие, но божественные.

7

Теперь это всего лишь упражнение, заключающееся в проведении параллелей в рассуждении, чтобы интерпретировать предшествующую историю учения через его состояние в более позднее время, чтобы учесть, что оно предполагает более позднее раскрытие, согласно божественному намерению; ревностно злобствовать, отказываясь дополнить священный текст для исполнения пророчества, — это то же самое, что предъявлять претензии к Доникейским свидетельствам в эпоху Никейских или Средневековых доктрин и обычаев. Когда «Я и Отец — Одно»[87] есть убедительное доказательство единства Христа с Отцом, дискутирующие еретики не понимают, почему эти слова должны быть взяты, чтобы означать более чем единство воль. Когда утверждается, что «сие есть Тело Мое»[88], это служит основанием для превращения хлеба в Тело Христово, но они объясняют эти слова как фигуру речи, потому что такое объяснение для них — самая очевидная интерпретация. И подобным образом, когда католики побуждают следовать словам Святого Григория, еретики им говорят, что эти слова есть лишь риторика; или, когда упоминают слова Святого Климента о Чистилище, еретики говорят, что это, пожалуй, был Платонизм; или, когда католики упоминают речь Оригена о молитвах к Ангелам и достоинстве Мучеников, им говорят, что это есть лишь образец его неортодоксальности; или, когда католики упоминают возведение Святого Киприана на кафедру Петра, еретики говорят, что это не нужно рассматривать более чем фигурально или абстрактно; или, когда католики упоминают об общем доказательстве духовных полномочий Рима во времена первых христиан, еретики им говорят, что это явилось лишь результатом его преходящего величия; или, когда католики упоминают речь Тертуллиана о Предании и Церкви, еретики им говорят, что он принял юридическую точку зрения по этому вопросу; таким образом, раннее состояние и очевидность каждой доктрины, соответственно, должны были последовательно интерпретироваться посредством того развития, которое, в конечном счете, и произошло.

8

Кроме того, поскольку, как выше было показано, вместе доктрины составляют единую религию, то из этого следует, что несколько доказательств, которые, соответственно, поддерживают эти доктрины, принадлежат одному целому и должны быть поставлены на общую основу, и все они нуждаются в защите. Совокупность слабых доказательств составляет сильное доказательство, один сильный аргумент придает убедительность побочным аргументам, которые сами по себе слабы. Например, что касается чудес в Священном Писании или в Церкви, «число тех, кто несет с собой свое собственное свидетельство сейчас, и которые верят в чудеса ради них самих, невелико, но они являются основанием, на которое мы опираемся» [2]. Кроме того, никто не считает необходимым, прежде чем принять Евангелие от Матфея, найти первичные свидетельства для каждой его главы и каждого стиха: когда доказано, что только часть существовала в древние времена, то и существование целого было доказано, так как часть есть лишь доля целого; и когда целое доказано, оно может дать приют тем частям, которые по какой-то случайной причине имеют меньше доказательств своей древности. Кроме того, достаточно было бы доказать, что Святой Августин знал итальянскую версию Священного Писания, показав, что он цитировал ее несколько раз. И точно также, общепризнано, что доказательство наличия Второго Лица в Боге значительно облегчает бремя доказательства, необходимое для веры в Третье Лицо; и что, поскольку Искупление является в некотором роде коррелятом вечного наказания, то, очевидная сформированность первой доктрины, фактически является доказательством для второй. Таким образом, протестантский полемист чувствовал бы, что он мало что сказал, кроме как о предзнаменовании своей победы, чтобы склонить оппонента к опровержению транссубстанциональности, если тот все еще твердо придерживается обращения к Святым, Чистилищу, Семи Таинствам и учению о заслугах; и он, защищая свою группу, даже слишком мало осудил поклонение Господу, Верховенству Рима, приемлемость безбрачия, тайну исповеди, Причастие под одним видом и традиции, если тот все еще ревностно относится к учению о Непорочном Зачатии.

9

Принцип, на основании которого сделаны эти замечания, имеет поддержку некоторых из самых авторитетных английских богословов. Епископ Батлер, например, который так часто цитировался здесь, на основании этого принципа рассуждает от имени самого Христианства, хотя и признает, в то же время, тот недостаток, который вследствие этого лежит в основе богооткровенной системы. «Предполагаемые доказательства, — он замечает, — являясь прибавлениями, не только преувеличивают свидетельство, но множат его. И я не стану никого разубеждать, если он думает иначе. … Истинность нашей религии, подобно истинности вообще, должна оцениваться по всем свидетельствам, взятым вместе. И если целый ряд предметов, которые могут быть утверждены в каком-либо доказательстве, и каждый конкретный предмет в нем, как можно разумно предположить, не были случайными (поскольку здесь подчеркивается доказательство в пользу Христианства), тогда истинность доказана; подобным образом, если в каком-либо общем случае многочисленные произошедшие события приводились бы как доказательство какого-либо другого оспариваемого события, истинность оспариваемого события была бы доказана не только в том случае, если бы какое-либо из случившихся событий само по себе ясно подразумевало это доказательство, но и если бы ни одно из них не подразумевало его по отдельности; но если бы все эти события, взятые вместе, не могли бы разумно предполагаться случившимися, тогда оспариваемое событие не было бы истинным».

«Очевидно, какие преимущества природа этого доказательства дает тем особам, которые нападают на Христианство, особенно в беседе. Ибо легко показать коротко и живо, что такие-то и такие-то вещи могут быть предметом возражения, что одно или другое само по себе является малозначительным; но невозможно показать таким же образом единую силу всего доказательства в одном воззрении». [3]

Подобным образом, г-н Девисон осуждает тот «порочный метод рассуждения», который представляет «недостаточность доказательства в его нескольких ветвях как достаточное возражение»; который управляет «исследованием так, чтобы казалось, что если отдельные аргументы неубедительны, то мы имеем ряд исключений из истин религии вместо ряда благоприятных предположений, усиливающихся с каждым шагом. Последователя скептицизма учат, что он не может вполне быть уверен в одном или другом мотиве веры, что каждый из них ненадежен, и результат обманывает его, что мотивы веры должны быть отброшены один за другим, вместо того, чтобы быть соединены и скомбинированы» [4]. Ни одна работа, возможно, в таком небольшом объеме не дает больше примеров нарушения принципа рассуждения, который описан в этих цитатах, чем трактат Барроу о Верховенстве Римского Папы.

10

Замечания этих двух авторов касаются обязанности сочетать доктрины, принадлежащие к одному корпусу, и свидетельства, относящиеся к одному предмету; и мало кто станет оспаривать это абстрактно. Применение этого принципа здесь состоит в следующем: там, где доктрина рекомендуется нам сильными предпосылками своей подлинности, мы обязаны принять ее без подозрений и использовать ее как ключ к доказательствам, к которым она апеллирует, или к фактам, которые она пытается систематизировать, каким бы ни было наше окончательное суждение о ней. Недостаточно также ответить, что голос нашей конкретной Церкви[89], отрицающей этот так называемый Католицизм, есть априорная вероятность, которая перевешивает все другие, и претендует на наше повиновение, преданно и без рассуждений, ее собственной интерпретации. Это, конечно, может служить оправданием для отдельных людей в том, что у них зародились сомнения, появилось недоверие к католическому вероучению, но это только перекладывает вину на конкретную Церковь, Англиканскую или иную, которая считает себя способной привести в исполнение столь императивный приговор против одного единственного преемника, наследника и представителя Апостольской школы [Католической Церкви].

§ 2. Состояние доказательства

1

Бэкон известен тем, что разрушил авторитет метода рассуждения, очень похожего на тот, который представлен в этой главе. «Тот, кто не практикуется в сомнении, — он говорит, — но стремится к утверждению и основанию таких принципов, которые считает дарованными, заданными и очевидными, и, согласно установленной на основании этих принципов истине, принимает или отвергает все, в зависимости от того, совпадает оно или противоречит им, пригоден только, чтобы смешивать и путать вещи со словами, разум с безумием и мир с басней и выдумкой, но не для того, чтобы интерпретировать деяния природы» [5]. Однако он стремился приложить эти способы рассуждения к тому, что должно быть строгим исследованием, что находится в области материального; именно здесь он может беспрепятственно порицать эти методы рассуждения; но не стоило пытаться (что невозможно) изгнать их из истории, этики и религии. Материальные факты присутствуют; они отражаются в чувствах, а чувства могут быть удовлетворительно проконтролированы, откорректированы и проверены. Доверять чему-либо, кроме чувства, в вопросе о чувстве иррационально; почему чувства даны нам лишь для того, чтобы вытеснить менее определенных, менее непосредственных информантов? Мы прибегаем к разуму или авторитету для определения фактов, когда чувства подводят нас; но с чувств мы начинаем. Мы устанавливаем происхождение, мы формируем частности, мы абстрагируем, мы теоретизируем на основе фактов; мы не начинаем с предположения и догадки, и тем более, не обращаемся к традиции прошлых веков или распоряжениям чужеземных учителей, чтобы определить, что находится в наших руках и перед нашими глазами.

Но иначе обстоит дело с историей, факты которой отсутствуют; иначе обстоит дело с этикой, в которой явления более тонкие, более близкие и более личные для индивидов, чем другие факты, и не вписываются в какой-либо общий стандарт, согласно которому все люди могут принять решение о них. В таких науках мы не можем опираться на простые факты, как бы мы этого ни хотели, потому что у нас их нет. Мы должны делать все возможное с тем, что нам дано, и искать помощи с любой стороны; и в таких обстоятельствах мнения других людей, традиции веков, предписания авторитетов, предшествующие предзнаменования, аналогии, параллельные случаи и тому подобные вещи, на самом деле, не произвольно взятые, но, подобно свидетельствам от чувств, просеянные и тщательно исследованные, очевидно, приобретают большую ценность.

2

И далее, если мы исходим из гипотезы, что милостивое Провидение снабдило нас средствами достижения той истины, которая нас касается, в различных предметах, хотя и различными инструментами, тогда возникает простой вопрос, что за инструменты являются подходящими в каждом конкретном случае. Если они являются предуготовленными для нас Божественным Покровителем, мы можем быть уверены, что они приведут нас к истине, каковы бы они ни были. Менее точные методы рассуждения, возможно, делают Его работу так же хорошо, как и более совершенные, если Он благословляет их. Он может благословлять априорные вероятности в этических вопросах, как благословляет опыт и поиск в искусстве медицины.

И если разумно рассматривать медицину или архитектуру, или инженерное дело, в известном смысле, как божественные искусства, как божественно предопределенные средства получения нами божественного благодеяния, то гораздо более божественной может быть названа этика; что же касается религии, то она прямо утверждает, что является методом посвящения себя Ему и познания Его воли. Если же Его милостивая цель состоит в том, чтобы мы изучали это, то средства, которые Он предоставит для изучения, многообещающи они или нет на человеческий взгляд, достаточны, потому что они принадлежат Ему. И какими являются эти средства в это данное время или для данной особы, зависит от Его воли. Он может предписать просто молитву и послушание для одних людей, как инструмент для достижения ими тайн и заповедей Христианства. Он может руководить другими людьми через письменное слово, необходимое, как минимум, для некоторых стадий их пути; и если официальный фундамент, на котором Он основал Свои откровения, имеет, как это и есть, исторический и философский характер, тогда априорной вероятности, впоследствии подтвержденной фактами, будет достаточно, чтобы привести нас безопасно к сущности, или, как минимум, к источнику тех откровений.

3

Более того, в предметах, которые предполагают нефизическое доказательство, в таких, я имею в виду, как история, античность, политология, этика, метафизика и теология, которые в высшей степени таковы, и особенно в теологии и этике, априорная вероятность может иметь реальный вес и убедительность, которых она не имеет в экспериментальной науке; и зрелый государственный деятель или богослов может обладать способностью получать доказательства путем особых привычек своего ума, которые редко в той же степени даются исследователям материального мира, имеющих для целей своего специфического исследования очень высокий уровень. И это последнее замечание, как минимум, подтверждает лорд Бэкон, который признается: «Наш научный метод не очень зависит от тонкости и силы ума, но лежит на уровне почти любой способности к пониманию»; [6] хотя, безусловно, существуют науки, в которых гениальность — это все, и правит всем.

4

Было бы большой ошибкой полагать, что, поскольку этот выдающийся философ осудил предположение и предписание в исследовании фактов, внешних для нас, данных нам и являющихся общими для всех нас, следовательно, авторитет, традиция, правдоподобие, аналогия и тому подобное являются простыми «идолами пещеры» или «театра» в истории или этике. Здесь мы можем противопоставить ему автора его направления, столь же великого, каким является он сам. «Опыт, — говорит Бэкон, — безусловно, лучшая демонстрация, при условии, что он проверен в эксперименте; ибо перенесение его на другие вещи, оцениваемые одинаково с ним, ошибочно, если оно не сделано с большой аккуратностью и точностью» [7]. Нибур объясняет или поправляет его: «Примеры не являются доказательствами, — утверждает он, исследуя малопонятный вопрос Римской истории, — примеры не являются доказательствами, но в истории едва ли обладают меньшей силой, прежде всего, там, где они показывают параллель в прогрессивном развитии установлений» [8]. Здесь этот проницательный автор определяет истинный принцип исторической логики, в то время как он иллюстрирует его.

Тот же принцип подразумевается в известном изречении Аристотеля, что «не следует требовать от оратора научных доказательств, точно так же, как от математика не следует требовать эмоционального убеждения». Во всех предметах человеческой жизни вероятность, проверенная примерами, — наш обычный инструмент доказательства, и если априорная вероятность велика, она почти заменяет примеры. Конечно, понятно, что мы можем ошибаться в предшествующем воззрении, с которого мы начинаем, в таком случае, наши заключения могут быть слишком широкими для истины; но это только показывает то, что мы не имели никакого права допускать предпосылку, которая была ненадежной, но не то, что наше рассуждение было ошибочно.

5

Я говорю о процессе развития, как таковом, и его правильность продемонстрирована его всеобщим принятием. В религиозных вопросах одного текста Священного Писания достаточно для большинства людей, будь то благожелательно настроенные люди или с предубеждениями, чтобы доказать доктрину или обязанность в тех случаях, когда обычай установлен или традиция сильна. «Не будем оставлять собрания своего»[90] — этого достаточно для установления социального, общественного и даже воскресного культа. «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь»[91] — это показывает результаты наших испытаний жизнью. «Не клянись вовсе»[92] определяет, что Римский Папа является человеком греха. Кроме того, очевидно, что направленность человека на хорошее или плохое выявляют мимолетные слова или неясные действия предыдущих лет. После, оглядываясь назад, мы используем результат в качестве предполагаемой интерпретации прошлого, исходя из тех прошлых указаний на его характер, которые, рассмотренные как основание, были слишком небольшими и сомнительными, чтобы настаивать на них в то время, и показалось бы нелепым, если бы мы попытались сделать так. И даже обнаруживается, что априорная вероятность торжествует над противоположными доказательствами, а также поддерживает то, что с ней согласуется. Каждый может знать случаи, когда правдоподобное обвинение против человека сразу же объяснялось тяжестью характера этого человека, хотя его характер и обстоятельства, которые дали основание для подозрений, являются, конечно, несоизмеримыми, и его характер не имел прямой разрушающей силы, чтобы испортить их. С другой стороны, иногда говорят, и даже если это не буквально верно, то послужит иллюстрацией, что немало людей из тех, кто осужден в наших уголовных судах, не являются юридически виновными в том конкретном преступлении, по которому им вынесен приговор, они осуждены не столько на основании конкретных доказательств, сколько на основании предположений, являющихся результатом произвола и припоминания их прежних преступлений. И не только в незначительных или малозначащих вещах мы действуем таким образом. Нашими самыми дорогими интересами, нашим личным благосостоянием, нашей собственностью, нашим здоровьем, нашей репутацией, — мы свободно рискуем этим, и не из-за доказательства, но из-за простой вероятности, которой достаточно для нашего суждения, потому что предусмотрительность диктует нам так поступить. Мы должны довольствоваться тем, что следуем закону нашего бытия как в религиозных вопросах, так и в светских.

6

Можно еще кое-что сказать о подчиненном положении, которое занимают прямые доказательства среди мотивов убеждения в большинстве вопросов. Нет ничего парадоксального в том, что существует определенная скудость, отсутствие ясности, что, возможно, даже является свидетельством в пользу утверждений, которые требуют подтверждения. Действительно, существуют случаи, когда мы не можем обнаружить закономерность при замалчивании или недостаточном освещения некоторых событий, которая, к тому же, просто необъяснима. Так, Лукиан по какой-то причине едва ли обращает внимание на римских авторов или римские события [9]. Максим Тирский, написавший несколько своих работ в Риме, тем не менее, не делает никаких ссылок на Римскую историю. Патеркул, историк, не упоминается никаким древним автором кроме Присциана. Более того, Сенека, Плиний Старший и Плутарх совершенно умалчивают о Христианстве, а возможно, и Эпиктет, и Император Марк Аврелий. Иудейская Мишна, составленная около 180 г. н. э., также умалчивает о Христианстве; Иерусалимский и Вавилонский Талмуды фактически также умалчивают о нем, хотя они были составлены один в 300 г н. э., другой — в 500 г. н. э. [10]. Евсевий тоже весьма неуверен в своем изложении фактов, он не упоминает ни о Святом Мефодии, ни о Святом Антонии, ни о мученичестве Святой Перпетуи, ни о чудотворной силе Святого Григория Чудотворца; и он пишет о светлом кресте Константина не в своей «Истории Церкви», где бы это событие нашло свое естественное место, но в своей «Жизни Императора». Более того, те, кто принимает во внимание этот удивительный случай, который, как допускает тот, кто отвергает его [11], «так непонятен для исторического исследования», должны объяснять трудность всеобщего молчания о нем всех Отцов четвертого и пятого столетий и всех писателей, за исключением Евсевия.

Подобным образом, Священное Писание имеет свои необъяснимые недомолвки. Ни одна религиозная школа не находит свои принципы и обычаи на его поверхности. Это замечание относится также к самому контексту Священного Писания, как, например, к неизвестности, которая тяготеет над Нафанаилом или Марией Магдалиной. Удивительный факт, что нет никакого прямого указания во всем Священном Писании, что Змей, упомянутый в искушении Евы, был злым духом, пока мы не подходим к видению Женщины и Ребенка, и их противника Дракона в двенадцатой главе Апокалипсиса.

7

Недомолвки, абсолютные и единичные, когда они встречаются в доказательствах фактов или доктрин, конечно, представляют трудности; с другой стороны, нередко возможно объяснение их. Замалчивание, возможно, является результатом широкой известности сущности вопроса, как в случае с сезонами года, погодой или другими естественными явлениями; или оно может быть результатом сакральности предмета, так, например, афиняне не упоминали мифологических Фурий; или оно может происходить из-за внешнего принуждения, например, от Брута и Кассия при падении статуи Победы в процессии. Или замалчивание возможно из-за страха или отвращения, как при получении нежелательных известий, или из-за негодования, или из-за ненависти или презрения, или из-за недоумения, как Иосиф Флавий молчит о Христианстве, а Евсевий оставляет без внимания смерть Криспа в своей «Жизни Константина»; или из-за другого сильного чувства, которое подразумевается в словах поэта «отдайте слова скорби»; или из-за политики или другого продиктованного благоразумием повода; или ради благопристойности, как в публичных Речах Королевы не упоминаются лица, влиятельные в политическом мире, а газеты молчат о холере. Или, кроме того, из-за естественного и постепенного хода событий, как в случае изобретений и открытий, история которых по этой причине часто малопонятна; или из-за потери документов или других прямых свидетельств; а также мы не должны искать богословскую информацию в трактате о геологии.

8

Кроме того, часто случается, что недомолвки устанавливают некоторое правило, показывающее изменчивое влияние внешней причины; и тогда они не только не вызывают недоумения, но могут даже подтвердить то доказательство, которое здесь имеет место, становясь как бы его коррелятом. Например, могут существовать определенные препятствия, которые появляются из-за некоего лица, принципа или случайности, которые должны, если они существуют, сокращать или искажать свидетельства истины по этому пункту, в этом направлении, вариативно или в порядке и последовательности, которые имеют место в его действительной истории. На первый взгляд может показаться подозрительным то обстоятельство, что лишь одна или две рукописи какого-либо известного документа были найдены; но если бы было известно, что верховная власть прилагала усилия, чтобы запретить и уничтожить рукописи во время их публикации, и что тайные рукописи были найдены только в тех местах, где история свидетельствовала о неудачных попытках их уничтожить, тогда совпадение было бы в высшей степени подтверждающим это единственное оставшееся доказательство.

Таким же образом, можно иметь чрезмерно много доказательств, то есть, множество доказательств настолько полных и точных, что это навлекает подозрение на дело, для которого они приводятся. Подлинные Послания Святого Игнатия не содержат ни одного из тех церковных терминов, как например, «Священник» или «Священный Престол», которые так часто встречаются впоследствии; и они умеренно цитируют Священное Писание. Но интерполированные Послания цитируют Писание очень щедро, то есть, они слишком Библейские, чтобы быть Апостольскими. Немногие знакомы с первоначальной теологией, но будут скептически относиться при первом чтении к подлинности таких произведений, как более длинный Символ веры Святого Григория Чудотворца или работа Святого Ипполита «Слово против Верона и Элика о богословии и воскресении плоти», точность богословского языка которых неподобающа для Доникейского периода.

9

Влияние обстоятельств на возможность выражать мнение или свидетельствовать определяет другую форму того же правила недомолвок. «Я готов признать, — сообщает Пейли, — что древние христианские апологеты не наставали на чудесах в доказательствах так часто, как это следовало бы делать мне. Их уделом была борьба с представлениями о магической силе, против которой простого изложения фактов было недостаточно для убеждения их противников; я не знаю, считали ли они сами это самым главным в дискуссии. Но поскольку доказано, я полагаю с уверенностью, что скупость, с которой они апеллировали к чудесам, была вызвана не их невежеством и не их сомнением в фактах, она является в какой-то степени возражением не к истине истории, но к мнениям ее защитников» [12]. И подобным образом, христиане вряд ли стали бы рассматривать вопрос об абстрактной допустимости изображений в церковном обряде, имея перед глазами действительные суеверия и безнравственность Язычества. И они, вероятно, не были готовы определить место Блаженной Марии в нашем почитании, перед тем, как они должным образом не обеспечили в сердцах верующих высшую славу и поклонение Богу Воплощенному, ее Вечному Господу и Сыну. Также они не признали бы Чистилище как часть Божиего Промысла до того момента, как мир последовательно не перетек в Церковь, и привычка к разложению не была в значительной степени сверхиндуцирована. Невозможно было бы утверждать и свободу Церкви от мира, пока она не подверглась его нападению. Так и Римский Папа не появился бы раньше, но появился соответственно тому, как Церковь была объединена. Так и монашество не было необходимо, пока продолжалось мученичество. Не мог Святой Климент осудить учение Беренгара, Святой Дионисий — опровергнуть Убиквистов, Святой Ириней — денонсировать протестантский взгляд на Оправдание, а Святой Киприан — основать теорию о веротерпимости. Есть «время всякой вещи под небом»[93]; «время молчать, и время говорить»[94].

10

Иногда, когда отсутствие доказательств для ряда фактов или доктрин необъяснимо, с течением времени в отношении части из них может обнаружиться неожиданное объяснение или дополнение, что оправдывает долготерпение в отношении исторической неясности остальной части доказательств. Очевидны для упоминания два примера: случайное замалчивание ясного первохристианского свидетельства относительно важных доктрин и его устранение. В числе предметов Католической веры, которым Реформация особенно сопротивлялась, были Месса и священная сила Церковного Единства. С начала этого движения были открыты более краткие Послания Святого Игнатия и проверены ранние Литургии; и это для большинства людей положило конец спорам об этих доктринах. Удача, которая пришла в одном, возможно, придет и в другом; хотя это не означает еще, что если это случилось в одном, то подходит для другого как своего рода компенсация неясности в ранней истории.

11

Может показаться, что в этих замечаниях я подготавливаю путь к широкому признанию отсутствия какой-либо санкции в первоначальном Христианстве в интересах его средневековой формы, но я не имею такого намерения. Не из-за ожиданий такого рода, но из-за требований здравой логики я считаю правильным настаивать на том, что все ранние свидетельства, которые я могу привести в поддержку более позднего развития учения, в значительной мере, являются ex abundante[95] делом благодати, а не принуждения. Onus probandi[96] у тех, кто придерживается учения, которое есть ныне и существует давно. Что касается положительных свидетельств в нашу пользу, они должны взять то, что они могут взять, если они не могут взять то, что, они, возможно, желают, так как априорные вероятности, как я уже говорил, очень далеко заходят в своем отказе от доказательств. Во-первых, в такой идее, как Христианство, развития не может не быть, и оно, несомненно, божественно, потому что Христианство от Бога; во-вторых, если это так, то это развитие и есть то самое, которые и существует, потому что другого нет; и, в-третьих, развитие обнаруживается именно там, где истинное развитие и должно быть обнаружено, а именно, в исторических точках Апостольского учения и в авторитетных началах древней традиции.

12

И если в ответ будет сказано, что трудность признания этих изменений доктрины заключается не только в отсутствии ранних свидетельств о них, но и в фактическом существовании четкого свидетельства против них или, как считает Чиллингворт, в «Папах против Пап, Соборах против Соборов», я отвечу, что, конечно, это будет сказано; но пусть факт этого возражения будет тщательно изучен и его ценность будет сведена к его истинной мере, прежде чем он будет использован в доказательстве. Я допускаю, что есть «Епископы против Епископов в Церковной истории, Отцы против Отцов, Отцы против самих себя», ибо такие различия у отдельных авторов согласуются или, скорее, связаны с самой идеей развития доктрины и, следовательно, не являются действительными возражениями против нее; единственный существенный вопрос состоит в том, противоречила ли когда-либо сама Церковь, признанный орган вероучения, действующий через Папу или Собор как оракул от Бога, своим собственным формулировкам. Если это так, гипотеза, которую я отстаиваю, сразу разбивается вдребезги; но до тех пор, пока я не получу убедительных и четких доказательств этого факта, я не спешу поверить в существование столь невероятной вещи.

Примечания

1. Anal. ii. 7.

2. [On Miracles, Essay ii. 111.]

3. Anal. ii 7.

4. On Prophecy, i. p. 28.

5. Aphor. 5, vol. iv. p. xi. ed. 1815.

6. Nov. Org. i. 2, § 26, vol. iv. p. 29.

7. Nov. Org. § 70, p. 44.

8. Hist. of Rome, vol. i. p. 345, ed. 1828.

9. Lardner's Heath. Test. p. 22.

10. Paley's Evid. p. i. prop. 1, 7.

11. Milman, Christ. vol. ii. p. 352.

12. Evidences, iii. 5.

Глава 4. Примеры с пояснениями

§ 1. Примеры, лежащие на поверхности.

— Канон Нового Завета.

— Первородный грех.

— Крещение детей.

— Причащение под одним видом.

— Единосущие.

§ 2. Воплощение Христа и достоинство Его Благословенной Матери и всех Святых.

§ 3. Папский Примат.

Примечания.

1

Следует теперь спросить, как много фактических доказательств может быть получено для тех больших частей нынешнего вероучения Христианства, которые не имеют признанного места в первоначальной идее и историческом плане Религии, но которые до сих пор еще приходят к нам с определенными априорными рассуждениями, достаточно сильными в разуме, чтобы поднять эффективность этих рассуждений до точки, несоразмерной, как я уже допускал, их внутренней ценности. Настаивая здесь на этих рассуждениях, я, конечно, исключаю на время силу притязаний Церкви на непогрешимость ее деяний, о которой так много можно сказать, но не исключаю логической убедительности этих деяний, рассматриваемых как свидетельство веры предшествовавших им времен.

Итак, мой довод таков: с первых веков христианское вероучение содержало эти церковные догматы, впоследствии признанные и установленные, с более или менее определенным продвижением по направлению к их пониманию, пока, наконец, это продвижение не стало настолько явным, чтобы стало возможно оправдать их признание и привести его в действие, поставить им в соответствие правильные толкования и пояснения к оставленным ими следам в записях и в истории вероучения, которое этим разъяснялось.

2

Эта линия аргументации мало чем отличается от той, которая считается достаточным доказательством истинности в естественных науках. Пример этого мы находим в труде по механике известного автора прошлого, и его объяснение будет служить нам введением к нашему предмету. После рассмотрения законов движения, он продолжает наблюдение: «Эти законы есть простейшие принципы, к которым может быть сведено движение, и от них зависит вся теория. Они действительно не самоочевидны и не допускают точного доказательства с помощью эксперимента из-за большой точности, требуемой для настройки приборов и проведения экспериментов; а также из-за эффектов трения и сопротивления воздуха, которые не могут полностью быть устранены. Они, однако, постоянно и неизменно даются нам в наших чувствах, и они соответствуют эксперименту, насколько это вообще возможно; и чем точнее делаются опыты, и чем больше мы заботимся об устранении всех тех препятствий, которые делают выводы ошибочными, тем больше эксперименты указывают на эти законы» [1]. И поэтому свидетельства, сходящиеся в пользу определенных доктрин, могут при определенных обстоятельствах быть столь же ясным доказательством их Апостольского происхождения, как это может быть достигнуто практически из quod semper, quod ubique, quod ab omnibus[97].

В таком методе доказательства есть, во-первых, незавершенность, во-вторых, растущее доказательство, в-третьих, вследствие этого, запоздалое умозаключение и суждение, в-четвертых, причины, приводимые для объяснения задержки.

§ 1. Примеры, лежащие на поверхности

Канон Нового Завета

1

Что касается Нового Завета, католики и протестанты получили одни и те же книги, канонические и боговдохновенные; однако же, среди этих книг можно найти и такие, которые, конечно, не имеют никакого права там находиться, если, придерживаясь правила Винсента, мы не принимаем ничего в качестве божественного авторитета, кроме того, что есть всегда и всюду. Степени свидетельства очень различны для одной или другой книги. «Признаемся, — говорит Лесс, — что не все книги нашего Нового Завета были приняты во всеобщем согласии, как истинные работы Евангелистов и Апостолов. Но тот, кто не признает, что большая часть Нового Завета была всеми принята как подлинная, а остальные книги были признаны таковыми большинством древних, должно быть, заранее решил выступить против самых главных истин и отвергнуть всю историю» [2].

2

Например, что касается Послания Святого Иакова. Действительно, оно содержится в старой сирийской версии второго столетия; но Ориген в третьем столетии — первый писатель, который отчетливо упоминает его среди греческих текстов; и оно не цитируется на латинском языке до четвертого века. Святой Иероним упоминает о его значении, пользе, которую извлек «понемногу, с течением времени». Евсевий говорит, что оно было вплоть до его времени признано большинством; и он зачисляет его в одну категорию с «Пастырем» Святого Ерма и «Посланием» Святого Варнавы [3].

Кроме того: «Послание к евреям, хотя и принятое на Востоке, не было принято в Латинских Церквях до времени Святого Иеронима. Святой Ириней или не подтверждает, или отрицает, что оно принадлежит Святому Павлу. Тертуллиан приписывает его Святому Варнаве. Гай исключает его из своего списка. Святой Ипполит не принимает его во внимание. Святой Киприан молчит о нем. Сомнительно, принял ли его Святой Оптат» [4].

Кроме того, «Святой Иероним говорит нам, что в его дни, около 400 г. н. э., Греческая Церковь отвергла Апокалипсис, но Латинская приняла его».

Кроме того, «Новый Завет состоит из двадцати семи книг, хотя и разной значимости. Из них четырнадцать вообще не упоминаются до того времени, как прошло от восьмидесяти до ста лет после смерти Святого Иоанна, в том числе не упоминаются Послания: Второе к Коринфянам, к Галатам, к Колоссянам, оба к Фессалонкийцам и Святого Иакова. Из других тринадцати — пять, то есть, Евангелие Святого Иоанна, Послания к Филиппийцам, Первое к Тимофею, к Евреям, и Первое от Святого Иоанна, цитируются лишь одним автором в течение того же периода» [5].

3

На каком основании тогда мы принимаем Канон, каким образом он появляется, как не на основании авторитета Церкви четвертого и пятого веков? Церковь в эту эпоху приняла решение, не просто засвидетельствовала, но вынесла суждение на основании прежнего свидетельства, определила, что некоторые книги имеют авторитет. И на каком основании она так решила? На том основании, что до тех пор, а эпоху гонений, вынести это решение было нельзя из-за отсутствия возможностей для исследования, обсуждения и свидетельства, из-за частного или местного характера отдельных книг и из-за неправильного представления учения, содержащегося в других книгах. И вот наконец-то создались условия для того, чтобы раз и навсегда решить то, что в течение трех столетий было неопределенным и сомнительным. По этому вопросу я приведу другую цитату из того же Трактата: «Мы полагаемся на четвертое и пятое столетия, так как в отношении Нового Завета предыдущие столетия не говорят ясно, настойчиво и единодушно, кроме как о некоторых главных книгах, таких, как Евангелия; но мы видим в эти века, как мы верим, постоянно растущую тенденцию к сближению и полному соглашению, которое мы находим в пятом веке. Свидетельство, данное в последний период, является рубежом, к которому все шло перед тем, как говорится, сходилось в одну точку. Обычно говорят exceptio probat regulam[98], когда мы имеем причину думать, что автор или период свидетельствовал одно или другое, но из-за этого или того, и что одно или другое было просто случайным в его позиции, и тогда можно утверждать, что автор или период стремились к такому свидетельству. Таким образом, первые столетия тяготеют к пятому. Рассматривая этот вопрос как одно из духовных свидетельств, мы, возможно, увидим в свидетельстве пятого века то самое свидетельство, которое предоставляло каждое предыдущее столетие, исключая случайности, такие, как утрата ныне документов, когда-то существовавших, или наличие в то время заблуждений, вызванных недостатком общения между Церквами. Пятое столетие дает комментарии для малопонятных текстов предшествующих столетий, и обнаруживает смыслы, которые с помощью комментариев любой искренний человек действительно видит в них» [6].

Первородный Грех

4

Я уже отмечал как исторический факт, что признание Первородного Греха, считающегося следствием грехопадения Адама, было, что касается его безусловного принятия и точного понимания, постепенным процессом, не завершенным ко времени жизни Августина и Пелагия. Святой Иоанн Златоуст жил в конце этого периода, но есть места в его работах, часто цитируемые, в которых мы не можем ожидать найти сформулированных в нынешнем виде понятий, какими они были бы, если бы были написаны пятьюдесятью годами позже. Обычно и обоснованно говорится для объяснения, что фатализм, такой распространенный в своих различных языческих и еретических формах, в первые столетия был препятствием для точного понимания последствий грехопадения, как и существование идолопоклонства было препятствием для использования изображений. Если это так, то мы имеем здесь пример доктрины, сдерживаемой на время обстоятельствами, однако, в результате, прокладывающей дорогу для своего нормального формирования, и впоследствии авторитетно установленной, то есть доктрины, сдерживаемой имплицитно, затем заявившей о себе и утвердившей себя, и с течением времени полностью развившейся.

Крещение детей

5

Одна из цитат Святого Иоанна Златоуста, на которую я мог бы сослаться здесь, такова: «Мы крестим младенцев, хотя они не осквернены грехом, чтобы они получили святость, праведность, усыновление, наследование братства со Христом, к которому они и присоединяются» (Aug. contr. Jul. i. 21). Эта цитата, по крайней мере, показывает, что он имел ясное понимание важности и необходимости детского крещения, но детского крещения не было в случае даже со Святыми в поколении непосредственно перед ним. Как известно, в ту церковную эпоху не было ничего необычного в том, что те, кого можно было бы считать катехуменами, откладывали свое крещение, как теперь протестанты откладывают принятие Святой Евхаристии. В настоящее время нам трудно разобраться в совокупности мотивов, которые привели к этой отсрочке; к острому чувству и благоговейному страху перед особыми привилегиями крещения, которые можно было получить лишь однажды, можно было бы добавить и другие причины, — нежелание соблюдать строгие правила жизни и публично исповедовать религию, нежелание присоединиться к особому сокровенному товариществу или сплотиться с незнакомцами. Но хорошие или плохие это причины, так все это и было в действительности; детское крещение, которое является фундаментальным правилом христианского долга для нас, было менее важным в ранние времена.

6

Даже в четвертом столетии Святой Григорий Назианзин, Святой Василий и Святой Августин, имея матерей-христианок, не крестились до того времени, когда они стали взрослыми. Мать Святого Григория посвятила его Богу немедленно при его рождении, и еще раз, когда он стал совершеннолетним с обрядом принятия Евангелия в его руки посредством посвящения. Он был религиозно-мыслящим от юности своей и посвятил себя одинокой жизни. Однако же, его крещение не имело места до того момента, как он, посетив философские школы Кесарии, Палестины и Александрии, отправился в путешествие в Афины. Он плыл на корабле в ноябрьский шторм, и в течение двадцати дней его жизнь подвергалась опасности. Он предстал перед крещением, как только добрался до земли. Святой Василий был сыном христианских исповедников, как со стороны отца, так и со стороны матери. Его бабушка Макрина, воспитавшая его, семь лет жила со своим мужем в лесах Понта во время гонений Деция. Говорили, что его отец творил чудеса; его мать, сирота очень достойных родителей, была вынуждена из-за своей незащищенности оставить надежду на одинокую жизнь и в супружестве старалась заботиться о странниках и бедных и жертвовать Церкви. О том, как религиозно она воспитывала своих детей, свидетельствует то единое благословение, что четверо из десяти ее детей канонизированы как Святые. Святой Василий был одним из них; и все же ребенок таких родителей не крестился до того, как он стал взрослым, до, согласно бенедиктинскому автору, своего двадцать первого года, и, возможно, даже до своего двадцать девятого года. Мать Святого Августина, которая сама является Святой, была христианкой, когда он родился, хотя его отец не был христианином. Немедленно при его рождении он был сделан новообращенным; в детстве он сильно болел и попросил о крещении. Его мать была встревожена и принимала меры для того, чтобы его приняли в Церковь, но ему внезапно стало лучше, крещение было отложено. Он не крестился до возраста тридцати трех лет и принял крещение уже после того, как в течение девяти лет был жертвой манихейскокой ереси. Подобным образом, Святой Амвросий, хотя его воспитывали мать и Монахини, одна из которых, Святая Марселина, была его родной сестрой, крестился только когда он был избран епископом в возрасте около тридцати четырех лет, не крестился и его брат Святой Сатир почти до того же возраста, до серьезного предупреждения в кораблекрушении. Святой Иероним тоже не крестился долго, хотя получил образование в Риме и до крещения находился под религиозным влиянием, как и другие юноши, почитал воскресенье и совершал молитвы в катакомбах, но не имел такого друга, который привел бы его к крещению до того, как он стал взрослым и совершил путешествие.

7

Но что же теперь ответят англикане современным сектам, протестующим против крещения младенцев, после такого количества громких имен? Конечно, установленными позднее правилами Церкви, изречениями некоторых более поздних Святых, таких, как Святой Иоанн Златоуст, одним или двумя выводами из Священного Писания, аргументом, основанным на абсолютной необходимости Крещения для спасения. Конечно, все это достаточные причины, но и они бессильны опровергнуть тот факт, что ни в Далмации, ни и в Каппадокии, ни в Риме, ни в Африке не было тогда настоятельной необходимости у христианских родителей, как сейчас, крестить своих маленьких детей. При взгляде в прошлое, после того, как истина Символа веры запала в христианскую память, авторитет таких людей, как Святой Киприан, Святой Иоанн Златоуст и Святой Августин, привел orbis terrarum[99] к заключению, которое непогрешимая Церковь подтвердила, что соблюдение обряда было правилом, а несоблюдение — исключением.

Причащение под одним видом

8

В начале пятнадцатого столетия Собор в Констанце определил, что «хотя в первоначальной Церкви Таинство» Евхаристии «принималось верующими под видом хлеба и вина, тем не менее, чтобы избежать некоторых опасностей и скандалов, был разумно введен обычай, что Причастие должно приниматься посвященными под видом хлеба и вина, а мирянами только под видом хлеба; поэтому наиболее твердо следует верить и ни в коем случае не сомневаться, что все Тело и Кровь Христа истинно содержатся также под видом Хлеба, как и под видом Вина».

Теперь вопрос заключается в том, была ли доктрина, изложенная здесь и приведенная в действие санкционированным таким употреблением, принята ранней Церковью, и может ли считаться справедливым развитие ее принципов и практики. Я отвечу, что, начав с предположения, что Собор имеет духовные полномочия, а именно это и следует здесь предполагать, мы находим, что этого вполне достаточно для ее защиты, и удовлетворимся утвердительным решением; мы должны с готовностью сделать вывод, что Причастие под любым видом законно, и каждый вид сопровождается полным даром Таинства.

Например, Священное Писание предоставляет нам два примера того, что можно разумно считать употреблением формы Хлеба без Вина, а именно, собственный пример Христа для двух последователей в Эммаусе[100], а также действия Апостола Павла в открытом море во время бури[101]. Кроме того, Евангелист Лука упоминает о первых христианах, как о продолжающих быть в «преломлении хлеба и в молитвах»[102], и в первый день недели они «собрались для преломления хлеба»[103].

К тому же, в шестой главе Евангелия от Иоанна Христос говорит прямо: «ядущий Меня жить будет Мною»[104]. И, хотя Он ясно обещает, что мы должны пить Его кровь так же, как и вкушать Его плоть, однако, нет Его слова, чтобы обозначить это, так как Он есть Хлеб от Бога, живой Хлеб, так как Он также есть небесное, живое Вино. Также Апостол Павел сообщает: «Кто будет есть Хлеб сей или пить Чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней»[105].

Многие из видов Небесного Причастия, сколько их есть, приводят к тому же заключению; так, например, Манна Небесная, которую Господь послал, Пасхальный Агнец, Явленный Хлеб, жертвы, из которых излилась кровь, и чудо буханок хлеба соответствуют Причастию под видом хлеба; а вода из скалы и Кровь Христа соответствуют Причастию под видом вина без хлеба. Есть и описания обоих видов Причастия, такие, как праздник Мелхиседека и чудо муки и масла у Илии.

9

Несомненно, в ранней Церкви существовал обычай при определенных обстоятельствах причащаться под одним видом, как мы узнаем от Святого Киприана, Святого Дионисия, Святого Василия, Святого Иеронима и других. Например, Святой Киприан упоминает о причащении младенца Вином, а женщины — Хлебом; а Святой Амвросий рассказывает о своем брате, который во время кораблекрушения завернул освященный Хлеб в платок, который затем повязал вокруг своей шеи; и вряд ли можно предположить, что монах или отшельник в пустыне может иметь освященное Вино также часто, как Хлеб. Из письма Святого Василия известно, что не только монахи, но и миряне Египта обычно причащались только под видом Хлеба. Некто, видимо, спросил его, было ли во время гонений законно в отсутствии священника или дьякона брать Причастие «своей собственной рукой», то есть, конечно, Хлеб; и он ответил, что это может оправдываться другими подобными случаями, упоминая о которых он вообще ничего не говорит о Чаше. «Это не ошибка, — он говорит, — ибо полученных от давнего обычая примеров достаточно, чтобы санкционировать это. Ибо все монахи в пустыне, где нет священника, держат Причастие в своем доме, и принимают его сами. В Александрии так же, как и в Египте, каждый мирянин, по большей части, имел Причастие в своем доме, и когда он желал, он мог принять Причастие сам. Ибо когда священник однажды служит Литургию и совершает Причастие, человек, который берет его как единое целое, а затем принимает его ежедневно, разумно должен полагать, что он принимает и получает его от того, кто его дал» [7]. Нужно добавить, что в начале письма он, возможно, имеет в виду Причащение под обоими видами, и говорит, что это «хорошо и благоприятно».

Здесь мы имеем обычай Понта, Египта, Африки и Милана. Может быть добавлена Испания, если последний автор правильно понимает значение Испанского Правила [8]; а в Сирии, также как и в Египте, по крайней мере, в более поздние времена, как Никифор [9] сообщает нам, акефалы, не имея никаких Епископов, хранили Хлеб, который их последние священники освятили, и раздавали крошки его каждый год в Пасху для Причащения.

10

Но можно возразить, что, в конце концов, это очень уж рискованное и опасное предприятие, действительно отнять у христиан половину Таинства, и что, несмотря на все эти прецеденты, необходимо какое-либо прямое предписание, чтобы примирить с ним ум. Возможно, были обстоятельства, которые заставили Святого Киприана или Святого Василия, или апостольских христиан перед ними сократить Причастие, но об этом мы не знаем ничего. Не по тем же причинам такое Причастие может быть безопасно для нас, по каким было безопасно для них. Конечно, предписание необходимо; и таким предписанием является авторитет Церкви. Если мы можем доверять ей безоговорочно, то очевидно, нет ничего, что могло бы вызвать возражение против ее решения в данном случае; и по мере того, как мы обнаруживаем, что можем доверять ей, наши трудности уменьшаются. Кроме того, дети, если не сказать младенцы, были в первое время допущены к Евхаристии, по крайней мере, к Чаше; на каком основании они сейчас не могут быть допущены к Чаше и Хлебу также? Святой Августин полагал, что обычай причащаться под двумя видами имеет апостольское происхождение; и он существовал на Западе от начала до двенадцатого столетия; он существует на Востоке среди греческих, русско-греческих и различных Церквей монофизитов до сего дня, на том основании, что он почти универсален в первоначальной Церкви [10]. Разве это большее нововведение, приостановить Причастие через Чашу, чем вообще лишить детей Причастия? И все же мы соглашаемся на последнюю депривацию без сомнений. Безопаснее согласиться с авторитетом, чем остаться без него; безопаснее быть с верой, что Церковь — столп и утверждение истины, чем с верой, что в таком великом вопросе она, вероятно, ошибается.

Единосущие

11

Следующий пример, который я возьму из раннего учения, о единосущии и со-вечности нашего Господа.

В дискуссии, которая велась различными учеными мужами в семнадцатом и последующих столетиях по поводу утверждений ранних Отцов по этой теме, одна часть участников наделила святоотеческую теологию буквальной силой отдельных выражений или фраз, используемых в ней, или философскими взглядами того времени; другая часть участников — доктриной Католической Церкви, как впоследствии авторитетно заявлялось. Одна сторона утверждала, что этим Отцам не нужно приписывать более чем то, что было впоследствии признано ересью; другая отвечала, что ничто не мешает им иметь большее значение. Таким образом, позиция, которую отстаивает Булл, кажется ничем иным, как утверждением, что Никейский Символ веры — это естественный ключ для интерпретации корпуса Доникейской теологии. Его цель состоит в том, чтобы объяснить разногласия; понятие разногласий и их объяснение подразумевает правило, для которого они являются очевидными исключениями, и в соответствии с которым их следует интерпретировать. Более того, даже название его работы «Защита Никейского Символа веры» показывает, что он не исследует, что истинно, а что ложно, но объясняет и оправдывает уже сделанный вывод, который был санкционирован доказательствами Вселенского Собора. Если бы утверждения Отцов не предполагали разногласий, его работа не имела бы никакого предмета исследования. Он принимает во внимание, что выражения Отцов не таковы, чтобы они могли использоваться после того, как Символ веры был утвержден; но он приходит к выводу, что если мы возьмем Символ веры и применим его беспристрастно к работам Отцов, то мы выявим и гармонизируем их учение, очистим его от двусмысленности и обнаружим неправильные утверждения, которых немного, и они являются малозначащими. Другими словами, он начинает с предположения и показывает, как факты смыкаются вокруг него и присоединяются к нему, если мы лишь позволим им присоединиться. Он делает это с триумфом, однако же, он выполняет трудную работу; из тридцати авторов, которых он рассматривает, ему приходится по той или иной причине «объяснять благочестиво» приблизительно двадцать.

§ 2. Воплощение Христа и достоинство Его Благословенной Матери и всех Святых

1

Полемика Епископа Булла касается только Доникейских авторов и еще немного — учения о консубстанциональности Божественного Сына и Его со-вечности; и как настоящая полемика, она неизбежно сужает и иссушает обширную и плодотворную тему. Давайте посмотрим, не представится ли она нам, если рассматривать ее исторически, в различных аспектах, что можно справедливо назвать развитием, возникающих в естественном порядке, последовательно.

2

Сначала, в таком случае, нужно сказать, что выражения Доникейских Отцов о божественности Христа, возможно, гораздо легче приспособить к гипотезе Ария, чем к выражениям Постникейским, это общепризнано. Поэтому Святой Иустин говорит о Сыне, как о подчиненном Отцу при сотворении мира, как о видимом Авраамом, как о говорящем с Моисеем из куста, как о явившемся Иисусу Навину до падения Иерихона [11], как о Служителе и Ангеле, и как находящемся отдельно от Отца. Климент, кроме того, упоминает о Слове [12], как об «Орудии Божием», о «близком к Единственному Всемогущему», о «служащем Всемогущей воле Отца» [13], о «силе, так сказать, или действии Отца», и как о «созданном Его волей, как причиной всего добра» [14]. Однако, Антиохийский Собор, который осудил Павла Самосатского, решил, что Он «является Патриархам и беседует с ними, будучи засвидетельствован иногда как Ангел, иногда как Господь, иногда как Бог», что «нечестиво думать, что Бог всего называется Ангелом, а сын — Ангел Отца» [15]. Формальное доказательство, однако, излишне; если бы дело обстояло не так, как я его изложил, то получилось бы, что не только Кристофер Сандиус не признавал, что его учение отличается от учения Постникейских Отцов, но и Буллу не приходилось бы защищать Доникейских Отцов.

3

Одно из главных изменений, происшедших с течением времени, заключалось в следующем: Доникейские Отцы, как это очевидно в некоторых вышеприведенных цитатах, упоминают о видениях Ангелов в Ветхом Завете, как будто бы они были явлениями Сына; но Святой Августин ввел, начиная со своего времени, ясное учение, которое было, затем принято, что это были просто Ангелы, через которых Вездесущий Сын проявлял Себя. Таково было действительно единственное толкование, которое допускалось Доникейскими Отцами, как только разум начал исследовать их значение. Они не могли иметь в виду, что Вечного Бога можно действительно видеть телесными глазами; если что-либо виделось, то это, должно быть, какая-то сотворенная слава или другой знак, которым Всевышнему угодно было обнаружить Его Присутствие. То, что слышалось как звук, было звуком столь же внешним по отношению к Его Сущности и столь же отличным от Его Природы, как гром или голос трубы, который гремел на горе Синай; что это было, не обсуждалось до Святого Августина; как вопрос, так и ответ были одинаково неразработанными. Более ранние Отцы говорили так, как будто бы не было никакого посредника между Творцом и творением, и поэтому они, казалось, сделали посредником Вечного Сына; как это было на самом деле, они не определили. Святой Августин утверждал, и разрешение этого вопроса произошло в более поздние времена, что это не было просто атмосферное явление или чувственное впечатление, но эта была материальная форма, надлежащая ангельскому присутствию или присутствие Ангела в той материальной оболочке, в которой благословенные духи обычно являются людям. С этого времени Ангел в Неопалимой Купине, голос, который говорил с Авраамом, и человек, который боролся с Иаковом, не определялись как Сын Божий, но как Ангелы-посланники, которых Он использовал, и через которых Он обозначал Свое присутствие и Свою волю. Таким образом, дискуссия с арианами сформировала наш взгляд на Посреднические действия нашего Господа, запечатлела их в их божественном, а не в их человеческом аспекте, и более тесно связала их с невыразимой славой, окружающей Престол Божий. Посредничество уже не рассматривалось само по себе, не стояло на том явно подчиненном месте, которое оно занимало когда-то в мыслях христиан, но представлялось как служение Единому Того, Кто, несмотря на то, что стал человеком, все же оставался Богом [16]. Действия и атрибуты, которые до этого времени были приписываемы Промыслу или Сыновству, были теперь просто отнесены к действиям и атрибутам человеческой природы. Кроме того, по мере продолжения дискуссии возникла тенденция более отчетливо созерцать нашего Господа в Его абсолютных совершенствах, чем в Его отношении к Первому Лицу Пресвятой Троицы. Поэтому, тогда как Никейский Символ веры упоминает об «Отце Вседержителе» и «Его единородном Сыне, Господе Боге от Бога, Свете от Света, Боге истинном от Бога истинного», и о Святом Духе, «Господе Животворящем», мы говорим в Афанасьевском Символе веры об «Отце Вечном, Сыне Вечном и Святом Духе Вечном», и что «нет никого, впереди или позади другого, нет большего или меньшего, чем другой».

4

Дискуссия с аполлинарианами и монофизитами, которая продолжалась в течение следующего столетия, имела тенденцию к развитию в том же направлении. Поскольку ереси, которые были обсуждаемы, поддерживали, по крайней мере, фактически, идею, что наш Господь не был человеком, было необходимо, в противоположность, настаивать на цитатах из Священного Писания, которые описывают Его тварную и подчиненную природу, и это имело непосредственный эффект интерпретации текстов о Его человеческом начале, в которых до тех пор усматривалось, главным образом, Его Божественное Сыновство. Поэтому, например, выражение «ибо Отец Мой более Меня»[106], которое было понято даже Святым Афанасием, что Христос есть Бог, применяется более поздними авторами, обычно, как выражение о Его человеческой природе; и таким образом, доктрина Его подчиненности Вечному Отцу, которая сформировалась как выдающаяся особенность Доникейского богословия, теперь отошла в тень.

5

И в соответствии с этими изменениями появился замечательный результат. Полемика Вселенской Церкви с еретиками, приняв во внимание ошибки ариан и монофизитов, по сути, стала естественным введением в культ Святых, ибо тексты, описывающие сотворенное посредничество, перестали иметь отношение только ко Христу, и стали местом, открытым для сотворенных посредников. Даже то, что касается примеров самих ангельских явлений, как Святой Августин объяснял их, если те явления были явлениями тварных существ, несомненно, эти тварные существа почитались Праотцами не сами по себе [17], а как знак Присутствия большего, чем они сами. «Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога»[107], он закрыл свое лицо перед сотворенным существом; когда Иаков сказал, «я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя»[108], Сын Бога присутствовал там, но тот, кого он видел, с кем боролся, был Ангелом. Когда «Иисус [Навин] пал лицем своим на землю, поклонился и сказал ему: что господин мой скажет рабу своему?»[109] тот, кто был видим и слышим, был прославленным творением, если следовать Святому Августину, и Сын Божий был в нем.

В Ветхом Завете были прецеденты очевидной законности такого поклонения. Когда «видел весь народ столп облачный, стоявший у входа в скинию»[110], «и вставал весь народ, и поклонялся каждый у входа в шатер свой» [18]. Когда Даниил видел «мужа, облеченного в льняную одежду»[111] и «не осталось крепости»[112] в нем, «вид лица моего чрезвычайно изменился, не стало во мне бодрости»[113]. Он пал ниц, а затем остался стоять на коленях и руках, и долго «терпел дрожь», и говорил: «Господин мой! от этого видения внутренности мои повернулись во мне, и не стало во мне силы. И как может говорить раб такого господина моего с таким господином моим?» [19]. Можно было бы возразить, что поклонение, которое было допустимо в первоначальной системе, могло бы быть незаконным, поскольку «благодать и истина» пришли «через Иисуса Христа», но тогда можно было бы ответить, что эта первоначальная система была подчеркнуто противопоставлена идолопоклонству и была очень ревниво настроена ко всему, что могло бы претендовать на ее благосклонность. Более того, само значение, придаваемое в Пятикнижии учению о Творце, и относительное, в сравнении с этим, молчание об ангельском творении, и значение, придаваемое ангельскому творению у более поздних Пророков, взятые вместе, были отражением той ревности, и ее прекращения с течением времени. Также не может быть сделан какой-либо вывод из осуждения Святым Павлом поклонения Ангелам, так как грех, который он осуждает, состоит в «превратности ума» и поклонении творениям вместо Творца, источника добра. То же самое объяснение можно найти и в цитатах, подобных тем, которые есть у Святых Афанасия и Феодорита, где поклонение Ангелам не одобряется.

6

Полемика с Арием привела к другому развитию, которое предвосхитило исповедание веры, на которое указало учение Святого Августина. В ответ на возражения против Божественности Христа, выдвинутые на основании текстов, упоминающих о Его величии, Святой Афанасий настаивает на преимуществе, которое Божественность Христа предоставила человеку. Он говорит, что, по правде говоря, не Христос, но та человеческая природа, которую Он принял на себя, была возвышена и прославлена в Нем. Чем более правдоподобным был еретический аргумент против Его Божественности на основании этих текстов, тем более настойчиво Святой Афанасий возвеличивал нашу возрожденную природу, объясняя смысл этих текстов. Но действительно тесным должно быть родство между Христом и Его собратьями, и высокой должна быть их слава, если язык, который, казалось, говорит о Воплощенном Слове, на самом деле говорил о них. Таким образом, давление полемики выявило и развило истину, которая и до тех пор была у христиан, но осознавалась менее полно и не была публично признана. Освящение или, скорее, обожение человека — одна из главных тем богословия Святого Афанасия. Христос, возвышаясь, поднимает Своих Святых вместе с Собой к истинному могуществу. Они становятся интуитивно причастными к Его жизни, одним телом с Его плотью, божественными сыновьями, бессмертными царями, богами. Он пребывает в них, потому что Он пребывает в человеческой природе; и Он передает им эту природу, обожествленную в Его становлении, так что она теперь может обожествить и их. Он пребывает в них присутствием Своего Духа, и Он в них виден. Они имеют те титулы чести своей причастностью, которые по праву принадлежат Ему. Без всяких опасений мы можем применить к ним самый священный язык Псалмопевцев и Пророков. «Пребывает священником навсегда»[114] можно сказать относительно Святого Поликарпа или Святого Мартина, также как и их Господа. «Из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего»[115], как поступал Святой Лоренс. «Я обрел Давида, раба Моего, святым елеем Моим помазал его»[116], когда-то так обычно говорили о царе Израиля, но это высказывание, в действительности, о Христе и Его милости к наместникам на земле. «Я дал Его свидетелем для народов, вождем и наставником народам»[117], — о прерогативе Римских Пап; «Ты дал ему, чего желало сердце его»[118], — характеристика мученика; «Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие»[119], — похвала непорочным.

7

«Как Христос, — сообщает Святой Афанасий, — умер и возвысился как человек, так Он, как человек, должен взять то, что когда-либо имел как Бог, для того, чтобы даже такой возвышенный дар благодати мог достичь нас. Ибо Бог-Слово не потерял ничего при получении тела, чтобы Ему нужно было стремиться получить благодать, но, скорее, Он обожествил тело, которое Он принял, предоставляя эту милость человеческому роду … Ибо слава Отца состоит в том, что человек, сотворенный и затем потерянный, должен быть вновь обретен; и когда он умрет, он должен быть оживлен и стать храмом Божьим. Ибо силы небесные, Ангелы и Архангелы, всегда поклонялись Господу, и теперь они поклоняются Ему во имя Иисуса, и в этом наше благословение и возвеличивание, ведь даже когда Он стал человеком, они поклоняются Сыну Божию, и небесные силы не удивляются, видя, как все мы, состоящие с ним в одном теле, входим в Царство Небесное» [20]. В этой цитате практически сказано, что прославленные Святые будут иметь свою часть в поклонении, оказываемом Ангелами Христу, истинному объекту всякого поклонения; по крайней мере, нам это объясняет причину, по которой почитание Ангела в Апокалипсисе меньшее, по сравнению с почитанием Святого Иоанна, Богослова и Пророка Церкви [21]. Но Святой Афанасий продолжает еще более определенно: «Из того, что Господу, даже когда Он пришел в человеческом теле и назвался Иисусом, поклонялись и верили, что Он Сын Божий, и что через него познается Отец, становится очевидно, как было сказано, что не Слово, рассматриваемое как Слово, получило эту столь великую благодать, но мы. Ибо из-за нашей сопричастности к Его Телу, мы также стали храмом Божиим, и вследствие этого стали Божьими сынами, так что даже в нас Господу теперь поклоняются, и видящие сообщают, как говорит Апостол, что „Бог находится в них от истины“». [22] В этой цитате, по-видимому, ясно сказано, что те, кто по-настоящему признаны Божьими приемными сыновьями во Христе, есть подходящие объекты для почитания, благодаря Тому, Кто находится в них; это доктрина, которая одновременно интерпретирует и объясняет обращение к Святым, культ мощей и религиозное почитание иногда даже живых людей, которые, будучи безгрешными, отличались чудесными дарами [23]. Почитание, таким образом, является необходимым коррелятом славы; и в том же смысле, в каком сотворенные существа могут разделить непередаваемую славу Творца, для них допускается доля того почитания, которое является только Его достоянием.

8

Был и другой предмет, на который полемика с Арием оказала более сокровенное, хотя и не непосредственное, влияние. Это была та самая тенденция давать новую интерпретацию текстам, в которых говорится о подчинении нашего Господа, что уже было мною отмечено; такие тексты теперь трактовали более Его человеческую природу, чем Его Посредничество или Его Сыновство. Но были и другие тексты, которые не допускали такой интерпретации, и которые без изменения относились к Нему, но могли бы также более естественным образом быть применимыми к творению, чем к Творцу. Он действительно был «Мудрость, в которую Отец вечно восхищен», однако же, было бы естественным, если бы в условиях арианской ереси богословы стремились к тому, чтобы непосредственным объектом таких описаний был не Вечный Сын, а кто-то иной. И таким образом, дискуссия открыла вопрос, который она не урегулировала. Она обнаружила новую сферу, если мы можем так сказать, в Царстве Света, для которой Церковь еще не определила обитателя. Арианство признавало, что наш Господь был и Богом Евангельского Завета, и действительным Творцом Вселенной; но даже этого было недостаточно, потому что оно не признавало Его Единым, Вечным, Бесконечным, Верховным Существом, но только одним из тех, кого сотворил Всевышний. Недостаточно было в соответствии с этой ересью провозгласить Его имеющим неизреченное происхождение перед всеми мирами; недостаточно было поставить Его выше всех тварей как прообраз всех дел рук Божиих; недостаточно было сделать Его Царем всех Святых, заступником за человека перед Богом, объектом поклонения, образом Отца Небесного; недостаточно, потому что это было не все, и между всем и чем-то кроме всего был бесконечный интервал. Наивысшее из творений нивелируется до самого низкого в сравнении с самим Единым Творцом. Таким образом, Никейский Собор признал абсолютный принцип, что пока мы верим и признаем, что какое-либо существо имеет тварную природу, такое существо есть, в действительности, не Бог для нас, хотя почитается нами с каким-либо высоким титулом и с каким-либо уважением. Арий или Астерий только и делали, что признавали Христа Всемогущим; они говорили об этом гораздо больше, чем Святой Бернард или Святой Альфонсо говорили о Благословенной Марии; и все же они считали Его сотворенным, поэтому их учение осталось ущербным. Итак, явилось «чудо в небесах»: стал виден Престол, который стоит выше всех сотворенных сил, посредничеств, ходатайств, первичный титул, корона яркая как Утренняя Звезда, слава, исходящая от Вечного Престола, одежды чистые как небеса и скипетр над всеми; и кем был предопределенный наследник этого Величия? Так как она не была достаточно высока для Наивысшего, то кто была та Мудрость, и каково было ее имя: «Мать чистой любви и трепета, священное упование», «возвышенная, подобно пальме в Энгадди и розе Иерихона», «сотворенная с самого начала перед миром» по вечным намерениям Бога, и «в Иерусалиме ее власть»? Видение это есть в Апокалипсисе, Жена, облаченная в Солнце, и Луна под ее ногами, и на ее голове корона из двенадцати звезд. Приверженцы Марии не искажают истинную веру, т. к. хулящие ее Сына не достигли такого уровня. Церковь Рима не является идолопоклоннической, пока Арианство не является ортодоксальным.

9

Я говорю не о выводах, которые были сделаны в дискуссии, а о предпосылках нового, которые были в ней заложены широко и глубоко. Затем было показано, а далее определено, что возвеличивание творения не означает признания его божественности. Я также не говорю о полуарианах, которые, считая, что происхождение нашего Господа — от субстанции Отца, и отрицая Его единосущность, действительно были открыты для обвинения их в двоебожии, и они не являлись подобными защитникам прерогатив Святой Марии. Но я говорю об арианах, которые учили, что субстанция Сына сотворена; и в отношении их верно, что осуждение Святым Афанасием их богословия есть оправдание Средневекового богословия. И если учесть, какое огромное количество социниан, савелиан, несториан и им подобных в те дни, без их знакомства даже, никогда не поднималось выше в понимании божественности Христа, и они все считали Его человеком, просто находящемся в Божественном Присутствии, то есть, просто Святым, тогда не удивительно, что такие люди неправильно понимали честь, воздаваемую Церковью человеческой Матери, ту самую честь, которой только она одна и достойна из-за ее Вечного Сына.

10

Я уже говорил, что в первые века не было никакого общественного и церковного признания того места, которое занимает Святая Мария в Экономике благодати; это было скрыто до пятого века, и определение божественности Христа было делом четвертого века. Существовала полемика, современная уже упомянутым, я подразумеваю полемику о Несторианстве, выявившая дополнение развития, и, если я могу так выразиться, задавшая тему для тех больших пропозиций, которым Арианство обеспечило предикат. Для того чтобы воздать честь Христу, чтобы защитить истинную доктрину Воплощения, чтобы обеспечить правильную веру в вочеловечивание Вечного Сына, Эфесский Собор определил, что Благословенная Дева является Матерью Божией. Таким образом, все ереси того времени, хотя они противоречили друг другу, невольно заботились о самом прекрасном пути ее возвышения; и Антиохийская школа, источник первоначального рационализма, привела Церковь к определению сначала мыслимого величия творения, а затем — непостижимого достоинства Благословенной Девы.

11

Но стихийное или традиционное чувство христиан в значительной мере предвосхитило формальное церковное решение. Так, титул Богородицы или Матери Божией был знаком христианам с первых времен и был использован, среди прочих авторов, Оригеном, Евсевием, Святым Александром, Святым Афанасием, Святым Амвросием, Святым Григорием Назианзиным, Святым Григорием Нисским и Святым Нилом. Она была названа Приснодевой другими авторами, такими, как Святой Епифаний, Святой Иероним и Дидим. Другое ее именование, «Мать всех живущих», как антитип Евы; ибо, как Святой Епифаний замечает, «в истине», а не во мраке, «от Марии сама Жизнь пришла в мир, Мария дала жизнь живущим, и стала Матерью всех живущих» [24]. Святой Августин говорит, что все согрешили, «кроме непорочной Девы Марии, о которой, ради чести Господа, я не хочу, чтобы вообще поднимался вопрос, когда мы рассматриваем грехи». «Она была одна и привела в движение всемирное спасение», — утверждает Святой Амвросий, ссылаясь для нее на концепцию Избавителя. Ее символизирует Облачный Столб, который вел Израиль, согласно тому же Отцу; и она имела «такую великую благодать, что не только сама имела девство, но и передавала его тем, к кому приходила». «Сила из стебля Иессея, — сообщает Святой Иероним, — Восточные врата, через которые только Первосвященник один проходит, однако, они всегда закрыты». «Мудрая женщина, — сообщает Святой Нил, — покрывает всех верующих, словно руном Агнца, рожденного от нее, одеждой неиспорченной и избавляющей их от их духовной наготы». «Мать Жизни, Красоты, Величия, Утренняя Звезда», — согласно Антиоху. «Мистические новые небеса», «небеса, несущие Божественность», «плодоносная Лоза, благодаря которой мы переходим от смерти к жизни», — согласно Святому Ефрему. «Манна небесная, светлая, сладкая и девственная, которая, как бы сойдя с неба, излила на всех людей Церкви пищу более приятную, чем мед», — согласно Святому Максиму.

Святой Прокл называет ее «незапятнанной раковиной, которая содержит драгоценную жемчужину», «сакральной святыней безгрешности», «золотым алтарем жертвы», «священным елеем помазания», «дорогим алебастровым сосудом с нардом», «ковчегом золотым изнутри и снаружи», «телицей, чей прах, то есть, Тело Господа, взятое от нее, чистит тех, кто осквернен грехом», «незапятнанной невестой Песни Песней», «поддержкой [sterigma] верующих», «диадемой Церкви», «выражением ортодоксальности». Это все красноречивые выражения; но мы используем красноречие для великих предметов, а не в малых. В другом месте он называет ее «Единственный мост от Бога к человеку», а также он говорит: «Пробегите через все творение в ваших мыслях, и вы увидите, есть ли равное или большее, чем Святая Дева, Матерь Божия».

12

Феодот, один из Отцов Эфеса, тот, чьи Поучения переданы Святым Амфилохием, также говорит: «Как должники и рабы Божии благочестивые, мы исповедуем Бога-Слово и Его Матерь при помощи дара слова, насколько это в наших силах… Радуйся, Матерь, облаченная в свет от света, который не заходит; радуйся, всенепорочная Матерь святости; радуйся, самый прозрачный источник живительного потока!» После упоминания о Воплощении, он продолжает: «Такие парадоксы Божественная Дева-Мать всегда приносит нам в своем святом сиянии, ибо с ней — Источник Жизни и груди духовного и бесхитростного молока, чтобы впитывать сладость из которых, мы даже сейчас истово бежим к ней, не забывая о том, что было прежде, но желая того, что будет».

Святому Фульгенцию приписано следующее: «Мария стала окном в небо, ибо Бог через нее излил Истинный Свет в мир, небесной лестницей, ибо через нее Бог сошел на землю… Прибудьте вы, девы, с Девой, прибудьте вы, кто зачали, — с Ней, которая зачинала, вы, кто носит ребенка, — с Ней, которая носила, матери — с Матерью, вы, кто кормит грудью, — с Ней, которая кормила грудью, юные девушки — с Юной». Наконец, «Ты снискал благодать, — сообщает Святой Петр Хрисолог (Златослов), — как много? — он спрашивает, — полную. И действительно, полную, которая сплошным потоком могла бы излиться на все творение» [25].

Таково было состояние мнений о Благословенной Деве, которое через арианскую, несторианскую и монофзитскую ереси обнаружилось в Церкви, и из которого последовали доктринальные решения, облеченные в те формы, которые существуют на Востоке и на Западе до сего дня.

§ 3. Папский Примат

1

Я возьму один большой пример. Давайте посмотрим, как на основании принципов, которые я излагал и защищал, можно доказать Верховенство Папы Римского.

Что касается этой доктрины, то вопрос заключается в следующем: не было ли с самого начала определенного элемента, проявлявшегося в своем существовании или действии, санкционированного свыше, который, по определенным основаниям, сразу не показал себя на поверхности церковной истории, и из которого в четвертом столетии начало прорастать развитие; и не является ли доказательство его существования или действия, которое действительно имело место в более ранние века, именно таким, какое должно было бы иметь место при такой гипотезе.

2

Например, известно, что Святой Игнатий молчит в своих Посланиях о полномочиях Римского Папы; но если в действительности эти полномочия не могли активно проявляться, то такое молчание не так трудно объяснить, как молчание Сенеки и Плутарха о самом Христианстве или Лукиана о вселенских христианах. Святой Игнатий развивал свое учение по необходимости. Пока Апостолы были на земле, не было ни Епископов, ни Римского Папы; их власть не имела никакого значения, поскольку осуществлялась Апостолами. Со временем проявилась сначала власть Епископов, а затем власть Римского Папы. Когда Апостолы ушли, Христианство не сразу разбилось на части, но отдельные местности могли стать ареной внутренних раздоров, и вследствие этого требовался местный арбитр. Христиане одной местности еще не ссорились с христианами других местностей; они ссорились внутри своих общин. И Святой Игнатий применил подходящий метод, Sacramentum Unitatis[120] было признано всеми сторонами. Способ применения его и средства обеспечения изменялись в зависимости от случая; и определение его сущности, его места и его законов происходило постепенно, по мере обеспечения растущей необходимости.

3

Есть вполне естественное явление, подобные случаи встречаются ежедневно, и оно может рассматриваться, таким образом, без ущерба для божественного права Епископства или Папства. Обычным для ссоры и судебной тяжбы является, когда некий общий случай возводят в статус закона, а затем это часто дает самые неожиданные результаты. Прерогатива Святого Петра оставалась бы только на бумаге, однако осложнения в церковных вопросах стали причиной установления Папства. Пока христиане были «одним сердцем и одним духом», установление Папства было отложено, т. к. любовь обходится без законов. Христиане знали, что они должны жить в единстве, и они жили в единстве; в чем заключалось это единство, как долго они могли продолжать так жить при изменении обстоятельств до того момента, в который единство нарушилось бы, было вопросом неуместным и даже нежелательным. Родственники часто живут вместе в счастливом неведении относительно своих наследственных прав до того момента, как умрет их отец или муж, а затем они находят себя против своей воли разделенными своими интересами и целями, и не отваживаются что-либо делать без юридических консультантов. Можно представить себе случай, когда корпоративный или академический орган веками занимался рутинными делами, которые шли своим чередом, и сохранял хорошее взаимопонимание между своими членами, при этом уставы были почти мертвой буквой, и не было прецедентов, объясняющих их, а правила для различных занятий и функций оставались неопределенными; затем внезапно такое положение было изменено силой обстоятельств из-за вопроса об официальном характере его как политического органа, и это отразилось на развитии в нем отношений управляющих и управляемых. Привилегия Святого Петра могла бездействовать как власть без управляющего; не как устаревшая, ибо она никогда не осуществлялись, но как скрытая привилегия, которая не была еще понята; как неисполненное пророчество. Для Святого Игнатия говорить о Папах, когда речь шла о Епископах, было бы все равно, что посылать армию, чтобы арестовать одного преступника. Власть Епископа действительно была от Бога, и власть Римского Папы не могла быть больше ее; Епископ так же, как и Римский Папа, был представителем нашего Господа и нес священное служение. Но я говорю не о внутренней святости или божественности такого служения, а о его обязанностях.

4

Таким образом, когда Церковь была брошена на произвол судьбы, то сначала местные волнения дали возможность действовать Епископам, а последующие вселенские волнения дали возможность действовать Римским Папам; и вопрос о том, необходимо ли общение с Папой для Католичества, не мог обсуждаться до тех пор, пока не произошло фактическое прекращение этого общения. То, что Святой Игнатий не пишет грекам Азии о Римских Папах, не является затруднением большим, чем то, что Святой Павел не пишет коринфянам о Епископах. И то, что Папское Верховенство не было официально признано во втором веке, не является большей проблемой, чем та, что не было никакого официального признания со стороны Церкви учения о Святой Троице до четвертого века. Никакая доктрина не могла быть по-настоящему установлена до того момента, пока она не подверглась сначала искажению.

И, подобным образом, было естественно для христиан направлять свой курс по вопросам вероучения, руководствуясь лишь плавающей и, так сказать, эндемичной традицией, пока она была свежа и сильна; но по мере того, как она ослабевала или искажалась в определенных местах, стало необходимым вернуться к ее особым истокам, сначала к Апостольскому Престолу, а затем к Престолу Святого Петра.

5

Международные связи и общее руководство Церковью не могли быть консолидированы, пока продолжались гонения. Подобно тому, как Императорская Власть не давала проводить Соборы, она сдерживала также усиление власти Папы. Символ веры и Канон, равным образом, также оставались неопределенными. Вероучение, Канон, Папство, Вселенские Соборы, — все это начало формироваться, как только Империя ослабила свое тираническое притеснение Церкви. И как было естественно то, что монархическая власть в Церкви появилась, когда Империя стала христианской, так было естественно также и то, что дальнейшее развитие этой власти произошло, когда Империя пала. Кроме того, когда власть Папского Престола начала проявлять себя, беспокойство и коллизии стали необходимым следствием этого. Относительно храма Соломона было сказано, что «ни молота, ни тесла, ни всякого другого железного орудия не было слышно в храме при строении его»[121]. Это прообраз Церкви свыше; иначе обстояло дело с Церковью внизу, если рассмотреть это на примере Римских Пап или Апостолов. В любом случае необходимо было определить новую власть; как Святой Павел должен был молиться, нет, даже бороться за свою апостольскую власть, а Святой Тимофей, как Епископ Эфеса, должен был не позволять никакому человеку презирать его, так и Римские Папы только потому не были амбициозны, что они не установили свои полномочия без борьбы. Естественно, что Поликрат выступал против Святого Виктора, и естественно также, что Святой Киприан одновременно превозносил Престол Святого Петра и сопротивлялся ему, когда он думал, что тот выходит за пределы своей компетенции. И в более позднее время было естественно, что Императоры восставали в негодовании против Папского Престола; и естественно, с другой стороны, что Престол занимал первоначально более высокое положение с молодой властью, чем в более поздние времена с властью более старой.

6

Мы можем следовать здесь за Барроу без сомнения, за исключением использования его признанных неправильными мотивов.

«В первые времена, — он говорит, — пока Императоры были язычниками, их [Римских Пап] притязания соответствовали их положению и не могли быть высокими; они не были такими безрассудными, чтобы претендовать на какую-либо мирскую власть, и жалкие гроши духовного превосходства удовлетворяли их».

Далее: «Положение самой первоначальной Церкви не вполне допускало такую всеобщую церковную власть. Ибо Церковь состояла из небольших частей, расположенных в очень отдаленных друг от друга местах, и поэтому не годных для того, чтобы быть смоделированными в одно упорядоченное общество, или чтобы управляться одним руководителем, особенно учитывая их положение в условиях гонений и нищеты. Каким удобным средством для руководства или правосудия могли бы воспользоваться несколько несчастных христиан, бедствующих в Египте, Эфиопии, Парфянском царстве, Индии, Месопотамии, Сирии, Армении, Каппадокии и других частях Римской Империи!».

Далее: «Если ни один признанный христианами довод не взывает у язычников такого чувства обиды и зависти к нашей религии, как этот, об установлении власти столь обширной и огромной, если нет ничего более удивительного или поразительного, чем создание универсальной империи над совестью и религиозными обычаями людей, если также это учение не могло бы быть столь заметным и ярким в обычной практике, то удивительно было бы, если все язычники не должны были бы громко протестовать против него», то есть, он предполагает, что Папская власть действительно тогда уже была в действии.

И далее: «Удивительнее же всего, что в спорах, которые вели Отцы против еретиков, гностиков, валентиниан и подобных, они не должны были в первую очередь утверждать и настаивать на приговоре Вселенского пастыря и судьи, как на самом очевидном и убедительном аргументе, и не использовали этот самый действенный и компендиентный способ убеждения и заглушения еретиков».

Еще: «Даже сами Папы меняли свои притязания и стиль, согласно различным обстоятельствам своего времени и разнообразию своих настроений, замыслов, интересов. Во времена процветания и по факту преимущества, когда можно было безопасно это сделать, любой Римский Папа говорил свысока и брал на себя многое; но когда они были слабыми или боялись мощного противоречия, даже самоуверенные Римские Папы говорили покорно или умеренно» [26].

В целом, если предположить, что папская власть была божественно дарована, но сначала находилась в состоянии дремоты, то нельзя было бы проследить историю более вероятную, более подходящую для этой гипотезы, чем действительный ход дискуссий, которые век за веком происходили вокруг Папского Верховенства.

7

Кто-то скажет, что все это теория. Несомненно, это так: это — теория, объясняющая факты так, как они следуют в истории, чтобы принять во внимание некую суть, говорящую нам о Папском авторитете в ранние времена, и не более; теория, согласовывающая то, что об этом записано, а что нет, и что является главным моментом; теория, связывающая слова и акты Доникейской Церкви с априорной вероятностью монархического принципа в Божественном Плане и той фактической его иллюстрацией в четвертом веке, которая формирует их предполагаемую интерпретацию. Все зависит от силы этого предположения. Если предположить, что были и иные веские основания для высказывания, что Папское Верховенство — часть Христианства, то нет ничего в ранней истории Церкви, что бы противоречило этому.

8

Следует спросить, в чем заключается эта презумпция? Она состоит, как я уже говорил, их двух частей, априорной вероятности Папства и фактической структуры Постникейской Церкви. Первая из этих причин, несомненно, имела основание в предшествующем. Именно абсолютная необходимость монархической власти в Церкви является нашим основанием для ожидания ее появления там. Политический орган не может существовать без правительства, и чем больше этот орган, тем более централизованным должно быть правительство. Если весь христианский мир должен образовать Царство, то ему необходим один глава; таков опыт, как минимум, восемнадцати сотен лет. По мере того, как Церковь обретала форму, укреплялась власть Римского Папы; и повсюду, где Римский Папа не был признан, следствием стали распад и разделение. Мы не знаем никакого другого пути сохранения Sacramentum Unitatis[122], кроме создания центра единства. Несториане имеют своего «Католикоса», лютеране Пруссии имеют своего общего управляющего; даже обособленные Церкви имеют руководителя в своих Миссиях. Англиканская Церковь наглядно представляет эту доктрину. По мере того как открывались ее перспективы и расширялось ее общение, Престол Епископа Кентерберийского стал естественным центром ее деятельности. В настоящее время она имеет юрисдикцию в Средиземноморье, в Иерусалиме, на Индостане, в Северной и Южной Америке. Она была органом коммуникации, когда Премьер-министр принуждал Церковь к перераспределению ее имущества, или когда протестантский Монарх за границей вводил ее в дружеские отношения со своим собственным вероисповеданием. Туда поднимались глаза во времена затруднений; туда направлялись обращения и посылались делегации. Оттуда исходят законные решения или декларации в Парламенте, или письма, или частное посредничество, которое формирует судьбу Церкви и является движущей силой в пределах ее отдельных епархий. Так и должно быть; никакая Церковь не может обходиться без своего папы. Мы видим перед собой процесс централизации, благодаря которому Престол Святого Петра стал верховным главой христианского мира.

Если такое произошло по воле случая, неправдоподобно, чтобы мы могли бы сказать благоговейно, что Бесконечная Мудрость, которая видит конец с самого начала, в установлении возвышения всеобщей Империи не должна была бы устанавливать развитие монархического правителя.

Более того, все это должно рассматриваться в свете общей вероятности, как я настаивал выше, что доктрина не может не развиваться с течением времени, когда появляется в этом необходимость, и что это развитие — часть Божественного Плана, и поэтому является законным или, скорее, необходимым интерпретировать слова и дела более ранней Церкви определенным учением более поздней.

9

С другой стороны, как аналог этих ожиданий, мы встречаем определенные заявления в Священном Писании, более или менее непонятные и нуждающиеся в комментариях, и утвержденные Папским Престолом как выполняющиеся сами собой. Таковы слова: «Ты — Петр [камень], и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее, и я дам тебе ключи Царства Небесного»[123]. И еще: «Паси агнцев Моих»[124]. И «сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих»[125]. Также есть и различные другие указания о Божественном замысле относительно Святого Петра, слишком слабые сами по себе, чтобы рассматриваться отдельно, но не без подтверждающей силы; как, например, его новое имя, его хождение по воде, его чудесный улов рыбы в двух случаях, проповедь Христа вне лодки, и Его явление первому именно Петру после Его воскресенья.

Кроме того, следует отметить, что подобное обещание было дано Патриархом Иаковом Иуде: «… тебя восхвалят братья твои… Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель»[126]; однако, это обещание не исполнялось, возможно, около восьмисот лет, в течение которых мы почти ничего не знаем о произошедшем с его племенем. Подобным образом, «Ты — Петр [камень], и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»[127], «Я дам тебе ключи Царства Небесного»[128], «Паси агнцев Моих», — не просто предписания, но пророчества и обязательства: обязательства, которые должны быть исполнены Тем, Кто их дал, пророчества, которые исполняются в соответствии с необходимостью и должны быть интерпретированы до начала события в истории, то есть, в четвертом и пятом столетии, несмотря на то, что они имели частичное исполнение даже в предшествующем периоде, и еще более благородное развитие в Средние века.

10

Частичные исполнения или, по крайней мере, указания на то, что должно было произойти, несомненно, было в первые века. По крайней мере, неотчетливые, одиночные и различные, они встречаются у авторов разных времен и разных стран, и таким образом, поясняют друг от друга и формируют корпус доказательства. Так, Святой Климент от имени Церкви Рима пишет коринфянам, когда те были без Епископа; Святой Игнатий Антиохийский обращается к Церкви Рима от других Церквей, о ней он пишет, как о «Церкви, которая имеет достоинство первой из Церквей других городов Римской Империи» [27] и подразумевает, что она занимает очень высокое положение, потому что является Церковью Святого Петра и Святого Павла. Святой Поликарп из Смирны обращается за помощью к Епископу Рима по вопросу празднования Пасхи; еретик Маркион, отлученный от Церкви в Понте, отправляется в Рим; Сотер, Епископ Рима, посылает милостыню, согласно обычаю своей Церкви, Церквам по всей Империи и, по словам Евсевия, «нежно увещевает тех, кто прибыл в Рим, как отец своих детей». Монтанисты из Фригии прибывают в Рим получить поддержку его Епископа; Праксей из Азии делает такую же попытку и на некоторое время успешную; Святой Виктор, Епископ Рима, угрожает отлучить от Церкви Азиатские Церкви; Святой Ириней упоминает о Риме как о «самой большой Церкви, самой древней, самой заметной, основанной и установленной Петром и Павлом», апеллируя к традиции не в различии, конечно, но в предпочтении перед другими Церквями, и заявляет, что «к этой Церкви, каждая Церковь, то есть, верующие со всего света, должны прибегнуть» или «должны согласиться „propter potiorem principalitatem“»[129]. «O, Церковь в счастливом месте, — пишет Тертуллиан, — в которой Апостолы пролили вместе со своей кровью все их учение»; но в другом месте, хотя и с негодованием и горькой насмешкой, он называет Римского Папу «Понтифик Maximus, Епископ Епископов». Пресвитеры Святого Дионисия, Епископа Александрии, жалуются на его учение Святому Дионисию Римскому, который увещевал его, и тот давал объяснения. Император Аврелиан отправляет «к Епископам Италии и Рима» решение, будет ли Павел Самосатский лишен Престола в Антиохии; Святой Киприан упоминает Рим как «Престол Петра и главную Церковь, откуда единство духовенства получило свое начало, чью веру рекомендовали Апостолы, чья ненадежность невозможна», Святой Стефан отказывается принять депутацию Святого Киприана и отделяет себя от различных Церквей Востока; Фортунат и Феликс, смещенные Святым Киприаном, обращаются за помощью Рим; Василид, смещенный в Испании, обращается в Рим, и Святой Стефан выслушивает его.

11

Святой Киприан ссорился с Папским Престолом, но, как мы видим, он дает ему наименование «Кафедра Петра», и даже Фирмилиан свидетельствует, что Рим претендовал на этот титул. В четвертом и пятом веках этот титул и логические результаты его существования стали заметными. Поэтому Святой Юлий (342 г. н. э.), в письме сторонникам Евсевия упрекает их в том, что они «поступают по своему усмотрению, как они хотят», а затем, как он говорит, «желают получить наше согласие с их решениями, хотя мы никогда не осуждали [Афанасия]. Не таковы были установления Павла, не таковы были предания Отцов; это еще одна форма процедуры, новая практика … ибо это то, что мы получили от благословенного Апостола Петра, как я говорил вам; и я не написал бы этого, т. к. считаю, что эти вещи очевидны для всех людей, если бы эти действия так не беспокоили нас» [28]. Святой Афанасий, сохраняя этот протест, дал ему свою санкцию. Более того, на это ссылается Сократ Схоластик; и его рассказ об этом имеет еще большую силу оттого, что он некорректен в деталях, что говорит о том, что он не заимствован у Святого Афанасия. «Юлий писал в ответ, — он говорит, — что они действовали вопреки Канонам, потому что не обращались к Собору; церковный Канон предписывает, что Церкви не должны создавать Каноны, противоречащие воле Епископа Рима» [29]. Созомен: «Это был священный закон, объявлять недействительным все, что противоречило воле Епископа Рима» [30]. С другой стороны, сами еретики, которым Святой Юлий противостоит, вынуждены признать, что Рим был «школой Апостолов и столицей ортодоксальности с самого начала»; и двое из их лидеров (действительно, западные Епископы) несколько лет спустя отреклись от своей ереси перед Римским Папой в смиренном исповедании.

12

Святой Дамасий, другой Римский Папа, в своем письме, адресованном восточным Епископам против Аполинария (382 г. н. э.), называет тех Епископов своими сыновьями. «В вашем милостивом воздании должного почтения Апостольскому Престолу, вы проявляете себя все более и более почтительными сыновьями. Ибо если мы находимся в той Святой Церкви, в которой руководил и учил Святой Апостол, и нам надлежит руководить тем штурвалом, которого мы коснулись, то мы, тем не менее, признаем себя недостойными этой чести; и все же мы учимся, как можем, и если это возможно, мы достигнем славы его блаженства» [31]. «Я говорю, — сообщает Святой Иероним тому же Святому Дамасию, — с преемником рыбака и последователем Христа. Я, не следуя ни за кем, как за своим начальником, кроме Христа, связан в общении с твоим блаженством, то есть с Христом, то есть, с Престолом Петра. Я знаю, что на этом камне построена Церковь. Кто бы ни вкушал Агнца за пределами этого Дома, он осквернен; если человек не в Ковчеге Ноя, он должен погибнуть, когда наводнение войдет в свою силу» [32]. Святой Василий умоляет Святого Дамасия послать людей для разрешения споров между Церквами Малой Азии или, по крайней мере, составить представление об инициаторах их неприятностей, и назвать сторону, с которой Римский Папа будет держать общение. «Мы ни в коем случае не просим ничего нового, — он продолжает, — кроме того, что было принято у благословенных и набожных людей прежде, и особенно у вас. Ибо мы знаем по преданию наших отцов, о которых мы спрашивали, и по сведениям писаний, все еще сохранившихся у нас, что Дионисий, этот Преосвященнейший Епископ, который был известен среди вас за ортодоксальность и другие добродетели, посылал письма о посещении нашей Церкви в Кесарии и об утешении для наших отцов после выкупа наших братьев из плена». Подобным образом, Амброзиаст, пелагианин по своему учению, что здесь не является важным, говорит: «Церковь — есть Дом Божий, чей правитель в данное время — Дамасий» [33].

13

«Мы несем, — сообщает Святой Сириций, другой Римский Папа (385 г. н. э.), — бремя всех, кто обременен; более того, скорее, несет его за нас благословенный Апостол Петр, который, как мы верим, во всех делах охраняет и защищает нас, наследников своего правления» [34], И это, в свою очередь, подтверждает Святой Оптат. «Вы не можете отрицать своего знания, — сообщает он в письме к Пармениану, донатисту, — что Апостол Петр первым прославил епископский Престол, на котором он сидел, возглавив всех Апостолов в городе Риме… в котором первый Престол единственно и мог сохраниться для всех, и другие Апостолы поддерживали этот Престол; ибо только тот, кто был бы одновременно раскольником и грешником, мог бы быть против этого первого Престола (singularem), установив второй. Потому что тот единственный Престол (unicam), который является первой из прерогатив Церкви, сначала занял Петр, наследником его стал Папа Лин, после Лина — Климент, после Климента — другие. … Дамасий, Сирициус, которые в наши дни связаны с нами (socius), вместе с которым весь мир связан с нами в одном обязательстве вероисповедания посредством писаний мира» [35].

«Старательно и согласованно советуйтесь с areana[130] Апостольского достоинства, — обращается Святой Иннокентий, другой Римский Папа, к Собору Милевиса (417 г. н. э.), — достоинство это относительно вещей внешних основывается на заботе обо всех Церквях; следование порядку древнего закона, который вы знаете так же хорошо, как и я, сохранялось всегда всем миром» [36]. Здесь Римский Папа как обычно апеллирует к Правилу Винсента; в то время как Святой Августин свидетельствует, что Папа не вышел за пределы своей прерогативы, ибо в другом месте он пишет: «Он [Римский Папа] дал ответы нам на все эти вопросы, благоговейно, как это приличествовало Епископу Апостольского Престола» [37].

«Мы имеем особенное беспокойство обо всех людях, — сообщает другой Римский Папа Святой Целестин (425 г. н. э.) иллирийским епископам, — ибо Христос Святому Апостолу Петру поручил заботу обо всех людях, дав ему Ключи отворения и затворения». И Святой Проспер, его современник, подтверждает это, когда он называет Рим «местом Петра, которое, будучи сделано в мире вершиной пасторского почитания, владеет духовной святыней, которую не удержишь руками»; и Винсент Леринский подтверждает это, когда он называет Римского Папу «главой мира» [38].

14

«Блаженный Петр, — говорит другой Римский Папа Святой Лев (440 г. н. э.), — не оставил штурвал Церкви, который он принял… Его сила живет, и его авторитет превосходит всех, кто был на его Престоле» [39]. «Потому что ту незыблемость Камня Христа он, когда сделался этим камнем, получил и передал также своим наследникам». [40] И как Святые Афанасий и Евсевий, по современным им свидетельствам, подтверждают учение Святого Юлия и Святого Иеронима, Святого Василия и Святого Амвросия, Святого Дамасия и Святого Оптата, Святого Сириция и Святого Августина, Святого Иннокентия и Святых Проспера и Винсента, и Святого Целестина, так и Святой Петр Хрисолог и Халкидонский Собор подтверждают учение Святого Льва. «Блаженный Петр, — сообщает Хрисолог, — который живет и председательствует на своем собственном Престоле, обеспечивает истину веры тем, кто ищет ее» [41]. А Вселенский Халкидонский Собор адресует Святому Льву высказывание относительно Диоскора, Епископа Александрии: «Он простирает свое безумие даже против того, кто охраняет виноградник, переданный Спасителем, то есть, против Апостольской святости» [42]. Но пример Святого Льва будет рассмотрен еще раз позднее.

15

Деяния четвертого столетия также красноречивы, как и слова. Мы можем привести здесь признания Барроу.

«Власть Римского Папы, — он говорит, — была значительно усилена назойливостью людей, осужденных или изгнанных со своих мест, будь то справедливо или несправедливо, и группировок; потому что они, не находя никакого другого более надежного места для убежища и восстановления, часто обращались к нему, ибо что люди не сделают, куда не пойдут в затруднительном положении? Так, Маркион отправился в Рим и просил там о допущении его к Причастию. Фортунат и Фелициссим, будучи осуждены в Африке из-за Святого Киприана, поспешили в Рим в поисках пристанища, о нелепости чего Святой Киприан так сетует. Также Марциан и Василид, будучи из-за Святого Киприана изгнаны со своих Престолов за то, что отступили от христианского исповедания, обратились за помощью к Стефану, ища поддержку, чтобы быть восстановленными. Максим Циник отправился в Рим, чтобы получить подтверждение своего избрания в Константинополе. Марцелл, будучи отвергнутым из-за неортодоксальности, отправился туда, чтобы засвидетельствовать свою ортодоксальность, на что жалуется Святой Василий. Апиарий, будучи осужден в Африке из-за своих преступлений, апеллировал в Рим. А с другой стороны, Афанасий, с большим пристрастием осужденный собором духовенства Тира, Павел и другие Епископы, вытесняемые со своих Престолов из-за своей ортодоксальности, Святой Иоанн Златоуст, осужденный и изгнанный Феофилом и его сообщниками, Флавиан, смещенный Диоскором и собором духовенства Эфеса, осужденный Феодорит, также воззвали о помощи к Риму. Хелидоний, Епископ Безансона, смещенный из-за преступления Иларием из Арля, спешил к Римскому Папе Льву».

«Наши соперники выступают против некоторых случаев вмешательства Римских Пап в поставление Епископов; так, Римский Папа Лев сказал, что Анатолий „с благословения его получает епархию Константинополя“. Тот же Римский Папа предполагается как санкционировавший для Максима Антиохию. Также он пишет Епископу Фессалоникийскому, своему викарию, что он должен „утвердить избрание Епископов своей властью“. Он также подтвердил Донату, африканскому Епископу: „Мы желаем, чтобы Донат руководил стадом Господа, при условии, что он не будет забывать посылать нам отчеты о своей верности … Римский Папа Дамасий действительно подтвердил рукоположение Петра Александрийского“».

16

«Римские Папы действительно в четвертом столетии начали применять прекрасную уловку, очень полезную для расширения их власти, она заключалась в том, чтобы наделять некоторых епископов, по мере необходимости или для продолжения служения, титулом своего викария или наместника, тем самым делая вид, что они наделяют их властью; и посредством этого они смогли сделать различные дела, которые иначе, при их имеющейся епископской или митрополичьей власти, они сделать не смогли бы. Таким способом Папы навязывали епископам зависимость от них, посредством чего они продвигали свой авторитет в провинциях, ущемляя древние права и свободы епископов и синодов, делая так, что епископы были удовлетворены этой обширной властью, данной им, и из опасения своего смещения или лишения их благосклонности, делали все, что могло бы служить продвижению Папства. Так, Папа Целестин назначил Кирилла на его место. Папа Лев назначил Анатолия в Константинополь; Папа Феликс — Акакия в Константинополь. Папа Симплиций пишет Зинону, Епископу Севрна: „Мы считаем целесообразным, что вас нужно поддержать как викария нашего Престола“. Так делали Сириций и его преемники, назначая епископов Фессалоникийских, чтобы они были их викариями в епархии Иллирика, где, будучи затем в составе Западной Империи, они получили специальную юрисдикцию; так что Римский Папа Лев обратился с теми словами, которые иногда неуместно приписываются всем епископам, но касаются только Анастасия, епископа Фессалоникийского: „Мы доверили тебе милость быть в нашем месте вместо нас; так что ты призван быть частью заботы, а не обладать полнотой власти“. Точно также Папа Зосима наделил подобными полномочиями епископа города Арля, который был резиденцией временного экзарха в Галлии» [43].

17

Едва ли необходимо более обширное свидетельство Папского Верховенства, как оно ныне исповедуется римо-католиками, чем то, что содержится в этих цитатах. И напрашивается простой вопрос, можно ли справедливо принять ясный свет четвертого и пятого веков за истолкование для нас смутных, хотя и определенных, очертаний, прослеживаемых в предшествующих веках.

Примечания

1. Wood's Mechanics, p. 31.

2. Authent. N. T. Tr. p. 237.

3. According to Less.

4. Tracts for the Times, No. 85. p. 78 [Discuss. III. 6, p. 207].

5. [Там же. p. 209. Эти результаты взяты от меньшего и практически точны.]

6. No. 85 [Discuss. p. 236].

7. Ep. 93. Я думаю, что лучше всего дать слишком буквальный перевод.

8. Vid. Concil. Bracar. ap. Aguirr. Conc. Hisp. t. ii p. 676. «То, что Чаша не была подаваема в то же самое время, не было так ясно; но из общего содержания этого первого Канона в актах Третьего Собора в Браге, который осудил представление, что Тело Христово нужно погружать в Чашу, мы не имеем никакого сомнения, что в Вине было отказано мирянам. Историк не имеет никакого отношения к тому, содержатся или нет в Священном Писании определенные положения учения; все, что он должен делать — неукоснительно следовать за своими ориентирами, пресекать и не доверять тому, что приходит из-за сомнений или пристрастности». — Dunham, Hist. of Spain and Port. vol. i. p. 204. Если pro complemento[131] в Каноне означает просто «для Чаши», то, по крайней мере, Чаша упомянута как дополнение; то же мнение содержится в «Конфирмации Евхаристии», когда рассказывается о жизни Святого Германа. Vid. Lives of Saints, No. 9, p. 28.

9. Niceph. Hist. xviii. 45. Ренодо, однако, рассказывает нам о двух епископах в то время, когда раскол был со временем уврачеван. Patr. Al. Jac. p. 248. Тем не менее, их освятили священники, p. 145.

10. Vid. Bing. Ant. xv. 4, § 7; and Fleury, Hist. xxvi. 50, note g.

11. Kaye's Justin, p. 59, &c.

12. Kaye's Clement, p. 335.

13. p. 341.

14. Ib. 342.

15. Reliqu. Sacr. t. II. p. 469, 470.

16. [Эта тема более точно и тщательно рассмотрена в Tracts Theol. and Eccles. pp. 192–226.]

17. [Они также имели культ самих себя, и особенно, когда Великое Присутствие не затмевало их. Vid. Via Media, vol. ii. art. iv. 8, note 1.]

18. Exod. xxxiii. 10.

19. Dan. x. 5–17.

20. Athan. Orat. i. 42, Oxf. tr.

21. [Vid. supr. p. 138, note 8.]

22. Athan. там же.

23. Так и Евсевий в своей «Жизни Константина»: «Всесвятой хор девственниц Божиих он принял фактически в богослужение ([sebon]), полагая, что тот Бог, которому они посвятили себя, обитал в таких душах». Vit. Const. iv. 28.

24. Hær. 78, 18.

25. Aug. de Nat. et Grat. 42. Ambros. Ep. 1, 49, § 2. In Psalm 118, v. 3. de Instit. Virg. 50. Hier. in Is. xi. 1, contr. Pelag. ii. 4. Nil. Ep. i. p. 267. Antioch. ap. Cyr. de Rect. Fid. p. 49. Ephr. Opp. Syr. t. 3, p. 607. Max. Hom. 45. Procl. Orat. vi. pp. 225–228, p. 60, p. 179, 180, ed. 1630. Theodot. ap. Amphiloch. pp. 39, &c. Fulgent. Serm. 3, p. 125. Chrysol. Serm. 142. Поразительная цитата из другой проповеди последнего упомянутого автора: «Она оставляла в своей душе то, что обычай приветствовал», &c., может быть добавлено: «Quantus sit Deus satis ignorat ille, qui hujus Virginis mentem non stupet, animum non miratur. Pavet cœlum, tremunt Angeli, creatura non sustinet, natura non sufficit; at una puella sic Deum in sui pectoris capit, recipit, oblectat hospitio, ut pacem terris, cœlis gloriam, salutem perditis, vitam mortuis, terrenis cum cœlestibus parentelam, ipsius Dei cum carne commercium, pro ipsâ domûs exigat pensione, pro ipsius uteri mercede conquira»[132], &c. Serm. 140. [Святой Василий, Святой Иоанн Златоуст, и Святой Кирилл Александрийский иногда говорят, правда, в другом тоне об этом предмете vid. «Letter to Dr. Pusey», Note iii., Diff. of Angl. vol. 2.]

26. Pope's Suprem. ed. 1836, pp. 26, 27, 157, 171, 222.

27. [hetis kai prokathetai en topoi choriou Rhomaion.]

28. Athan. Hist. Tracts. Oxf. tr. p. 56.

29. Hist. ii. 17.

30. Hist. iii. 10.

31. Theod. Hist. v. 10.

32. Coustant, Epp. Pont. p. 546.

33. In 1 Tim. iii. 14, 15.

34. Coustant, p. 624.

35. ii. 3.

36. Coustant, pp. 896, 1064.

37. Ep. 186, 2.

38. De Ingrat. 2. Common. 41.

39. Serm. De Natal. iii. 3.

40. Там же. v. 4.

41. Ep. ad Eutych. fin.

42. Concil. Hard. t. ii. p. 656.

43. Barrow on the Supremacy, ed. 1836, pp. 263, 331, 384.

Часть 2. Догматическое развитие относительно догматических искажений

Глава 5. Истинное развитие, противопоставляемое искажениям

§ 1. Первый отличительный признак истинного развития — сохранение образца.

§ 2. Второй отличительный признак истинного развития — преемственность принципов.

§ 3. Третий отличительный признак истинного развития — сила ассимиляции.

§ 4. Четвертый отличительный признак истинного развития — логическая последовательность.

§ 5. Пятый отличительный признак истинного развития — предвосхищение его будущего.

§ 6. Шестой отличительный признак истинного развития — консервативное отношение к прошлому.

§ 7. Седьмой отличительный признак истинного развития — постоянная законность.

Примечания.

1

Я был занят выведением определенного и точного аргумента в доказательстве сокровенной связи или скорее единства с первоначальным Апостольским учением совокупности доктрин, известных на сей день под названием Вселенских и признающихся по существу как Восточным, так и Западным Христианством. Католицизм, бесспорно, является историческим продолжением религиозной системы, носившей название Вселенской в восемнадцатом столетии, в семнадцатом, в шестнадцатом и так далее в каждом предшествующем столетии, пока мы не дойдем до первого; бесспорно, это преемник, представитель, наследник религии Киприана, Василия, Амвросия и Августина. Единственный вопрос, который может быть поднят, заключается в том, является ли вышеупомянутая Католическая вера, как сейчас считается, не только историческим представлением древней веры, но также и логическим. Это предмет, к которому я уже обращался, и я утверждал, что современный Католицизм есть не что иное, как законное развитие и дополнение, то есть, естественное и необходимое развитие учения ранней Церкви, и что его божественный авторитет включен в божественность Христианства.

2

До сих пор я продвигался вперед, но одно важное возражение требует отдельного рассмотрения. Можно выдвинуть мне ряд возражений, что не является достаточным, чтобы определенная большая система вероучения, как например, та, которая известна как Католическая, признавала существование направленности убеждений, мнений и обычаев, которые преобладали среди первых христиан, для того, чтобы я имел логическое право сказать, что произошла рецепция более позднего учения от более раннего; что интеллектуальное развитие может быть в некотором смысле естественным и все же искаженным по отношению к своему первоначалу, ведь так и болезни, хотя они приходят от природы, но все же являются разрушением или, скорее, отрицанием здоровья; что те же причины, которые стимулируют рост идей, могут также нарушать и искажать его; и что Христианство действительно могло быть предназначено своим Божественным Автором для широкого распространения своих идей, и все же этому великому благу могло препятствовать пагубное зарождение родственных заблуждений, которые действовали бы как его подделки; одним словом, то, что я назвал развитием Римской Церкви, есть не что иное, как то, что раньше называлось ее искажением, и что новые названия не сводят к нулю старые поводы для недовольства.

Вот то, что можно мне возразить, и я признаю, что это важно: вследствие этого становится необходимым присвоить определенные характеристики истинному развитию, которыми обладает только оно, и наличие которых служит критерием для различения истинного развития и искажений. Я сейчас же приступаю к этому и начну с определения того, что такое искажение, почему оно не может быть точно определено, и чем оно отличается от развития.

3

Чтобы установить, что есть искажение или извращение истины, давайте выясним, что означает это слово, когда оно употребляется буквально по отношению к материальным субстанциям. Ясно, в первую очередь, что искажение — это слово, касающееся организованной материи; камень может быть раздроблен в порошок, но он не может быть искажен. Искажения, в противоположность, есть разрушение жизни, приводящее к ее окончанию. Разложение тела на составные части является стадией перед его уничтожением; оно начинается, когда жизнь достигла своего совершенства, и оно является последствием или, скорее, продолжением этого процесса движения к совершенствованию, будучи в то же время изменением и уничтожением того, что было раньше. Пока эта точка регресса не достигнута, тело имеет свою собственную функцию, направление и цель в своем действии, а также существующий по законам организм; теперь оно утрачивает особенности и признаки прежнего существования, а с этим и свою энергию, и способность к питанию, ассимиляции и самовосстановлению.

4

Взяв эту аналогию как руководящий принцип, я отваживаюсь установить семь отличительных признаков различной убедительности, независимости и применимости, чтобы отличать здоровое развитие идеи от состояния ее искажения и распада, а именно, нет искажения, если сохраняются один и тот же образец, одни и те же принципы, одна и та же организация, если начало предвосхищает последующие фазы, а более поздним явлениям предшествуют и содействуют более ранние, если имеет силу ассимиляция и возрождение, и действие закономерно от начала и до конца. Об этих критериях я теперь расскажу подробнее, почти в том же порядке, в каком я их перечислил.

§ 1. Первый отличительный признак истинного развития — сохранение образца

1

Сохранение образца легко можно представить по аналогии с физическим ростом, который является таким, что части и пропорции развивающейся формы, как бы они ни изменились, соответствуют тем, которые были изначально. Взрослое животное имеет ту же форму, что и при рождении; птенцы не вырастают в рыб, ребенок не вырождается в животное, дикое или домашнее, господином которого он является по наследству. Винсент Леринский использует эту иллюстрацию в качестве четкой ссылки на христианскую доктрину. «Позвольте религии духа, — он говорит, — имитировать закон тела, которое с течением времени действительно развивается и раскрывает свои должные пропорции, и все же остается таким, каким было. Малы члены малыша, в юности они больше, однако они все те же» [1].

2

Подобным же образом, каждое занятие или служба имеет свой собственный образец, который те, кто выполняет их, обязаны сохранять; и отклонение от образца в каком-либо существенном моменте есть отказ от занятия. Например, Чосер и Голдсмит описывали образ истинного приходского священника; они различаются в деталях, но в целом они сходятся во мнениях, что проявление чувственности или амбиций должно рассматриваться как утрата этого высокого призвания. Те судьи, которые руководствуются в своих приговорах любовью к наживе или особым отношением к некоторым подсудимым, называются «продажными», ибо их основной функцией является отправление правосудия. Таким же образом, университетские или монашеские сообщества, если они пренебрегают своими уставами или Законом, теряют права на свой вклад в вероучение или церковное домостроительство, как ослабленные и дегенеративные. Также и в истории государства мэр дворца, каким он стал в лице Пипина Короткого, не стал верным продолжателем занимаемой им должности в том виде, как она была первоначально задумана и установлена.

3

Точно так же один из поздних авторов утверждает, справедливо это или нет, что не имеет отношения к иллюстрации, что чудесное видение Лабарума[133] не могло в действительности иметь места, как сообщает нам об этом Евсевий, потому что это противоречит изначальному образцу Христианства. «Впервые, — он говорит по поводу начертания на знамени в армии Константина, — кроткий и мирный Иисус стал Богом сражения, а Крест, священный знак христианского искупления, — символом кровавого раздора… знамя кровавой борьбы … это было первым шагом к военному Христианству Средних веков, видоизменением чистой религии Евангелия, хотя и прямо противоположным его подлинным принципам, но все же, по-видимому, необходимым для социального прогресса человечества» [2].

С другой стороны, популярный религиозный лидер может сменить целый ряд вероисповеданий, он может вступать в религиозные группы и порывать с ними, он может противоречить себе на словах и отменять свои собственные критерии, но при этом он может неуклонно осуществлять определенные цели или придерживаться определенных простых доктрин, что придает его карьере единство и внушает созерцателям образ прямоты и большой последовательности, который демонстрирует верность его образцу от начала до конца.

4

Однако, как показывают нам последние примеры, это единство образца, характерное для истинного развития, не должно быть доведено до такой степени, чтобы отрицать всякое изменение, а также значительное изменение пропорций и отношений с течением времени в частях или аспектах идеи. Большие изменения во внешнем облике и внутренней гармонии происходят в устройстве самого живого существа. Оперившаяся птица сильно отличается от своей первоначальной формы в яйце. Бабочка развивается, но не в смысле точного подобия своей личинке. Кит претендует на место среди млекопитающих, хотя мы могли бы предположить, что, как и в детской игре кошачья колыбель, здесь была допущена какая-то странная интроспекция, делающая его таким похожим и в то же время таким непохожим на животных, с которыми он классифицирован. И, подобным образом, если хищники были однажды в раю и питались травой, они должны иметь телесные структуры и внутренние органы, очень отличающиеся от мускулов, когтей, зубов, которые теперь приспособили их для плотоядного существования. Иустин, Патриарх Константинополя, на смертном одре взял свою собственную руку и сказал, «я признаю, что в этой плоти мы должны полностью воскреснуть снова»; но плоть и кровь не могут наследовать Царство Божие, и воскресшее тело имеет свойства, несовместимые с его настоящим существованием на земле.

5

Еще более утонченными, незаметными и таинственными являются изменения, которые согласуются с особенностями государственного и религиозного развития или не противоречат им. Вселенская доктрина Святой Троицы всегда обвинялась еретиками во вмешательстве в учение о Божественном Единстве, из которого она выросла, и даже верящие в нее будут сначала считать, что она имеет тенденцию затемнить Божественное Единство. Однако Петавиус заявляет: «Я буду утверждать, что, пожалуй, удивит читателя, что различие Лиц, которые в отношении свойств фактически очень значительны, являются также далеко не уничижающими Единство и Простоту Бога, потому что это вполне реальное различие особенно полезно для учения, что Бог Един и наиболее Прост» [3].

С другой стороны, Арий утверждал, что Второе Лицо Божественной Троицы не может постичь Первое, тогда как характерный для Евномия постулат был противоположным, а именно, что не только Сын, но и все люди могут постичь Бога; и все же никто не сомневается, что Евномианство было истинным развитием Арианства, а не его искажением.

Один и тот же человек может сочетать в себе различные философии или верования, которые является сами по себе непримиримыми, без несообразности, так как для него они могут быть не более чем случайными инструментами или выражением того, чем он является внутренне от начала до конца. Политические доктрины современных Тори первоначально имели сходство с доктринами Вигов, однако, мало кто станет отрицать, что характеристики Вигов и Тори составляют отдельные специфические типы. Кальвинизм сменился Универсализмом, однако, это не следует считать искажением, даже если это не было, собственно говоря, развитием, ибо Томас Хардинг в дискуссии с Епископом Солсбери Джевелем предполагал будущее изменение три столетия назад, и оно произошло даже не в одной стране, но во многих.

6

История национального характера дает скорее аналогию, чем строго определенный пример, однако между развитием умов и развитием идей существует такая тесная связь, что допустимо здесь сослаться на нее. Таким образом, мы видим, что Англия в древности была самым верным сторонником Святого Престола, а в последнее время стала самым нетерпимым его врагом. Столь же большие перемены произошли во Франции, сначала самой старшей из рожденных Церковью и цветом ее рыцарства, затем — демократической, а в последнее время — неверующей. Однако ни в одной стране эти великие перемены не могут быть действительно названы искажениями.

Или давайте поразмышляем об этических превратностях избранного народа. Как отличается их униженный и трусливый характер, когда они покидают Египет, от рыцарского духа, как это можно назвать, эпохи Давида, или, к тому же, от кровавого фанатизма, который бросал вызов Титу и Адриану! В каком контрасте та беспомощность ума, который тотчас же отступал и преклонял колено при виде языческого идола, с суровым иконоборчеством и фанатизмом более позднего Иудаизма! Как поражает очевидное отсутствие того, что могло бы быть названо талантом, у тех людей во время их сверхъестественного Вождения, в сравнении с дарами ума, которые различные свидетели приписывают им сейчас!

7

И точно так же идеи могут сохраняться, когда выражение их неопределенно различно; и мы не можем определить, действительно ли таково видимое нами развитие или нет без некоторого более глубокого знания, так как в нашем опыте — просто факт этого изменения. Не могут наши неосознанные ощущения быть критерием. Должно быть, для Святого Петра было большим потрясением услышать, что он должен заколоть и съесть зверей нечистых вместе с чистыми, хотя такое предписание уже подразумевалось в той вере, которую он исповедовал и преподавал; это был шок, чтобы преодолеть который не хватило бы одного усилия, короткого периода или силы разума. Более того, может случиться так, что представление, которое отличается от своего образца, воспринимается как более точное и верное, чем то, которое имеет больше претензий быть точным. Так бывает со многими портретами, которые не поражают воображение и разочаровывают нас с первого взгляда, но когда мы всматриваемся в них, мы видим то, что не могли увидеть сначала, и отдаем предпочтение не совершенному сходству, но такому эскизу, который настолько точно ухватил суть, чтобы быть карикатурой.

8

С другой стороны, реальные извращения и искажения часто не так уж сильно отличаются внешне от доктрины, от которой они происходят, как и соответствующие ей изменения, которые являются ее истинным развитием. Когда Рим превратился из Республики в Империю, это было реальное изменение государственного устройства, или то, что может быть названо искажением; однако по внешнему виду это было незначительное изменение. Сохранялись прежние должности и функции правительства, но только Император или Главнокомандующий сконцентрировал их в своей собственной персоне. Август был Консулом и Трибуном, Верховным Понтификом и Цензором, и Имперское правление было, по словам Гиббона, «абсолютной монархией, замаскированной под форму Содружества». С другой стороны, когда лицемерие Августа поменялось на хвастовство Диоклетиана, изменение конституции было незначительным, но видимость изменений была велика. Вместо обыкновенного Консула, Цензора и Трибуна, Диоклетиан стал Dominus[134] или Королем, он принял венец и создал вокруг себя подобие королевского двора.

Кроме того, одна из причин искажения религии — это отказ следовать курсу учения по мере его развития и упрямство в представлениях о прошлом. Несомненно, мы видим это в истории избранного народа. Самаритяне, которые отказались добавить Пророков к Закону, и саддукеи, отрицавшие истину, которая тайно преподавалась в Книге Исхода, были с виду только верными сторонниками изначальной доктрины. Наш Господь нашел Свой избранный народ в формальном повиновении букве; Он осудил их, так как они не пребывали в духе, то есть, в развитии. Евангелие есть развитие Закона; но какое различие может показаться более широким, чем то, которое отличает непреклонное правило Моисея от «благодати и истины», которые «пришли от Иисуса Христа?» Самуил в древние времена предполагал, что высокий Елиав и есть помазанник Господа; а Иессей думал, что Давид годен только для овечьего хлева, и когда Давид стал Великим Царем, он был «как корень из безводной земли», но сила появилась из слабости и без большого плодородия земли.

Так же обстоит дело и с нашими друзьями: самые угодливые из них не всегда самые искренние, а кажущаяся жестокость часто и есть подлинная привязанность. Мы знаем, как вели себя три дочери в драме по отношению к старому королю[135]. Та, которая говорила, что ее любовь «более обширная, чем может сказать ее язык», и не могла «выразить свое сердце устами», оказалась, в результате. единственно верной отцу.

9

Таким образом, идея не всегда имеет адекватное внешнее выражение; это обстоятельство, однако, не может ослабить аргумент в пользу ее субстанциональной подлинности, даже если она не определяется по внешнему сходству, когда такое сходство остается. Наоборот, по этой самой причине единство образца становится столь надежной гарантией жизнеспособного и истинного развития, когда оно неизменно сохраняется, несмотря на количество изменений и их важность.

§ 2. Второй отличительный признак истинного развития — преемственность принципов

1

Как в математических творениях символы складываются по четким формулам, которые являются законами, по которым они развиваются, также это происходит и в этических и политических предметах. Доктрины расширяются по-разному, в зависимости от ума, индивидуального или социального, которым они воспринимаются; и особенности получателя — это регулирующая сила, закон, организация или, как это еще можно назвать, форма развития. Можно сказать, что жизнь доктрин заключается в законе или принципе, который они воплощают.

Принципы абстрактны и всеобщи, доктрины соотносятся с фактами; доктрины развиваются, а принципы, на первый взгляд, нет; доктрины растут и расширяются, принципы постоянны; доктрины интеллектуальны, а принципы более непосредственно относится к этике и практике. Системы существуют на основании принципов и формулируют доктрины. Личная ответственность — это принцип, бытие Бога — это доктрина; из этой доктрины в свое время возникла вся теология, тогда как тот принцип не более ясен в Евангелии, чем в Раю, и зависит не от веры во Всемогущего Кормчего, а от совести.

Однако разница между принципом и доктриной иногда просто существует в нашем методе их рассмотрения; и то, что является доктриной в одной философии, в другой является принципом. Личная ответственность может стать доктринальной основой и развиться в Арминианство или Пелагианство. Кроме того, можно рассуждать о том, является ли непогрешимость принципом или доктриной Римской Церкви, а догматика — принципом или доктриной Христианства. И еще, забота о бедных — это доктрина, когда Церковь рассматривается как религиозный институт, и это принцип, когда Церковь рассматривается как политическая сила.

Доктрины соотносятся с принципами, как определения с аксиомами и постулатами в математике. Таким образом, 15-ая и 17-ая пропозиции I Евклидовой книги являются не развитием трех первых аксиом, которые требуются в доказательстве, а определениями прямого угла. Возможно, недоумение, которое появляется в уме начинающего при изучении первых пропозиций второй книги, возникает из-за того, что они являются более подходящими примерами для аксиом, чем развитием определений. Евклид ищет развития от определения прямоугольника и находит лишь различные частные случаи общей истины, что «целое равно своим частям».

2

Можно было бы ожидать, что Католические принципы будут развиваться позже, чем Католические доктрины, поскольку они лежат глубже в сознании и являются скорее предположениями, чем объективными исповеданиями. Так оно и было на самом деле. Протестантская полемика обращалась или обращается, главным образом, к тому или иному принципу Католицизма; и по сей день правила интерпретации Священного Писания, учения о Боговдохновенности, соотношения Веры и Разума, моральной ответственности, личного суждения, благодати, непогрешимости остаются, я полагаю, более или менее неразвитыми или, по крайней мере, не определенными Церковью.

Доктрины обосновывают принципы, говоря без вычурности, в их зарождении и развитии, но эта аналогия не должна быть искажена. Доктрины развиваются посредством действия принципов, и развиваются по-разному, в соответствии с этими принципами. Поэтому вера в скоротечность земных благ приводит эпикурейца к удовольствию, а аскета — к подавлению страстей; общая доктрина греховности материи сделала Александрийских гностиков сластолюбцами, а Сирийских — фанатиками. Одни и те же философские элементы, полученные из определенной восприимчивости или невосприимчивости к греху и его последствиям, приводят один ум к Церкви Рима; другой ум — к тому, что можно назвать Германизм.

С другой стороны, религиозное исследование не всегда проводится согласно принципу «следовать истине и говорить правду», что в действительности означает, что необязательно бояться ошибки или рассматривать самое безопасное, или избегать сомнений, или понимать вину за введение в заблуждение; и поэтому такое исследование заканчивается ересью или неверием, без какой-либо ответственности за само религиозное исследование.

Кроме того, можно взять другой предмет, который составляет главный интерес драматических произведений и рассказов, т. е. использовать внешние обстоятельства, которые можно считать законом их развития, как средство для того, чтобы вывести в различные формы и показать в новых аспектах личные особенности характера, в зависимости от того, как эти обстоятельства или эти особенности изменяются в случае вводимых персонажей.

3

Обычно говорят, что принципы развиваются, когда они всего лишь иллюстрируются; таким образом, различные секты Протестантизма, не связанные друг с другом, считаются развитием принципа Личного Суждения, в действительности же они являются лишь его приложениями и результатами.

Чтобы быть истинным, развитие должно сохранить как доктрину, так и принцип, с которого оно началось. Доктрина без соответствующего ей принципа остается бесплодной, если не безжизненной, примером чего может служить Греческая Церковь; или же доктрина формирует те пустые вероисповедания, которые обычно называются «подделки» (shams), как добавления к установленной Церкви и ее вероучению, основанные на чисто консервативных или светских мотивах. Такова была Римская Конституция между правлениями Августа и Диоклетиана.

С другой стороны, принцип без соответствующей ему доктрины может рассматриваться как состояние религиозных умов в языческом мире, которые, согласно Апостолу Иоанну, как дети Божии, которые рассеяны повсюду[136].

Язычники могут, а еретики не могут иметь те же принципы, что и католики; если еретики имеют те же принципы, они — не настоящие еретики, но люди, находящиеся в заблуждении. Принцип есть лучшее испытание ереси, чем доктрина. Еретики верны своим принципам, но изменяют свое мнение так и сяк; ибо совершенно противоположные доктрины могут быть примерами одного и того же принципа. Поэтому Антиох и другие еретики иногда были арианами, иногда савелианами, иногда несторианами, иногда монофизитами, как будто бы случайно, будучи верны своему общему принципу, что нет ничего мистического в теологии. Поэтому кальвинисты становятся унитарианами, благодаря принципу Личного Суждения. Доктрины ереси случайны и быстро приходят к своему концу; но ее принципы — постоянны.

Это часто является иллюстрацией парадокса «крайности сходятся»[137] и сильных первых реакций у индивидов, что заключается в наличии какого-то одного принципа или условия, которое доминирует в их сознании от начала до конца. Если одна из двух противоречивых альтернатив обязательно истинна для определенной гипотезы, то отрицание одной из них ведет, по простой логической последовательности и без прямых причин, к принятию другой. Соответственно, проблема между Церковью Рима и Протестантизмом сводится в некоторых умах к утверждению, что «Римская Церковь — это столп и утверждение Истины, или же она — Антихрист»; в той мере, в какой они восстают против того, чтобы считать верной вторую часть утверждения, они вынуждены принимать первую часть утверждения. Следовательно, люди также могут переходить от неверия к вере Римской Церкви, и из веры Римской Церкви — к неверию, исходя из убежденности в том, что между этими двумя путями нет ощутимой интеллектуальной позиции.

Протестантизм, рассматриваемый в своем более ортодоксальном аспекте, — доктрина без активного принципа, а рассматриваемый в своем еретическом аспекте — активный принцип без доктрины. Многие из его идеологов, например, используют красноречивые и яркие формулировки о Церкви и ее характеристиках, некоторые из них не осознают, что они говорят, но используют высокие слова и общие выражения о «вере», «изначальной истине», «схизме», «ереси», в которые они не вкладывают никакого определенного значения; тогда как другие говорят о «единстве», «универсальности» и «вселенскости», но используют эти слова в своем собственном смысле и для выражения своих собственных идей.

4

Наука грамматика дает еще один пример существования особых законов в образовании систем. Некоторые языки более эластичны, чем другие, и имеют большие возможности для выражения; и трудность объяснения этого факта не может заставить нас усомниться в нем. Есть языки, например, которые обладают способностью к образованию составных слов, которая, мы не можем сказать почему, фактически отрицается в других языках. Мы чувствуем присутствие определенного характера или духа в каждом из языков, он определяет путь и диапазон языка; обнаружить его и войти — это одна из частей изысканной учености. И когда отдельные авторы, в результате, предполагают некоторую теорию, бренному языку не хватает способностей для ее выражения, и их неудача очевидна. Очень тонкими и трудноуловимыми являются принципы, от которых зависит формирование имен собственных у конкретного народа. В художественных произведениях для вводимых персонажей должны быть придуманы имена или названия, значительные или нелепые; и некоторые авторы преуспевают в их создании, в то время как другие неудачливы в этом. В иностранных романах могут встречаться попытки создать английские прозвища, но попытки эти обычно неудачные; то, что каждый чувствует случайно, никто не может проанализировать, то есть, наши прозвища создаются по закону, который виден только в частных примерах, и правила их создания, несомненно, лишь едва уловимо установлены.

Так и в философии системы, физические или нравственные, которые пришли от известных философов, продолжают развиваться в условиях, которые необходимы для каждой стадии их развития. Ньютоновская теория тяготения основана на определенных аксиомах; например, что наименьшее число причин, приписываемых явлениям, является истинным; и приложение науки к практическим целям зависит от гипотезы, что то, что случается сегодня, случится и завтра.

Так и в военном деле, открытие пороха способствовало развитию науки нападения и защиты с помощью новых орудий. К тому же, говорят, что когда Наполеон начал свою победоносную карьеру, вражеские генералы объявили, что он сражается против правил, и что он не должен побеждать.

5

Государства имеют свою соответствующую политику, благодаря которой они движутся вперед, и которая является условием их благосостояния. Поэтому иногда говорят, что истинная политика Американского Союза или закон его процветания состоит не в расширении его территории, а в развитии его внутренних ресурсов. Поэтому говорят, что Россия слаба в нападении, но сильна в обороне, и возрастает не мечом, но дипломатией. Поэтому говорят, что Исламизм является формой или жизнью Османской Империи, а Протестантизм — Британской Империи, и допущение европейских идей в одну Империю или католических идей в другую является разрушением соответствующих условий их власти. Поэтому говорят, что Август и Тиберий правили с помощью притворства; поэтому говорят, что Перикл в своей «Надгробной речи» определяет принципы Афинского государства, а именно, что они поддерживаются не формальными и строгими законами, но этическими характеристиками и добровольными усилиями людей.

Политические принципы Христианства, если здесь правильно использовать такие выражения, имеют божественный статус, они определены для нас в Нагорной Проповеди. В противоположность другим империям, христиане побеждают, уступая; они приобретают влияние, уклоняясь от него; они овладевают землей, отрекаясь от нее. Гиббон говорит о «пороках духовенства» в «философском понимании гораздо менее опасных, чем их добродетели» [4].

Кроме того, относительно Иудаизма можно спросить, по какому закону он развивался; то есть, не может ли рассматриваться Магометанство как вид Иудаизма, сформировавшийся в присутствии влияний другого класса. В этом контрасте между ними, как будто, можно сказать, что ожидание Мессии было принципом или законом, который расширил элементы, которые фактически являлись общими для Иудаизма и Магометанства, в их соответствующие характерные формы.

Одним из пунктов дисциплины, которому Уэсли придавал самое большое значение, была проповедь рано утром. Это было его принципом. В Джорджии, он начинал проповедовать в пять часов утра каждый день, зимой и летом. «Ранняя проповедь, — он говорил, — есть благодать методистов; если же она будет отброшена, они исчезнут, они потеряют свою первую любовь, они будут падшими людьми».

6

Теперь эти примеры показывают, как это было случайно замечено в некоторых из них, что разрушение специальных законов или принципов развития есть искажение развития. Таким образом, когда мы говорим о гибнущем духе народа, то имеем в виду не то, что был совершен тот или иной акт или осуществлена та или иная мера, а то, что некоторые направления мысли или поведения, благодаря которым народ стал великим, были отброшены. Таким образом, римские поэты считали, что их государство находится на грани разорения, потому что его prisci[138] нравы и pietas[139] падали. И поэтому мы говорим о странах или о людях как о лицах, находящихся в ложном положении, если они берут политический курс или вероисповедание, несовместимые с их естественными интересами или настоящим характером. Так, Иудаизм был отвергнут, когда он отверг Мессию.

Таким образом, преемственность и изменчивость принципов, на основании которых развивалась та или иная идея, является вторым признаком различия между истинным развитием и искажением.

§ 3. Третий отличительный признак истинного развития — сила ассимиляции

1

В физическом мире все, что имеет жизнь, характеризуется ростом, таким образом, то, что ни в каком отношении не растет, прекращает жить. Все растет, вбирая в свою собственную сущность вещества извне; и эта абсорбция или ассимиляция завершена, когда вещества распределяются или вступают в единство. Две вещи не могут стать одним целым, если ни в одной из них нет силы ассимиляции. Иногда ассимиляция осуществляется только с усилием; иногда возможна смерть от пресыщения, а также есть животные, которые лежат оцепеневшими некоторое время, пока происходит борьба ассимилирующей силы с чужеродным веществом. И различная пища надлежит для различных получателей.

Эта аналогия может быть использована для иллюстрации некоторых особенностей роста или развития идей, которые были затронуты в первом параграфе главы. Иначе обстоит дело с математическими и другими абстрактными творениями, которые, как и сама душа, одиноки и независимы; но учения и взгляды, относящиеся к человеку, находятся не в пустоте, а в переполненном мире, они прокладывают себе путь через взаимопроникновение и развиваются через поглощение. Факты и мнения, которые до сих пор рассматривались в других отношениях и группировались вокруг других центров, отныне постепенно привлекаются к новому и подчиняются новому властителю. Они модифицируются, утверждаются снова, отбрасываются в сторону, в зависимости от обстоятельств. Новый элемент порядка и структуры появляется среди них; и его существование доказывается этой его способностью к расширению без беспорядка или растворения. Эклектичный, консервативный, ассимилирующий, исцеляющий, формирующий процесс, соединяющая сила — вот третье испытание верного развития.

2

Таким образом, энергия развития является доказательством жизни и не только в своей попытке развития, но особенно в успехе этой попытки, потому что просто формула либо не расширяется, либо разрушается при расширении живая идея становится множеством, хотя остается одна.

Осуществленная попытка развития показывает присутствие принципа, а ее успех — наличие идеи. Принципы стимулируют мышление, а идея концентрирует его.

Не принимающая ничего извне идея, подобная математической истине, никогда не была процветающей и длительно существующей. Развитие, в отличие от факта искажения из-за присоединения, является процессом неискаженного присоединения. Магометанство может считаться во внешнем развитии едва ли большим, чем соединением других теологий, но никто не станет отрицать, что где-то в религии существовала живая идея, которая была такой сильной, такой широкой, и так прочно связывающей все воедино в истории мира. Почему она не продолжила развитие после своей первой проповеди, если это так, невозможно определить без более глубокого знания этой религии и того, насколько она является просто политической, насколько теологической, чем мы обычно знаем о ней.

3

В Христианстве мнение, будучи сырым материалом, называется философией или схоластикой, а когда оно отвергнуто как брак, оно называется ересью.

Идеи более открыты для внешнего влияния в своем начале, чем впоследствии; поэтому подавляющее большинство авторов, которые считают Средневековую Церковь искаженной, относят ее искажения к первым четырем столетиям Христианства, а не к тем временам, которые называются темными веками.

То, что какая-либо идея более легко соединяется с одними идеями, чем с другими, не означает, что она подверглась их чрезмерным влияниям, то есть, была испорчена ими, но означает то, что она имеет предшествующее сродство с ними. По меньшей мере, здесь можно предположить, что, когда Евангелия упоминают о силе, исходящей от Христа, и о Его исцелении глиной, которую Он смочил Своими устами, они дают примеры не искажения Христианства, а сродства с понятиями, которые были внешними для него; и хотя Святой Павел не был склонен к Ориентализму, он сказал после знакомства с образом действий некоторых Восточных сект, что было бы «хорошо человеку не касаться женщины»[140].

4

И в политике идеи иногда предлагаются, обсуждаются, отвергаются или принимаются, как это может случиться, и иногда они оказываются несущественными и невозможными; иногда они истинны, но частично, или находятся в подчинении другим идеям, с которыми, следовательно, они целиком или частично объединены, поскольку они имеют сродство к ним, и способность к объединению признается, таким образом, свойством жизни. Система господина Бентама была попыткой создать систему юридического и морального развития истин на основе определенных собственных принципов; принципы эти могли, если так случится, оказываться неравноценными значению вечных истин, и система, основанная на них, могла развалиться на куски, а государство могло бы поглотить некоторые из них, к которым оно имело бы сродство, то есть, оно могло развиться в Бентамизме, но остаться, по существу, тем, чем оно было прежде. В истории Французской Революции мы обнаруживаем много умеренных партий, которые пытались создать теории конституций, отличные от тех, которые они назвали бы крайними, и последовательно терпели неудачи из-за недостатка власти или реалистичности в своих характерных идеях. Полуариане делали попытку найти средний путь между ортодоксальностью и ересью, но не смогли проявить твердость, часть из них впала в Македонианство, другая часть присоединилась к Церкви.

5

Чем сильнее и живее идея, то есть, чем сильнее она воздействует на умы людей, тем больше она способна обходиться без защитных методов и доверять самой себе без опасности искажения. Как крепкое телосложение торжествует в ловкости, а здоровая конституция избавляет от недугов, так и партии или школы, которые являются живыми, могут позволить себе быть неосторожными, и будут иногда предаваться экстравагантности, однако же, будут исправлены присущей им энергией. С другой стороны, поддельные системы обычно благообразны внешне. Формы, предписания или догматы религии необходимы, когда принцип жизни слаб. Поэтому Пресвитерианство сохранило свою первоначальную теологию в Шотландии, где соблюдались его законные предписания, а Арианство или Унитарианство этого избежали, т. к. в них такая защита отсутствует. Нам еще предстоит увидеть, сможет ли Свободная Церковь сохранить свою нынешнюю теологическую основу. Церковь Рима может обращаться к опыту более свободно, чем другие, поскольку доверяет своей живой традиции, и поэтому иногда считается, что она пренебрегает принципами и совестью, тогда как она только избавляется от форм. Поэтому Святых нередко характеризуют действия, которые не являются примером для других; и наиболее одаренные люди в силу самого своего дара иногда совершают роковые неосторожности. Поэтому обеты являются мудрой защитой неустойчивой добродетели, а общие правила — прибежищем слабого авторитета.

И этого может быть достаточно для объединяющей силы верного развития, которая составляет его третью характеристику.

§ 4. Четвертый отличительный признак истинного развития — логическая последовательность

1

Логика есть организация мышления, и, будучи таковой, она является залогом истинности интеллектуального развития. Необходимость использования логики неоспорима до такой степени, что ее правила не должны нарушаться. То, что она не реализуется в каждом случае развития доктрины, объясняется разнообразием ментальных конституций, будь то в сообществах или у отдельных людей, с которыми связаны великие истины или кажущиеся истины. В действительности, возникает вопрос: может ли развитие быть иным в каком-либо случае, чем логическим; и если под логикой подразумевается осознанное рассуждение от предпосылок к заключению, конечно, ответ должен быть отрицательным. Идея в том или ином своем аспекте возрастает в уме посредством нахождения там; она становится привычной и определенной, и рассматривается в своих взаимосвязях; она ведет к другим аспектам, а те — к следующим, едва различимым, неясным, оригинальным, соответствующим интеллектуальной и этической характеристике получателя; и таким образом постепенно формируется тело мысли без осознания того, что происходит внутри него. И все это время, или, по крайней мере, время от времени, внешние обстоятельства будут извлекать идею для внешнего выражения тех мыслей, которые родились в глубине ума получателя; и вскоре ему придется начать защищать их; а затем будет иметь место процесс анализа его высказываний и установления их зависимости друг от друга. И таким образом он вынужден рассматривать как следствия и прослеживать до принципов то, что до сих пор он различал духовным восприятием и принимал на основе симпатии; и здесь вводится логика, чтобы организовать и внушить то, что никакая наука не использовала для достижения.

И точно так же те интеллектуальные процессы, которые безмолвно и спонтанно протекают в сознании группы или школы, неизбежно обнаруживаются позднее и признаются, а их проблемы научно упорядочиваются. И тогда логика выполняет функцию их дальнейшего распространения; аналогия, природа случая, априорная вероятность, применимость принципов, соответствие, целесообразность — вот некоторые из методов доказательства, с помощью которых от ума к уму продолжается и утверждается развитие веры сообщества.

Но даже тогда анализ не делается по принципу или с каким-либо взглядом на весь его курс и конечные результаты. Каждое доказательство приводится с определенной целью; умы развиваются шаг за шагом, не оглядываясь назад и не предвосхищая своей цели, не имея ни намерения, ни обещания сформировать систему. Однако впоследствии тот логический характер, который имеет целое, становится проверкой того, был ли процесс истинным развитием, а не извращением или искажением, исходя из его очевидной естественности, а в некоторых случаях также из его величественности, отчетливости, точности его продвижения вперед, гармонии его пропорций, подобной высокому росту, изящному ветвлению и богатой листве некоторых деревьев.

2

Процесс развития, который характеризуется логикой, иногда возмутительно называли рационализмом и противопоставляли его вере. И хотя какое-то отдельное учение или мнение, подлежащее развитию, может оказаться рационалистическим, и таковы его результаты, и хотя мы можем развиваться ошибочно, то есть, рассуждать неверно, однако, само развитие так же мало заслуживающее такого обвинения в любом случае, подобно исследованию исторического факта, который мы в связи с этим не создаем, а лишь устанавливаем. Например, не Святой ли Марк написал Евангелие со Святым Матфеем перед ним, или не Соломон ли привез товары из Тартесса или из какого-либо Индийского порта. Рационализм есть упражнение разума вместо веры в вопросах веры; но он не понимает, какой может быть вера, чтобы понять ее предпосылки, и неверие, чтобы сделать вывод.

В то же время можно допустить, что спонтанный процесс, происходящий внутри самого ума, выше и предпочтительнее, чем тот, который логичен; ибо последний, будучи научным, является общим достоянием и может быть взят и использован умами, которые лично чужды в любом истинном смысле, как рассматриваемым идеям, так и их развитию.

3

Таким образом, Святые Апостолы без слов познали все истины, касающиеся высших доктрин богословия, которые полемисты после них благочестиво и осторожно сократили до formulæ[141] и развивали через доказательства. Поэтому Святой Иустин или Святой Ириней могут не иметь каких-либо систематизированных идей относительно Чистилища или Первородного Греха, однако, они имели сильное чувство, которое они еще не определили и не зафиксировали из-за повреждения нашей первоначальной природы и обязанности нашей природы преображаться. Поэтому Святой Антоний сказал философам, которые пришли высмеять его, «тот, чей ум здрав, не нуждается в записях», а Святой Игнатий Лойола, будучи еще неученым неофитом, был удостоен трансцендентного восприятия Святой Троицы во время своей епитимьи в Манресе. Поэтому Святой Афанасий сильнее в утверждении и разъяснении, чем в доказательстве, тогда как у Роберта Беллармина мы находим целые серии доктрин, тщательно разработанных, должным образом приспособленных друг к другу и полностью проанализированных по одной.

История государств и общественных деятелей дает так много примеров логического развития в сфере политики, что достаточно сослаться на один из них. Об этом свидетельствуют слова Иеровоама: «…царство может опять перейти к дому Давидову, если народ сей будет ходить в Иерусалим для жертвоприношения в доме Господнем…»[142] По этой причине царь изготовил двух золотых тельцов и сказал людям: «…вот боги твои, Израиль…»[143]. Идолопоклонство было долгом в искусстве управления раскольническим царством.

4

Пример логического развития мы находим в истории Лютеранства в том виде, в котором она в последние годы была изложена различными английскими авторами. Лютер опирается на две основы, при этом его догматическому принципу противоречило его право личного суждения, и его священному принципу — его теория оправдания. Священный элемент никогда не показывал у него признаков жизни; и после своей смерти Лютер сам стал учителем, догматиком, получившим доминирующее влияние; и «каждое высказывание его в спорных вопросах стало нормой для группы, которая, все время увеличивалась и стала впоследствии соизмеримой с самой Церковью. Это почти идолопоклонническое почитание Лютера было, вероятно, усилено подбором деклараций веры, содержание которых в целом принадлежало ему, т. к. он написал символические книги для своей Церкви» [5]. Далее имело место противодействие; частное суждение было восстановлено в своем верховенстве. Георг Каликст поставил разумное основание, а Филипп Якоб Шпенер — так называемую религию сердца на место догматической правильности. Пиетизм с течением времени угас; но рационализм развился у Христиана Вольфа, который утверждал, что он доказывает все ортодоксальные доктрины посредством процесса рассуждения, исходя из предпосылок на уровне разума. Вскоре выяснилось, что инструмент, который Вольф использовал для ортодоксальности, мог также правдоподобно использоваться против нее; в его руках этот инструмент доказывал вероучение, в руках Землера, Эрнести и других — опровергал авторитет Священного Писания. В чем же теперь должна состоять религия? Последовал своего рода философский пиетизм Шпенера и оригинальная теория оправдания, они были проанализированы более полно и переданы в различных теориях Пантеизма, которые с самого начала находились в основании доктрины Лютера и его собственного характера. И таково, по-видимому, состояние Лютеранства в настоящее время, рассматриваем ли мы его в философии Канта, в открытом неверии Давида Штрауса или в религиозных исповеданиях новой Евангельской Церкви Пруссии. Применяя этот пример к теме, которая была здесь проиллюстрирована, я должен сказать, что равномерный и спокойный ход и естественная последовательность взглядов, которыми вероучение Лютера было превращено в атеизм или еретическую философию его настоящих представителей, — доказательство того, что это изменение — никакое не извращение и не искажение, но верное развитие оригинальной идеи.

5

Это лишь один из многих примеров, которыми снабжает нас история Церкви. Судьба богословской школы в наиболее позднем поколении становится мерой учения ее основателя. Великий Ориген после своих многочисленных трудов умер в мире; его непосредственные ученики были Святыми и руководителями в Церкви; он прославлен Святым Афанасием, Святым Василием и Святым Григорием Назианзиным, он снабжает материалами Святого Амвросия и Святого Хилария; но с течением времени его определенная неортодоксальность стала возрастающим результатом его теологии, и через триста лет после своей смерти он был осужден на Вселенском Соборе [6]. «Диодор из Тарса, — сообщает Тиллемон, — умер в пожилом возрасте в лоне Церкви, почитаемый славословиями самых великих Святых и увенчанный славой, которая всегда сопровождала его при жизни и последовала за ним после смерти» [7]; однако, Святой Кирилл Александрийский рассматривает его и Федора Мопсуетского как настоящих создателей Несторианства, и он был помещен несторианами среди их Святых. Федор непосредственно был осужден после своей смерти тем же Собором, который осудил Оригена, но законно считается главным рационализирующим доктором Древности; но в дни его жизни у него была самая высокая репутация, и Восточный Синод жалуется, согласно цитате Факунда, Епископа Германского, что «Благословенный Федор, который умер так благополучно, который был таким выдающимся учителем в течение сорока пяти лет и ниспровергал всякую ересь, и при своей жизни не испытал никакого обвинения в нарушении ортодоксальности, сейчас, после своей такой давней смерти, после своих многих конфликтов, после своих десяти тысяч книг, созданных для опровержения ошибок, после своего одобрения среди служителей Церкви, Императоров и людей, рискует получить награду от еретиков, то есть назваться их лидером» [8]. Есть определенный непрерывный прогресс и определенный путь, который относится к истории доктрины, политики или установления, который внушает здравому смыслу человечества, что то, чем доктрина, в конечном счете, становится, является вопросом того, чем она было вначале. Это мнение выражается в пословице, не ограниченной латинским языком, exitus acta probat[144]; и санкционируется Божественной мудростью, когда, остерегая нас от ложных пророков, Он говорит, «По плодам их узнаете их»[145].

Таким образом, доктрина, исповедуемая в зрелом возрасте философией или религией, скорее всего, является истинным развитием, а не искажением, в той мере, в какой она представляется логическим следствием своего первоначального учения.

§ 5. Пятый отличительный признак истинного развития — предвосхищение его будущего

1

Поскольку, когда идея жива, то есть, влиятельна и действенна, она непременно развивается в соответствии со своей собственной природой, и тенденции, которые осуществляются на протяжении долгого периода, могут при благоприятных обстоятельствах проявляться как рано, так и поздно, а логика одна и та же во все века, поэтому примеры развития, которое должно произойти, могут возникнуть с самого начала, хотя бы смутно и изолированно, но потребуется некоторое время, чтобы привести их к совершенству. И поскольку в значительной мере происходит развитие лишь наиболее подходящих аспектов идеи, от которой они произошли, и все они являются естественными ее следствиями, поэтому часто бывает случайностью, в каком порядке развитие осуществляется в отдельных умах; и нет ничего удивительного в том, что здесь или там очень рано могут появляться определенные образцы развившейся доктрины, которые в ходе истории не встречаются до позднего времени. Таким образом, сам факт таких ранних или повторяющихся указаний на тенденции развития, которые впоследствии оказываются полностью реализованы, является своего рода доказательством того, что эти более поздние и систематические проявления соответствуют оригинальной идее.

2

Ничего нет обычнее, например, чем рассказы или легенды о предвидении своей судьбы, которое великие люди получали в отрочестве по склонности своих умов, как это впоследствии показано в их биографиях; настолько много таких популярных предвидений, что иногда это приводило к созданию небылиц о них. Ребенком Кир Великий имитировал властного деспота, а Святой Афанасий был выбран Епископом своими товарищами по игре.

Примечательно, что в одиннадцатом столетии, когда русские были всего лишь пиратами на Черном море, а Константинополь был их целью, в этом городе было распространено пророчество, что русские должны однажды овладеть им.

В царствование Джеймса (Якова) Первого, мы можем наблюдать достойное внимания предвосхищение системы, влияющей на управление политическими партиями, которую разработал сэр Роберт Уолпол столетие спустя. Такую попытку прослеживает живущий ныне автор в изобретательности Лорда Бэкона. «Он заявил Королю, это есть возможность для более разумного управления Палатой Общин; … это можно сделать, если заранее продумать, как наполнить Палату специально подобранными людьми, побеждая или ослепляя законоведов … протаскивая на главные избирательные места собрания провинциалов, торговцев, придворных, которые бы действовали в интересах Короля; и что было бы целесообразно добровольно предложить определенные милости Короля и изменение его прерогатив» &c. [9]. Автор добавляет: «Это обстоятельство, как и некоторые другие при нынешнем царствовании, любопытно, поскольку оно показывает рост систематического парламентского влияния, которое однажды должно было стать главной движущей силой правительства».

3

Аркесилай и Корнеад, известные как основатели более поздней Академии, ввели некое новшество в Платоническую доктрину, внедрив универсальный скептицизм; они сделали это, как будто бы опираясь на авторитет Сократа, который применял метод иронии против софистов, утверждающих, что они знают все. Это, конечно, было недостаточным оправданием. Однако, можно ли доказать, что Сократ в одном или двух случаях высказывал преднамеренные сомнения в великих принципах теизма или морали, будет ли кто-нибудь отрицать, что рассматриваемое новшество имело основания считаться истинным развитием, а не искажением?

Известно, что в древности в Монашестве физический труд занимал более заметное место, чем учеба, так что Арман де Ранс, знаменитый Аббат Ла Траппа, в дискуссии с Жаном Мабильоном весьма убедительно отстаивал свою позицию против апологии последним литературных занятий, которыми Бенедиктинцы Франции так знамениты. Также не может отрицаться, что труды таких людей, как Мабильон де Монфокон, являются, как минимум, развитием простоты первоначальных установлений. И все же следует заметить, что Святой Пахомий, автор первого монашеского устава, предписал иметь библиотеку в каждом доме и назначал конференции и дебаты на религиозные темы трижды неделю для интерпретации Священного Писания или ради разъяснения богословских вопросов. Святой Василий, основатель Монашества в Понте, один из самых ученых греческих Отцов, написал свои богословские трактаты в перерывах между сельскохозяйственными работами. Святой Иероним, автор латинских версий Священного Писания, жил как бедный Монах в келье в Вифлееме. Это, действительно, были лишь исключения при характеристике раннего Монашества; но они подсказали его возможности и предвидели его историю. Занятия литературой, конечно, не противоречат этой идее.

4

В дискуссиях с гностиками во втором столетии, в работах их вселенских противников, встречаются порой поразительные предвосхищения официального догматического учения, разработанного в Церкви в ходе дискуссий с несторианами и монофизитами в пятом веке. С другой стороны, Павел Самосатский, один из первых последователей Сирийской школы богословия, преподавал ересь, достаточно похожую на Несторианство, из-за чего эта школа в более поздние времена была закрыта, однако долгое время после его смерти характеристикой школы было Арианство, противоположная ересь.

Лютеранство в наше время становятся в большинстве мест почти очевидной ересью или неверием; оно отторгнуто Церковью, если даже оно уже достигло предела в своем опровержении Канонов, Символа веры и многих моральных принципов. Соответственно, возникает вопрос, справедливо ли связывать такие результаты Лютеранства с его первоначальным учением, или же они являются его искажением. Немалая помощь в решении этого вопроса — обнаружение того, что сам Лютер в свое время отверг Апокалипсис, назвал Послание Святого Иакова «straminea»[146], осудил слово «Троица», впал в подобие Евтихианства в своей оценке Святой Евхаристии, и в отдельных случаях санкционировал двоебрачие. Кальвинизм же в различных странах стал Социанианством, а сам Кальвин, по-видимому, отрицал Вечное Сыновство нашего Господа и высмеивал Никейский Символ веры.

Еще одним свидетельством истинности развития является определенное предвосхищение в свой ранний период истории идеи, к которой оно принадлежит.

§ 6. Шестой отличительный признак истинного развития — консервативное отношение к прошлому

1

Как развитие, которому предшествовали определенные предвестники, имеет законное основание для того, чтобы быть истинным, так и развитие, которое лишь идет наперекор и меняет курс доктрины, которая развивалась до него, и из которой оно появляется, конечно, является искаженным; ибо искаженность — это развитие в той самой стадии, в которой оно прекращает пояснять и начинает мешать дополнениям, приобретенным в предшествующей истории доктрины.

Правило творения или, вернее, явлений, которые оно представляет, состоит в том, что жизнь приходит к своему завершению в процессе постепенных, незаметных изменений. Всегда есть высшая точка в земном возрастании, и действие одних и тех же причин сначала делает вещи большими, затем — снова маленькими. Слабость есть лишь результирующий продукт силы. События происходят циклично; все вещи движутся по кругу, «восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит»[147]. Цветы сначала расцветают, а затем увядают; плоды созревают и загнивают. Процесс брожения, если он не остановлен в надлежащее время, портит напиток, который он создает. Красота весны, богатство осени — это всего лишь мгновения, и мирские моралисты предлагают нам Carpe diem[148], ибо у нас не будет второй возможности. Добродетель, по-видимому, лежит посредине, между двумя пороками, и как она прорастает из несовершенства, так чрезмерно перерастает далее в гнусность. Есть предел человеческого знания, и как посвященные, так и непосвященные авторы свидетельствуют, что чрезмерная мудрость есть глупость. А в политическом мире государства возвышаются и падают, и орудия их возвышения становятся средством их разрушения. И поэтому обычные этические принципы, как например, «ne quid nimis»[149], «medio tutissimus»[150], «умерь амбиции», подразумевают, что слишком много доброго есть зло.

Слишком большой парадокс, что истина буквально приводит ко лжи, что может быть избыток добродетели, конечно, не может поддерживаться; но внешняя сторона вещей, выраженная в языке, по крайней мере, послужат нам дополнительным критерием для умения разбираться bonâ fide[151], чем отличается истинное развитие идеи и ее искажения.

Таким образом, истинное развитие может быть описано как консервативное по отношению к предшествующему развитию, которое, в действительности, и является этим предшествующим развитием и чем-то сверх него: дополнением, которое разъясняет, но не затемняет, подтверждает, но не исправляет сущность мысли, от которой оно происходит; и это характеристика истинного развития как противоположности искажению.

2

Например, постепенное обращение от ложной религии к истинной, очевидно, имеет многие из свойств непрерывного процесса или развития в самом уме, даже когда два религиозных учения, которые являются границами его курса, — антагонисты. Теперь заметим, что такое изменение состоит, главным образом, в прибавлении и увеличении, а не в разрушении. «Истинная религия — это вершина и совершенство ошибочных религиозных учений; она объединяет в себе все, что доброго и истинного по отдельности осталось в каждом из них. И подобным образом, католическое вероучение есть, главным образом, соединение разорванной истины, которую еретики поделили между собой и заблуждаются в разделениях. Таким образом, в сущности, если бы религиозный ум был воспитан и искренне привязан к какой-нибудь форме язычества или ереси, а затем был бы приведен в свет истины, то он был бы обращен от заблуждения к истине, не потеряв того, что имел, но приобретая то, чего не имел, не с тем, чтобы быть раздетым, но с тем, чтобы быть „одетым“, чтобы была „поглощена смерть“[152] жизнью. Тот же самый принцип веры, который сначала привязывает веру к ложному учению, будет привязывать ее и к истинному; и та часть первоначального учения, которая должна была быть отброшена как абсолютно ложная, не была бы прямо отвергнута, но косвенно, в восприятии истины, которая является ее противоположностью. Истинное изменение всегда носит позитивный, а не негативный характер» [10].

Такова же и теория Отцов относительно вероучения, установленного Соборами, как это сформулировал Святой Лев: «Искать то, что было открыто, пересматривать то, что было закончено, подрывать то, что было заложено в основание, разве это не что-то иное, чем неблагодарность за то, что было приобретено?» [11]. Винсент Леринский подобным же образом упоминает о развитии христианской доктрины, как profectus fidei non permutatio[153] [12]. И с тем, чтобы принять во внимание еврейский Закон, наш Господь сообщил, что Он пришел его «не нарушить, но исполнить»[154].

3

Мухаммеда обвиняют в том, что он противоречит своим более ранним откровениям в более поздних, «что является предметом так хорошо известным, что все его последователи признают это; и поэтому, когда противоречия таковы, что они не могут разрешить их, тогда они одно из противоречащих мест отменяют. И они насчитывают во всем Коране около ста пятидесяти стихов, которые таким образом отменяются». [13]

Фридрих Шеллинг, говорит г-н Джеймс Дьюар, считает, «что пришло время, когда эзотерическое умозрительное Христианство должно занять место экзотерического эмпиризма, который до сих пор преобладал». Этот немецкий философ «допускает, что такой проект противоречит очевидному замыслу Церкви и ее самых ранних учителей» [14].

4

Когда римо-католиков обвиняют в подмене первоначального вероучения другим Евангелием, они отвечают, что сохраняют учение, и могут показать, что они сохраняют доктрины Воплощения и Искупления так же твердо, как это может сделать любой протестант. На это те отвечают, что католики, конечно, признают доктрины, но что они затемняют и фактически аннулируют их своими собственными дополнениями; что культ Святой Марии и Святых — никакое не развитие истины, но извращение и повреждение теми доктринами религии, от которой они являются искажениями, потому что они уводят ум и сердце от Христа. Но католики отвечают, что пока еще Святые содействуют, поясняют, защищают учение доброты, любви Христа как посредники. Таким образом, спорящие стороны сходятся во мнении на том общем основании, что развитая доктрина, которая обращает вспять направление развития, которое предшествовало этому, не есть истинное развитие, но искажение; кроме того, искаженные части есть элемент нездоровый по отношению к тому, что является здоровым. Эта тема, однако, вскоре появится перед нами в надлежащем месте.

5

Блэкстоун дает нам пример в другой тематике о развитии, которое оправдано своей полезностью, он замечает, «когда общество однажды сформировано, правительство выбирает направление, необходимое, чтобы сохранять и поддерживать в обществе порядок» [15].

В противоположность, когда Долгий Парламент приступил к узурпации исполнительной власти, он уменьшил популярные свободы, которые он, казалось, авансирует; ибо безопасность тех свобод зависит от разделения исполнительной и законодательной властей или от того, что законодатели являются подданными, а не исполнителями законов.

И в истории Древнего Рима, с того момента, как привилегии, полученные трибунами от имени народа, стали предметом их честолюбивых притязаний, развитие превратилось в искажение.

И таким образом, шестой признак истинного развития заключается в том, что оно имеет тенденцию к консервативности по отношению к тому, что было до него.

§ 7. Седьмой отличительный признак истинного развития — постоянная законность

1

Поскольку искажение идеи, насколько это можно заметить, есть своего рода катастрофа или болезнь ее развития, являющиеся концом курса и переходным состоянием, ведущим к кризису, то это, как было замечено выше, короткий и быстрый процесс. Пока идеи живут в человеческих умах, они постоянно расширяются, более полно развиваясь, но они не становятся неподвижными при искажении, и уничтожение есть тот дальнейший статус, к которому искажения идеи приводят. Следовательно, искажение не может быть длительным; и поэтому продолжительность во времени — еще одно испытание истинного развития.

Si gravis, brevis; si longus, 1evis[155] — это стоическая тема утешения, когда больно; и о ряде неприятностей может даже быть сказано, что чем хуже, тем короче.

Рассудительные люди не расположены к переменам в гражданских делах и боятся реформ и новшеств, чтобы, если они зайдут слишком далеко, не наткнуться сразу на какие-нибудь великие бедствия, прежде чем можно будет применить какое-нибудь средство. Вероятность медленного разложения не касается их. Революции обычно бывают насильственными и быстрыми; и ныне, фактически, они направляют искажения.

2

Продолжительность ересей всегда коротка; это промежуточное состояние между жизнью и смертью, или тем, что подобно смерти; или, если это не приводит к смерти, то разрешается в какой-то новый, возможно, противоположный ход заблуждений, который не претендует на то, чтобы быть связанным с ним. И действительно, так и только так еретический принцип может существовать долго, сначала продвигаясь по одному пути, затем по другому.

Изобилие беззакония — знак приближения конца; в результате верующие восклицают: «Доколе?», как будто бы промедление противостоит разуму, также как и терпению. Три года с половиной должны завершить царствование Антихриста.

Нет никакого реального возражения и против того, что мир всегда развращен, и все же, несмотря на это, зло не переполняет его меру, и это является результатом внешнего противодействия ему истины и добродетели, которые не дают миру окончательно пасть; удалите Церковь, и мир скоро придет к своему концу.

И поэтому, даже если отдельные люди от века к веку становятся все хуже и хуже, и пока не было выздоровления, тем не менее, их направленность ко злу беспрестанно разбивалась исправлением, и была отброшена назад на менее продвинутую стадию ухудшения.

3

Истинно, что разложение, которое является одной из форм искажения, протекает медленно; но разложение — это состояние, в котором нет никакого насильственного или энергичного действия вообще, будь то консервативного или разрушительного характера, а враждебное влияние достаточно сильно, чтобы ослабить функции жизни, но не ускорить свой собственный процесс. И поэтому мы видим мнения, обычаи и системы, которые являются древними и имеют внушительный вид, но которые не имеют в себе здравости и держатся вместе из привычки к последовательности или из-за зависимости от политических институтов; или они становятся почти особенностями страны, или обычаями народа, или модами общества. А затем, в конце концов, они внезапно исчезают или отмирают от первого грубого влияния извне. Таковы суеверия, которые пронизывают все население, подобно какой-нибудь въевшейся краске или застарелому запаху, и которые с течением времени приходят к концу, потому что ничто не длится вечно, и те суеверия не имеют никакого направления и никакой истории; таково было устоявшееся язычество классических времен, которое было подходящим предметом преследования, ибо уже первое дуновение вынудило его разрушиться и исчезнуть. Таково, по-видимому, состояние несторианской и монофизитской общин; таково было бы состояние Христианства, если бы его поглотил феодализм Средних веков; таков есть также тот Протестантизм или (как он иногда называется) принадлежность к семье, которая нередко является предметом гордости респектабельного и богатого человека.

Подпадают ли под это описание Магометанство, внешнее по отношению к христианскому миру, или Греческая Церковь в пределах его, предстоит еще выяснить. Можно себе представить обстоятельства, которые и теперь возбуждали бы фанатизм мусульман; но русский деспотизм не вмешивается в обычаи национальной религии, хотя и господствует над духовенством.

Таким образом, разложение отличается от распада своим энергичным действием, оно отличается от развития своим преходящим характером.

4

Таковы семь внешних отличительных признаков, которыми может быть определено правильное развитие идеи. Необходимо установить единство и тождество идеи с самой собой на всех стадиях ее развития от начала до конца. И это семь опознавательных знаков того, что ее можно считать одной и той же на всем протяжении ее развития. Чтобы гарантировать субстанциональное единство идеи, необходимо, чтобы в ее развитии был один образец, одна система принципов, одна объединенная сила по отношению к внешнему миру, одна логическую последовательность, одно свидетельство отношения ее ранних стадий к более поздним, одна защита, которая от более позднего простирается к более раннему, и одно объединение силы с продолжительностью, то есть, одна устойчивость.

Примечания

1. Commonit. 29.

2. Milman, Christ.

3. De Deo, ii. 4, § 8.

4. Ch. xlix.

5. Pusey on German Rationalism, p. 21, note.

6. Галлуа, Велесиус, Ле Квайн, Гизелер, Деллингер, &c., говорят, что он был осужден не на Пятом Соборе, но на Соборе под Меннасом.

7. Mem. Eccl. tom. viii. p. 562.

8. Def. Tr. Cap. viii. init.

9. Hallam’s Const. Hist. ch. vi. p. 461.

10. Tracts for the Times., No. 85, p. 73. [Discuss. p. 200; vide also Essay on Assent, pp. 249–251.]

11. Ep. 162.

12. Ib. p. 309.

13. Prideaux, Life of Mahomet, p. 90.

14. German Protestantism, p. 176.

15. Vol. i. p. 118.

Часть 3. Семь отличительных признаков истинного развития и их применение к существующему развитию христианского вероучения

Глава 6. Применение первого отличительного признака истинного развития — сохранение образца

§ 1. Церковь первых столетий.

— Язычники связали Христианство с азиатскими суевериями.

— Воззрения, укрепляющие опыт, от гностиков.

— Ошибки, дающие информацию.

— Обзор языческих взглядов на раннюю Церковь.

— Сравнение с современным взглядом на Католическую Церковь.

— Примечания.

§ 2. Церковь четвертого столетия.

— Секты. Многочисленные, независимые, противоречащие друг другу.

— Секты, согласующиеся в одном пункте.

— Одна Церковь под названием Вселенская.

— Сравнение с нынешним взглядом на Католическую Церковь.

— Примечания.

§ 3. Церковь пятого и шестого столетий.

— 1. Арианство готов.

— 2. Несториане.

— 3. Монофизиты.

— Сравнение современных представлений о Католической Церкви.

— Примечания.

Теперь позвольте мне попытаться применить вышеприведенные семь отличительных признаков правильности интеллектуального развития к христианскому вероучению. И начнем с отличительного признака об идентичности образца.

Я уже говорил выше, что поскольку все великие идеи с течением времени обнаруживают в себе много такого, что не было заметно в них сначала, но принадлежало им, то так и происходило развитие, то есть, расширение, приложение, использование и весьма различные случайности; но была единая защита против ошибки и извращения через сохранение первоначального образца, который идея представила миру при своем зарождении и несла через все свои очевидные изменения и превратности от начала до конца.

Насколько это относится к Христианству? Что является его первоначальным образцом? И сохранен ли этот образец в развитии, обычно называемом католическим, которое последовало, и в Церкви, которая воплощает и преподает его? Давайте возьмем это развитие так, как мир его рассматривает сейчас, в этом столетии; и давайте возьмем его так, как мир его рассматривал сначала, в его юности; и давайте найдем какую-либо значимую разницу между ранним и более поздним описанием развития. Последующее изложение покажет мое понимание.

Существует религиозное вероисповедание, претендующее на божественные полномочия и удерживающее вокруг себя все другие религиозные организации, еретические или нечестивые; это хорошо организованный, хорошо дисциплинированный организм; он является чем-то вроде секретного общества, связывая вместе своих членов действиями и обязательствами, которые трудно узнать посторонним. Это религиозное сообщество распространено по всему известному миру; оно может быть слабым или локальным в определенном месте, но оно сильное в целом из-за своей целостности; оно может быть меньше, чем все другие религиозные сообщества вместе взятые, но больше, чем каждое из них по-отдельности. Оно является естественным врагом внешнего управления им; оно нетерпимое и всепоглощающее, и заботится о новом моделировании общества; оно нарушает законы, делит семейства. Оно — грубое суеверие; его обвиняют в самых гнусных преступлениях; его презирает современный интеллект; оно ужасно в воображении многих. И есть лишь одно такое вероисповедание.

Покажите это описание Плинию или Юлиану, покажите его Фридриху Второму или Гизо [1]. «Очевидны их diræ facies»[156]. Каждый из них поймет сразу, без вопросов, что подразумевается под этим описанием. Один объект и только один подходит для каждого элемента описания.

§ 1. Церковь первых столетий

1

Primâ facie[157] вид раннего Христианства глазами свидетелей внешних к нему, представлен нам в кратких, но ярких описаниях, данных Тацитом, Суетонием и Плинием, единственными языческими авторами, которые отчетливо упоминают о нем в первые сто пятьдесят лет его существования.

Тацит вынужден говорить о религии в связи с пожаром в Риме, который в народе приписывали Нерону. «Чтобы положить конец молве, — говорит Тацит, — он возложил вину на других и подверг их самому исключительному наказанию; и те, кто принял на себя ненависть за его преступления (per flagitia invisos[158]), были называемы в народе христианами. Основателем этого вероисповедания (nominis[159]) был Христос, который в царствование Тиберия был жестко наказан прокуратором Понтийским Пилатом. Ужасное суеверие (exitiabilis superstitio[160]), остановленное на время, вспыхнуло снова; и не только повсюду в Иудее, изначальном средоточии зла, но также и в Риме, куда стекаются со всех сторон и где процветают все чудовищные или шокирующие вещи (atrocia aut pudenda[161]). Сначала были схвачены те, которые исповедовали его открыто, затем, по их свидетельствам, был вынесен приговор огромному множеству христиан, и не столько из-за поджога города, сколько из-за ненависти их к человеческому роду (odio humani generis[162])». После описания их пыток он продолжает: «Впоследствии, хотя они были виновны и заслужили даже более полученного ими наказания, их начали жалеть, как будто бы они были уничтожены не ради какой-либо общественной цели, но из-за жестокости одного человека».

Суетоний рассказывает о некоторых их этих судебных дел следующим образом: «Главные наказания были наложены на христиан, категорию людей нового магического суеверия (superstitionis novæ et maleficæ[163])». Дополнительную характеристику этому утверждению дает его контекст, ибо оно воспринимается как одно из городских, регулирующих расходы или местных правил, которые установил Нерон, таких, как «контроль частных расходов, запрещение в тавернах подавать мясо, подавление соперничества театральных групп и обеспечение целостности завещаний».

Когда Плиний был губернатором Понта, он написал свое знаменитое письмо к Императору Траяну, чтобы спросить совет, как он должен был поступить с христианами, которых он нашел там в большом количестве. Одним из пунктов его сомнений заключался в том, не является ли само исповедание Христианства достаточным поводом для оправдания наказания; «наименование [христианин] само по себе должно ли быть наказуемо, если оно не связано с какими-либо злостными деяниями (flagitia[164]), или только когда преступные действия связаны с ним». Он говорит, что приказал казнить тех, кто упорствовал в своем вероисповедании после неоднократных предупреждений, «так как, без сомнения, что бы они ни исповедовали, неповиновение нормам и несгибаемое упорство должны быть наказаны». Он требовал, чтобы они признавали богов, чтобы жертвовали вино и ладан изображениям Императора, и чтобы поносили Христа, «к чему», он добавляет, «как говорят, ни один настоящий христианин не может быть принужден». Изменники информировали его, что «общей суммой их преступлений или проступков были собрания перед рассветом назначенного дня, где они говорят друг с другом некие слова (carmen[165]) Христу, как будто бы к богу, и связывают себя присягой [не для совершения какого-либо злодеяния, но] против совершения воровства, грабежа, прелюбодеяния, злоупотребления доверием, отрицания налогов; что, после этого они были приучены разделяться, а затем встречаться снова для трапезы, но ели все вместе и безобидно; однако, они оставили даже это после его указов, предписывающих имперское запрещение hetæriæ[166] или Ассоциаций». Он продолжает, что подверг двух женщин пытке, но «не обнаружил ничего, кроме скверного и чрезмерного суеверия» (superstitionem pravam et immodicam[167]), «заразы», которая, он продолжает, «распространялась по провинции и селениям до тех пор, пока храмы не были очищены от поклоняющихся».

2

В этих свидетельствах, которые являются естественными и удобными текстами для последующего изложения, мы имеем различные характеристики религии, к которой они относятся. Это было суеверие, как все три автора утверждают, скверное и чрезмерное суеверие, согласно Плинию, магическое суеверие, согласно Суетонию, ужасное суеверие, согласно Тациту. Оно было воплощено в организации, и кроме того, секретной и незаконной организации или hetæria[168]; и это была организация, обращающая в свою веру; и само имя ее было соединено с «преступными», «ужасными» и «шокирующими» делами.

3

Итак, эти немногие тексты, которые не все могут быть изложены, содержат в себе отчетливое и существенное описание Христианства; но они получают гораздо большее значение, когда иллюстрируются историей того времени, свидетельствами более поздних авторов и актами Римского правительства относительно исповедующих какую-либо религию. Невозможно ошибиться в суждении, вынесенном о религии сразу тремя авторами, а также и другими авторами, и имперскими чиновниками. Они, очевидно, связывали Христианство с восточными суевериями, распространяемыми отдельными людьми или воплощенными в ритуалах, которые в то время растекались по всей Империи, и которые, в конечном счете, сыграли столь заметную роль в разрушении национальных форм культа и, тем самым, в подготовке пути для Христианства. Таков широкий взгляд образованных язычников на Христианство; и если бы оно было очень непохожим на эти обряды и любопытные искусства по внешнему виду, то они бы не путали его с ними.

Перемены в обществе, по провиденциальному предуготовлению, обычно предваряются и облегчаются установлением определенного потока в человеческих мыслях и чувствах в том направлении, в котором изменение произойдет. И подобно тому, как легкие субстанции кружатся перед бурей и предвещают ее, так слова и дела, угрожающие будущей революцией, но не содействующие ей, распространяются заранее среди множества людей или проходят через поле событий. Так было и в случае с Христианством, и это стало его высоким достоинством; оно пришло возвещенным и сопровождаемым толпой теней, теней самого себя, бессильных и чудовищных, как тени, но с первого взгляда неотличимых от него обычными зрителями. Еще до миссии Апостолов в Египте, Сирии и соседних странах началось движение, от которого были и более ранние параллели, направленное на распространение новых и своеобразных форм культа по всей Империи. В ходу были Пророчества, что с Востока идет некий новый порядок вещей, что увеличило существующий беспорядок в человеческих умах; некоторые претенденты делали попытки удовлетворить эти потребности, и старые традиции истины, воплощаемые веками в местных или в национальных религиях, предоставили этим попыткам свою догматическую и ритуальную форму, которая становилась дополнительной точкой сходства с той истиной, которая вскоре должна была явиться зримо.

4

Отличительной особенностью этих ритуалов было то, что они обращались, скорее, к мрачным, чем к бодрым и многообещающим чувствам, и влияли на ум через страх. Понятия вины и искупления, грядущего добра и зла, а также отношений с невидимым миром преобладали в них и составляли разительный контраст с классическим политеизмом, который был веселым и приятным, поскольку был естественен в цивилизованном веке. Новые обряды, с другой стороны, были секретны; их доктрина была таинственной; их исповеданием была дисциплина, начинавшаяся в официальном посвящении, проявляющаяся в общении и испытывающаяся в тяготах и лишениях. Это были по своей природе прозелитические общества, ибо они поднимались к власти; также они не были локальными, но бродячими, беспокойными, назойливыми и вторгающимися. Их претензии на сверхъестественное знание, насколько известно, ввели их в легкую связь с волшебством и астрологией, которые столь же привлекательны для богатых и роскошествующих, как и более вульгарные суеверия для простого народа.

5

Таковы были обряды Кибелы, Исиды и Митры; таковы были халдеи, как они обычно называются, и маги; эти обряды пришли из другой части света, и в течение первого и второго столетия они распространялись с завидным упорством у северной и западной окраин Империи [2]. Следы мистерий Кибелы, сирийского божества, если знаменитый храм в Гиераполисе был посвящен ей, были найдены в Испании, Галлии и Британии, настолько возвышенные, как стена Севера. Культ богини Исиды был наиболее широко распространенным из всех языческих божеств; она была признана в Эфиопии и в Германии, и даже название Париж было причудливо приписано здесь. Оба культа, также как и наука волшебства, имели свои коллегии жрецов и приверженцев, которыми управлял руководитель, а в некоторых местах они поддерживались поместьями. Их процессии шли от города к городу, нищенствуя, как они хотели, и привлекая новообращенных. Апулей описывает одного из приверженцев, как он хватает кнут, обвиняет себя в каком-то проступке и бичует себя публично. Эти бродяги, циркуляторы или agyrtæ[169], говоря классическим языком, гадали на картах и распространяли пророческие билеты среди невежественных людей, которые консультировались с ними. Также они были знакомы с учениями о предзнаменованиях, о счастливых и несчастливых днях, об обрядах искупления и жертвоприношениях. Таким agyrtæ или странником был печально известный Александр Абонотикус до того, как он сумел устроиться в Понте, где он получил такую известность, что она достигла Рима, и люди, занимавшие высокие посты и имевшие высокий статус, доверили ему свои самые важные политические тайны. Таким странником, но гораздо более религиозным и с хорошей репутацией в добродетели, был Аполлоний из Тианы, который исповедовал Пифагорейскую философию, претендовал на дар чудотворения и странствовал, проповедовал, преподавал, лечил и пророчествовал от Индии и Александрии до Афин и Рима. Еще одним одиноким странником в более раннее время и всем известным распутником был Сакрификулус, на которого Римский Сенат смотрел с таким ужасом, как на введение в Риме печально известных вакхических обрядов. Таковы были и те выродившиеся дети божественной религии, которые, по словам их Создателя и Судьи, обходили «море и сушу, чтобы обратить хоть одного», и делали его «сыном геенны, вдвое худшим»[170] себя самих.

6

Эти бродячие фанатики, главным образом, признавали строгое правило жизни, а иногда и правило фанатичного смирения. В мистериях Митры посвящению [3] предшествовали пост и воздержание, и разнообразные мучительные испытания; посвящение проводилось по способу крещения как духовное омовение, и оно включало в себя приношение хлеба и некоторый символ воскресения. В самофракийских обрядах существовал обычай посвящения детей, а также, по-видимому, было необходимым покаяние в тяжких преступлениях, и естественным было вовлечение других в расследование, проводившееся о прошлых жизнях кандидатов для посвящения. Одежды новообращенных были белыми, их призвание рассматривалось как на войну (народное ополчение) и совершалось с духовной или военной присягой. Жрецы брили свои головы и носили льняные одежды, и когда они умирали, их хоронили в жреческой одежде. Едва ли необходимо упоминать об увечьях, наносимых себе жрецами Кибелы; один пример такого самобичевания был уже упомянут, а Тертуллиан упоминает о том, что их первосвященник порезал себе руки при жизни императора Маркуса [4]. Жрецы Исиды, оплакивая Осириса, разрывали свою грудь в невыразимой тоске. Этот плач был ритуальным, основанным на некоей религиозной мистерии: Исида потеряла Осириса, и посвященные плакали в память о ее горе; сирийская богиня плакала над мертвым Таммузом, и ее мистики поминали его церемониальной скорбью; в обрядах Вакха в полночь на носилки клали его изображение [5], которое оплакивалось в метрических гимнах; предполагалось, что бог умирает, а затем возрождается. И это было не единственное богослужение, которое продолжалось всю ночь, хотя некоторые обряды совершались в пещерах.

7

Только небесный свет может дать чистоту ночному и подземному поклонению. Пещеры были в то время предназначены для поклонения адским богам. Вполне естественно, что эти дикие религии были связаны с магией и родственными ей искусствами; магия всегда вела к жестокости, и распущенность была неизбежной реакцией на временную строгость. Экстраординарное занятие, когда люди находятся в состоянии своей простой природы, делает их лицемерами или безумцами, и вскоре они будут отвергнуты, за исключением немногих. Мир тех дней связывал вместе в одном сообществе культы Изиды, Митры, фригийские, халдейские культы, кудесника, астролога, гадалку, странника и, что не было неестественно, еврея. Магию исповедовал распутный Александр [Абонтикус], ее приписывали авторитетному Аполлонию. Обряды Митры происходили от магов Персии; и очевидно, трудно заметить принципиальное отличие церемонии сирийского Тавроболия [обряд жертвоприношения быков] от подобных из Necyomantia[171] в «Одиссее» или в «Канидии» у Горация. Кодекс Феодосия называет магию обычно «суеверие»; и магия, оргии, мистерии и «шабаши» относились к одному и тому же «варварскому» происхождению. «Магические суеверия», «обряды магов», «обетования халдеев» и «математики» знакомы читателям Тацита. Император Отон, общепризнанный покровитель азиатской моды, принимал участие в обрядах Исиды и консультировался с математиками. Император Веспасиан, который также интересовался ими, слышал в Египте, как совершаются чудеса по внушению Сераписа. Император Тиберий в указе классифицирует вместе «египетские и иудейские обряды»; а Тацит и Суетоний упоминают о двух религиях вместе как о «ea superstitio»[172] [6]. Август тоже связывал их вместе как суеверия и как беззакония, и это в отличие от других подобных же обрядов иностранного происхождения. «Относительно иностранных обрядов (peregrinæ ceremoniæ[173]), — сообщает Суетоний, — то по мере того, как он оказывал большее почтение тем, которые были древними и предписанными, он презирал все остальные» [7]. Далее он говорит, что «даже на судейском месте он узнал Элевсинских жрецов, в таинства которых он был посвящен в Афинах; тогда как во время путешествия в Египет он отказался повидать Аписа и одобрил то, что его внук Калигула прошел мимо Иудеи, не принеся жертв в Иерусалиме». Плутарх упоминает о магии, как о чем-то связанном с мрачными мистериями Орфея и Зороастра, с египетскими и фригийскими; и в своем «Трактате о суеверии» он соединяет их вместе, как образцы болезни ума «покрывающих себя грязью, валяющихся в пыли, посещающих шабаши, падающих на лицо, в непристойные позы поклонников чужеземных культов» [8]. Овидий упоминает в ряде стихов обряды «Адониса, оплакиваемого Венерой», «Шабаша сирийского еврея» и «Мемфисского храма Ио в ее льняном платье» [9]. Ювеналий рассказывает об обрядах, а также о языке и музыке сирийских Оронтов, наводнивших Рим; и в своем описании суеверий римских женщин он помещает низкого еврейского гадателя между напыщенными жрецами Кибелы и Изиды, кровавым колдовством армянского гаруспика и астрологией халдеев [10].

8

Христиане, будучи поначалу причисленными к роду евреев, даже в этом статусе вызывали какие-то одиозные и дурные ассоциации, связанные с еврейским именем. Но через некоторое время их независимость от отверженного народа была ясно понята, как показывают даже гонения, Христианство имело свою собственную основу. Но его характер не изменился в глазах мира; из-за благосклонности или неприязни оно все еще связывалось со сторонниками секретных и магических обрядов. Император Адриан, известный своим любознательным характером, участвовавший в очень многих мистериях [11], однако же, полагал, что христиане Египта поклоняются Серапису. Считалось, что они находятся в связи с магией Египта в истории о том, что обычно называют Молниеносным Легионом, поскольку гроза, которая освободила и усилила армию Императора на поле боя, и которую Церковь приписала молитвам христианских солдат, Дион Кассий приписал египетскому магу, который якобы испросил этот дождь, призвав Меркурия и других духов. Эта война была одним из первых случаев, когда государство признало азиатские обряды, хотя государственные деятели и Императоры, как частные лица, долгое время уже принимали в них участие. Император Марк был вынужден из-за своих опасений перед макроманами[174] прибегнуть к тем чужеземным новшествам, и он приказал использовать магов и халдеев для предотвращения неудачного результата войны. Можно заметить, что в растущем внимании к этим обрядам в третьем столетии Христианство имело свою долю. Часовня Александра Севера имела статуи Авраама, Орфея, Аполлона, Пифагора и Христа. Здесь, действительно, как и в случае с Иудаизмом царицы Зенобии, эклектическая философия помогла взаимопониманию религий. Но, непосредственно перед Александром Гелиогабал, который не был философом, когда он официально усаживал своего сирийского идола на Палатине, когда он наблюдал мистерии Кибелы и Адониса и совершал свои магические обряды с человеческими жертвоприношениями, намеревался также, по словам Лампридия, соединить со своим ужасным суеверием «иудейскую и самаритянскую религии, и христианский обряд, чтобы жрецы Гелиогабала могли охватить мистерию каждого культа» [12]. Но мы имеем в церковной истории и рассказы об обращении Императоров к христианской вере или благоволении их к ней: Адриана, Юлии Маммеи и других, кроме Гелиогабала и Александра. Такие истории, возможно, часто означали лишь чуть больше, чем то, что Христианство просто было предпочтительнее, чем другие формы азиатских суеверий.

9

Того, что было сказано, достаточно, чтобы представить уму исторический факт, который действительно не нуждается в доказательствах. Восток возобновил свои посягательства на устоявшиеся религии Европы и выплеснул совокупность обрядов, которые различными способами привлекали внимание богачей, политиков, невежд, беспокойных и совестливых людей. Армяне, халдеи, египтяне, евреи, сирийцы, фригийцы, по случаю, были назначены новыми иерофантами; и магия, суеверие, варварство, жульничество были именами, данными их обрядам миром. В этой компании и появилось Христианство. Затем, когда три хорошо осведомленных автора называли Христианство суеверием и магическим суеверием, они не использовали случайные названия или язык ругательств, но они описывали его в четких и признанных терминах, как нечто родственное тем мрачным, тайным, одиозным, позорным религиям, которые доставляли столько беспокойства Империи.

10

Впечатление, произведенное в мире обстоятельствами непосредственно перед приходом Христианства, получило что-то вроде подтверждения при его появлении вместе с гностическими и родственными ересями, которые вышли из Церкви в течение второго и третьего веков. Их сходство в ритуале и устроении с азиатскими религиями, а иногда и их историческое родство, неоспоримо; и конечно, удивительным совпадением является то, что Христианство сначала было названо Суетонием магическим суеверием, а затем он счел его принадлежащим к тесному обществу множества магических суеверий, и даже, по-видимому, считал его их родоначальником, хотя в самой религии не было ничего, что могло бы вызвать такое обвинение.

11

Гностическая семья [13] вполне обоснованно ведет свое происхождение от смешения нескольких направлений, она начала свою историю, связав Ориентализм с Откровением. После пленения десяти племен, Самарию колонизировали «люди из Вавилона и из Куты, и из Аввы, и из Емафа, и из Сепарваима»[175], которых научил, по их собственному признанию, «почитанию Бога той земли»[176] один из жрецов Церкви царя Иеровоама. Результатом было, что они «чтили Господа, но и истуканам своим служили»[177]. Из той страны был Симон, известный патриарх гностиков; он представлен в Деяниях Апостолов, как исповедующий те магические силы, которые, главным образом, и характеризовали азиатские мистерии. Его ересь, хотя и разбитая на множество сект, разлилась по миру, не уступая в то время Христианству. Святой Петр, который встретился с Симоном первоначально в Самарии, по-видимому, снова сталкивался с ним в Риме. В Риме Святой Поликарп встретил Маркиона из Понта, чьи последователи распространились по Италии, Египту, Сирии, Аравии и Персии; Валентин проповедовал свои доктрины в Александрии, Риме и на Кипре; и мы читаем о его последователях на Крите, в Кесарии, в Антиохии и в других частях Востока. Бардесан и его последователи были найдены в Месопотамии. Последователи Карпократа жили в Александрии, Риме и Кефалонии; последователи Василида распространились в Египте; офиты жили, очевидно, в Вифинии и Галатии; каиниты — в Африке, маркосиане — в Галлии. К ним должны быть добавлены несколько сект, которые, хотя и не строго гностические, но связаны с ними по периоду, характеру и происхождению: эбиониты в Палестине, керинфиане в части Малой Азии, энкратиты и родственные им секты, развернувшиеся в Месопотамии, Сирии, Киликии и других провинциях Малой Азии, а оттуда пришли в Рим, Галлию, Аквитанию и Испанию; и монтанисты, которые из города во Фригии, своей столицы, расселились, в конце концов, от Константинополя до Карфагена.

«Когда [читатель христианской истории] прибывает во второе столетие, — сообщает доктор Бертон, — он видит, что Гностицизм в той или иной форме исповедуется во всех частях цивилизованного мира. Он находит, что Гностицизм делился на школы, такие многочисленные и так усердно посещаемые, что любая из них в Греции или Азии могла бы похвастаться своими самыми счастливыми днями. Он встречается с совершенно неизвестными ему прежде именами, которые возбуждают в нем столько же чувств, как и имена Аристотеля или Платона. Он слышит о книгах, написанных в подтверждение этой новой философии, ни одна из которых не дожила до нашего времени» [14] Многие из основателей этих сект были христианами, другие имели еврейское происхождение, иные были фактически связаны с языческими обрядами, с которыми их собственное занятие имело такое большое сходство. По-видимому, даже Монтан был искалеченным жрецом Кибелы, а последователи Продика признавались в обладании тайными книгами Зороастра; доктрина дуализма, на которую опиралось так много сект, должна быть отнесена к тому же источнику. По-видимому, Василид признал Митру в качестве Верховного Существа или Принца Ангелов, или Солнца, если Митра эквивалентен Абраксасу, имени, которое было начертано на его амулетах; с другой стороны, говорят, что его считали непосредственным последователем Святого Петра, а Валентина — непосредственным последователем Святого Павла. Маркион был сыном Епископа Понта, а Татиан — последователем Святого Иустина Мученика.

12

Какова бы ни была история этих сект, может возникнуть вопрос, правильно ли их называть «суевериями»; многие из них имели образованных людей среди своих учителей и последователей, но все же они очень напоминали, как минимум, в ритуале и занятиях языческие мистерии, которые были выше описаны. Само название «гностик» подразумевало владение тайной, которая должна была быть сообщена их последователям. Церемониальные обряды были подготовкой, а символические ритуалы — инструментом инициации. Татиан и Монтан, типичные представители очень разных школ, были согласны в том, чтобы сделать аскетизм правилом жизни. Последователи каждой из этих сект воздерживались от вина; последователи Татиана и Маркиона — от мяса, монтансты держали три великих поста в году. По-видимому, все гностические секты осудили брак по той или иной причине [15]. Маркионсты имели три крещения или даже больше; маркосиане имели два обряда того, что они называли искупление; одно из них праздновалось как брак, и комната украшалась как брачная палата. Затем следовало посвящение духовенства с помазанием. Соборование было другим из их обрядов, а молитвы за умерших — еще одним из них. Бардесан и Гармоний были знамениты красотой своих песнопений. Пророчества Монтана произносились подобно оракулам язычников, в состоянии восторга или экстаза. Епифану, сыну Карпократа, который умер в возрасте семнадцати лет, был возведен храм на острове Кефалония, месте рождения его матери, где он был знаменит гимнами и жертвоприношениями. Такие же почести последователи Карпократа оказали Гомеру, Пифагору, Платону, Аристотелю, а также Апостолам; на их изображения были возложены венцы, и перед ними курили благовония. В одной из надписей, найденных в Кирене около двадцати лет тому назад, Зороастр, Пифагор, Эпикур и другие ставятся рядом с Христом, как руководители осознанного поведения. Эти надписи также содержат карпократовский принцип общины женщин. Я не хочу упоминать об agapæ[178] и общинах некоторых из этих сект, которые не были превзойдены в распутстве даже языческими обрядами, которым они подражали. Само имя гностика стало выражением для наихудшей грязи, и никто не рисковал есть с ними хлеб, использовать их кухонные принадлежности или плиты.

13

Эти распутные крайности находятся в связи с занятиями магией и астрологией [16]. Амулеты последователей Василида, однако же, сохранившиеся в большом количестве, надписаны разными символами, некоторые христианскими, некоторые с изображениями Исиды, Сераписа или Анубиса, представленными в соответствии с грубыми непристойностями египетской мифологии [17]. Святой Ириней ранее уже связал вместе эти два преступления в упоминании о симонитах. «Их мистические священники, — он говорит, — живут в разврате и практикуют магию, согласно способности каждого. Они используют заклинания и чары, любовные микстуры, а также и соблазняющие заговоры, силу духов и видения, и разным иным странным искусствам они прилежно следуют» [18]. Маркосиане были особенно преданы этим «странным искусствам», которые также приписываются Карпократу и Апеллесу. Маркион и другие, сообщается, использовали астрологию. Тертуллиан говорит о сектах своего времени в целом: «Постыдны дела еретиков с очень многими колдунами, шарлатанами, астрологами, философами, а именно, с теми, которые задаются любопытными вопросами. Они постоянно упоминают: „Ищите и обрящете“»[19].

Такими были гностики; и для внешних предубежденных зрителей, будь то философы, как Цельс и Порфирий, или толпа, они выглядели достаточно похожими на Церковь, чтобы быть принятыми за нее во второй половине Доникейского периода, так как она была перепутана с языческими мистериями в более ранний период.

14

Конечно, может случиться так, что общепринятая оценка, касающаяся человека или предмета, является чисто случайной и необоснованной, но в таких случаях она недолговечна. Такими были клеветнические измышления о детоедстве и нечистоте на христианских собраниях, которые почти исчезли ко времени Оригена, и которые могли возникнуть из-за того, что мир путал их с языческими и еретическими ритуалами. Но когда это продолжается от века к веку, то является, конечно, показателем истины и соответствует определенным качествам в объекте, к которому оно имеет отношение. В таком случае, даже ошибки несут информацию, ибо они родственны истине, и мы можем допустить их существование. Часто то, что кажется подобным ошибке — просто способ, которым информант выражает свое свидетельство или впечатление, которое факт производит на него. Осуждение — естественный тон одного человека, в то время как похвала — естественный тон другого; один и тот же характер или поступок внушает одному уму воодушевление, а другому — презрение. Что для одного человека великодушие, для другого — романтика, для третьего — предмет гордости, для четвертого — притворство, а пятому это просто безразлично; и все же есть определенная аналогия в их отдельных свидетельствах, которые сообщают нам, на что эта вещь похожа, а на что нет. Когда отличительной особенностью человека является суеверие, мы можем быть вполне уверены, что не найдем его среди академиков или эпикурейцев; и даже слова, которые неоднозначны, такие как «маловерный» или «реформатор», допускают уверенную интерпретацию, когда мы осведомлены о говорящем. Подобным образом, есть определенная общая аналогия между магией и чудом, упрямством и верой, неповиновением и религиозным рвением, софистикой и талантом к аргументации, простотой и кротостью, как это очевидно. Давайте же продолжим далее наше созерцание этого отражения, как это можно назвать, первоначального Христианства в зеркале мира.

15

Все три автора, Тацит, Суетоний и Плиний, называют Христианство «суеверием»; это не является каким-то случайным обвинением, но повторяется многими последующими авторами. Обвинение Христианства в пиршествах Фиеста едва ли длится сотню лет, но, поскольку найдены языческие свидетельства, Церковь обвиняется в суевериях. Языческий полемист Минуций называет Христианство «Vana et demens superstitio»[179]. Законовед Модестин Геренний говорит с очевидной ссылкой на Христианство, что от «бессилия умов существуют ужасные superstitione numinis»[180]. Языческий судья спрашивает Святого Марцелла, он и другие отказались ли от «пустых суеверий» и поклоняются ли богам, которым поклоняются Императоры. Язычники у Арнобия упоминают о Христианстве, как об «отвратительной и злополучной религии, полной нечестия и кощунства, оскверняющей обряды, установленные издревле, новым суеверием». Анонимный противник Лактанция называет Христианство «Impia et anilis superstitio»[181]. Надпись Диоклетиана в Клунии была, как он утверждал, посвящена «полному уничтожению суеверия христиан и возрастанию поклонения богам». И даже Максимин в своем послании по поводу Эдикта Константина, все еще называет Христианство суеверием [20].

16

Но что же подразумевается под словом, связанным консенсусом языческих авторитетов с Христианством? По крайней мере, это не может означать религию, в которой человек мог бы думать, что ему угодно, и был освобожден от всякого ярма, будь то невежество, страх, власть или жречество. Когда языческие авторы называют азиатские обряды суевериями, они, очевидно, используют это слово в его современном смысле; и не может быть сомнений, что они применяют его в том же смысле к Христианству. Однако Плутарх объясняет для нас это слово подробно в своем Трактате, который носит такое же название. «Из всех видов страха, — он говорит, — суеверие является самым губительным для деятельности и возможностей. Суеверный не боится ни моря, по которому не проплывает, ни войны, в которой не участвует, ни разбойников, которые сидят дома, ни подхалима, если он сам беден, ни завистников, если он сам не связанный с ними человек, ни землетрясения, если он живет в Галлии, ни грома, если он живет в Эфиопии; но тот, кто боится богов, боится всего: земли, моря, воздуха, неба, темноты, света, шума, молчания, сна. Рабы спят и забывают о своих хозяевах; у закованного в кандалы во время сна облегчается цепь; воспаленные раны, язвы, ужасные и мучительные, не чувствуются во сне. Суеверие только не пришло ни к каким соглашениям со сном, но и в самом сне своих жертв, как будто они находятся в царствах нечестивых, суеверие пробуждает страшных привидений и чудовищных призраков, и различные боли, и кружит жалкая душа, и преследуют ее. Суеверный просыпается, и вместо того, чтобы пролить свет та то, что неистинно, он попадает в руки шарлатанов и фокусников, которые говорят: „Обратись к старухе для искупления, купайся в море и сиди весь день на земле“». Далее Плутарх продолжает говорить о введении «грубых названий и варварских терминов» в «божественный и общегосударственный авторитет религии»; он замечает, что когда рабы теряют надежду получить свободу, они могут требовать, чтобы их продали другому хозяину, а суеверие не допускает никакой перемены богов, так как «нельзя найти бога, которого бы он не боялся, он боится богов своего семейства и рода, содрогается о спасении и милости, он трепещет и страшится тех богов, у которых мы просим богатства и изобилия, согласия, мира, успеха всех наших благих слов и дел». Более того, он говорит, что, хотя смерть является для всех людей концом жизни, для суеверных это не так; ибо дальше «там есть глубокие зияющие врата ада, и открываются безудержные потоки адского огня и мрака, там тьма со многими призраками, привидения, имеющие ужасные лица и жуткие голоса, и судьи, и палачи, и бездны, и логова, полные неисчислимых страданий».

Далее он говорит, что в несчастье или болезни суеверный человек отказывается позвать врача или философа, он кричит: «Накажи меня, о, человек, чтобы подвергнуться наказанию, нечестию, проклятию, ненависти богов и духов». Атеист, которому все время он противопоставляет суеверного в невыгодном свете, «вытирает свои слезы, прибирает свои волосы, снимает траур; но как можете вы обратиться, чтобы помочь суеверному? Он сидит в отдалении на дерюге или на грязных лохмотьях, и часто он раздевается и валяется в грязи, и рассказывает о своих грехах и проступках, как будто он что-то съел или выпил, или прошел каким-то путем, который бог не одобряет … И в самом лучшем своем настроении, под влиянием добродушного суеверия, он сидит дома, окруженный жертвоприношениями и кровью, в то время как древние старухи висят на нем, как на вешалке, как говорит Бион Борисфенит, некое очарование он находит в этом». Он продолжает: «Люди больше всего любят празднества, пиры в храмах, посвящения, мистерии, прошения исполнения по обетам и поклонение. Но суеверные желают, в действительности, лишь отсутствия радости. Такой увенчан и становится бледным, он жертвует и пребывает в тревоге, он молится трепещущим голосом и жжет ладан дрожащими руками, и в целом, опровергает слова Пифагора, что мы находимся в лучшем положении, когда мы идем к богам, ибо суеверные люди находятся в самом несчастном и злом положении, приближаясь к домам или храмам богов, как если бы они были логовами медведей или норами змей, или пещерами китов».

17

Здесь мы имеем яркую картину идеи Плутарха о сущности Суеверия; это представление о существования невидимого вездесущего Господина, зависимость от правил жизни, непрерывная ответственность, обязательство заняться мелочами, невозможность избежать обязанности, невозможность выбрать или изменить свою религию, препятствование жизненным удовольствиям, унылый вид мира, ощущение греха, ужасный комплекс вины, опасение наказания, страх, самоунижение, депрессия, беспокойство и попытка находиться в мире с богом, ошибочность и нелепость в методах, выбранных для этой цели. Подобной также была идея эпикурейца Гая Веллея Патеркула, когда он уклонился с ужасом от «Sempiternus dominus»[182] и «curiosus Deus»[183] стоиков [21]. Подобными, несомненно, были мнения Тацита, Суетония и Плиния. И конечно, были постоянные упреки в адрес христиан в легковерии, слабоумии и малодушии. Языческие оппоненты Минуция и Лактанция говорят о россказнях «старой женщины» [22]. Цельс обвиняет христиан в «соглашательстве наугад и без причины», говоря, «не спрашивают, но верят». «Они основываются на том, — говорит Цельс в другом месте, — что пусть к ним не приближается ни один образованный человек, ни один мудрый человек, ни один разумный человек; но если человек необразован, слаб умом, младенец, пусть он придет с уверенностью. Исповедуя, что они достойны своего Бога, они, очевидно, желают, насколько они способны, обращать лишь глупцов и вульгарных людей, недалеких рабов, женщин и мальчиков». Они «принимают простака и ведут его туда, куда хотят». Они обращаются к «юношам, домовым слугам и слабым рассудком». Они «спешат подальше от воспитанного, как не пригодного субъекта для их обмана, и заманивают малоумных» [23]. «Ты, — обращается языческий судья к Мученику Фруктуозу Таррагонскому, — кто, как учитель, распространяет новую басню, что переменчивые девушки могут покидать рощи и Юпитера оставлять, осужден, поскольку твое искусство здравомыслия есть слабоумная вера» [24].

18

Поэтому и эпитеты бродяги, шарлатана, фокусника, мошенника, софиста, колдуна нагромождались на учителей Христианства, иногда для того, чтобы объяснить отчетливость или очевидную истинность их чудес, иногда, чтобы объяснять их успех. О нашем Господе говорили, что Он получил свою чудотворную силу в Египте; «колдун, целитель, обманщик, плут, фокусник были эпитетами, примененными к Нему противниками Евсевия» [25]. Они «поклоняются распятому софисту», сообщает Лукиан [26]. «Павел, который превосходит всех фокусников и самозванцев, которые когда-либо жили», — это рассказ Юлиана об Апостоле. «Вы посланы через весь мир, — говорит Святой Иустин Трифону, — чтобы проповедовать, что какая-то маловерная и беззаконная секта основана неким Иисусом, галилейским обманщиком» [27]. «Мы знаем, — сообщает Лукиан, говоря о халдеях и магах, — сирийца из Палестины, который является софистом в этих вопросах, и как много безумцев с искаженными глазами и ртом в пене он поднимает и отправляет прочь вставших, избавив их от зла за большую цену» [28]. «Если какой-либо фокусник приходил к ним, человек с навыками и знающий, как управлять делами, — сообщает тот же автор, — он мгновенно зарабатывал деньги, широко улыбаясь для простаков» [29]. Офицер, который охранял заточенную Святую Перепетую, боялся ее побега из тюрьмы «с помощью волшебных заклинаний» [30]. Когда Святой Тивуртий Римский ходил босиком по горячим углям, его судья выкрикнул, что Христос научил его магии. Святая Анастасия была брошена в тюрьму как целительница. Простой народ выкрикивал против Святой Агнессы: «Прочь ведьма», «Tolle magam, tolle malificam»[184]. Когда Святой Боноз и Святой Максимилиан выносили обливание их горячей смолой без ущерба, евреи и язычники вопили: «Isti magi et malefici»[185]. «Какое новое заблуждение, — говорит языческий судья по поводу Святого Романа, — привело этих софистов к отрицанию поклонения богам? Как смеется над нами этот главный колдун, искусный в своих чарах (carmine[186]), чтобы смеяться над наказанием» [31].

Отсюда мы узнаем значение слова «carmine», употребленного Плинием; когда он говорит о христианах, «говорящих друг другу carmine Христу, как Богу», он имеет в виду почти то же самое, что Суетоний более точно выражает как «malefica superstitio»[187] [32]. И слова последнего упомянутого автора и Тацита еще более точны и, я могу заметить, исключительно проиллюстрированы положениями, которые встречаются в Кодексе Феодосия, который, вероятно, показывает, что эти историки использовали официальные термины и фразы, чтобы выразить свое понимание Христианства. Например, Тацит сообщает, «quos за flagitia invisos, vulgus Christianos appellabat»[188], и Закон против магов и математиков в Кодексе упоминает о них «quos ob facinorum magnitudinem vulgus maleficos appellat»[189] [33]. К тому же, Тацит обвиняет христиан в «odium humani generis»[190] — это характеристика практики волшебства; а законы называют магов «humani generis hostes»[191], «humani generis inimici»[192], «naturæ peregrine»[193], «communis salutis hostes»[194] [34].

19

Это также объясняет феномен, который вызвал столько удивления у некоторых современных людей, что серьезный, хорошо осведомленный историк, такой, как Тацит, должен применять к христианам то, что звучит как оскорбление. Но в чем же здесь затруднение, если христиане рассматривались как математики и маги, которые, в свою очередь, были тайными интриганами против установленного правительства, союзниками безрассудных политиков, врагами установленной религии, распространителями ложных слухов, виновниками отравлений и других преступлений? «Прочтите это, — говорит Уильям Пэйли после цитирования одного из самых красивых и убедительных отрывков Святого Павла, — прочтите это, а затем подумайте об exitiabilis superstitio[195]»; и он выражает пожелание «в борьбе с языческими авторитетами создавать наши книги против них» [35], как будто бы речь шла о книгах. Общественные деятели очень мало заботятся о книгах; самые прекрасные чувства, самая светлая философия, самая глубокая теология, вдохновение само по себе, мало волнуют их; они смотрят на факты и интересуются только фактами. Проблема заключалась в том, чтобы узнать, какова ценность, какова тенденция развития христианского организма в государстве. А что христиане говорили, что они думали, было несущественным для этой цели. Они могли призывать к миру и пассивному послушанию так сильно, как только могли выразить это словами; но что они делали, какова была их политическая позиция? Вот о чем думали государственные деятели тогда, как они делают это и сейчас. Какое отношение имели люди этого мира к абстрактным доказательствам или первоосновам? Государственный деятель оценивает партии, секты и авторов по их отношению к нему; и он имеет опытный глаз в этом виде суждений, и он вряд ли ошибется. «Что есть истина?» — спросил с иронией Пилат. Апологии, какими бы красноречивыми и правдивыми они ни были, ничего не дали Римскому магистрату против верного инстинкта, который научил его страшиться Христианства. Это был опасный враг для любой власти, не основанной на самой себе; он чувствовал это, и дальнейшие события оправдали его опасения.

20

Мы не должны забывать о хорошо известном характере Римского государства и его отношении к этим предметам. С самого начала оно испытывало к тайным обществам чрезвычайную подозрительность; оно было готово предоставить им большую терпимость и широкое понимание, но, как и в случае с современными правительствами, оно желало обладать юридической и высшей властью в каждом движении политического и социального тела, и его гражданские учреждения были основаны на религии, или, по сути, зависели от нее. Соответственно, всякое нововведение в установившемся язычестве, кроме разрешенного законом, жестко подавлялось. Следовательно, исповедующие низменные суеверия, мистерии, магию, астрологию, были вне закона в обществе и находились в положении, аналогичном, если можно так выразиться, положению контрабандистов или браконьеров среди нас, или, возможно, грабителей и разбойников с большой дороги. Современный разбойник иногда задается вопросом в романах или эссе, почему большинство людей должно связывать меньшинство, и почему он ответственен перед законами, которые он не предписывал; но судья, полагаясь на власть меча, желает, чтобы все люди зарабатывали себе на жизнь и процветали, но только законными способами, и он вешает или ссылает диссидентов по своим полномочиям. Римляне применили это правило к религии. Ларднер протестовал против применения Плинием слов «неповиновение и несгибаемое упрямство» к христианам Понта. «В действительности, это очень резкие слова, — он говорит, — очень неподобающе примененные к людям, которые были открыты для убеждения и готовы взаимодействовать с другими, если им было бы позволено говорить» [36]. И он говорит: «Я думаю, что Плиний действовал очень произвольно и несправедливо в обращении с христианами в своей провинции. Какое право имел Плиний действовать в такой форме? По какому закону он наказал [их] смертью?» Но римляне всегда сжигали колдуна и изгоняли советовавшихся с ним людей на всю жизнь [37]. Это был давний обычай. И на мистерии они смотрели с особенным подозрением, потому что с тех пор, как установленная религия не включала их, они сделались гибче, что может быть обусловлено спросом эпохи. Греки более раннего времени натурализовали у себя Элевсинские и другие мистерии, которые пришли из Египта и Сирии, и мало боялись нового вторжения с той же стороны; однако, даже в Греции, как Плутарх говорит нам, «carmina»[196] странствующих поклонников Кибелы и Сераписа отменили моду на стихи Пифии, и впредь ответы из храма были предоставляемы в прозе. Скоро оракулы вообще прекратились. Еще большую подозрительность к Христианству вызвали в римском сознании общее неверие, господствовавшее среди всех классов в отношении мифологических басен о Хароне, Цербере и царствах наказания [38].

21

Мы знаем, какие возражения были сделаны в Риме даже против философии Греции; но намного больше была антипатия государственных деятелей и законников к ритуалу варваров. Религия была римским делом чести. «Испанцы могли бы соперничать с ними в численности, — сообщает Цицерон, галлы — в физической силе, карфагеняне — в выступлениях, греки — в искусствах, итальянцы и латиняне — в природном таланте, но римляне превзошли все нации в благочестии и вере» [39]. Один из их законов был «не позволять никому иметь собственных богов, поклоняться в частной жизни новым и случайный богам, если только они не признаны государственной властью» [40]. Лутаций [41] в конце первой Пунической войны запретил Сенату консультироваться с Sortes Prænestinæ[197], как «auspicia alienigena»[198]. Несколько лет спустя консул взял в руки топор, и началось разрушение храмов Исиды и Сераписа. Во второй Пунической войне Сенат приказал отказаться от libri vaticini[199] или precationes[200], и любого записанного искусства принесения в жертву. Когда в более позднее время было обнаружено тайное братство, консул рассказал о правилах их предков, запретил форуму, цирку и городу жертвоприношения пророкам и сжег их книги. В следующем веке изгнание было наложено на людей, которые ввели поклонение сирийскому богу Сабазию; а в последующем веке Иссеион и Серапион были уничтожены во второй раз. Меценат в Дио советует Августу чтить богов в соответствии с национальной традицией, потому что неуважение к божествам страны приводит к гражданскому неповиновению, принятию чужеземных законов, заговорам и тайным собраниям [42]. «Не попустительствуйте никому, — он добавляет, — отрицающему богов или практикующему колдовство». Древнеримский правовед Юлий Павел установил в качестве одного из главных принципов Римского Права, что те, кто вводит новые или непроверенные религии, должны быть наказаны, а если они из низших классов — лишены жизни [43]. Подобным же образом в одном из законов Константина было предписано, чтобы гаруспики не занимались своим искусством в частной жизни; также существовал закон Валентиниана, запрещающий ночные жертвоприношения или магию. Более близким к нашей цели является тот факт, что Траян был настолько убежден в своем противодействии hetæriæ или тайным обществам, что, когда огонь опустошил Никомедию, и Плиний предложил ему объединить сто пятьдесят пожарных [44], он был напуган прецедентом и запретил это.

22

То, что было сказано, может рассматриваться и с другой точки зрения, согласно которой азиатские обряды были неприятны правительству, как распространяемые бродягами, обращающими в свою религию. Если правительство допускало иностранные суеверия, это было на землях той области страны, в пределах юрисдикции которой они существовали; обращение в новую веру до сих пор неизвестную, формирование новой религии и распространение ее через всю Империю, причем, вероисповедания не местного, но всеобщего, было преступлением против порядка и права. Государство желало мира всюду и отсутствия перемен; «…учитывая, — согласно Лактанцию, — что они были справедливо и заслуженно наказаны за то, что осквернили государственную религию, переданную им их предками» [45].

Конечно, невозможно отрицать, что, собравшись для религиозных целей, христиане нарушали священный закон, жизненный принцип Римской конституции; и именно в этом свете их поведение рассматривалось историками и философами Империи. Очень сильное влияние на часть своих последователей оказал великий Апостол Павел, который предписал повиновение власти, которая есть. Раз за разом, собираясь вместе, они сопротивлялись полномочиям магистрата; и это явление необъяснимо в теории Личного Суждения или Принципа Добровольности. Оправдание такого неповиновения лежит просто в потребности повиновения высшему авторитету некоторого божественного закона; но если бы Христианство было по своей сущности только личным или персональным, как многие сейчас думают, не было бы никакой потребности в их собраниях вообще. Если, с другой стороны, в собраниях для богослужения и Святого Причащения они выполняли обязательные обряды, Христианство навязывало социальный закон миру и формально вошло в область политики. Гиббон говорит, что вследствие эдикта Плиния, «благоразумие христиан временно приостановило их Agapæ[201]; но для них было невозможно совсем пренебречь церковной службой» [46]. Мы не можем сделать никакого другого вывода.

23

По истечении трехсот лет христианским сообществом, по-видимому, было допущено еще более заметное нарушение закона. Это представлено в словах доктора Бертона, который упоминает об эдикте Максимина, который предусматривал изъятие любых земель или зданий у христиан, которые владели ими. «Ясно, — он говорит, — из терминов этого эдикта, что христиане имели в течение некоторого времени во владении собственность. Упоминаются дома и земли, который принадлежали не отдельным людям, но целому сообществу. Их владение такого свойства могло едва остаться незамеченным правительством; но это, по-видимому, было прямым нарушением закона Диоклетиана, который запретил объединениям или ассоциациям, которые не были легально признаны, приобретать собственность. Христиане не были, конечно, сообществом, признанным по закону, в начале царствования Диоклетиана, и можно подумать, что фактически введение этого закона было специально направлено против них. Но, как и другие законы, основанные на тирании и противоречащие первым принципам справедливости, вполне вероятно, что этот закон об общественной собственности был христианами обойден. Мы вправе предполагать, что христиане приобрели земли и дома перед тем, как закон был принят; и их пренебрежение этим запретом может быть воспринято как еще одно доказательство, что их религия тогда обладала такой крепкой опорой, что исполнители законов были обязаны потворствовать им, будучи ослабленными таким многочисленным сообществом» [47].

24

Не удивительно, что судья, который руководил мучениями Святого Романа, называет христиан, согласно Пруденцию, «мятежные люди» [48], что Галерий упоминает о них, как о «нечестивых заговорщиках», а язычник Минуций — как о «людях отчаянной группировки»; что другие считают их виновными в кощунстве и измене и обращаются к ним с теми или иными названиями, которые, ближе напоминая язык Тацита, были отмечены выше. Отсюда яростные обвинения против них как разрушителей Империи, создателей естественного зла и причины гнева богов.

«Люди кричат, — сообщает Тертуллиан, — что государство в осаде, что христиане находятся на своих полях, в своих фортах, на своих островах. Они скорбят, как о своей потере, что люди всякого пола, состояния, а сейчас даже и общественного положения переходят в эту секту. И все же они не желают размышлять о настоящей сущности христиан, о некотором скрытом в христианах добре; они не позволяют себе строить более правильные предположения, они предпочитают не исследовать более тщательно. Очевидна всеобщая направленность мыслей к ненависти имени христианин, с глазами настолько сомкнутыми, что при благоприятном свидетельстве о каком-то христианине, они смешивают с ним упрек этого имени. „Хороший человек Гай Сейус, только он — христианин“. Другой говорит так: „Я удивляюсь тому, что здравомыслящий человек Люций Тициус внезапно стал христианином“. Никто не задумывается, не потому ли Гай был хорошим, а Люций здравомыслящим, что он христианин, или, что поэтому он христианин, что здравомыслящий и хороший. Они восхваляют то, что они знают, они поносят то, что они не знают. Добродетель отдельных людей не имеет такого значения, как ненависть к христианам. Итак, если ненависть была связана с именем, какая же вина в именах? Какое обвинение может быть против слов? Если только какое-либо слово, которое является именем, может иметь варварское, зловещее, непристойное или нескромное звучание. Если Тибр разлился вплоть до стен, если Нил не разлился до полей, если небеса остановились, если земля сдвинулась, если был какой-либо недостаток, мор, то следовало немедленное приказание: „христиан ко львам“» [49].

25

«Люди отчаянной, беззаконной, безрассудной группировки, — говорит язычник Цецилий в упомянутом выше отрывке, — которых собирают из самого низкого сброда, и легкомысленные, легковерные женщины, соблазненные слабостью своего пола, образуют толпу нечестивых заговорщиков, для которых ночные собрания, торжественные посты и неестественная пища, не священный обряд, но осквернение, являются связующим звеном. Племя, затаившееся и ненавидящее свет, бессловесное для публики, но болтливое по углам, они презирают наши храмы, как могилы, плюют на наших богов, высмеивают наши религиозные церемонии; жалкие сами по себе, они жалеют, несомненно, наших жрецов; полуголые сами, они презирают наш почет и пурпур; чудовищная глупость и неправдоподобная дерзость! … Изо дня в день их покинутые добродетели меняют свой змеиный курс; во всем мире есть те самые отвратительные обряды с нечестивыми ассоциациями, превращающиеся в образец: … они опознают друг друга по отметкам и знакам и любят друг друга почти перед тем, как узнают; неразборчивое вожделение — их религия. Таким образом, их тщеславное и безумное суеверие прославляется в преступлениях… писатель, который рассказывает историю о чрезвычайно наказанном преступнике, подвешенном на крест (ligna feralia[202]) человеке, ими почитаемом в церемониях (ceremonias[203]), назначает им такой алтарь с отверженными и нечестивыми, чтобы они могли поклоняться (colunt[204]) тому, что они заслуживают … Почему они прилагают огромные усилия, чтобы скрыть, чему они поклоняются (colunt), ведь вещи нравственные всегда подобны ясному дню, а преступления тайны? Почему не имеют они ни алтарей, ни храмов, ни известных нам изображений, никогда не говорят открыто, никогда не собираются свободно, это не потому ли, что то, чему они поклоняются и что скрывают, является предметом наказания или стыда? … Какие чудовищные, какие зловещие идеи они выдумывают! Что Бог их, кого они не могут ни показать, ни увидеть, исследует прилежно характеры, поступки, даже слова и секретные мысли всех людей; бегая вперед и назад, и, несомненно, присутствуя всюду, причиняя беспокойство, тревогу, бесстыдно любопытный, он все видит; то есть, если он присутствует в каждом деле, во все вмешивается, тогда он не может ни уделять внимание каждому, будучи отвлекаемым всеми остальными, ни быть целым, будучи присутствующим в каждом. Подумайте также об их Грозном огне, замышляющем разрушение всей земли и даже самого мира с его звездами! … К содержанию этого сумасшедшего мнения они присоединяют свои россказни старой женщины о новом рождении после смерти из праха и золы, и с какой-то странной доверчивостью верят лжи друг друга. Бедные существа! Вы думаете, что будет тяготеть над вами после смерти, хотя вы все еще живы. Большая часть из вас, лучшая, как вы говорите, желает находиться в холоде, на тяжелой работе, голодая, как и ваш бог переносил это; но я опускаю общие испытания. Вот, вам предлагаются угрозы, наказания, мучения, кресты, которые вам нужно претерпеть сейчас и смириться (adorandae[205]), также и огонь, который вы предсказывали и которого опасаетесь; где ваш бог, который может воскреснуть, но не может сохранить вашу жизнь? Ответ Сократа, когда его спросили о небесных вещах, хорошо известен: „То, что выше нас, не касается нас“. Мое мнение также состоит в том, что те вопросы, которые являются сомнительными, как и вопросы, о которых идет речь, должны быть оставлены; кроме того, когда столь многие и столь великие люди вступают в спор по этому вопросу, ни одна из сторон не должна опрометчиво и дерзко высказывать свое суждение, чтобы в результате не возникло ни малейшего суеверия, ни ниспровержения всякой религии».

26

Таким было Христианство в глазах тех, кто был свидетелем его возвышения и распространения; оно было одним из многих диких и варварских обрядов, которые изливались на Империю из древних царств суеверия и источника вторичных сект, которые были верны образцу, полученному из Египта или Сирии; оно было религией, недостойной грамотного человека, апеллирующей не к интеллекту, но к страхам и слабым сторонам человеческой натуры, состоящей не в разумном и веселом наслаждении, а в угрюмом отвержении даров Провидения; оно было ужасной религией, причиняющей или предписывающей жестокие страдания, чудовищной и отвратительной в ее полном отпущении грехов страстей; оно было религией, предполагающей возмездие за безбожность; оно было религией волшебства и вульгарных искусств, действительных и поддельных, которыми волшебство сопровождалось; оно было тайной религией, которая не отваживается сталкиваться с днем; она была странствующей, занятой обращением в свою веру религией, формирующей расширенную конфедерацию против государства, сопротивляющейся его власти и нарушающей его законы. Возможно, есть некоторые исключения для этого общего впечатления о нем, как например, открытие Плинием невинного и добродетельного правила жизни, принятого христианами Понта; но это только доказывает, что Христианство не было фактически той постыдной религией, какой язычники считали ее; но это не изменило их общей веры на этот счет.

27

Нужно признать, что в некотором отношении такой взгляд на Христианство зависел от времени и изменился вместе с ним. Когда не было гонений, Мученики не могли проявлять стойкость; и когда Церковь заняла высокое положение, она не пряталась больше в пещерах. Тем не менее, я полагаю, такое мнение о нем продолжало существовать в мире, внешнем к Христианству, пока был внешний мир и судьи его. «Они считали справедливым, — говорит Юлиан в четвертом столетии о Христе и Его Апостолах, — обманывать женщин, слуг, рабов, а с их помощью, их жен и мужей». «Человеческая выдумка, — говорит он где-то в другом месте, — соединилась со злом, не имеющим ничего божественного, но извращенно использующим сказколюбивую, детскую, иррациональную часть души и предлагающим множество чудес для создания веры». «Жалкие люди, — он говорит где-то в другом месте, — вы отказываетесь поклониться Ancile[206], но поклоняетесь древу креста и рисуете его на ваших лбах, и прикрепляете его на ваших дверях. Разве можно за это ненавидеть разумных среди вас или жалеть менее разумных, которые, следуя за вами, дошли до такой крайней погибели, что оставили вечных богов и перешли к мертвому еврею?» Он говорит о том, что они добавили других мертвецов к Нему, который умер так давно. «Вы наполнили все места гробницами и памятниками, хотя нигде не предписывается в вашем религиозном учении часто посещать могилы и ухаживать за ними». В другом месте он говорит об их «оставлении богов ради трупов и мощей». С другой стороны, он связывает рост Христианства в его человечностью по отношению к странникам, заботой о захоронении покойников и претенциозной религиозностью жизни. В другом месте он упоминает об их заботе о бедных [50].

Либаний, наставник Юлиана в риторике, дает такое же свидетельство, насколько это возможно. Он адресовал свою торжественную речь храмам христианских Императоров, и вследствие этого был осторожен в выражениях; однако, двигался в том же направлении. Он упоминает о «тех одетых в черное людях», подразумевая монахов, «которые едят более чем слоны, и количеством выпитого беспокоят тех, кто посылает им выпить при их песнопениях, и скрывают это бледностью, искусственно приобретенной». Они «находятся в хорошем положении, вдали от несчастий других, в то время как они притворяются служащими Богу постом» Те, на кого они нападают, «подобны пчелам, а они сами похожи на трутней». Я цитирую этот отрывок не для того, чтобы утверждать, что были монахи в дни Либания, в чем никто не сомневается, но чтобы показать его отношение к Христианству, поскольку его произведения выдают его.

Нуманций в том же столетии описывает в стихах свое путешествие из Рима в Галлию: одна книга поэмы сохранилась; он попадает на два христианских острова, которые встречаются ему на пути. Он описывает первый: «Остров находится в запущенном состоянии, будучи наполнен светоненавистниками. Они называют себя монахами, потому что желают жить только в одиночестве. Они страшатся даров из-за боязни превратностей в судьбе. Так Гомер описывает, что меланхолия была причиной беспокойства Беллерофонта; ибо сказано, что после ран скорби человечество рассердило обиженного юношу». Он встречает на другом острове христианина, которого он знал прежде, из хорошей семьи и удачливого, и счастливого в браке, который был вынужден из-за гонений покинуть людей и богов, и, доверчивый изгнанник, жить в низменном укрытии. «Не это ли стадо, — он продолжает, — хуже, чем зелье Цирцеи? Тогда тела были изменены, теперь — умы».

28

В «Филопатрисе», который является произведением автора четвертого столетия [51], Критий представлен бледным и пугливым. Его друг спрашивает его, видел ли он Цербера или Гекату; и он отвечает, что слышал болтовню неких «трижды проклятых софистов», которая, как он думает, приведет его к сумасшествию, если он услышит ее снова, и, наверное, отправит его головой вперед с какого-нибудь утеса, как это бывает. Он удаляется для утешения с этим его другом к приятному месту, затененной поляне, где летают ласточки и поют соловьи, и журчит тихий ручей. Трифон, его друг, выражает опасение, что он услышал какое-то заклинание, и по ходу диалога, прежде чем его друг расскажет свою историю, он должен дать некоторое представление о Христианстве, будучи сам христианином. Говоря о творении, описанном Моисеем, он сразу же обращается к тому учению об особом провидении, которое так неприятно Плутарху, Веллею у Цицерона, Цецилию и вообще скептикам. «Бог на небесах, — он говорит, — смотрит на праведных и неправедных и убеждает их поступать так, как записано в книгах; и Он воздаст всем в назначенный день»; Критий возражает, что он не может привести это в соответствие с общепринятой доктриной о Судьбах, «хотя он, возможно, вознесся наверх со своим учителем, и был инициирован в невыразимых мистериях». Он также интересуется, записываются ли дела скифов на небесах; ибо в таком случае, должно быть, там много писцов. После еще нескольких фраз, в ходе которых, как и в предыдущей части диалога, вводится учение о Святой Троице, Критий дает отчет о том, что с ним произошло. Он говорит, что попал в давку на улице; и, когда он спрашивал друга о причине этой давки, другие присоединились к ним (христиане или монахи), и завязывался разговор, часть которого испорчена или малопонятна, на тему, как Геснер предполагает, о притеснениях Юлианом христиан, особенно духовенства. Один из собеседников в разговоре — жалкий старик, чье «лицо бледнее, чем смерть»; другой имел «гнилой клык и был босой». И Критий сообщает, что ему сказал некий плохо одетый мужчина с гор со стриженой макушкой, что в театре было иероглифически написано имя того, кто хотел бы затопить золотом дорогу. Когда Критий смеется над этой историей, его друг Крато, к которому он присоединился, просит его замолчать, используя Пифагорейское правило; ибо он имеет «самые прекрасные дела, чтобы посвятить его в них, и что предсказание не сон, а правда», и оно будет исполнено в августе, используя Египетское имя месяца. Тот пытается покинуть их в раздражении, но Крато тащит его назад «по наущению этого старого демона». Вследствие этого он вынужден идти «к тем колдунам», которые, как утверждает Крато, «инициированы во всех мистериях». Он находит в здании, которое называется на языке, используемом Гомером, Дворец Менелая, «не Елену, нет, но человека слабого и удрученного», который спрашивает, были ли какие-либо плохие новости, ибо они, как он говорит, «желали наихудшего» и радовались несчастью, как фурии в театре. Когда они спрашивают его, как идут дела в городе и в мире, а он отвечает, что все идет гладко и, по-видимому, так и будет продолжаться, они хмурятся и говорят, что «город находится в родовых муках с плохим рождением». «Вы, живущие наверху, — отвечает он, — и видящие все с высоты, несомненно, обладаете острым восприятием в этом вопросе; но скажите мне, каково небо? Затмится ли Солнце? Будет ли Марс в квадратуре с Юпитером? и т. д.». И он идет на то, чтобы шутить над их безбрачием. Когда они упорно продолжают пророчествовать зло государству, он говорит: «это зло падет на вашу собственную голову, поскольку вы так суровы к своей стране; ибо не так высоко вознесись, вы слышали это, и вы не адепты беспокойного астрологического искусства, но если гадания и заклинания соблазнили вас, то это вдвойне ваша глупость; ибо это — басни старых женщин и предметы для осмеяния». Далее рассказ подходит к концу; но уже более чем достаточно, процитировано, чтобы показать понимание автором Христианства.

29

Таковы были речи язычества после того, как Христианство в течение пятидесяти лет было открыто для всеобщего обозрения; но даже после того, как оно еще пятьдесят лет было открыто миру, Святой Августин все еще должен был защищать его от обвинения в том, что оно является причиной бедствий Империи. А что касается обвинений в магии, когда арианские Епископы вступили в официальную дискуссию с католиками перед Гунгебальдом, бургундским Королем Франции, в конце пятого столетия, мы все еще находим, что они обвиняли христиан в существовании «præstigiatores»[207] и поклонении ряду богов; и когда христиане предложили Королю отправиться в святилище Святого Юста Кентерберийского, где обе стороны могли спросить его по поводу их соответствующих вер, ариане выкрикнули, что «они не ищут магии, подобно Саулу, ибо достаточно для них Священного Писания, которое мощнее, чем все колдовство» [52]. Это было сказано не против чужеземцев, о которых они ничего бы не знали, как Король Кента Этельберт мог бы подозревать Святого Августина и его братьев-миссионеров, но против группы людей, которые жили среди них.

Я не думаю, что можно сомневаться в том, что если бы Тацит, Суетоний и Плиний, Цельс, Порфирий и другие противники Христианства жили в IV веке, то их свидетельства о Христианстве были бы во многом такими же, какими они дошли до нас из предшествующих веков. В любом случае, светский человек и философ испытал бы отвращение к мрачности и печальности этого вероисповедания, его таинственности, его претензиям на чудеса, к недостатку здравого смысла, приписываемому его жизненным правилам, и к тому беспокойству и раздору, которые оно вносило в социальный и политический мир.

30

В целом же я заключаю следующее: если есть сейчас в мире форма Христианства, которая обвиняется в грубом суеверии, в заимствовании обрядов и обычаев у язычников и в приписывании церемониям и священным предметам оккультных сил; если есть религия, которая, как считается, обременяет и порабощает ум своими требованиями, обращается к слабовольным и невежественным, поддерживаемая софистикой и обманом, противоречащая разуму и возвышающая простую иррациональную веру; если есть религия, которая внушает серьезному уму очень неприятный взгляд на вину и последствия греха, назначает ответственность за минутные действия, предполагая определенное значение их для восхваления или порицания, и поэтому наводит мрачную тень на будущее; если есть религия, которая сдерживает преклонение перед богатством, и лишает права важных особ наслаждаться своим положением, если они того желают; если есть религия, доктрины которой, хорошие они или плохие, большинству людей неизвестны, которая считается несущей на самой своей поверхности признаки глупости и лжи настолько отчетливые, что достаточно одного взгляда, чтобы судить о ней, и что тщательное изучение ее нелепо; если есть религия, которая считается настолько дурной, что на нее можно клеветать и неосознанно, и намеренно, и просто бессмысленно точно распределять ее вину между ее отдельными поступками, или мучительно определять, насколько та или иная история о ней буквально истинна, или что рассказано искренно, а что является невероятным, или что и верно, и неверно одновременно, или что не доказано, или что может быть правдоподобно защищено; если есть религия такая, что люди смотрят на ее новообращенных с чувством, которое никакие другие вероисповедания не вызывают, кроме Иудаизма, социализма или Мормонизма, то есть, с любопытством, подозрением, опасением, отвращением, как если бы с ним случилось что-то странное, как если бы он был посвящен в таинство и вступил в общение с ужасными влияниями, как если бы он стал одним из объединения, которое претендовало бы на него, поглотило бы его, лишило бы его личности, уменьшило бы его до простого элемента или одного инструмента в оркестре; если есть религия, которую люди ненавидят, как обращающую в свою веру, антиобщественную, революционную, разделяющую семейства, отдаляющую близких друзей, разрушающую принципы правительства, насмехающуюся над законами, уничтожающую Империю, врага человеческой природы и «заговорщика против человеческих прав и привилегий» [53]; если есть религия, которую они рассматривают как поборника и инструмент тьмы и нечистоты, и она вызывает внизу, на земле, гнев Божий; если есть религия, которую они связывают с интригой и конспирацией, о которой они говорят шепотом, в которой они обнаруживают заранее что бы то ни было неправильное, и которой они приписывают что-то необъяснимое; если есть религия, само название которой они отвергают как зло и используют просто как дурной эпитет, и которую они из инстинкта самосохранения преследовали бы, если бы могли; если есть такая религия сейчас в мире, она ничем не отличается от Христианства в том виде, в каком этот самый мир видел его, когда оно впервые появилось от своего Божественного Автора [54].

Примечания

1. [Это сопоставление имен странно исказили критики. В намерении автора было Гизо сопоставить с Плинием, а не с Фредериком.]

2. Vid. Muller de Hierarch. et Ascetic. Warburton, Div. Leg ii. 4. Selder de Diis Syr. Acad. des Inscript. t. 3, hist. p. 296, t. 5, mem. p. 63, t. 10, mem. p. 267. Lucian. Pseudomant, Cod. Theod. ix. 16.

3. Acad. t. 16, mem. p. 27.

4. Apol. 25. Vid. also Prudent. in hon. Romani, circ. fin. and Lucian de Deo Syr. 50.

5. Vid, also the scene in Jul. Firm. p. 449.

6. Tac. Ann. ii. 85; Sueton. Tiber. 36.

7. August. 93.

8. De Superst. 3.

9. De Art. Am. i. init.

10. Sat. iii. vi.

11. Tertul. Ap. 5.

12. Vit. Hel. 3.

13. Vid. Tillemont, Mem. and Lardner’s Hist. Heretics.

14. Bampton Lect. 2.

15. Burton, Bampton Lect. note 61.

16. Burton, Bampton Lect. note 44.

17. Montfaucon, Antiq. t. ii. part 2, p. 353.

18. Hær. i. 20.

19. De Præscr. 43.

20. Vid. Kortholt, in Plin. et Traj. Epp. p. 152. Comment. in Minuc. F. &c.

21. «Itaque imposuistis in cervicibus nostris sempiternum dominum, quem dies et noctes timeremus; quis enim non timeat omnia providentem et cogitantem et animadvertentem, et omnia ad se pertinere putantem, curiosum, et plenum negotii Deum?»[208] — Cic. de Nat. Deor. i. 20.

22. Min. c. 11. Lact. v. 1, 2, vid. Arnob. ii. 8, &c.

23. Origen, contr. Cels. i. 9, iii. 44, 50, vi. 44.

24. Prudent. in hon. Fruct, 37.

25. Evan. Dem. iii. 3, 4.

26. Mort. Peregr. 13.

27. p. 108.

28. i.e. Philop. 16.

29. De Mort. Pereg. ibid.

30. Ruin. Mart. pp. 100, 594, &c.

31. Prud. in hon. Rom. vv. 404, 868.

32. Мы имеем примеры колесниц, приписываемых христианам в «Филопатрисе».

33. Goth. in Cod. Th. t. 5, p. 120, ed. 1665. Again, «Qui malefici vulgi consuetudine nuncupantur». Leg. 6. So Lactantius, «Magi et ii quos verè maleficos vulgus appellat». Inst. ii. 17. «Quos et maleficos vulgus appellat»: August. Civ. Dei, x. 19. «Quos vulgus mathematicos vocat». Hieron. in Dan. c. ii. Vid. Gothof. in loc. Другие законы упоминают о тех, кто был «maleficiorum labe pollute»[209], и «maleficiorum scabies»[210].

34. Тертуллиан также упоминает об обвинении «hostes principum Romanorum, populi, generis humani, Deorum, Imperatorum, legum, morum, naturæ totius inimici»[211]. Apol. 2, 35, 38, ad. Scap. 4, ad. Nat. i. 17.

35. Evid. part ii. ch. 4.

36. Heathen Test. 9.

37. Gothof. in Cod. Th. t. 5, p. 121.

38. Cic. pro Cluent. 61. Gieseler transl. vol. i. p. 21, note 5. Acad. Inscr. t. 34. hist. p. 110.

39. De Harusp. Resp. 9.

40. De Legg. ii. 8.

41. Acad. Inscr. ibid.

42. Neander, Eccl. Hist. tr. vol. i. p. 81.

43. Muller, p. 21, 22, 30. Tertull. Ox. tr. p. 12, note p.

44. Gibbon. Hist. ch. 16, note 14.

45. Epit. Instit. 55.

46. Gibbon, там же. Ориген допускает и защищает нарушение законов: [ouk alogon sunthekas para ta nenomismena poiein, tas huper haletheias.]. c. Cels. i. 1.

47. Hist. p. 418.

48. In hon. Rom. 62, In Act. S. Cypr. 4, Tert. Apol. 10, &c.

49. Apol. i. 3, 39, Oxf. tr.

50. Julian ap. Cyril, pp. 39, 194, 206, 335. Epp. pp. 305, 429, 438, ed. Spanh.

51. Niebuhr ascribes it to the beginning of the tenth.

52. Sirm. Opp. ii. p. 225, ed. Ven.

53. Proph. Office, p. 132 [Via Media, vol. i. p. 109].

54. [После публикации этой книги в 1845 г. один писатель в консервативном периодическом издании с громким именем счел, что никакое более удачное название не могло быть дано нам, чем то, которое языческие государственные деятели пожаловали первым христианам, — «враги человеческого рода». Как замечательно свидетельствуют о нашей идентичности с Церковью Святой Павел («смертоносный человек и движущая сила антиправительственной агитации во всем мире»), Святой Игнатий, Святой Поликарп, и другие Мученики! Консервативные политики объединяются с либеральными и с партиями различных движений в Великобритании, Франции, Германии и Италии в их воззрениях на нашу религию.

«Католики, — сообщает Ежеквартальный Обзор за январь 1873 г., с. 181–182, — в какой бы протестантской стране они ни были многочисленны и сильны, подчинены (sic), законам своего собственного существования, так что страна подвергает их строгому подавлению и контролю … Католицизм, если он верен себе и своей миссии, не может (sic) … где бы и когда бы он ни имел возможность находиться, воздерживаться от своих притязаний, трудясь и захватывая то превосходство, верховное влияние и контроль, которые, как он добросовестно полагает, есть его неотъемлемый и универсальный долг … Силой обстоятельств, из-за неумолимой логики своих притязаний, он должен быть внутренним врагом или беспокойным элементом каждого государства, в котором он не имеет власти; и … его нужно теперь обозначить при оценке его всеми протестантами, патриотами и мыслителями (философами и историками, как Тацит) как врага человеческого рода (sic), &c.»].

§ 2. Церковь четвертого столетия

1

До тех пор, как правительство Римской Империи не стало христианским, и ереси не заставила замолчать рука власти, лицо христианского мира представляло собой почти то же самое, что и при первом распространении этой религии. Какого рода были Гностицизм, Монтанизм, Иудаизм и, я могу добавить, азиатские мистерии, как описано в предыдущем параграфе, такого же рода были Манихейство, Донатизм, Аполлинарианство и новые секты впоследствии. Церковь во всяком положении, на первый взгляд, выглядела лишь как одна из множества религиозных общин, имеющих мало отличительных черт, если не проводить точное исследование. Тем не менее, существовали внешние признаки существенных внутренних различий; и поскольку мы уже сравнивали ее с другими в первые столетия, мы можем и теперь, в четвертом столетии, противопоставить ее конкурирующим религиозным организациям, с которыми она была связана.

2

Как же должен был вести себя человек, который желал присоединиться к учению и братству Апостолов во времена Святого Афанасия, Святого Василия и Святого Августина? Действительно, лишь немногие местности в orbis terrarum[212] не предоставляли тогда, как в Доникейскую эру, целый ряд общин и вероисповеданий на выбор. Хотя Галлия, несомненно, в это время была полностью свободна от ересей, по крайней мере, о ней нет упоминаний в Своде Императора Феодосия. Но в Египте в начале четвертого столетия к ереси Мелетия принадлежала одна треть всех Епископов целого Патриархата. В Африке к концу этого века вселенских Епископов было 468, донатисты конкурировали с ними, их было до 400. В Испании Присциллианство распространилось от Пиренеев и до океана. По-видимому, оно было религией жителей провинции Галисия, в то время как ее создатель Присцилиан, чья смерть была подстроена Исаакием, чтился как Мученик. Манихеи, скрывая себя под разнообразными именами в различных местах, не были в менее благоприятных условиях и в Риме. Рим и Италия были местом маркионитов. Оригенисты также упоминаются Святым Иеронимом как «доставляющие груз богохульств в порт Рима». Рим был также местом новатиан и донатстов, кроме того, добавлением к законному владельцу Престола Святого Петра в Риме был еще люциферианский епископ. Люцифериане, как это было обычно для данной ереси, были разбросаны в христианском мире от Испании до Палестины, от Трира до Ливии; причем в Сардинии, как центре этого обширного ареала распространения ереси, Люцифер, по-видимому, чтился как Святой.

Когда Святой Григорий Назианзин начал проповедовать в Константинополе, ариане владели там сотней церквей; они снискали благосклонность простого народа, и после их законного смещения против них безрезультатно выпускался эдикт за эдиктом. Новатиан также там было очень много, а савватиане, которые отделились от них, имели церковь, где они молились у могилы своего основателя. Кроме того, апполинариане евномиане и полуариане собрались в большом количестве в Константинополе. Епископы полуариан были также популярны в соседних провинциях, как учение Ария в столице. Они имели во владении побережья Геллеспонта и Вифании, обосновались во Фригии, Исаврии и соседних частях Малой Азии. Фригия была штаб-квартирой монтанистов и кишела мессалианами, которые продвинулись так далеко от Месопотамии, распространившись на своем пути через Сирию, Ликаонию, Памфилию и Каппадокию. В небольшой Армении те же еретики проникли в монастыри. Фригия, а также и Пафлагония были местом новатиан, которые, кроме того, были сильны в Никее и Никомедии, обосновались в Александрии, Африке и Испании и имели Епископа даже в Скифии. Вся территория страны от Геллеспонта до Киликии чуть не впала в Евномианство, а территория от Киликии до Финикии — в Апполинарианство. Беспорядок в Церкви Антиохии хорошо известен: последователи Ария, два ортодоксальных претендента и Епископ аполлинариан. Палестина изобиловала оригенстами, если в то время они могут быть должным образом названы сектой; Палестина, Египет и Аравия были наводнены маркионитами; Осроену заняли последователи Бардесана и Гармония, чьи гимны так близки были к национальным песням, что Святой Ефрем не нашел никакого лучшего пути сопротивления ереси, чем написать для этих гимнов новые слова. Феодорит в Коммагене говорит в следующем столетии об освобождении восьми селений от маркионитов, одного от евномиан и одного от ариан.

3

Эти секты были очень разнообразны по своему характеру. Ученость, красноречие и талант были характеристиками аполлинариан, манихеев и пелагиан; Тихоний Африканский, донатист, был выдающимся библейским интерпретатором; лидеры полуариан и аполлинариан были людьми серьезного и правильного поведения; новатиане были на стороне ортодоксального Христианства во времена арианских преследований; монтанисты и мессалиане относили себя к почти языческому населению; жесткий фанатизм присциллиан, ярость женщин ариан в Александрии и Константинополе и дикая жестокость циркумцеллионов едва может быть преувеличена. Эти различные секты имели свое духовенство, епископов, священников и дьяконов, своих чтецов и проповедников, своих служителей и свои алтари; свои гимны и литания. Они проповедовали толпам людей, и их молитвенные дома напоминали по внешнему виду церкви. Они имели свои ризницы и кладбища, свои фермы, своих учителей и законоведов, свои школы. Чудеса были приписаны арианину Феофилу, люциферианину Григорию из Эльвиры, македонианам в Кизике и донатистам в Африке.

4

Как мог одинокий исследователь найти Истину, или отдельный христианин сохранить Истину среди столь многих конкурирующих учителей? Невзгоды и опасности непорочных людей и Святых показывают нам те трудности; Святой Августин девять лет был манихеем; Святой Василий некоторое время был в восхищении от полуариан; Святой Сульпиций кратковременно отдавал предпочтение пелагианам; Святая Паула слушала оригенистов, а Мелания соглашалась с ними. Однако же, было простое правило, которое направляло каждого к исправлению; и в этом веке, по меньшей мере, никто не мог быть неправ в течение какого-либо длительного времени без его собственной вины. Церковь есть всюду, но она одна; секты есть всюду, но они — многочисленны, независимы и противоречат друг другу. Вселенскость — атрибут Церкви, не присущий сектантам. Верно, что некоторые секты могли бы казаться почти вселенскими по своей распространенности; новатиане или маркиониты были во всех частях Империи; однако же, они имели общего едва ли больше, чем название или общую доктрину или философию, это было универсальным, но различные общины, которые исповедовали их, казалось, не были связаны вместе никакими строгими или определенными узами. Вселенская Церковь могла быть исчезающей или потерянной на время в отдельных странах, или она могла бы быть внешне сравнима с сектами, и похоронена среди них, когда взгляд был ограничен одной точкой, или она могла быть противопоставлена одной или несколькими ересям в различных местах; но оглядев весь orbis terrarum[213], невозможно было ошибиться в том, что остов и что-то единое имелось во владении ее. Вселенская Церковь — царство; ересь — скорее, семейство вместо царства; и как семейство беспрестанно делится и растит ветви, основывая новые дома и распространяя себя в поселениях, каждое из которых столь же независимо, как его первоначальная верхушка, так было и с ересью. Симон Волхв, первый еретик, был Патриархом менадриан, василидиан, валентиниан и всего семейства гностиков; Татиан Ассириец — основатель секты энкратитов, севериан, аквариан, апотактитов и саккофориев. Монтанисты размножились в таскодругитов, пепузитов, артотеритов и квартодециман. Евтихианство в более позднее время дало рождение диоскорианам, гайанитам, феодосианам, агноитам, теопасхистам, акефалам, семидалитам, награнитам, якобитам и другим. Это единая история ереси. Покровительство гражданской власти могло бы на время нейтрализовать закон ее природы, но он снова проявлялся, как только препятствия к этому были устранены. Едва Арианство было лишено церквей в Константинополе и предоставлено самому себе, как оно раскололось в этом самом городе на доротиан, псатириан, куртиан; а евномиане — на феофрониан и евтихиан. Одна четвертая часть донатистов быстро стала максиминианистами; кроме них были рогатиане, примианисты, урбанисты и клавдианисты. Если такова была плодовитость еретического принципа в одном месте, невозможно предположить, что новатиане или маркиониты в Африке или на Востоке чувствовали бы, что обязаны думать или действовать вместе с такими же последователями-сектантами Рима или Константинополя; и большое разнообразие или несогласованность утверждений, которые дошли до нас по поводу принципов этих ересей, возможно, этим и объясняется. Так было и в случае с языческими обрядами, местными или привнесенными, которые ересь наследовала. Духовенство их имело локальные характеристики, они были настолько же независимы теологически, насколько географически они находились рядом друг другом; фанатические сообщества, которые разворачивались в Империи, распадались и формировались снова, если обстоятельства того времени давали к этому повод. Так же было и с ересью: она по самой своей природе была сама себе хозяйкой, свободно изменяющейся, самодостаточной; и, сбросив ярмо Церкви, она вряд ли могла подчиниться какой-либо узурпированной и незаконной власти. Монтанизм и Манихейство могли, пожалуй, в некотором смысле, представлять исключение к этому замечанию.

5

В одном только пункте ереси, по-видимому, во всем мире были единодушны — в их ненависти к Церкви. В то время это можно было считать одной из самых верных и очевидных ее примет. Церковь была тем телом, от которого все секты, какие бы они ни были, отделяли сами себя, говоря о ней враждебно; согласно пророчеству, «Если хозяина дома назвали вельзевулом, не тем ли более домашних его?»[214]. Им не нравилась Церковь, и они боялись ее; они делали все возможное, чтобы преодолеть свои взаимные разногласия, чтобы объединиться против нее. Их преданность действительно была невелика, ибо независимость была законом их бытия; они не могли обойтись без новых ссор, как внутри своей секты, так и друг с другом. «Bellum hæreticorum pax est ecclesiæ»[215] стало пословицей; но они очень желали объединения только против основания, которое было естественным антагонистом всем, и в церковной истории есть различные примеры коалиций, попытки создать которые были сделаны. Мелетиане Африки объединялись с арианами против Святого Афанасия; полуариане Сардикийского Собора переписывались с донатистами Африки; несториане приняли и защитили пелагиан; Аспар, арианский министр Императора Льва, благоволил к монофизитам Египта; якобиты Египта были на стороне мусульман, которые заботились о сохранении доктрины несториан. Так было с самого начала. «Они заключают мир со всеми и повсюду, — сообщает Тертуллиан, — ибо это не имеет для них никакого значения, хотя они придерживаются различных доктрин, им безразлично это до тех пор, пока они тайно замышляют вместе осаду против одного — Истины» [1]. И, несмотря на то, что активное сотрудничество было невозможно, и, по¬-видимому, их важные слова не стоили ничего, но они могли ясно выразить эту их общую ненависть во все времена. Соответственно, у монтанистов вселенские христиане были под названием «плотские», у новатиан — «отступники», у валентиниан — «мирские», у манихеев — «простые», у ариан — «ветхие» [2], у аполлинариан — «человекопоклонники», у оригенистов — «любители плоти» и «скользкие», у несториан — «египтяне», у монофизитов — «халкидониане», у донатистов — «изменники», «грешники» и «служители Антихриста», а Престол Святого Петра — «место мора», у люцифериан Церковь называлась «бордель», «блудница дьявола» и «синагога Сатаны». Таким образом, отличительным признаком Церкви может быть названо, как я уже говорил для самых занятых и самых невежественных, что Церковь была на одной стороне и все остальные — на другой.

6

И все же, как это ни странно, существовал один титул Церкви, совершенно отличный от тех, что были перечислены, это титул чести, который все были согласны дать ей, и этот титул, в отличие от тех оскорбительных эпитетов, показывал еще более точное направление, чтобы помочь занятому и невежественному в определении Церкви; и его использовали Отцы для этой цели. Это было единственным, что секты не только не могли требовать для себя, но и наслаждаться его справедливым обладанием, хотя с тех пор, как было установлено характерное обозначение Церкви в Символе веры, оно, казалось, рождает целую дискуссию между двумя сторонами, участвовавшими в этом. Валаам не мог удержаться от благословения древнего народа Божьего; и весь мир, включая ереси, был непреодолимо вынужден обратиться ко второму выбранному Богом пророческому названию Церкви — «Вселенская». Святой Павел говорит нам, что еретик «осужден самим собой»; и никакого более очевидного свидетеля против сект ранних столетий не было нужно Церкви, чем их собственное свидетельство о противоречии между фактическим положением вещей и их собственным. К сектам, сообщают Отцы, обращаются по имени их основателей или по их местоположению, или согласно их доктрине. Так было это с самого начала: «„Я Павлов“, „я Аполлосов“, „я Кифин“»[216]; но было завещано Церкви, что она не должна иметь никакого господина на земле, и что она должна «и рассеянных чад Божиих собрать воедино»[217]. Ее повседневное имя, которое понимали на рынке и использовали во дворце, которое знал каждый случайный прохожий, и которое признавали государственные эдикты, было Церковь «Вселенская». Это было то самое полное описание Христианства в то время, которое мы с самого начала пытаемся определить. И оно было признано, как таковое, с самого начала; имя или факт подтверждают Святой Игнатий, Святой Иустин, Святой Климент; в Церкви Смирны Святой Ириней, Фодон или другие, Тертуллиан, Ориген, Святой Киприан, Святой Корнелий; Мученики Пионий, Сабина и Асклепиад; Лактанций, Евсевий, Адамантий, Святой Афанасий, Святой Пакиан, Святой Оптат, Святой Епифаний, Святой Кирилл, Святой Василий, Святой Амвросий, Святой Иоанн Златоуст, Святой Иероним, Святой Августин и Факунд. Святой Климент использует это имя в качестве аргумента против гностиков, Святой Августин — против донатистов и манихеев, Святой Иероним — против люцифериан, а Святой Пакиан — против новатиан.

7

Это был аргумент и для получивших образование, и для простаков. Когда Святой Амвросий хотел обратить в свою веру культурный разум Августина, он велел ему изучить книгу Исайи, пророка, как о Мессии, так и о призвании язычников, и о царской власти Церкви. И когда Святой Кирилл давал правило своей толпе новообращенных, он говорил: «Всегда ли ты умеешь, временно проживая в каком-либо городе, выяснять не просто где находится дом Господа (ибо нечестивые секты также пытаются назвать свои прибежища домами Господа), не только где находится Церковь, но где — Вселенская Церковь. Ибо таково особенное имя этого Священного Тела, Матери нас всех, которая является Супругой Господа Иисуса Христа» [3]. «Во Вселенской Церкви, — сообщает Святой Августин манихеям, — не говорят о той чистейшей мудрости, к познанию которой мало кто из духовных людей приходит в этой жизни, чтобы познать ее хотя бы в самой малой степени, как и из людей вообще, без всякого сомнения (для множества христиан самое безопасное не в понимании с быстротой, но в вере с простотой), не говорят там о той мудрости, в существование которой вы не верите во Вселенской Церкви, но есть много других соображений, которых вполне достаточно, чтобы держать меня в ее груди. Меня держит согласие людей и наций, и тот авторитет, который начинался в чудесах, питался надеждой, умножался благодатью и укреплялся возрастом; и та преемственность даже до нынешнего Епископата от Престола Апостола Петра, на чье окормление Господь после Своего Воскресения отдал всех своих овец, наконец, само название Вселенская, которым не беспричинно обладает только эта Церковь между столь многих ересей, это название полученно в таком виде, что все еретики желают называться Вселенскими, однако, любому незнакомцу, который спросил бы, где найти Церковь „Вселенскую“, ни один из них не рискнул бы указать на свой храм или дом. Таким образом, эти самые дорогие узы христианского имени, столь многочисленные, и подобные им, прочно удерживают человека в вере Вселенской Церкви, хотя, по причине медлительности нашего понимания или нашего недостоинства, истина еще не показывает себя в своих самых ясных проявлениях. Но среди вас, не имеющих ни одной из этих причин призвать и удержать меня, я слышу лишь громкие обещания истины, которые, если бы истина была явно осуществлена среди вас, так что не могло бы быть никакой ошибки в этом, она должна была бы быть предпочтена всем тем вещам, которых я придерживаюсь во Вселенской Церкви; но если это только обещание, и оно не осуществляется, никто не может оттолкнуть меня от той веры, которая так сильно и значительно связывает мой ум с христианской религией» [4]. Когда Адимантий спросил своего оппонента-маркионита, как он является христианином, если даже не носит это имя, но называется «из маркионитов», тот возразил: «И к вам обращаются „из Вселенской Церкви“, поэтому вы — не христиане также», но Адимантий ответил: «Если бы мы исповедовали имя человека, вы бы сказали это по существу; но если мы были призваны от всей вселенной, что же плохого в этом?» [5].

8

«Поскольку есть один Бог и один Господь, — говорит Святой Климент, — следовательно, и то, что является наивысшем в почитании, восхваляется на счет того, что оно является единственным, по образцу Единого Принципа. Таким образом, по природе Единого, Церковь, которая едина, обладает целостностью, которую они насильственно разделили во многих ересях. Итак, и по существу, и по идее, и по первому принципу, и по главенству мы называем древнюю Вселенскую Церковь единственной, и в порядке единения одной веры, веры, в соответствии со своими собственными установлениями, или, точнее, с тем единственным заветом в разные времена, который по воле одного Бога и через одного Господа собирает вместе уже посвященных, кого Бог предопределил, зная, что они будут верны, от основания мира … но из ересей некоторые называются от имени человека, такие, как ереси Валентина, Маркиона, Василида (хотя они утверждают, что признают только мнение Матфея, но все Апостолы имели, как одно учение, так и одну традицию), другие ереси получили название из-за их месторасположения, как ператиты, иные — по нации, как фригийцы, иные — по своим действиям, как энкратиты, иные — из-за своих особенных доктрин, как докетисты и гематиты, иные — из-за своих гипотез и того, что они чтили, как каиниты и офиты, иные — из-за своего нечестивого поведения и гнусностей, как те симониане, которых также называют евтихиты» [6]. «Есть и были, — сообщает Святой Иустин, — многие, кто учил неверию и богохульству словом и делом, приходя во имя Иисуса; и мы называем их по именам людей, от которых каждая их доктрина и мнение получили начало … Некоторые называются маркиониты, другие — валентиниане, иные — василидиане, иные — сатурниане» [7]. «Когда люди называют себя фригийцы или новатиане, или валентиниане, или маркиониты, или антропиане, — говорит Лактанций, — или любым другим именем, они прекращают быть христианами, ибо они потеряли имя Христа и приняли человеческие и инордные титулы. Вселенская Церковь — единственная, которая сохраняет истинное поклонение» [8]. «Мы никогда не слышали о петритах или павлитах, или варфоломеитах, или фаддеитах, — сообщает Святой Епифаний, — но с самого начала была одна проповедь всех Апостолов, проповедующих не о себе, но о Господе Иисусе Христе. По этой причине все они дали одно имя Церкви, не свое собственное, но своего Господа Иисуса Христа, с тех пор, как они начали называться христианами сначала в Антохии, в которой была единственная Вселенсквя Церковь, не имевшая ничего, кроме Христа, будучи Церковью христиан, не от христовых, а христиан, Он был Один, они от Него одного стали называться христианами. Никакая, лишь эта Церковь и ее проповедники имеют такую характеристику, как это показано в собственных эпитетах манихеев, симониан, валентиниан и эбионитов» [9]. «Если вы когда-либо услышите, что некие люди, как они говорят, принадлежат Христу, — сообщает Святой Иероним, — называясь не от Господа Иисуса Христа, но от кого-то другого — маркиониты, валентиниане, монтанисты, кампестриане, знайте, что это — не Церковь Христа, но синагога Антихриста» [10].

9

Письма Святого Пакиана к Епископу новатиан Симпрониану требуют более пристального внимания. Последний требует, чтобы ему доказали истинность вселенской веры, не указывая ясно, с какой ее частью он не согласен; и он хвастается, что никогда не находил никого, кто убедил бы его в ее истинности. Святой Пакиан замечает, что есть один пункт, который Симпрониан не может оспорить, и который решает этот вопрос, — само именование «вселенская». Затем он полагает, что Симпрониан возразит, что «у Апостолов ничего не было под названием „вселенский“». Он отвечает: «Пусть будет так [11]; так и должно быть; допустим даже это. Когда после Апостолов ереси вспыхнули и постарались под различными именами разорвать на части и разделить „Голубку“ и „Царицу“ Небесную, разве Апостольский народ не требовал своего собственного имени, чтобы обозначить единство народа, который не был испорчен, чтобы заблуждение некоторых не разорвало на части „непорочную деву“ Божию? Разве не было бы справедливо, чтобы главный руководитель отличался своим особым наименованием? Предположим, что в этот самый день я въехал в многолюдный город. Когда я нашел маркионтов, аполлинариан, катафригиан, новатиан и других, подобных им, которые называет себя христианами, каким именем должен был я приветствовать собрание моей собственной паствы, если бы она не была названа вселенской? … Какое назвать мне имя? Конечно, то, которое прошло через так много веков и не было заимствовано у человека. Название „вселенский“ не звучит ни как Маркион, ни как Апеллес, ни как Монтан, и оно не принимает еретиков за своих авторов».

В своем втором письме, он продолжает: «Конечно, не было никакого дополнительного имени, которое прошло бы через так много веков. И, действительно, я рад за вас, что хотя вы могли предпочесть другое, однако же, вы согласились, что имя, связанное с нами, если бы вы его отрицали, выкрикнула бы вселенная. Но если вы все еще имеете сомнения, давайте помолчим. Мы оба будем тем, кем нас назовут». После упоминания замечания Симпрониана, что, хотя Киприан был Святой, «его люди носят имя апостатических, капитолийских или синедрионских», которые были некоторыми из названий Вселенской Церкви новатианами, Святой Пакиан отвечает: «Спрашивайте, собрат, столетие, и все его годы по порядку, это ли название оставалось за нами; и называли ли иначе людей Киприана, чем вселенскими? Ни одно из этих названий я никогда не слышал». Из этого следовало, что такие наименования являются «насмешками, не именами», и поэтому они невежливы. С другой стороны, по-видимому, Симпрониану не нравилось называться новатианином, хотя он и не мог назвать себя вселенским. «Скажите мне сами, — говорит Святой Пакиан, — как вас называть. Вы отрицаете, что новатиане называются от Новатиана? Навяжите им название, какое бы вам ни понравилось, которое будет всегда за ними. Исследуйте все летописи и доверьтесь многим векам. Вы говорите, что вы „христиане“. Но если я спрашиваю вид секты, вы не будете отрицать, что вы — новатиане … Признайте без обмана, нет никакого зла в названии. Почему же, когда вас так часто спрашивают, вы скрываете это? Почему стыдитесь вы происхождения вашего имени? Когда вы впервые написали мне, я считал вас катафригианином … Вы завидуете моему наименованию и все еще избегаете своего собственного? Подумайте, что есть стыдного в занятии, которое уклоняется от своего собственного наименования».

В третьем письме: «Церковь — Тело Христа. Поистине тело, а не его часть, тело, составленное из многих частей и членов, связанных воедино, как говорил Апостол, „Тело же не из одного члена, но из многих“[218]. Поэтому, Церковь — все тело, сначала уплотненное, а теперь распространяющееся по всему миру, подобно городу, как я понимаю, все части которого объединены, а не как вы, о, новатиане, некоторая малая и дерзкая часть, просто волдырь, который появился и отделился от остального тела … Велико потомство Девы, и без числа детей ее, которыми наполнен весь мир, это подобно тому, как многочисленные рои вечно теснят окруженный ими улей». И он основывает эту характеристику Церкви на пророчествах: «Наконец-то, брат Симпрониан, перестаньте стыдиться быть со многими; наконец-то согласитесь презреть эти пятна нагноения новатиан и эту урезанность вашу; наконец-то посмотрите на паству вселенскую и людей Церкви, распространившихся везде и повсюду… Слышали, что Давид говорил, „я буду петь имени Твоему, Всевышний“[219], и еще, „буду славить Тебя, Господи, между народами“[220], и „Господь возглаголал и призывает землю, от восхода солнца до запада“[221]. Да будет так! Должно ли семя Авраама, которое есть как звезды и песок на побережье без числа, быть удовлетворенным вашей бедностью? … Признайте сейчас, брат, Церковь Божия простерла свою скинию и установила столбы своего полога с правой и с левой стороны; поймите, что „От восхода солнца до запада [да будет] прославляемо имя Господне“»[222].

10

Цитируя эти отрывки, я не доказываю, что существовала доктрина Отцов относительно Церкви в те ранние времена, или, что были сделаны обетования к этому в Священном Писании, но просто констатирую, каково было тогда состояние Церкви относительно различных христианских тел, среди которых она была обнаружена. То, что Отцы были способны выдвигать определенные доктрины, что они могли апеллировать к пророчествам, фактически доказано, ибо, если бы Церковь и единственно Церковь не была везде одним телом, они не могли бы утверждать, что это так. А что касается слова «вселенская», то достаточно того, что Церковь так называлась; этот титул был подтверждающим доказательством и символом того, что даже и в остальном так очевидно, что она, как Святой Пакиан объясняет слово, была всюду единая, тогда как возникающие секты были не едины, но повсюду разделены. Секты могли, действительно, быть повсюду, но они не были в двух местах одинаковы; в каждой местности имелось свое собственное независимое вероисповедание или, по крайней мере, к такому результату они неизбежно и постоянно стремились.

11

Святой Пакиан пишет в Испании, что тот же самый контраст между Церковью и сектантством представлен в Африке на примере донатистов; а Святой Оптат свидетельствует и о деяниях, и о дурной славе, и о глубоких впечатлениях, которые донатисты произвели на всех. Отождествляли ли себя донатисты с истинной Церковью и отсекали ли от себя остальной христианский мир, это не является здесь вопросом, равно как и не меняет того факта, который я хотел бы ясно выявить и признать, что в те древние времена Церковь была тем телом, которое было распространено в orbis terrarum[223], а секты были теми телами, которые являлись локальными или преходящими.

«Что это за единая Церковь, — говорит Святой Оптат, — которую Христос назвал „Голубка“ и „Супруга“? … Она не может находиться среди множества еретиков и раскольников. Если это так, то из этого следует, что она есть лишь в единственном месте. Вы, брат Пармелиан, сказали, что она лишь с вами; если только, может быть, вы не стремитесь требовать для себя особой святости из-за своей гордыни, чтобы там, где вы хотите, там могла быть Церковь, а там, где вы не хотите, ее бы не было. Должна ли она тогда находиться в маленькой части Африки, в углу маленького королевства, среди вас, но не среди нас в другой части Африки? И не в Испании, не в Галлии, не в Италии, где вас нет? И если вы хотите, чтобы она была только среди вас, не в трех провинциях Паннонии, не в Дакии, Мезии, Фракии, Ахайи, Македонии и не во всей Греции, где вас нет? И что вы, возможно, держите ее у себя, не в Понте, Галатии, Каппадокии, Памфилии, Фригии, Киликии, не в трех Сириях, не в обоих Армениях, не во всем Египте, не в Месопотамии, где вас нет? Не среди таких многочисленных островов и других провинций, едва поддающихся учету, где вас нет? Во что превратится тогда значение слова Вселенская, которое дается Церкви, как находящейся в согласии с разумом [12] и распространяющейся повсюду? Ибо если, таким образом, вы по своему желанию сужаете Церковь, если вы забираете у нее все государства и народы, где будет выгода Сына Божия? Где будет то, что Отец так полно предоставил Ему, сказав во втором Псалме, „и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе“[224]? … Вся земля дана Ему вместе с народами, целый мир (orbis) в едином владении Христа» [13].

12

Один африканский писатель, современник Святого Августина, если не сам Святой Августин, перечисляет малые части секты донатистов в Африке и вне ее и спрашивает, можно ли считать, что они исполняют обетование Священного Писания о Церкви. «Предназначено ли Святое Писание только для Церкви Африки или только для кутзупитан, или для жителей холмов Рима, или для дома или родового имения некоей испанской женщины, какое бы доказательство ни исходило от других писаний, что никто, кроме донатистов не владеет Церковью? Если Святое Писание определяет ее для немногих мавров провинций Кесарийских, мы должны направиться к рогатианам, если для некоторых триполитан или жителям Византия и провинций, то максиминианисты достигли ее; если только для Востока, то ее следует искать среди ариан, евномиан, македониан и других, которые могли бы быть там; ибо кто может перечислить всякие ереси каждого народа? Но если Церковь Христова в пророчествах и самых достоверных свидетельствах канонических Евангелий предназначена для всех народов, то, какое бы ни было представлено доказательство, и от какой бы то ни было стороны, когда они говорят: „Вот, здесь Христос, или там“[225], то давайте прислушаемся лучше к голосу нашего Пастыря, если мы его овцы, говорящего нам: „Не верьте“[226]. Ибо не каждый из них находится в том множестве народов, где она находится; но она, которая повсюду, находится там же, где и они» [14].

Наконец, еще раз послушаем самого Святого Августина в той же дискуссии: «Они не общаются с нами, как вы говорите, — замечает он Кресконию, — новатиане, ариане, патрипассиане (модалисты), валентиниане, патрициане, апеллиты, маркиониты, офиты и остальные со святотатственными названиями, скорее, нечестивые паразиты, чем секты. Но где бы они ни находились, там есть и Вселенская Церковь, как и в Африке, где находитесь вы. С другой стороны, ни вас, ни какую-либо другую из этих ересей нельзя найти там, где находится Вселенская Церковь. Такой она предстает, как дерево, чьи ветви простираются над всей землей с богатством своих плодов, и с теми ныне сломанными ветвями, которые не имеют жизненного корня, но лежат и увядают, каждый на своем собственном месте» [15].

13

Можно предположить, что та универсальность, которую Отцы приписывают Вселенской Церкви, заключается в ее апостольском наследовании или в ее Епископате, а также в том, что она была единой, но не потому, что была единым царством или civitas[227] «в единстве с собой», с одним и тем же разумом во всех частях, одним взаимопониманием, одним руководящим принципом, одной организацией, одним вероисповеданием, но потому, что, хотя она и состояла из ряда независимых сообществ, находящихся в противоречии (если так было) друг с другом, даже в разрыве вероисповедания, однако, все эти сообщества обладали законным преемством духовенства, и все управлялись Епископами, Священниками и Дьяконами. Но кто же всерьез будет утверждать, что эти взаимоотношения или эта одинаковость структуры делают два тела одним? Англия и Пруссия — обе монархии; являются ли они поэтому одним королевством? Англия и Соединенные Штаты происходят из одного племени; могут ли они поэтому быть названы одним государством? Англию и Ирландию населяют различные племена, однако, не являются ли они все еще одним королевством? Если единство заключается в Апостольской преемственности, то акт раскола по самой своей природе невозможен; ибо, как никто не может изменить свое происхождение, так никакая Церковь не может отменить тот факт, что ее духовенство имеет прямое происхождение от Апостолов. Либо здесь нет такого греха, как схизма, либо единство не основывается на Епископской модели или на Епископском рукоположении. И это чувствуют современные полемисты, которые вследствие этого вынуждены выдумывать грех и считать грехом раскола не отделение Церкви от Церкви, а вмешательство одной Церкви в дела другой Церкви, как будто местные епархии и епископы со своими ограничениями, какими бы священными они ни были, являются чем-то большим, чем общие церковные порядки и уставы Церкви; а раскол есть грех против сущности Церкви. Таким образом, они растягивают комара и глотают верблюда. Разделение есть раскол, если существует раскол, а не вмешательство. Если вмешательство — это грех, то разделение, которое является его причиной, велико; но там, где разделение — это долг, там не может быть никакого греха во вмешательстве.

14

От такой теории сильно отличается иллюстрация, которую нам представляет Древняя Церковь; истинно, Церковью управляли Епископы, и те Епископы вели преемственность от Апостолов, но это было царство; и так как царство допускает возможность мятежа, то и такая Церковь имела сектантов и раскольников, но не самостоятельные части. Это была огромная организованная ассоциация, соизмеримая с Римской Империей или, скорее, переполняющая ее. Ее Епископы были не просто местными служителями, но обладали квазиэкуменической властью, которая простиралась везде, где можно было найти христианина. «Нет христианина, — говорит Бингхем, — который осмелился бы путешествовать, не взяв с собой доверительные письма от своего епископа, если он вознамерился общаться с христианами Церкви в чужой стране. Таким было замечательное единство в Церкви Вселенской в те дни, и благословенная гармония и согласие ее епископов друг с другом» [16]. Святой Григорий Назианзин называет Святого Киприана универсальным Епископом, «председательствующим», как цитирует Григория тот же автор, «не только в Церкви Карфагена и Африки, но и во всех регионах Запада, а также Востока, Юга и Севера». Это свидетельство единства всего христианского мира; не просто общего происхождения или Апостольского преемства, но и формы управления. Бингхем продолжает: «[Григорий] говорит то же самое об Афанасии; что, будучи поставлен Епископом Александрии, он был поставлен также и Епископом всего мира. Иоанн Златоуст подобным же образом называет Тимофея Епископом Вселенной … Великий Афанасий, когда он возвращался из ссылки, не поколебался рукоположить в духовный сан в нескольких городах, так как он шел через них, хотя они находились не в его родной епархии. И знаменитый Евсевий из Самосата сделал подобное во время гонений Императором Валентом … Епифаний использовал ту же власть и привилегию в подобном случае, рукоположив Павлина, брата Святого Иеронима, сначала во дьякона, а затем во пресвитера в монастыре вне его собственной епархии в Палестине» [17]. В том, что касается учения, еще до Соборов и каких-либо крупномасштабных собраний, Святой Игнатий Антиохийский, направляясь на мученическую смерть в Рим, адресовал письма Церквям вдоль побережья Малой Азии. Святой Ириней, будучи подданным Смирнской Церкви, отправился в Галлию и в Лионе вступил в полемику с ересями Сирии. Престол Святого Ипполита, как если бы он принадлежал ко всем частям orbis terrarum[228], не мог иметь точное месторасположение и по-разному размещается в соседстве с Римом и в Аравии. Осий, испанский Епископ, выносит решение в Александрийской дискуссии. Святой Афанасий, изгнанный из своей Церкви, делает своим домом весь христианский мир от Трира до Эфиопии, и вводит на Западе дисциплину египетского монаха Антония. Святой Иероним родился в Далмации, учился в Константинополе и Александрии, являлся секретарем Святого Дамасия в Риме, а поселился и умер в Палестине. Выше всего был Престол Рима, как таковой, — центр вероучения, равно как и действия, он посещался Отцами и еретиками как трибунал в дискуссии и по древнему обычаю отправлял милостыню бедным христианам всех Церквей Ахайи, Сирии, Палестины, Аравии, Египта и Каппадокии.

15

Кроме того, эта универсальная Церковь была не только единственная, она была, исключительная. Что же касается горячности, с которой христиане Доникейского периода осуждали идолопоклонничество и грехи язычества, и провозглашали наказания, которые будут их последствиями, это хорошо известно и привело к тому, что в языческом мире христиан стали считать «врагами человечества». «Достойно Бог напрягает плеть Своими ударами и наказаниями, — говорит Святой Киприан языческому магистрату, — и если они приносят мало пользы и не обращают людей к Богу всем этим ужасом опустошения, то за пределами темницы пребывает вечное и непрестанное пламя и вечное наказание… Зачем унижаться и склоняться перед ложными богами? Зачем склонять свое бренное тело перед беспомощными идолами и слепленной землей? Зачем пресмыкаться перед смертью, подобно змее, которой вы поклоняетесь? Зачем спешить к погибели дьявола, если его падение — причина вашего падения, а он — ваш спутник? … Уверуйте и живите; вы были нашими гонителями временно; в вечности вы станете спутниками нашей радости» [18]. «Эти жесткие чувства, — говорит Гиббон, — которые были неизвестны в древнем мире, вливают дух горечи в систему любви и гармонии» [19]. Таков, однако, был приговор, вынесенный первыми христианами тем, кто не присоединился к их собственному сообществу; и таким же был приговор их преемников тем, кто жил и умирал в сектах и ересях, которые вышли из Церкви. Тот самый Отец, чье обвинение язычников только что было процитировано, сказал это уже в третьем столетии. «Тот, кто покидает Церковь Христову, — он говорит, — не достигает награды Христовой. Он — чужак, изгой, враг. Тот не может больше считать Бога Отцом, кто не считает Церковь Матерью. Если какой-либо человек был способен уйти, он оставался вне Ноева Ковчега, когда тот человек ушел, он за дверью, он вне Церкви… Какой жертве они верят, что они прославляют, кто они, конкуренты Священников? Если таких людей даже убивали за исповедание христианского имени, то даже их кровью не смывается это пятно. Непостижимый и тяжелый грех раздора не смывается никаким страданием… Не могут оставаться с Богом те, которые отказались быть единомышленниками в Церкви Божией; человек такого рода на самом деле может быть убит, увенчан он быть не может» [20]. И Святой Иоанн Златоуст в следующем столетии находится в согласии с настроением Святого Киприана: «Пусть даже мы совершили десять тысяч славных деяний, и все же, если мы разрежем на куски полноту Церкви, мы понесем наказание не менее мучительное, чем те, которые искалечили Его тело» [21]. Подобным же образом, Святой Августин, по-видимому, считает, что обращение от идолопоклонства к раскольническому общению не приносит никакой пользы. «Те, кто у донатистов крестится, заживляют раны идолопоклонства или неверия, но наносят еще более мучительную рану раскола; ибо идолопоклонников среди народа Божия меч истреблял, а раскольников зияющая земля пожирала» [22]. В другом месте он говорит о «святотатстве раскола, который превосходит все злодеяния» [23]. Святой Оптат также удивляется неуместности отстаивания истинной доктрины донатистом Пармением, потому что «раскольники отрезаны как ветки от лозы и обречены на наказание, и приберегаются как сухое дерево для адского огня» [24]. «Позвольте нам отвращаться от тех, кто достоин отвращения, — говорит Святой Кирилл, — позвольте нам удалять наших братьев и сестер от тех, кто удален от Бога; давайте также скажем Богу со всей смелостью относительно всех еретиков: „Разве я не отвращаюсь от тех, Господи, которые отвращаются от Тебя?“» [25]. «Весьма твердо держитесь и ни в чем не сомневайтесь, — говорит Святой Фульгенций, — что всякий еретик и раскольник, крещенный во имя Отца, Сына и Святого Духа, если только он не соединен со Вселенской Церковью, как бы ни велика была его милостыня, хотя бы он даже ради имени Христа пролил свою кровь, но он не может быть спасен никаким способом» [26]. Отцы основывают эту доктрину на словах Апостола Павла, что даже если мы имеем знание и раздаем наше добро бедным, а тело наше сжигаем, мы ничто без любви [27].

16

Еще одно замечание должно быть сделано, что вселенские учителя, далекие от признания возможности каких-либо церковных отношений между ними и сектантскими Епископами и Священниками, и их людьми, обращаются к последним немедленно, как будто бы тех Епископов не существовало, и призывают их прийти к Церкви индивидуально, без почтения к кому-то еще, потому что это вопрос жизни и смерти. Возьмем, например, донатистов; их церкви в Африке были почти столь же многочисленны, как и Вселенские, и они не имели ничего общего с тем, что им приходилось доказывать в своих спорах со Вселенской Церковью; сам факт их отделения от orbis terrarum[229] был публичной декларацией, простым, достаточным аргументом против них. «Вопрос не о вашем золоте и серебре, — говорит Святой Августин Глорию и другим, — не ваши земли или фермы, и даже не ваше телесное здоровье находятся в опасности, но мы обращаемся к вашим душам о получении вечной жизни и спасении от вечной смерти. Итак, встаньте … вы видите все это, и знаете это, и тяжело вздыхаете над этим; и все же Бог видит, что нет ничего, чтобы удержать вас в таком опасном и святотатственном разделении, если вы лишь преодолеете вашу плотскую привязанность для получения духовного царства и избавите себя от опасения ранить дружбу, которая не будет полезна на Суде Божием, чтобы избежать вечного наказания. Идите, обдумайте это дело, подумайте, что можно сказать в ответ … Никто не вычеркнут из небесного Указа Божиего, никто не вычеркнут из земной Церкви Божией: Он обещал ей, она заполнила весь мир». «Некоторая плотская привязанность, — он говорит своему родственнику Северину, — удерживает вас там, где вы есть … Какая польза от временного здоровья или отношений, если с этим мы пренебрегаем вечным наследием Христа и нашим вечным здоровьем?» «Я прошу, — он говорит Квинту Цецилию Целеру, человеку влиятельному, — чтобы вы более серьезно призывали своих людей к Вселенскому единству в регионе Гиппон». «Почему, — он говорит от лица Церкви для всего донатистского населения, — почему вы открываете ваши уши для слов людей, которые говорят то, что они никогда не могли доказать, и закрываете их для слова Божиего, говоря, „проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе“?»[230]. В другое время он говорит им: «Некоторые из пресвитеров вашей партии послали к нам, чтобы сказать: „Удалитесь от нашей паствы, если только вы не хотите, чтобы мы убивали вас“. Насколько более справедливо мы скажем им: „Нет, делайте что хотите, не удалимся, но придем с миром, не к вашей пастве, но к Его пастве, чьими мы все являемся; а если вы не хотите и далеки от примирения с нами, то лучше удалитесь от Стад, за которые Христос пролил Свою Кровь“». «Я призываю вас ради Христа, — он говорит проконсулу, — ожидая ответа, чтобы понуждать нежно и доброжелательно всех ваших людей в районе Синиса или Гиппона к вероисповеданию Вселенской Церкви». Он издает обращение к донатистам в другое время, чтобы информировать их об опровержении доктрин их Епископов на собрании. «Кто бы, — он говорит, — ни отделился от Вселенской Церкви, как бы ни думал он, что похвально живет этим преступлением только, что он отделяется от единства Христа, он не должен иметь жизни вечной, лишь гнев Бога останется на нем». «Пусть они верят Вселенской Церкви, — он пишет некоторым новообращенным об их друзьях, которые были все еще в ереси, — то есть, Церкви, рассеянной во всем мире; правильнее мнение Священного Писания о ней, чем то, что человеческие языки выражают словами в клевете». Идея воздействия на донатистов как на единый организм и через их Епископов, по-видимому, не приходила в голову Святому Августину вообще [28].

17

В целом, у нас есть основания сказать, что, если в наши дни существует форма Христианства, отличающаяся тщательной организацией и вытекающей из этого силой, если она распространена по всему миру, если она отличается ревностным следованием своему собственному вероучению, если она нетерпима к тому, что она считает заблуждением, если она вовлечена в непрерывную войну со всеми другими организациями, называемыми христианскими, если она и только она называется «Вселенской» (Католической) миром, и даже именно этими организациями, и если она делает многое, оправдывая свой титул; если она называет их еретиками и предупреждает их о будущих несчастьях, и призывает их одного за другим прийти к себе, игнорируя все другие связи; и если у тех, с другой стороны, она называется обольстителем, блудницей, отступником, Антихристом, дьяволом; если, как бы сильно они ни отличались друг от друга, она считается их общим врагом; если они стараются объединиться вместе против нее и не могут; если они лишь локальные; если они беспрестанно разделяются и разваливаются, а она остается единой; если они погибают одна за другой и создают путь для новых сект, и те разваливаются так же, а она остается прежней; такая описанная выше форма Христианства не отличается от исторического Христианства, как оно предстает перед нами в Никейскую эпоху.

Примечания

1. De Præscr. Hær. 41, Oxf. Tr.

2. [chronitai.]

3. Cat. xviii. 26.

4. Contr. Ep. Manich. 5.

5. Origen, Opp. t. i. p. 809.

6. Strom. vii. 17.

7. Tryph. 35.

8. Instit. 4. 30.

9. Hær. 42. p. 366.

10. In Lucif. fin.

11. Используется оксфордский перевод.

12. Разумно, очевидно, упоминание государственного гражданского служащего называемого общепринято Католикос или Рационалис.

13. Ad. Parm. ii. init.

14. De Unit. Eccles. 6.

15. Contr. Cresc. iv. 75, also iii. 77.

16. Antiq. ii. 4, § 5.

17. Antiq. 5, § 3. [Бингхем, очевидно, в этой цитате косвенно отвечает на католический аргумент о Верховенстве Римского Папы, происходящий от титула и действий, приписанных ему в древности; но этот аргумент кумулятивный по характеру, так как является частью целого тела доказательства; и есть, кроме того, огромная разница между риторическим рассуждением и соборной формулировкой, как на Халкидонском Соборе.]

18. Ad Demetr. 4, &c. Oxf. Tr.

19. Hist. ch. xv.

20. De Unit. 5, 12.

21. Chrys. in Eph. iv.

22. De Baptism. i. 10.

23. С. Ep. Parm. i. 7.

24. De Schism. Donat. i. 10.

25. Cat. xvi. 10.

26. De Fid. ad Petr. 39. [82.]

27. [Конечно, эта важная истина не должна быть взята отдельно от слов Римского Папы Пия IX по поводу непобедимого невежества: «Notum nobis vobisque est, eos, qui invincibili circa sanctisimam nostram religionem ignorantiâ laborant, quique naturalem legem ejusque præcepta in omnium cordibus a Deo insculpta sedulo servantes, ac Deo obedire parati, honestam rectamque vitam agunt, posse, divinæ lucis et gratiæ operante virtute, æternam consequi vitam, cùm Deus, qui omnium mentes, animos, cogitationes, habitusque planè intuetur, scrutatur et noscit, pro summâ suâ bonitate et clementia, minimè patiatur quempiam æternis puniri supplicis, qui voluntariæ culpæ reatum non habeat»]

28. Epp. 43, 52, 57, 76, 105, 112, 141, 144.

§ 3. Церковь пятого и шестого столетий

Покровительство первых христианских императоров Арианству, принятие его варварами, пришедшими к власти, последующее изгнание всякой ереси за пределы Империи, а затем еще и Монофизитство в Египте и части Сирии, изменили в некоторой степени положение Церкви, и это требует нашего дальнейшего внимания. Церковь все еще была телом во владении или в приближении к владению всем orbis terrarum[231]; но она была не просто смешана с сектантами, как мы рассматривали в более ранние периоды, скорее, она располагалось между большими расколами или рядом с ними. Та обширная ассоциация, которая существовала, и только она существовала с самого начала, которую идентифицировали все стороны с Христианством, которая всегда людьми и законами называлась Вселенская, приобрела теперь различные формы, сосредоточилась больше в одних точках своей обширной территории, чем в других. Она обладала целыми королевствами, почти не имея конкурентов, а другие территории теряла частично или целиком, временно или навсегда, то тут, то там ей мешали внешние препятствия, и она бросала вызов ереси, в определенной форме и в целом, из чужих земель и при поддержке светской власти. Таким образом, не говоря уже об Арианстве Восточной Империи в IV веке, весь Запад был охвачен той же ересью в V веке; и почти вся Азия к востоку от Евфрата, насколько она была ранее христианской, была захвачена в последующие столетия несторианами; в то время как монофизиты владели почти всем Египтом, а иногда и всей Восточной Церковью. Я думаю, что называть Арианство, Несторианство и Евтихианство ересями или отождествить современную Католическую Церковь с Христианством — это не просто предположение. Теперь давайте рассмотрим взаимоотношения Христианства и ереси в этих обстоятельствах.

1. Арианство готов

1

Ни одна ересь не начиналась с большей жестокости или более внезапного успеха, чем арианская, и она представляет еще более удивительное проявление этих характеристик среди варваров, чем в цивилизованном мире. Даже среди греков она показала миссионерский дух. Феофил в царствование Констанция ввел эту ересь как доминирующую не без некоторых многообещающих результатов у сабеев Аравийского полуострова; при императоре Валенте епископ готов Вульфила стал апостолом целого племени. Он преподавал арианскую доктрину, которую он, к несчастью, узнал при Имперском Дворе, сначала пастухам-мезиоготам, которые, в отличие от других ветвей их рода, умножились в горах Мезии без военных и религиозных триумфов. Затем в эту ересь были обращены вестготы, кем именно — не сообщается. Это одна из странных черт в истории этого огромного семейства язычников, что они так инстинктивно подхватили, так страстно распространяли и так яростно поддерживали ересь, которая возбуждала в Империи, за исключением Константинополя, мало интереса у людей. Говорят, что вестготы были обращены под влиянием Валента, но Валент правил всего четырнадцать лет, а варварское население, которое было принято в Империю, составляло почти миллион человек. Так же трудно проследить, как ересь была передана от них к другим варварским племенам. Гиббон, по-видимому, полагает, что вестготы действовали как миссионеры в своих хищнических войнах от Фракии до Пиренеев. Но как бы то ни было, успех в войнах и обращение в Арианство остготов, аланов, свевов, вандалов и бургундцев стали неотъемлемой частью событий истории того времени, и к концу пятого столетия ересь была принята вестготами во Франции и Испании, свевами — в Португалии, вандалами — в Африке, остготами — в Италии. Какое-то время титул Вселенская при применения его к Церкви казался неправильным, ибо она не только была погребена под этим множеством еретиков, но эта ересь была единой и поддерживала один и тот же отличительный принцип, будь то в Карфагене, Севилье, Тулузе или Равенне.

2

Нельзя предположить, что эти северные воины достигли какой-то высшей степени духовного развития, но они понимали свою собственную религию достаточно, чтобы ненавидеть Вселенскую, а их епископы были достаточно образованы, чтобы вести споры для ее распространения. Они утверждали, что исповедуют веру Арминия[232], установив Крещение с измененным порядком слов и повторно крестя вселенских христиан, которых они привлекали в свою секту. Нужно добавить, что какой бы ни была их жестокость или тирания, как готы, так и вандалы были нравственными людьми и посрамляли вселенских христиан, которых они изгоняли. «Какую пользу может принести нам прерогатива религиозного имени, — говорит Сальвиан, — если мы называем себя вселенскими, хвастаем своей правильной верой, насмехаемся над готами и вандалами, упрекая их еретическим именем, пока мы сами живем в еретическом зле?» [1]. Варвары были целомудренны, воздержанны, справедливы и набожны; король вестготов Теодорих отправлялся каждое утро со своими домашними слугами в часовню, где проводили богослужение священники-ариане; и известен один пример поражения вестготского войска имперскими войсками в воскресенье, когда вместо подготовки к битве в этот день они были заняты религиозными богослужениями [2]. Многие из их принцев были людьми больших способностей, как оба Теодориха, Эйрих и Леовигильд.

3

Успешные воители, воодушевленные фанатическим духом религии, не были удовлетворены просто исповеданием своей собственной веры; они продолжали действовать, чтобы поставить своих священников в религиозных учреждениях, которые они находили, и чтобы направить ожесточенное преследование против побежденных вселенских христиан. Дикая жестокость вандалов короля Гунериха в Африке во много раз увеличилась; Испания была местом действия неоднократных гонений; Сицилия тоже имела своих Мучеников. По сравнению с этими чудовищными вещами было лишь пустяком ограбление вселенских христиан, их церквей и сокровищ их усыпальниц. Земли, неприкосновенность и сфера полномочий, которые Императоры предоставляли Вселенской Церкви в Африке, были теперь переданы духовенству завоевателей; и во времена Императора Флавия Велизария вселенские Епископы были сокращены до менее чем трети от их первоначального количества. В Испании, как и в Африке, Епископы были смещены со своих Престолов, церкви были уничтожены, кладбища осквернены, мощи Мучеников разграблены. Когда это было возможно, вселенские христиане скрывали реликвии в пещерах, сохраняя вечную память о Мучениках в этих временных тайниках [3]. И были осуществлены повторные грабежи собственности Церкви. Леовигильд применил [4] эти сокровища частично для усиления великолепия своего трона, частично для государственных дел. В другие времена арианское духовенство само должно было быть получателем награбленного, ибо, когда Хильдеберт, франк, был доставлен в Испанию при жестокостях, осуществляемых христианской (вселенской) Королевой готов, которая была его сестрой, он забрал с собой из церквей ариан, как Святой Григорий Турский сообщает нам, шестьдесят чаш, пятнадцать дискосов, двадцать ларцов, в которых хранилось Евангелие, и все это было из чистого золота и украшено драгоценными камнями [5].

4

Во Франции и в Италии господство еретической власти было много менее угнетающим; король Теодорих, остгот, властвовавший от Альп до Сицилии, до завершения своего долгого царствования проявлял достаточную терпимость к вселенским христианам. Он уважал их собственность, позволял, чтобы их церкви и священные места оставались в их руках, и имел почти своими придворными некоторых из их выдающихся Епископов, с тех пор известных как Святые, это были Святой Цезарий из Арля и Святой Епифаний из Павии. Однако же, он привлек в страну новое население, преданное Арианству, или, как мы сейчас говорим, новую Церковь. «Его поход, — сообщает Гиббон [6], — следует рассматривать как эмиграцию целого племени, жены и дети готов, их пожилые родители и самое ценное имущество были тщательно перевезены; и можно составить некоторое представление об обилии багажа, который теперь следовал за лагерем, когда он потерял две тысячи повозок, которые поддерживали единственное выступление в войне в Эпире». Для своих солдат он назначил треть земель Италии, где варварские семейства обосновались со своими рабами и скотом. Первоначальное число вандалов, завоевателей Африки, было лишь пятьдесят тысяч человек, но военные поселенцы Италии вскоре достигли двухсот тысяч человек, что, согласно подсчетам, предпринятым тем же автором где-то в другом месте, подразумевает население в миллион жителей. Самое меньшее, что можно было ожидать, — это то, что арианское господство, установившееся на всей территории Италии, обеспечит достаточное прославление арианского вероисповедания, и мы слышим об арианах, имеющих Церковь даже в Риме [7]. Господство лангобардов на севере Италии сменилось господством готов-ариан, подобных их предшественникам, но без их веротерпимости. Духовенство, которое они привезли с собой, по-видимому, претендовало на свою долю во владении храмами [8] Вселенской Церкви; и хотя Двор был обращен в Христианство в течение тридцати лет, многие города в Италии были в течение некоторого времени обеспокоены присутствием еретических епископов [9]. Господство Арианства во Франции продолжалось в течение восьмидесяти лет, в Испании — более ста восьмидесяти, в Африке — более ста, около ста лет — в Италии. Эти периоды не были одновременны, но простираются, в целом, от начала пятого до конца шестого столетия.

5

Следует ожидать, что это продолжительное господство заблуждения не имело ни малейшей тенденции лишить древнюю Западную Церковь титула Вселенская; и нет нужды приводить доказательства факта, который так очевиден. Ариане, похоже, никогда не претендовали на название «вселенские». Еще более поразительно, что вселенские христиане в течение этого периода имели дополнительное название — «римские». Об этом есть много свидетельств в историях Святых Григория Турского, Виктора Витенского и испанских Соборов. Так, Святой Григорий упоминает о Теодегизиле, готском короле Португалии, выражающем свою недоверчивость к чуду, говоря: «Это от характера римских (ибо, поясняет автор, „они называют людей нашей религии римскими“), а не от власти Бога» [10]. «Ересь везде является врагом вселенских христиан», — говорит тот же Святой Григорий в другом месте. И он продолжает, иллюстрируя это рассказом о «вселенской женщине», у которой был муж-еретик, к которому, по его словам, приходил «пресвитер нашей истинно Вселенской религии», которого муж усадил за стол со своим арианским пресвитером, «потому что могли бы быть священники каждой религии» в их доме сразу. Когда они ели, муж сказал арианину: «Давайте мы немного посмеемся над этим пресвитером римлян» [11]. Арианин граф Гомачер захватил земли Вселенской Церкви города Агда во Франции и был поражен лихорадкой; после своего выздоровления по молитвам вселенского Епископа, он сожалел о претензиях на их земли, заметив: «Что теперь эти римские будут говорить? Что моя лихорадка возникла из-за захвата их земель» [12]. Когда вандал Теодорих хотел убить вселенского христианина Армогаста после невозможности пытать его из-за ереси, его пресвитер отговорил его, сказав «как бы римские не начали называть его Мучеником» [13].

6

Название «римский» имело два значения; одно, которое охотно напрашивается, — использование его в противоположность слову «варварский» и обозначающему веру Римской Империи, другое — в противоположность слову «греческий», встречающемуся в Посланиях Святого Павла. В этом смысле слово естественнее использовали бы сами римские, чем другие. Поэтому Сальвиан считает, что «почти все римские — большие грешники, чем варвары» [14]; и он упоминает о «римских еретиках, которых неисчислимое множество» [15], подразумевая еретиков в пределах Римской Империи. А вот Святой Григорий Великий сетует, что он «стал Епископом Ломбардии, а не Рима» [16]. А Евагрий, упоминая даже о Восточной Церкви, противопоставляет «римлян и варваров» [17] в своем рассказе о Святом Симеоне; и в более позднее время, и даже до сего дня, Фракия, части Дакии и Малой Азии получают свое название от Рима. Подобным образом, мы находим сирийских авторов, иногда упоминающих о религии римлян, иногда — греков [18], как о синонимах.

7

Но слово «римский», конечно, содержит также упоминание о вере и вероисповедании Римского Престола. В этом смысле Император Феодосий в своем письме к Акакию из Верии противопоставляет его Несторианству, которое существовало в пределах Римской Империи так же, как и Вселенская Церковь; в продолжение дискуссии, начатой этой ересью, он увещевает его и других, чтобы показать себя «одобренными священниками Римской религии» [19]. Кроме того, когда благородные лигурийцы уговаривали арианина Императора Рицимера прийти к соглашению с префектом Флавием Антемием, ортодоксальным представителем греческого Императора [20], они предложили отправить к нему как посла Святого Епифания, человека, «чья жизнь почтенна для каждого вселенского христианина и римлянина, и как минимум, дружелюбного в глазах греков, если он заслуживает того, чтобы видеть его» [21]. Нужно вспомнить также, что испанские и африканские Церкви фактически были в самом близком единении с Римским Престолом в то время, и что это взаимодействие показывало очевидные церковные различия между ними и их соперниками арианами. Главной причиной преследования Гунерихом африканских вселенских христиан, по-видимому, была их связь с их братьями за морем [22], на которую он смотрел с подозрением как на представляющую чужеземную власть на его территории. Ранее он издал эдикт, обращающийся к Епископам «Homoüsian»[233] (ибо в этом случае он не назвал их Вселенскими), чтобы они встретились с его Епископами в Карфагене и провели переговоры по поводу веры, чтобы «их собрания для обольщения христианских душ не могли проводиться в провинциях вандалов» [23]. На это приглашение Епископ Евгений Карфагенский ответил, что все заморские Епископы вселенского вероисповедания должны быть вызваны «отдельно, потому что это — вопрос для всего мира, а не специально для африканских провинций», что «они не могли ручаться за вопросы веры, нарушающие universitatis assensu[234]»; Гунерих ответил, что если бы Епископ Евгений сделал его властелином orbis terrarum[235], он исполнил бы его просьбу. Это побудило Епископа Евгения сказать, что вселенская вера есть «единственно правильная вера», что король должен написать своим союзникам за границей, если он желает узнать это подробнее, и что он непосредственно написал бы своим братьям иностранным Епископам, которые, как он говорит, «могут помочь нам в представлении перед вами истинной веры, общей для них и для нас, и особенно Римской Церкви, которая является главой всех Церквей». Кроме того, африканские Епископы в своем изгнании на Сардинию, в количестве шестидесяти человек, вместе со Святым Фульгенцием во главе, цитируют с одобрением слова Римского Папы Гормизда о том, что они придерживаются «точки зрения свободы воли и божественной благодати, которую Римская, то есть, Вселенская Церковь поддерживает и сохраняет» [24]. Кроме того, Испанская Церковь во время гонений находилась под надзором Папского викария [25], его обязанностью было препятствовать всем посягательствам на «апостольские декреты или пределы Святых Отцов» по всей стране.

8

Ассоцоация Католицизма с Престолом Рима не было нововведением той эпохи. Император Грациан в четвертом столетии приказал возвратить захваченные арианами храмы Церкви, [не тем, кто держал «Вселенскую веру» или «Никейский Символ веры», или были «в вероисповедании с orbis terrarium»[236]], а тем, «которые выбрали вероисповедание Дамасия» [26], правившего в то время Папы Римского. Существовало также правило Святого Иеронима, притом, хорошо известная цитата. Написав против Руфина Аквилейского, который упоминал о «нашей вере», он говорит: «Что он подразумевает под „своей верой“? Ту веру, которая является силой Римской Церкви? Или ту, которая включает значительное количество Оригенизма? Если он отвечает, „римскую“, то мы — вселенские, которые не заимствовали ничего из заблуждений Оригена; но если оригеновское богохульство было его верой, то, обвиняя меня в непоследовательности, он доказывает, что он еретик» [27]. Другой отрывок уже процитированный, еще более точен по существу, потому что он был написан по случаю раскола. Раздоры в Антиохии поставили Вселенскую Церковь в весьма затруднительное положение; на престоле было два Епископа, один от Востока, другой от Египта и Запада. С кем же из них было «Католическое вероисповедание»? Святой Иероним не имеет никакого сомнения на этот счет, Святому Дамасию он пишет: «С тех пор, как Восток разрывает на части одежду Господа, по этой причине я должен советоваться с Престолом Петра и с той Верой, которую прославляют уста Апостола … Хотя ваше величие ужасает меня, все же ваша доброта привлекает меня. У Священника я испрашиваю спасения страдающего, у Пастыря — защиты овец. Давайте говорить без обид, я не ищу высоты Рима, я говорю с преемником Рыбака и последователем Креста. Я не следую ни за кем, кроме моего повелителя Христа, связанного в вероисповедании с твоим блаженством, то есть, с Престолом Петра. На этом камне Церковь построена, я знаю. Кто бы ни должен был вкушать Агнца за пределами этого Дома, есть нечестивец … Я не знаю Виталия» (аполлинарианина), «Мелетия я отвергаю, я не знаю Павлина. Кто не собирает с тобой, тот расточает; то есть тот, кто не от Христа, тот от Антихриста» [28]. Кроме того, «древний авторитет монахов, живущих повсюду, восстает против меня; я тем временем объявляю во всеуслышание, что если кто-то присоединился к кафедре Петра, то он со мной» [29].

9

Здесь было то, что может считаться dignus vindice nodus[237], Церковь была разделенной, и требовался третейский судья. Подобный случай имел место в Африке, в дискуссии с донатистами. Четыреста епископов, хотя это был только один регион, составляли пятую часть всего Епископата христианского мира и могли бы показаться слишком большим числом для раскола, и вообще слишком большим числом, чтобы быть отрезанными от Божьего наследия простым большинством, даже если бы оно было подавляющим. Святой Августин, к тому же, который так часто апеллировал к orbis terrarum[238], иногда пользовался более точным критерием. Он сообщает неким донатистам, которым он пишет, что Вселенский Епископ Карфагена «смог создать маяк для огромного множества своих врагов, когда он решил сам присоединиться к Римской Церкви, в которой всегда процветало главенство Апостольского Престола для других земель, откуда благая весть прибыла в саму Африку» [30].

Таким образом, есть веские основания для объяснения готского и арианского использования слова «римский», когда оно применено к Католической Церкви и вере относительно чего-либо за пределами настоящей связи с Империей, на которую напали варвары; также «римский», несомненно, не было самым очевидным словом, которое бы означало вселенскую веру в устах людей, которые приняли свою ересь от Римского Императора и Двора, и которые открыто заявили свое доверие великому Латинскому Собору в городе Арминиуме.

10

Как четвертое столетие явило нам Вселенскую Церковь во внешнем аспекте, находящуюся в центре множества сект, всех врагов своих, так в пятом и шестом веках мы видим на Западе ту же Церковь под гнетом сильного, широко распространившегося раскольнического вероисповедания. И ересь тогда уже не являлась внутренним врагом Церкви, она имела свое собственное основание и выступала против Церкви, хотя располагалась на той же самой территории и являлась более или менее организованной, и ее уже нельзя было так быстро опровергнуть простым указанием на вселенскость Церкви.

2. Несториане

1

Церкви Сирии и Малой Азии представляли собой самую интеллектуальную часть раннего Христианства. И хотя Александрия была единственной столицей большого региона и вмещала философию целого Патриархата, но Сирия изобиловала богатыми и роскошными городами, построенными Селевкидами, где искусства и школы Греции имели большие возможности для развития. В определенный период, в первые двести лет, как некоторые полагают, в Александрии находился единственный Престол, так же, как и единственная школа Египта, тогда как в Сирии было несколько мелких Епархий, каждая из которых имела сначала собственную церковную власть, а после возвышения авторитета Патриархальной власти, каждая из них получила Епископов, но не от Престола Антиохии, а от их собственного Митрополита. В Сирии христианские школы были частными, это обстоятельство определило как разнообразие религиозных мнений в этих школах, так и неосторожность в их выражении, а в Египте единственная Катехизическая школа была частью Церкви, и ее Епископ мог не признать Оригена из-за тех же его предположений, которые развивались и созревали безнаказанно в Сирии.

2

Но непосредственным источником того изобилия ереси, которое является несчастьем древней Сирийской Церкви, была знаменитая Экзегетическая школа. История этой Школы суммируется из многих противоположных фактов. С одной стороны, эта Школа внесла большой вклад в буквальную и критическую интерпретацию Священного Писания, а с другой стороны, она дала основание сначала ереси Ария, а затем ереси Нестория. Если требуется дополнительное доказательство взаимосвязанности неортодоксальности и библейской критики в ту эпоху, оно может быть найдено в том, что вскоре после совместного существования в Сирии, они были объединены Феодором Гераклейским, называемым так из-за места своего рождения и своего Епископства; он был талантливым комментатором Священного Писания и активным врагом Святого Афанасия, хотя фракийцы не были связаны ничем, кроме сочувствия, с Патриархатом Антиохии.

Школа Антиохии возвысилась в середине третьего века; но нет никаких свидетельств, чтобы можно было определить, являлась ли она местным учреждением или, что вероятнее, характеризовала направление или метод общего Сирийского обучения. Дорофей — один из ее самых ранних светил; он известен как еврей, ученый, также как и комментатор Священных текстов, и он был учителем Евсевия Кесарийского. Лукиан, ученик печально известного Павла Самосатского, находившийся в отделении от Церкви в течение правления трех Епископов, впоследствии стал Мучеником, он был автором нового издания Септуагинты, но среди его учеников были первые учителя Арианства. Евсевий Кесарийский, Астерий, называемый Софист, и Евсевий Эмесский, ариане периода Никейского Собора, а также Диодор, рьяный противник Арианства, но учитель Феодора Мопсуецкого, — все они выходцы из Экзегетической школы. Святой Иоанн Златоуст и Феодорит Кирский, оба сирийцы и бывшие ученики Диодора, приняли буквальную интерпретацию, но сохранили ее от злоупотреблений. Но один из наиболее значительных богословов Школы Феодор Мопсуетский, учитель Нестория, который уже был заслуженно ранее упомянут, и который со своими произведениями, с произведениями Феодорита против Святого Кирилла и письмом, написанным Ивой, Епископом из Эдессы, к Марису, Епископу в Персии, был осужден Пятым Вселенским Собором. Епископ Ива Эдесский был переводчиком книг Феодора и Диодора на сирийский язык, а Епископ Марис Ардаширский — на персидский [31]; и таким образом, они стали непосредственными орудиями в формировании большой школы Несторианства и Несторианской Церкви в более отдаленной Азии.

Около десяти тысяч трактатов Феодора были написаны ради распространения знаний среди Церквей Месопотамии, Адиабены, Вавилонии и соседних стран. Он был назван теми Церквями совершенным «Толкователем», и его интерпретация, в конечном счете, и стала настоящим вероисповеданием несторианского сообщества. «Доктрина всех наших Восточных Церквей, — сообщает их Собор под руководством Патриарха Марабаса, — основывается на Никейском Символе веры, лишь в разъяснении Священных Писаний мы следуем за Святым Феодором». «Мы должны во что бы то ни стало сохранить неизменность интерпретации великого Толкователя, — сообщает Собор при Сабарисе, — если кто-либо каким-либо образом воспротивится им или будет думать иначе, тот будет предан анафеме» [32]. Никто с тех пор, как появилось Христианство, кроме Оригена и Святого Августина, не оказал такого огромного литературного влияния на своих собратьев, как Феодор [33].

3

Сирийская Школа с самого начала обладала очень заметными характеристиками, которых она не утратила, когда пришла в другие страны и заговорила на незнакомых языках. Комментарии Феодора на Священное Писание кажутся ясными, естественными, методичными, уместными и логически точными. «Во всей Западной Арабийи, — сообщает Ленгерке, то есть, в Сирии, — был лишь один метод рассмотрения экзегетик или доктрин — практический» [34]. Таким образом, Евсевий Кесарийский, как полемист или комментатор, обычно является автором смысла и суждения; и его следует отнести к Сирийской школе, хотя он и не настолько сильно отражает ее характер, чтобы исключить мистическую интерпретацию или отрицать устное вдохновение Священного Писания. Кроме того, мы видим у Святого Иоанна Златоуста прямое, простое обращение к священному тексту и целенаправленное применение его к предметам и лицам; а Феодорит имеет в большом количестве методы мышления и рассуждения, которые без какой-либо большой неуместности могут быть названы английскими. Кроме того, Святой Кирилл Иерусалимский, хотя и не воздерживается от аллегорий, отражает характер своей Школы через то большое внимание, которое он уделяет изучению Священного Писания, и, я могу добавить, некоторыми особенностями своего стиля, которые оценит и современный читатель.

4

Было бы замечательно, если бы дух Сирийской теологии всегда находился в руках таких людей, как Святой Кирилл, Святой Иоанн Златоуст и Феодорит; но у Феодора Мопсуетского, даже у Диодора перед ним, он развивался в тех заблуждениях, которые возникли у Павла Самосатского. Поскольку его внимание было, главным образом, направлено на изучение священных текстов, в его интерпретации Священного Писания и проявился еретический характер; аллегория может быть сделана инструментом для уклонения от доктрины Священного Писания, однако критика может быть с большей эффективностью обращена к разрушению вероучения и Священного Писания вместе взятых. Феодор был склонен к установлению буквального смысла предмета, в этом никакой ошибки быть не может, но это привело его, конечно, к еврейскому тексту вместо Септуагинты, а также к еврейским комментаторам. Еврейские комментаторы, естественно, говорили о событиях и объектах, не относящихся к евангельским, как об исполнении пророчеств, и, когда это было возможно, пророческий смысл заменяли этическим. Восьмая глава Притч перестала иметь христианский смысл, потому что, как Феодор настаивал, автор книги получил не дар пророчества, а дар мудрости. Песнопения должны были теперь интерпретироваться в буквальном смысле; и тогда оставался совсем небольшой и неизбежный шаг к исключению книги из Канона. Книга Иова также признавалась им исторической; однако, неужели это была всего лишь драма язычника? Он также отказался от книг Хроник и Ездры и, как ни странно, от Послания Святого Иакова, хотя оно и содержалось в версии перевода Пешито его Церкви. Он отрицал, что Псалмы 22 и 69 [21 и 68] имеют отношение к нашему Господу, наоборот он ограничил Мессианские отрывки всей книги до четырех, из которых в восьмом Псалме были первый, а в сорок пятом [44] второй. Остальные он объяснил о Езекии и Зоровавеле, не отрицая, что они могут быть приспособлены к евангельскому смыслу [35]. Он объяснил слова Святого Фомы, «Господь мой и Бог мой»[239] как восклицание радости, а слова нашего Господа «примите Духа Святого»[240] как ожидание дня Пятидесятницы. Как и следовало ожидать, он отрицал устное вдохновение Священного Писания. Также он считал, что потоп не покрывал землю, и, как и некоторые другие до него, он был неортодоксален в учении о Первородном грехе и отрицал вечность наказания.

5

Настаивая, что истинным значением Священного Писания является не отражение Божественного Разума, но замысел человеческого вдохновения, Феодор был вынужден полагать не только, что смысл был один для каждого текста, но и что он был единственным в контексте; какой предмет сочинения был в одном стихе, такой же должен быть и в следующем, и если Псалом был историческим или пророческим в своем начале, то он является таким до конца. Даже та полнота смысла, утонченность мышления, деликатная многогранность чувств и чуткая сдержанность или благоговейная внушаемость, которую демонстрируют поэты, по-видимому, были исключены из его идеи священного сочинения. Соответственно, если Псалом содержал выдержки, которые не могли быть применены к Господу, то из этого следовало, что этот Псалом должным образом не имеет отношения к Нему вообще, кроме как по приспособлению. Такова, по крайней мере, доктрина Космы, писателя школы Феодора, который на этом основании отвергает двадцать второй, шестьдесят девятый и другие псалмы и ограничивает Мессианские Псалмы вторым, восьмым, сорок пятым и сто десятым. «Давид, — он говорит, — не сделал пригодным для служителей то, что надлежало для Господа Иисуса Христа [36]; то, что было надлежащим для Господа, он говорил о Господе, а то, что было надлежащим для служителей — о служителях» [37]. Соответственно, двадцать второй Псалом не мог должным образом указывать на Христа, потому что в начале его упоминается «Verba delictorum meorum»[241]. Из этой доктрины вытекает замечательное следствие, что как Христос должен был быть отделен от Его Святых, так и Святые должны были быть отделены от Христа; и им было сделано опровержение доктрины почитания Святых, хотя в данном варианте оно не получило развития у несториан. Но в этом опровержении скрыто содержится более серьезное следствие, и это не что иное, как Несторианская ересь, то есть, что человеческая природа нашего Господа не так глубоко включена в Его Божественную Личность, чтобы Его братья по плоти могли быть связаны с образом единого Христа. Здесь Святой Иоанн Златоуст по существу противоречит доктрине Феодора, несмотря на то, что тот был его соучеником и другом [38], также противоречат ей и Святой Ефрем, хотя он также сириец [39], и Святой Василий [40].

6

Следует добавить еще одну особенность Сирийской школы, если рассматривать ее как независимую от Нестория: как она стремилась к отделению Божественной Личности Христа от Его человеческого начала, так она стремилась и объяснить Его Божественное Присутствие в священных элементах. Эрнести, по-видимому, считает эту школу, говоря современным языком, Сакраменталистской; и, конечно, некоторые из наиболее убедительных свидетельств, приводимых современниками против Католического учения о Евхаристии, взяты у авторов, связанных с этой школой, таких, как вышеупомянутый Святой Иоанн Златоуст с Посланием к Псевдо-Кесарию, Феодорит с «Эранистом» и Факунд. Такой же взгляд на Евхаристию, по крайней мере, в некоторых частях своих сочинений отчасти выражает и Ориген, чьи формулировки по поводу Воплощения также склоняются к тому, что стало впоследствии Несторианством. К ним можно добавить и Евсевия [41], который, будучи весьма далек от этой ереси, был выпускником Сирийской школы. Формулировки более поздних авторов Несторианства были такого же характера [42]. Таков характер того богословия Феодора, которое пришло из Киликии и Антиохии сначала в Эдессу, а затем в Низибию.

7

Эдесса, метрополия Месопотамии, оставалась восточным городом до третьего века, когда Каракалла сделал ее Римской колонией [43]. Ее положение на границе двух империй придавало ей большое церковное значение, как каналу, по которому богословие Рима и Греции передавалось сообществу христиан, живущих в презрении и гонениях посреди до сих пор еще языческого мира. Здесь располагались различные школы; по-видимому, это были Греческие школы, где античность изучалась также, как и богословие, где первоначально обучался Евсевий Эмесский [44], и где, возможно, преподавал Протоген [45]. Кроме того, существовали и Сирийские школы, в которых совместно учились язычники и христиане. Развитие родного языка было особенной задачей учителей этих школ, начиная со времени Веспасиана, и, таким образом, чистый и изысканный диалект получил название эдесского [46]. В Эдессе же Святой Ефрем создал свою собственную Сирийскую школу, которая существовала еще долго после его смерти; и там же была знаменитая персидская христианская школа, которой руководил Епископ Марис Ардаширский, уже упоминавшийся как переводчик Феодора на персидский язык [47]. Даже во времена предшественника Епископа Ивы на Престоле (до 435 г. н. э.) Несторианство этой персидской школы было так печально известно, что Раббула, Епископ Эдесский, изгнал ее учителей и ученых [48]; и они, ища убежище в стране, которая смогла бы быть названа их собственной, ввели ересь в Церквях, подвластных персидскому царю.

8

Кое-что следует сказать относительно этих Церквей, хотя о них мало известно, если не считать того факта, который сам по себе представляет немалую ценность, что они пережили два гонения со стороны языческого правительства в четвертом и пятом столетиях. Еще в конце II века сохранилось одно свидетельство о том, что в Парфии, Мидии, Персии и Бактрии были христиане, которые «не были побеждены злыми законами и обычаями» [49]. В начале четвертого столетия Епископ Персии посетил Никейский Собор, и примерно в то время Христианство проповедовалось и наполняло почти всю Ассирию [50]. Монашество было введено там еще до середины четвертого столетия, а вскоре после этого началось то страшное гонение, от которого пострадали шестнадцать тысяч христиан. Гонения длились тридцать лет, и проповедь Христианства возобновилась только в конце столетия. Второе преследование длилось, по меньшей мере, еще тридцать лет, в то самое время, когда в Империи происходили несторианские смуты. Подобные испытания показывают, как многолюдность Церквей в тех краях, так и их крепкую веру, а также число Престолов там, ибо сохранились имена двадцати семи епископов, которые пострадали в тех гонениях. Один из них был арестован вместе с шестнадцатью священниками, девятью дьяконами, не считая монахов и монахинь его Епархии, другой с двадцатью восемью спутниками, церковнослужителями или постоянными прихожанами, третий с сотней церковнослужителей различных рангов, четвертый — со ста двадцатью восемью, пятый — со своим заместителем и двумястами пятьюдесятью священнослужителями. Такова была Церковь, освященная кровью столь многих Мучеников, которая немедленно после этого славного исповедания веры пала жертвой богословия Феодора, и которая в течение ряда веков проявляла свою силу, когда она уже утратила чистую ортодоксальность Святых.

9

Члены Персидской школы, изгнанные из Эдессы Раббулой, нашли широкое поле для своей деятельности под властью языческого правительства, у которого они нашли убежище. Персидские монархи, часто запрещавшие эдиктом (Примечание 51) общение подвластной им Церкви со странами Запада, охотно покровительствовали изгнанникам, чье вероисповедание было средством борьбы со Вселенской Церковью. Варсума, самый энергичный из изгнанников, был помещен на Престол митрополита Низибии, где также была устроена школа беглецов под председательством другого члена их партии, в то время как Марис был возвышен до Престола Ардашира. Первенство в этой Церкви с раннего периода принадлежало Престолу города Селевкия в Вавилонии. Католикос — это титул, присваиваемый его временному владельцу, также как и Персидскому Архиепископу, как настоящему заместителю Патриарха Антиохии, и он происходил, по-видимому, от так называемого императорского достоинства, обозначавшего их функции в качестве Прокураторов или чиновников для руководства регионами, в которых они находились. Акакий, еще один член Эдесской партии, был помещен на этот главный Престол и страдал, если он не мог продвинуть нововведения Варсумы. Метод, с помощью которого последний производил те меры, был описан его врагом. «Варсума, обвиняемый Бабаем I, Католикосом, перед царем Фирузом, прошептал: „Эти люди исповедуют веру римлян и являются их шпионами. Дайте мне полномочия, чтобы арестовать их“» [52]. Говорят, что таким образом Варсума добился смерти Бабая, и Акакий стал его преемником. Когда меньшинство стало сопротивляться [53] развитию ереси, последовало гонение. Монофизитские авторитеты утверждают, что смерть семи тысяч семисот вселенских христиан была ценой отделения халдейских Церквей от христианского мира [54]. Их потеря была компенсирована в глазах Правительства множеством несторианских беглецов, которые стекались в Персию из Империи, многие из них были трудолюбивыми ремесленниками, искавшими страну, где их собственная религия была бы в расцвете.

10

Эта религия была основана, как мы уже рассмотрели, на буквальной интерпретации Священного Писания, главным учителем ее был Феодор. Ее учение официально известно под названием Несторианство; оно основано на приписывании человеческой, равно как и Божественной Личности, нашему Господу, оно проявилось в отрицании титула «Матери Божией» или [Theotokos] для Благословенной Марии. Относительно Личности нашего Господа этот вопрос стал дискуссионным, и эта дискуссия навсегда усложнила предмет и сделала спор похожим на игру слов. Коренные сирийцы делали различие между словами «Персона», и «Prosopon» по-гречески; они допускали, что существует один Prosopon или Parsopa, как они это назвали, и они считали, что были две Персоны. Если спросить, что они подразумевали под словом parsopa, то ответ, по-видимому, будет таков: они взяли это слово просто в смысле характера или аспекта, значения, похожего на греческое prosopon, и абсолютно неуместного в качестве гарантии ортодоксальности. Из этого следует, кроме того, что поскольку аспект вещи есть ее впечатление на созерцателя, то личность, которой они приписывали единство, должна была быть заложена в человеческой природе Христа, а не в Его Божественной Природе. Но это едва ли важно, несмотря на преследование ереси в этих пределах. Далее относительно фразы «Матерь Божия», то они отвергли ее как не относящуюся к Писанию; они считали, что Святая Мария — Мать человека Христа, а не Слова, и они укрепляли себя Никейским Символом веры, в котором никакой подобный титул не приписан ей.

11

Какой бы ни была непохожей на правду или правдоподобной их оригинальная догма, нет ничего непонятного в развитии ее доктрины или практики. Первым актом изгнанников из Эдессы, когда они получили власть в халдейском сообществе, была отмена безбрачия духовенства, или, по словам Гиббона, разрешение «открытых и многократных бракосочетаний священников, епископов и даже самого патриарха». Варсума, великое орудие изменения религии, был первым, кто подал пример нового обычая, и даже, как пишут несторианские авторы, женился на монахине [55]. На Соборах, проходивших в Селевкии и в других местах, он обнародовал Канон, согласно которому епископы и священники могли вступать в брак и заменять новыми своих жен всякий раз, как теряли их. Католикос, который сменил Акакия, дошел до того, что Канон распространил и на Монахов, то есть, он уничтожил Монашество; и два его преемника воспользовались этой свободой и, как известно, имели детей. Однако впоследствии было установлено ограничение для Католикоса и для Епископата.

12

Таковы были обстоятельства и таковы принципы, под действием которых Престол Селевкии стал Римом Востока. С течением времени Католикос принял более высокий и независимый титул Патриарха Вавилонского; и хотя Селевкия была заменена на Ктесифон и Багдад [56], наименование Вавилонского было сохранено от начала до конца. Во времена халифов он возглавлял до двадцати пяти архиепископов; это вероисповедание широко распространилось от Китая до Иерусалима, и число его последователей с монофизитами, как говорят, превосходило число последователей Греческой и Латинской Церквей вместе взятых. Несториане, по-видимому, не желали, подобно новатианам, называться по имени своего основателя [57], хотя они признавали, что это имя пристало к ним; можно привести один пример того, как они самонадеянно назвали себя вселенскими [58], но ничто не указывает на то, что это название было дано им другими.

«Со времени завоевания Персии, — сообщает Гиббон, — они несли свое духовное оружие на Север, Восток и Юг, и простота Евангелия была ими оформлена и разукрашена цветами сирийского богословия. В шестом столетии, по свидетельству одного несторианского путешественника, Христианство успешно проповедовалось бактрийцам, гуннам, персам, индийским народам, персо-армянам, мидийцам и эламитам, варварские Церкви от Персии до Каспийского моря были почти бесконечны, и их новая вера отличалась количеством и святостью их монахов и мучеников. Малабарское побережье и острова Индийского океана Сокотра и Цейлон были заселены все возрастающим множеством христиан, а епископы и духовенство тех изолированных регионов получали свое рукоположение от Католикоса Вавилона. В последующие века рвение несториан перешагнуло пределы, которые ограничивали амбиции и любопытство, как греков, так и персов. Миссионеры Балха и Самарканда без опасения пускались в странствие в Тартар, и проникали в долины Имауса и на берега Селенги» [59].

3. Монофизиты

1

Евтихий был Архимандритом, Аббатом Монастыря в пригороде Константинополя; он был незаурядным человеком семидесяти лет, и уже в течение тридцати лет был Аббатом к моменту своего неуместного вступления в церковную историю. Он был другом и соратником Святого Кирилла Александрийского и незадолго до того принимал участие в деле против Ивы, Епископа Эдессы, чье имя упоминалось выше в связи с несторианами. В течение некоторого времени он занимался преподаванием доктрины о Воплощении, которое он действительно считал не чем иным, как учением Святого Кирилла в своей полемике с Несторием, но которое другие осуждали как ересь в противоположной крайности и как подтверждение Аполлинарианства. Этот вопрос был поставлен на Константинопольском Соборе под председательством Патриарха Флавиана в 448 году; и собравшиеся Епископы осудили Евтихия за то, что он придерживался учения об Одной, а не о Двух Природах во Христе.

2

Едва ли необходимо для нашей настоящей цели выяснять точно, что он имел в виду, ибо по этому поводу было много споров, отчасти из-за путаницы, возникшей между ним и его преемниками, отчасти из-за нерешительности или двусмысленности, которые обычно сопутствуют вероисповеданиям еретиков. Если здесь следует сказать о самой доктрине Евтихия, с которой дискуссия и началась, то позволим всему сказанному быть заключенным в два положения: во-первых, в утверждении, что «перед Воплощением были две природы, после него — объединенная одна», или что наш Господь был от двух природ, но не в двух; во-вторых, что Его плоть не была одной субстанции с нашей, то есть, она была не из субстанции Благословенной Девы. Из этих двух пунктов, он, казалось готов отказаться от второго, но твердо придерживался первого. Но вернемся к Константинопольскому Собору.

В своем исследовании Евтихий допускал, что Святая Дева была единосущна с нами, и что «наш Бог был воплощен от нее»; но он не мог допустить, что Он был поэтому, как человек, единосущен с нами, его идея, очевидно, состояла в том, что союз с Божеством изменил то, что иначе было бы человеческой природой. Однако когда на него оказали давление, он сказал, что, хотя вплоть до этого дня он не позволял себе обсуждать природу Христа или утверждать, что «тело Бога есть тело человека, хотя оно и было человеческим», все же он допустит, если ему будет приказано, единосущие нашего Господа с нами. На это Флавиан заметил, что «Собор не вводит никаких новшеств, но декларирует веру Отцов». Однако Евтихий твердо придерживался своего второго положения, что Господь наш имел только одну природу после Воплощения: когда ему было предложено Вселенское учение, он ответил, «Давайте читать Святого Афанасия; вы не найдете ничего подобного у него».

Затем последовал для Евтихия приговор, который подписали двадцать два Епископа и двадцать три Аббата [60]; среди первых подписавших были Флавиан Константинопольский, митрополит Василий Селевкийский в Исаврии, митрополиты Амасии в Понте и Марцианополиса в Мезии, и Епископ острова Кос, посланник Римского Папы в Константинополе.

3

Евтихий обратился к Римскому Папе, Святому Льву, который, сначала выслушав, принял участие в его деле. Он написал Флавиану, что, «судя по высказываниям Евтихия, тот не увидел справедливости в том, что он был отделен от общения с Церковью». «Пошлите поэтому, — он продолжал, — какого-либо подходящего человека, чтобы он представил нам полный отчет о том, что произошло, и позволил нам понять, в чем заключается новое заблуждение». Святой Флавиан, который вел себя с большой сдержанностью во время всего слушания дела, не имел больших трудностей в урегулировании спора перед Римским Папой в истинном свете.

Евтихия поддерживал Имперский Двор и Диоскор, Патриарх Александрии; поэтому в Константинополе никак не удавалось урегулировать этот спор. Следующим летом был созван Собор в Эфесе, где двадцать лет назад состоялся Третий Вселенский Собор против Нестория. На него прибыли шестьдесят митрополитов, по десять от каждой из больших частей Востока; всего Епископов собралось сто тридцать пять [61]. Диоскор был назначен Председателем, и было объявлено, что темой собрания является урегулирование вопроса о вере, который возник между Флавианом и Евтихием. Святой Лев, совершенно не удовлетворенный этой мерой, тем не менее, послал своих легатов, но с намерением, как их комиссия заявила, и письмом, которое он адресовал Собору, «осудить ересь и принять Евтихия в общение, если он откажется от нее». Его легаты занимали первое место после Диоскора перед другими Патриархами. Папа также написал в это время свой знаменитый трактат «О воплощении Господа против Нестория» в письме, адресованном Флавиану.

События, которые последовали, носили столь бурный характер, что Собор потерпел неудачу и впоследствии получил название Latrocinium или «Разбойничий собор». Евтихий был с честью оправдан, и его доктрина была признана; но собравшиеся Отцы проявили нерасторопность и не сместили Святого Флавиана. Диоскора сопровождало множество монахов, яростных ревнителей монофизитской доктрины из Сирии и Египта, готовых к действию силой. Они ворвались в Церковь с криком; Флавиан был брошен на пол и затоптан; он получил телесные повреждения, от которых умер на третий день. Легаты Римского Папы избежали подписания, как могли, а Епископов заставили подписать чистый лист, который впоследствии заполнился осуждением Флавиана. Этот грубый произвол, однако, сопутствовал принятию вероисповедания Евтихия, и это, по-видимому, было добровольным актом собравшихся Отцов. Дело закончилось тем, что Диоскор отлучил от Церкви Папу, а Император выпустил эдикт, где одобрил решения Собора.

4

Прежде, чем продолжить повествование, позвольте ненадолго нам сделать паузу, чтобы рассмотреть подробнее то, что нами уже описано. Зрелый безупречный человек, друг одного Святого и великий защитник веры от ереси своего времени, находится в убеждении и поддерживает доктрину, которую он объявляет истинным учением, тем, которое этот Святой преподавал в оппозиции к ереси. Чтобы доказать это, он и его сподвижники ссылаются непосредственно на слова Святого Кирилла; Евстафий из Берит цитирует его в Эфесе следующим образом: «Мы не должны представлять себе две природы, но одну природу воплощенного Слова» [62]. Более того, им кажется, что Святой Кирилл был призван к ответу именно за эту фразу, и он апеллировал более одного раза к цитате, которая сохранилась, как он цитирует ее, в работе Святого Афанасия [63]. Подлинна ли оспариваемая цитата — очень сомнительно, но это не столь важно, ибо фразы, которые содержат эти идеи, также приписываются Святым Кириллом и другим Отцам, и обычно они были допускаемы и Вселенскими христианами, как и Святым Флавианом, низложившим Евтихия, и были косвенно приняты самим Халкидонским Собором.

5

Но Евтихий не просто настаивал на какой-то фразе, он апеллировал к Отцам ради своей доктрины в целом. «Я читал благословенного Кирилла и Святых Отцов, и Святого Афанасия, — он говорит в Константинополе, — они говорили о „двух природах до их объединения“, но „после объединения“ они говорили „лишь одна“» [64]. В своем письме к Святому Льву, он апеллирует, в частности, к Римскому Папе Юлию, Римскому Папе Феликсу, Святому Григорию Чудотворцу, Святому Григорию Назианзину, Святому Василию, Аттику и Святому Проклу. Конечно, он не апеллировал к ним безоговорочно, как должно быть теперь замечено, он допускал, что они могут ошибаться, и возможно, ошиблись в своих выражениях, но даже из того, что было сказано, ясно, что против него не могло быть единого мнения, как это теперь принято понимать. Также несомненно, что, хотя слово «природа» применяется к человечеству Христа Святым Амвросием, Святым Григорием Назианзиным и другими, в целом, оно по какой-то причине не употребляется предыдущими Отцами, так, Святой Афанасий использует слова «человечество», «плоть», «человек», «устроение» там, где бы более поздний автор использовал слово «природа», и то же истинно относительно Святого Хилария [65]. Подобным же образом, Афанасьевский Символ веры, написанный, как предполагается, примерно за двадцать лет до этого апеллирования к нему Евтихия, не содержит слово «природа». И многое можно было бы сказать о правдоподобности защиты, которую Евтихий, по-видимому, создал для своего учения, опираясь на историю и документы Церкви.

6

Далее Евтихий заявил о сердечном признании им декретов Соборов в Никее и Эфесе, а его сподвижники апеллировали к последнему из этих Соборов и к предшествующим Отцам, доказывая, что ничего не может быть добавлено в Символ веры. «Я, — он говорит Святому Льву, — даже от своих старцев так понял, и с самого детства так был наставлен, как и священный Вселенский Собор в Никее из трехсот восемнадцати весьма уважаемых Епископов, который установил веру, которую священный Собор в Эфесе поддержал и определил снова как единственную веру; и я никогда не понимал ее иначе, только как правильную, или только как истинную предписанную ортодоксальную веру». Он говорит на Latrocinium: «Когда я объявил, что моя вера соответствует решению Никейского Собора, подтверждена в Эфесе, они потребовали, чтобы я добавил ней несколько слов, и я, опасаясь действовать вопреки Декретам первого Собора в Эфесе и Никейского Собора, предлагаю, чтобы ваш священный Собор ознакомился с ними, так как я готов подчиниться тому, что вы одобрите» [66]. Диоскор ставит вопрос более твердо: «Мы слышали, — он говорит, — что этот Собор» в Эфесе, «постановил, что, если кто-либо утверждает или высказывает мнение о чем-либо, или поднимают какой-либо вопрос после установления Символа веры, ранее сформулированного» в Никее, «он должен быть осужден» [67]. Примечательно, что Собор Эфеса, который установил это правило, сам санкционировал Theotocos[242], дополнение к букве первоначальной веры, возможно, более значительное, чем любое другое до или после него.

7

Далее Евтихий апеллировал к Священному Писанию и отрицал, что там признается у нашего Господа человеческая природа; и эта апелляция обязала его впоследствии отказаться от безусловного согласия с Собором и Отцами, хотя он так уверенно заявлял об этом в другое время. Против него было выдвинуто то, что Никейский Собор сам ввел небиблейские термины в Символ веры. «Я никогда не находил в Священном Писании, — сказал он, по словам одного из Священников, который был отправлен к нему, — что есть две природы». Я отвечал, что «никакого единосущия (Homoüsion[243] Никеи) также не найдено в Священном Писании, но только у Святых Отцов, которые хорошо понимали Писание и верно толковали его» [68]. Поэтому, в другой раз о нем сообщили, что «он заявил о своей готовности согласиться с Исповеданием Веры, сделанным Святыми Отцами Соборов Никеи и Эфеса, и он берет на себя обязательство присоединиться к их интерпретации. Однако если у них был какой-нибудь случайный промах или ошибка в каких-либо высказываниях, которые они сделали, он их не порицал бы и не принимал бы, но только исследовал бы Священное Писание, как более верное, чем толкования его Отцами; что после Воплощения Бога Слова … он поклонялся одной Природе … что доктрина, что наш Господь Иисус Христос из Двух Природ лично соединенных, это то, что он узнал из толкований Святых Отцов; он также не принимал, если что-либо читал у некоторых авторов, [иного] содержания, потому что Священное Писание, как он говорил, было лучше, чем учение Отцов» [69]. Эта апелляция к Священному Писанию напомнит нам то, что недавно было сказано относительно школы Феодора в истории Несторианства, а также требования ариан к Святому Авиту Вьеннскому перед королем готов [70]. Это также было характерной чертой ереси в предшествующий период. Святой Хиларий приводит ряд примеров из истории Маркела, Фотина, Савелия, Монтана и Манеса, затем он добавляет: «Они все апеллируют к Священному Писанию без смысла Священного Писания и исповедуют веру без веры» [71].

8

Latrocinium, тем не менее, тиранизируемый Диоскором в деле Святого Флавиана, безусловно, оправдал Евтихия и принял его учение канонически и, как кажется, с совершенным почтением, хотя изменения на Халкидонском Соборе и последующие изменения на Востоке делают вопросом малозначимым это их решение. Акты Константинопольского Собора были прочитаны Отцам Latrocinium; когда они дошли до той части, где Евсевий, Епископ из Дорилеи, обвинитель Евтихия, спросил его, признал ли он Две Природы после Воплощения и единосущность по плоти, отцы прервали чтения: «Долой Евсевия; сожгите его; сожгите его живьем; разрежьте его надвое; как он разделял, так пусть и он сам разделится» [72]. По-видимому, Собор был единодушен, за исключением легатов Римского Папы, в том, чтобы принять Евтихия; более полное решение трудно себе вообразить.

Правда, все сохранившееся ныне число подписей — сто восемь, и оно может показаться ничтожным по сравнению более чем с тысячей Престолов на Востоке; но присутствие на Соборах всегда носило представительский характер. Всего Престолов Востока и Запада было около восемнадцати сотен, однако же, Второй Вселенский Собор посетили только полторы сотни, что есть лишь двенадцатая часть от всего количества; Третий Собор посетили около двух сотен или девятая часть; Никейский Собор насчитывал триста восемнадцать епископов. Кроме того, когда мы просматриваем имена подписавшихся под Синодальным решением, мы находим, что заблуждение или неправильное представление, или пристрастность, к которой это великое преступление должно быть отнесено, не было каким-то частным явлением, но повсеместным грехом Епископов в каждом Патриархате и каждой школе Востока. Три из четырех патриархов поддерживали ересиарха, а четвертый сомневался. Из них Домн, Патриарх Антиохии, и Ювеналий, Епископ Иерусалима, оправдали его на основании признания им веры Никеи и Эфеса. Домн был человеком честным, с чистейшим характером и последователем Святого Евсевия, но непостоянным в данном случае и неблагоразумным на прежних ступенях своей карьеры. Диоскор, вспыльчивый и безнравственный человек, каким он показал себя, был архидиаконом у Святого Кирилла; его поддерживали те Церкви, которые так благородно поддерживали своего патриарха Афанасия в великом конфликте с Арием. Эти трое из четырех патриархов были поддержаны Экзархами Эфеса и Кесарии в Каппадокии; и все они, также как Домн и Ювеналий, поддерживались, в свою очередь, подчиненными им митрополитами. Даже Престолы, находившиеся под влиянием Константинополя, который был оставшимся шестым разделением Востока, поддержали Евтихия. Мы находим среди подписей для его оправдания подписи Епископов Диррахия, Гераклеи в Македонии, Мессины в Пелопонесе, Севастии в Армении, Тарса, Дамаска, Бейрута, Бостры в Аравии, Амиды в Месопотамии, Химерии в Осроене, Вавилона, Арсинои в Египте, и Кирены. Епископы Палестины, Македонии и Ахайи, где острый глаз Святого Афанасия обнаружил неверную доктрину в зачатке, пока Аполлинарианство еще формировалось; и все они были фактическими приверженцами Евтихия. Другой Варсума, сирийский Аббат, не знавший греческого языка, присутствовал на Latrocinium как представитель монахов своей страны, из которых он сформировал силу, материальную или духовную, из множества силачей, и которых на этом постыдном собрании он подбодрил к убийству Святого Флавиана.

9

Таким было положение Восточного христианского мира в 449 году; ересь, апеллируя к Отцам, к Символу веры и, самое главное, к Священному Писанию, была принята общим Собором, признавшим себя Вселенским, как истина в лице своего проповедника. Если бы Восток мог определить вопрос веры независимо от Запада, то, конечно, Монофизитская ересь утвердилась бы как Апостольская истина во всех его провинциях от Македонии до Египта.

Было время в истории Христианства, когда Афанасий был один против всего мира, а весь мир был против Афанасия. Нужда и стесненность Церкви были велики, и один человек был воздвигнут для ее избавления. В этой иной и новой настоятельной потребности кто был предназначенный защитник Церкви, кто не мог потерпеть неудачу? Откуда он пришел, и каково было его имя? Он пришел с предзнаменованием победы, которую даже Афанасий не мог одержать; это был Лев, Епископ Рима.

10

Предзнаменованием Папе Льву успеха, которого даже Афанасий не имел, было то, что он занимал место Святого Петра и был наследником его прерогатив. В самом начале дискуссии Святой Петр Хрисолог призывал к серьезному размышлению самого Евтихия о высказываниях, которые уже цитировались: «Я увещеваю вас, мой почтенный брат, — он сказал, — во всем подчиниться тому, что написано благословенным Папой Римским; ибо Святой Петр, который находится и председательствует на своем собственном Престоле, дает истинную веру тем, кто ищет ее» [73]. Этот голос пришел из Равенны, и сейчас, после Latrocinium он был эхом возвращен из глубин Сирии, наученной Феодоритом. «Этот всесвятейший Престол, — он говорит в письме к одному из легатов Римского Папы, — имеет служение возглавлять ([hegemonian]) все Церкви мира по многим причинам; и он выше всех других, потому что остался свободным от еретической испорченности вероисповедания, и ни одно из неортодоксальных мнений не осело на нем, но он сохранил апостольскую незапятнанную благодать» [74]. И третье свидетельство в поддержку веры в тот самый тяжелый момент было получено от Императорского Двора Запада. «Мы обязаны, — сообщает Валентиниан Императору Восточной Римской Империи, — сохранить в неприкосновенности в наше время прерогативу особого почтения к блаженному Апостолу Петру, чтобы самый благословенный Епископ Рима, который с древности поставлен над всем духовенством ([kata panton[244]]), имел положение и возможность оценивать веру и священников» [75]. Сам Папа Лев не испытывал недостатка в «доверии», которое он «получил от благословенного Петра, главы Апостолов, что он имеет полномочия защитить истину для мира в Церкви» [76]. Поэтому Папа Лев организует Халкидонский Собор, которым он спас Восток от смертельной ереси.

11

Собор начался 8-го октября 451 года, и на нем присутствовало большее количество Епископов, чем на любом Соборе до или после него; некоторые говорили о шестистах тридцати. Из них только четверо прибыли с Запада, два римских легата и двое из Африки [77].

Слушания Собора открыли легаты Римского Папы, которые сообщили, что они имеют попечение от Епископа Рима, «который является главой всех Церквей», и требуют, чтобы Диоскор не присутствовал на том основании, что «он осмелился провести Собор без полномочий Апостольского Престола, что никогда не соответствовало обычаю, также как и не было законным» [78]. Это было немедленно позволено им.

Следующим актом Собора было предоставление признания Феодориту, который был отлучен на Latrocinium. Имперские чиновники настаивали на его принятии, на том основании, что «святейший Архиепископ Лев восстановил его в епископском служении, а благочестивый Император приказал поддержать его на священном Соборе» [79].

Вскоре против Диоскора было выдвинуто обвинение, что, хотя легаты представили Latrocinium письмо от Римского Папы, оно не было зачитано. Диоскор признал не только такой факт, но и его уместность, лишь сослался в оправдание на то, что он дважды тщетно приказывал его зачитать.

В ходе чтения Актов Latrocinium и Константинопольского Собора ряд Епископов отдалились от Диоскора и определили себя в противоположную партию. Когда Петр, Епископ Коринфа, пересек границу, восточные христиане, к которым он присоединился, закричали: «Петр думает так же, как и Петр; ортодоксальный Епископ, добро пожаловать».

12

На втором заседании Собора обязанностью Отцов было подготовить исповедание веры, осуждающей ересь. С этой целью была сформирована комиссия, и был оглашен Никейский и Константинопольский Символ веры, а затем некоторые из посланий Святого Кирилла, и наконец, Трактат Святого Льва, который был предан замалчиванию на Latrocinium. Некоторое обсуждение последовало на последний из этих документов, но, в конце концов, Епископы воскликнули: «Это вера Отцов; это вера Апостолов; мы все верим так; это ортодоксальная вера; анафема тому, кто не верит так; так говорил Петр через Льва; так учили Апостолы». Затем последовали чтения других Отцов, а затем было предоставлено несколько дней для частных бесед, прежде чем составить исповедание веры, которое должно было исправить неортодоксальность Latrocinium. Во время этого перерыва Диоскор был судим и осужден; приговор был вынесен ему легатами Римского Папы и выглядел таким образом: «Святейший Архиепископ Рима Лев через нас и этот настоящий Собор с Апостолом Святым Петром, который является Камнем и основанием Вселенской Церкви и ортодоксальной веры, отрешает его от епископского достоинства и всякого священнического служения».

На четвертом заседании Собора вопрос определения веры был поднят снова, но Собор не достиг ничего нового, что не было бы принято в определениях трех предыдущих Вселенских Соборов; не было добавлено и то, что требовал Папа Лев. Сто шестьдесят Епископов, однако, подписали его Трактат.

13

На пятом заседании Собора этот вопрос был поднят еще раз, и своего рода определение веры стало результатом трудов комиссии, и оно было принято подавляющим большинством участников Собора. Епископы объявили во всеуслышание: «Мы все удовлетворены определением, это — вера Отцов, анафема тому, кто думает иначе, изгоните несториан». Когда появились возражающие, Анатолий, новый Патриарх Константинополя, спросил: «Разве не все вчера согласились с определением веры?» На что Епископы ответили: «Все согласились; мы не верим иначе; это — Вера Отцов; пусть будет записано, что Святая Мария — Матерь Божия, пусть это будет добавлено в Символ веры; удалите несториан» [80]. Возражающими были легаты Римского Папы, поддерживаемые некоторыми восточными христианами; эти прозорливые, твердолобые латиняне прекрасно понимали, что является истинным выражением ортодоксальной доктрины в условиях чрезвычайного положения существующей ереси. Им было поручено побудить Собор принять декларацию о том, что Христос был не только «от», но и «в» двух природах. Но они не вступали в спор по этому поводу, а привели более понятный аргумент: если Отцы не согласятся с письмом благословенного Епископа Льва, они покинут Собор и отправятся домой. Имперские чиновники присоединились к легатам. Собор, однако, упорствовал: «Каждый одобрил это определение, пусть оно будет подписано; тот, кто отказывается его одобрить — еретик». Они даже стали ссылаться на Божественное вдохновение. Чиновники спросили, получили ли они Трактат Святого Льва, они ответили, что они подписали его, но что они не смогут ввести его содержание в их определение веры. «Мы ни за какое другое определение, — говорили они, — нет в этом необходимости».

14

Несмотря на это легаты Римского Папы достигли своей цели, благодаря поддержке Императора Марциана, который был преемником Императора Феодосия II. Новая комиссия была создана под угрозой того, что если те будут сопротивляться, то Собор нужно будет переместить на Запад. Несколько голосов было поднято против этой меры; были повторные выкрики против группы латинян: «Они — несториане; пусть они отправляются в Рим». Имперские чиновники протестовали, «Диоскор заявил: „Из двух природ“, Лев говорит: „Две природы“, за которым из них вы будете следовать, за Львом или за Диоскором?» На их ответ «Лев», они продолжали: «Хорошо, тогда добавим определение, согласно суждению святейшего Льва». Ничто более не было сказано. Комиссия немедленно приступила к работе и через некоторое время вернулась к собранию с таким определением, как требовал Римский Папа. После изложения Никео-Константинопольского Символа веры, заметили: «Этот Символ веры был достаточен для совершенного исповедания религии, но враги истины изобрели новые формулировки», и поэтому он развивается, чтобы выражать веру более явно. Когда это читалось, все Епископы воскликнули: «Это вера Отцов; мы все следуем за ней». И таким образом, эта дискуссия закончилась раз и навсегда.

Собор после своего окончания обратился с письмом к Святому Льву; в нем Отцы признают его «назначенным истолкователем голоса Благословенного Петра», [81] (с упоминанием вероисповедания Святого Петра в Мф.16.) и говорят о нем как об «том самом, которому Спаситель поручил заботу о Виноградной Лозе».

15

Таков внешний аспект тех процессов, посредством которых вселенская вера была установлена в христианском мире против монофизитов. То, что определение, переданное на Халкидонский Собор, — Апостольская Истина, однажды установленная Святыми, должно быть воспринято наиболее твердо, благодаря вере в то господствующее Провидение, которое по особому обетованию распространяется на дела Церкви. Более того, то, что это определение находится в простом соответствии с верой Святого Афанасия, Святого Григория Назианзина и всех остальных Отцов, будет все более очевидно для изучающего богословие, по мере того, как он будет знакомиться с их трудами, но историческое значение Собора таково, что формулу, которую Символ веры не содержал, которую Отцы единодушно не видели, и которую некоторые выдающиеся Святые почти вероятно оппонировали бы, которую весь Восток отвергал не единожды, но дважды, патриарх за патриархом, митрополит за митрополитом, сначала устами свыше сотни, затем устами свыше шестисот своих Епископов, и отвергали они ее на том основании, что это добавление к Символу веры; и все же они были вынуждены принять ее на Соборе, хотя и не как такое дополнение, но, с другой стороны, и не просто для подписания, но для одобрения ее как определения веры под санкцией анафемы; они вынуждены были принять ее на Соборе, благодаря решению Римского Папы, действующего через своих легатов и поддерживаемого гражданской властью [82].

16

Невозможно предположить, что такое дело одобрили бы Церкви Египта, и последовавшие события показали это: они не признали авторитет Собора и называли его сторонников халкидонанами [83] и синодитами [84]. Ибо здесь проявилось над Востоком Западное тиранство, принуждающее его соглашаться с собой, чтобы твердо иметь одну и только одну форму выражения, отвергая определение веры, которое Восток выработал на Соборе, приказывая и вынуждая его создать другое, имея дело безапелляционно и твердо с собравшимися Епископами и проявляя неуважение к самым священным традициям Египта! Кем был Евтихий для них? Он мог быть виновен или невиновен, они не принимали его: Диоскор поддержал его в Халкидоне [85], они не согласились с ним [86], потому что Диоскор был человеком крайностей, они не могли бы именовать себя названиями от человеков; они не были евтхианами, Евтихий был не их учитель, но Афанасий и Кирилл были их учителями [87]. Два великих светоча их Церкви, два величайших и очень успешно полемизировавших Отца, которых Христианство только знало, оба говорили: «Одна Природа Воплощенная», хотя делали поправку на Две Природы перед Воплощением; и хотя Лев и его Собор не зашли так далеко, чтобы отрицать эту фразу, они продолжали говорить то, что было противоположно этому, перекрывать истину определения, что Воплощенный Спаситель был «в Двух Природах». В Эфесе было объявлено, что Символа веры не нужно касаться; Отцы-халкидониты не буквально, но фактически дополнили его; подписав Трактат Льва и обнародовав свое определение веры, они добавили то, что может быть названо «Символом веры Римского Папы Льва».

17

Примечательно, как было справедливо установлено, что Диоскор, вздорный человек, каким он был в поступках, был умеренных или средних взглядов на учение, как и неистовый и талантливый Северус после него; и с самого начала большая часть протестующей партии не признала Евтихия, чья форма ереси нашла убежище в Армении, где она сохранилась до сего дня. Только армяне были безупречными евтихианами, и такими усердными, что они ввели новшества в древние и признанные обычаи смешивания воды с вином в Священной Евхаристии и освящали одно вино в знак одной природы Христа, как они считали. В других местах, как имя, так и доктрина Евтихия не признавались; еретические группы в Египте и Сирии получили название от их особой доктрины и сформировали общину монофизитов. Их теология была одновременно простой и благочестивой. Они основали ее на иллюстрации, которая знакома нам по Символу веры Афанасия, и которую использовали Святой Григорий Назианзин, Святой Кирилл, Святой Августин, Винсент Леринский, не говоря уже о самом Святом Льве. Они утверждали, что как тело и дух составляют одного человека, так и Божественное и человеческое составляют одно, то есть, одну составную Природу во Христе. Можно было бы милосердно надеяться, что это их отличие от вселенских христиан было просто вопросом слов, как это действительно допускается Вигилием, Епископом города Тапс, во многих случаях; но их отказ повиноваться голосу Церкви был признаком действительного заблуждения в вере, и их скрытая неортодоксальность доказывается их связью, вопреки самим себе, с крайней партией или ультрапартией, от которой они так яростно отреклись.

Достойно внимания то, что при всей оригинальности своей теории, а иногда и запутанности ее для диспутантов, Монофизитство никогда не могло стряхнуть с себя Евтихианство; и хотя они могли провести на бумаге понятные линии между этими двумя доктринами, но по скрытой роковой причине их сторонники всегда сталкивались или вступали в союз с преданными анафеме экстремалами. Таким образом, патриарх Антиохии Петр Кнафей, теопасхист (евтихианин), находился одно время в союзе с патриархом Александрии Петром Монгом, который защищал «Генотикон» (монофизитский). Акефалы, пусть и отдельно от последнего Петра в этой защите, обвиняли Леонтия, Императора Византии, который был гайанит [88] (евтихианин), но рассматривался Факундом Гермианским как монофизит [89]. Тимофей Кот, который, как говорят, согласился с Диоскором и Петром Монгом, подписавшим «Генотикон», то есть, с двумя патриархами монофизитов, считается, однако, согласно Императору Анастасию, поддерживавшим крайнее положение, что «Божественная природа — единственная природа Христа» [90]. Северус Антиохийский, согласно Анастасию [90], отождествлялся с фантазиастами (евтихианами), однако же, он был, согласно Леонтию, главным учителем и лидером монофизитов. А в одно время существовал союз, хотя и временный, между феодосианами (монофизитами) и гайанитами.

18

Такое разделение еретической партии на группы, поддерживающие крайние и умеренные взгляды, понятное и правдоподобное на бумаге, однако же, фактически, нереальное, невыполнимое и безнадежное, не было каким-то новым явлением в истории Церкви. Как Евтихий предложил сумасбродную доктрину, которая была сначала скорректирована в монофизитском учении, а затем безнадежно вернулась в учение фантазиастов и теопасхистов, так и учение Ария было вытеснено сначала евсевианским, а затем возрождено в евномиианском; и как умеренные евсевиане составляли большую часть несогласных с Никейским Собором, так и монофизиты включали в себя массу тех, кто был против решений Халкидонского Собора; и как евсевиане были умеренны в вероучении, но беспринципны в поступках, таковы были и монофизиты. И как некоторые евсевиане впадали в чистое Арианство, так и некоторые монофизиты впадали в чистое Евтихианство. И как монофизиты выступали против Папы Льва, так и евсевиане сопротивлялись папе Юлию и жаловались на него. Подобным же образом, аполлинариане разделились на две секты: одна, вместе с Тимофеем, прошла весь путь умозаключений, вытекающих из догмата их учителя, а другая, более осторожная или робкая, вступила в неразборчивую борьбу с Валентином. Кроме того, в истории Несторианства, хотя оно и давало меньше возможностей для разделения мнений, Римский Престол находился с Кириллом в одной крайности, а Несторий — в другой, и между ними находилась большая Восточная партия, возглавляемая Иоанном Антиохийским и Феодоритом, не еретиками, но на время не удовлетворенными Собором в Эфесе.

19

Ересь Нестория, как я уже говорил, давала меньше возможностей для доктринальных вариаций, чем ересь Евтихия. Ее дух был рационалистичным и обладал качествами, присущими рационализму. Изгнанная из Римской Империи, она обратилась, как мы уже видели, к новому и богатому полю деятельности, получила во владение авторитетную Церковь, сотрудничающую с гражданским правительством, приняла мирские формы и любыми средствами пробивалась в Империю. По-видимому, для того, чтобы говорить о ней иначе, чем гипотетически, требуется очень глубокое знание ее истории, она была скорее политической силой, чем догмой, и презирала науку богословия. Евтиханство, напротив, было мистическим, строгим, фанатичным; за исключением Северуса Антиохийского и еще одного или двух человек, оно не показало большое полемическое мастерство; оно было мало распространено среди интеллектуальных греков Сирии и Малой Азии, но процветало в Египте, который был далеко позади Востока в цивилизованном мире, а также среди коренных сирийцев. Несторианство, подобно Арианству [91] до него, было сухой религией и более подходило для школ, чем для масс; но монофизиты увлекали за собой народ. Подобно современному Янсенизму и в отличие от Несторианства, монофизиты были знамениты своей строгостью. Они имели пять Великих Постов в год, во время которых миряне и духовенство воздерживались не только от мяса и яиц, но и от вина, масла и рыбы [92]. Монашество было характерной чертой их духовной системы, их Епископы, а также их Мафриан или Патриарх, всегда выбирались из Монахов, которые, как говорят, даже носили железную рубаху или нагрудник как элемент своего монашеского обычая [93].

20

Северус, патриарх Антиохии конца пятого столетия, ранее уже был упомянут в качестве исключения при общей характеристике монофизитов, и он по своей учености и способностям может считаться основателем их богословия. Их вина, однако, была установлена Императорами еще до их возникновения. Ибо первые тридцать лет после Халкидонского Собора протестующая Церковь Египта была ареной непрекращающихся беспорядков и кровопролития. Диоскор был популярен в народе своей щедростью, несмотря на крайнюю слабость своей добродетели, и некоторое время Имперское Правительство не могло добиться избрания его ортодоксального преемника. В конце концов, Протерий, человек благородного нрава и главный викарий Диоскора, был избран при нахождении того в Халкидоне, посвящен и возведен на Престол; но народ восстал против гражданской власти, и военные, вставшие на ее защиту, были атакованы камнями и загнаны в церковь, где толпа сожгла их заживо. Затем народные вожди приготовились перехватить поставки зерна, предназначенные для Константинополя, и в результате оборонительного возмездия Александрия голодала. Затем для восстановления порядка был послан отряд из двух тысяч человек, который прославился скандальныи излишествами по отношению к женщинам Александрии. На жизнь Протерия было совершено покушение, и ему пришлось завести охрану. Епископы Египта не хотели подчиняться ему; двое из его духовенства, которые позже сменили его, Тимофей и Петр, отделились, и к ним присоединились еще четыре или пять Епископов и большая часть населения [94]; а вселенский Патриарх остался в Александрии без общения. Он созвал местный Собор и осудил раскольников; и Император, поддержав его усилия, выслал их из страны и ввел законы против евтихиан. Воцарилось внешнее спокойствие; затем Император Маркиан умер. И тотчас Тимофей Элур (Кот) появился снова, сначала в Египте, затем в Александрии. Народ восстал в его пользу и с триумфом привел своего гонимого защитника в Великую Кесарийскую церковь, где он был рукоположен в Патриарха двумя отлученными Епископами, которые были лишены своих Престолов Собором Египта или Палестины [95]. Тимофей, поднявшийся до епископского положения, начал создавать новую преемственность; он рукоположил Епископов для Церквей Египта и отправил в изгнание тех, кто находился на тех Престолах. Имперское войско, которое находилось в верхнем Египте, вернулось в Александрию; толпа взбунтовалась снова, вломилась в храм, где Святой Протерий пребывал в молитве, и убила его. Затем в Египте последовало повсеместное изгнание вселенского духовенства. Изгнанники отправились в Константинополь к новому Императору, Тимофей и его партия обратились к нему также. Они цитировали Отцов и требовали отмены решений Халкидонского Собора. Затем они требовали созыва конференции; вселенские заявили, что то, что было однажды сделано, уже не может быть отменено; их противники были согласны с этим и настаивали, что сам их аргумент против решений Халкидонского Собора был тот, что эти решения были добавлением к вере и изменили прежние решения [96]. По прошествии трех лет Тимофей был изгнан, а Вселенская Церковь восстановлена; но затем, в свою очередь, монофизиты сплотились, и это состояние войны и переменного успеха продолжалось в течение тридцати лет.

21

В дальнейшем Имперское правительство утомили эти споры, которые были бесконечны, оно сделало вывод, что единственный путь восстановления мира в Церкви — отказаться от решений Халкидонского Собора. В 482 году был издан знаменитый «Генотикон» или «Умиротворение» Зенона, в котором Император взял на себя урегулирование вопросов веры. Генотикон объявил, что нет Символа веры, кроме Никейского Символа веры, обычно так называемого, он должен быть общепринятым в Церквях; это предавало анафеме находящиеся в оппозиции ереси Нестория и Евтихия и обходило молчанием вопрос «Одна Природа» или «Две Природы» после Воплощения. Эта средняя мера имела различные последствия, которые можно было бы предвидеть. Она объединила большой корпус Восточных Епископов, которые с готовностью погрузились в то неопределенное исповедание доктрины, от которого они были освобождены авторитетом Святого Льва. Все Восточные Епископы подписали этот императорский формуляр. Но это единодушие Востока было приобретено разрывом с Западом; ибо Римские Папы прервали общение между греками и латинянами на тридцать пять лет. С другой стороны, более ревностные монофизиты, испытывая отвращение к своим лидерам, принявшим компромисс, откололись от Восточной Церкви и сформировали секту, которая оставалась без Епископов (акефальной) в течение трехсот лет, затем они были приняты обратно в вероисповедание Вселенской Церкви.

22

Унылым и опустошенным было состояние Церкви, и безнадежными были ее перспективы в период, который мы рассматриваем. После краткого триумфа, который посетил ее в период правления Константина, тревоги и испытания снова обрушились на нее. Ее имперские защитники терпели неудачи во власти или в вере. Неизвестные формы зла поднимались в отдалении и скапливались для борьбы. Было лишь одно место в целом христианском мире, один голос во всем Епископате, который неизменно давал надежду в эти темные дни. В 493 году, во времена Понтификата Папы Геласия, весь Восток находился в руках предателей Халкидонского Собора, а весь Запад — под тиранией открытых врагов Никейского Собора. Италия стала добычей разбойников; наемники наводнили ее территорию, и варвары захватили ее фермы и обосновались на ее виллах. Крестьяне были истощены голодом и мором; Тоскана, по словам Геласия, едва ли имела единственного обитателя [97]. Король Одоакр был слаб перед Теодорихом, а Римский Папа менял одного арианского Владыку на другого. И как будто бы одной ереси было недостаточно, Пелагианство распространялось при попустительстве Епископов в местности Пиценум. На севере расчлененной Империи бритты сначала заразились Пелагианством, а затем были изгнаны язычниками саксами. Арморика все еще сохраняла свидетельство Вселенской Церкви на западе Галлии; но Пикардия, Шампань, и соседние провинции, где оставалось еще ее некоторое превосходство, в дальнейшем подчинились тогда еще язычнику королю Хлодвигу. Арианское королевство Бургундия во Франции и вестготы в Аквитании и Испании угнетали ревностное вселенское духовенство, Африка находилась в еще более прискорбном положении, под жестоким правлением вандала короля Гунтамунда: народ действительно не был развращен ересью [98], но их духовенство было в изгнании, и их богослужения были временно приостановлены. Если таково было положение латинян, то что же произошло на Востоке? Акакий, Патриарх Константинополя, тайно принял сторону против Халкидонского Собора и попал под Папское отлучение от Церкви. Чуть ли не весь Восток был на стороне Акакия, и начался раскол между Востоком и Западом, который длился, как я выше уже упоминал, тридцать пять лет. Генотикон был в силе, и по имперскому приказу был подписан всеми Патриархами и Епископами, повсюду в Восточной Империи [99]. В Армении Церкви созревали для чистого Евтихианства, которое они приняли в следующем столетии; а в Египте акефалы уже отделились от Патриарха монофизитов, распространились от востока до запада по всей стране и предпочли потерю епископской преемственности приему решений Халкидонского Собора. И пока монофизиты или их сторонники занимали Церкви Восточной Империи, Несторианство делало успехи за ее пределами. Епископ Варсума занял Престол персидского города Низибиса, учение Феодора изучалось в школах Персии, а последовавшие за ним вселенские христиане Селевкии отменили Монашество и секуляризовали духовенство.

23

Если сейчас существует такая форма Христианства, которая простирается по всему миру, хотя и с разной степенью известности или процветания в отдельных местах, которая находится под властью монархов и магистратов, на различных путях, чуждых ее вере, которую процветающие нации и большие империи исповедуют или терпят, выступая против христианского имени как антагонисты, из-за которой школы философии и учения основывают теории и делают заключения, ей враждебные, и устанавливают экзегетические системы, разрушающие ее Писание, которая потеряла целые Церкви через схизму, и теперь ей противостоят могущественные общины, некогда бывшие ее частью, которая была полностью или фактически изгнана из некоторых стран, а в других странах ее линия учителей была перекрыта, ее паства угнетена, ее Церкви заняты, ее собственность удерживалась тем, что можно назвать двойной преемственностью, в которой некоторые ее члены выродились и развратились, и были превзойдены в совестливости и добродетели, как и в дарах интеллекта, теми самыми еретиками, которых она осуждает, в которой ереси широко распространены, а Епископы небрежны в пределах своей территории, и в которой среди беспорядков и тревог есть лишь один Голос, решений которого народы ждут с доверием, одно Имя и один Престол, на который они смотрят с надеждой, и это имя Петр, и это Престол Рима, такая религия мало чем отличается от Христианства пятого и шестого столетий [100].

Примечания

1. De Gubern. Dei, vii. p. 142. Где-то в другом месте: «Apud Aquitanicos quæ civitas in locupletissimâ ac nobilissimâ sui parte non quasi lupanar fuit? Quis potentum ac divitum non in luto libidinis vixit? Haud multum matrona abest à vilitate servarum, ubi paterfamilias ancillarum maritus est? Quis autem Aquitanorum divitum non hoc fuit?» (pp. 134, 135.) «Offenduntur barbari ipsi impuritatibus nostris. Esse inter Gothos non licet scortatorem Gothum; soli inter cos præjudicio nationis ac nominis permittuntur impuri esse Romani» (p. 137). «Quid? Hispanias nonne vel eadem vel majora forsitan vitia perdiderunt? … Accessit hoc ad manifestandam illic impudicitiæ damnitionem, ut Wandalis potissimum, id est, pudicis barbari, traderentur» (p. 137). Of Africa and Carthage, «In urbe Christianâ, in urbe ecclesiastica, … viri in semetipsis feminas profitebantur», &c. (p. 152).

2. Dunham, Hist. Spain, vol. i. p. 112.

3. Aguirr. Concil. t. 2, p. 191.

4. Dunham, p. 125.

5. Hist. Franc. iii. 10.

6. Ch. 39.

7. Greg. Dial. iii. 30.

8. Там же. 20.

9. Gibbon, Hist. ch. 37.

10. De Glor. Mart. i. 25.

11. Там же. 80.

12. Там же. 79.

13. Vict. Vit. i. 14.

14. De Gub D. iv. p. 73.

15. Там же. v. p. 88.

16. Epp. i. 31.

17. Hist. vi. 23.

18. Cf. Assem. t. i. p. 351, not. 4, t. 3, p. 393.

19. Baron. Ann. 432, 47.

20. Gibbon, Hist. ch. 36.

21. Baron. Ann. 471, 18.

22. Vict. Vit. iv. 4.

23. Vict. Vit. ii. 3–15.

24. Aguirr. Conc. t. 2, p. 262.

25. Aguirr. ibid. p. 232.

26. Theod. Hist. v. 2.

27. С. Ruff. i. 4.

28. Ep. 15.

29. Ep. 16.

30. Aug. Epp. 43. 7.

31. Assem. iii. p. 68.

32. Там же. t. 3, p. 84, note 3.

33. Wegnern, Proleg. in Theod. Opp. p. ix.

34. De Ephrem Syr. p. 61.

35. Lengerke, de Ephrem. Syr. pp. 73–75.

36. [despotou], vid. La Croze, Thesaur. Ep. t. 3, § 145.

37. Montf. Coll. Nov. t. 2, p. 227.

38. Rosenmuller, Hist. Interpr. t. 3, p. 278.

39. Lengurke, de Ephr. Syr. pp. 165–167.

40. Ernest. de Proph. Mess. p. 462.

41. Eccl. Theol. iii. 12.

42. Professor Lee’s Serm. Oct. 1838, pp. 144–152.

43. Noris. Opp. t. 2, p. 112.

44. Augusti. Euseb. Em. Opp.

45. Asseman. Bibl. Or. p. cmxxv.

46. Hoffman, Gram. Syr. Proleg. § 4.

47. Образованные персы также были знакомы с сирийским языком. Assem. t. i. p. 351, not.

48. Asseman., p. lxx.

49. Euseb. Præp. vi. 10.

50. Tillemont, Mem. t. 7, p. 77.

51. Gibbon, ch. 47.

52. Asseman. p. lxxviii.

53. Gibbon, там же.

54. Asseman. t. 2, p. 403, t. 3, p. 393.

55. Asseman. t. 3, p. 67.

56. Gibbon, там же.

57. Assem. p. lxxvi.

58. Там же. t. 3, p. 441.

59. Ch. 47.

60. Fleur. Hist. xxvii. 29.

61. Gibbon, ch. 47.

62. Concil. Hard. t. 2, p. 127.

63. Petav. de Incarn. iv. 6, § 4.

64. Concil. Hard. t. 2, p.168.

65. Vid. the Author’s Athan. trans. [ed. 1881, vol. ii. pp. 351–333, 426–429, and on the general subject his Theol. Tracts, art. v.]

66. Fleury, Oxf. tr. xxvii. 39.

67. Там же. С. 41. Подобным образом, Святой Афанасий в предыдущем веке сказал, «вера, признанная в Никее Отцами, согласно Священному Писанию, достаточна для ниспровержения всех заблуждений». ad Epict. init. Где-то в другом месте, однако, он объясняет свое утверждение, что «решения Никейского Собора правильны и их достаточно для ниспровержения всей ереси, особенно арианской»… ad. Max. fin. Святой Григорий Назианзин подобным образом апеллировал к Никейскому Собору; но он «добавляет разъяснения к доктрине Святого Духа, которая была оставлена неполной Отцами, потому что этот вопрос тогда не был поднят». Ep. 102, init. Это исключительное сохранение и, вместе с тем, расширение Символа веры, согласно требованиям времени, имеет место и у других Отцов Церкви. Vid. Athan. tr. [ed. 1881, vol. ii. p. 82.]

68. Fleury, там же. 27.

69. Concil. Hard. t. 2, p. 141. [A negative is omitted in the Greek, but inserted in the Latin.]

70. Supr. p. 245.

71. Ad Const. ii. 9. Vid. Athan. tr. [ed. 1881. vol. ii. p. 261.]

72. Concil. Hard. t. 2, p. 162.

73. Fleury, Hist. Oxf. tr. xxvii 37.

74. Ep. 116.

75. Conc. Hard. t. 2, p. 36.

76. Ep. 43.

77. Fleury, Hist. Oxf. tr. xxviii. 17, note l.

78. Concil. Hard. t. 2, p. 68.

79. Fleury, Oxf. tr. xxviii. 2, 3.

80. Там же. 20.

81. Conc. Hard. t. 2, p. 656.

82. [Возожно ли выдвигать против недавнего Ватиканского Собора столь серьезное обвинение ex parte[245], как это?]

83. Я не могу найти свою ссылку для этого факта; фрагмент формируется из примечаний, сделанных несколько лет тому назад, хотя я сейчас проверил их.

84. Leont. de Sect. v. p 512.

85. Concil. Hard. t. 2, p. 99, vid. also p. 418.

86. Renaud. Patr. Alex. p. 115.

87. Assem. t. 2, pp. 133–137.

88. Leont. de Sect. vii. pp. 521, 2.

89. Fac. i. 5, circ. init.

90. Hodeg. 20, p. 319.

91. Т. е. Арианство на Востоке: «Sanctiores aures plebis quam corda sunt sacerdotum»[246]. S. Hil. contr. Auxent. 6. Требуется, чтобы какое-либо исследование объяснило такое влияние на варваров. Vid. supr. pp. 274, 5.

92. Gibbon, ch. 47.

93. Assem. t. 2, de Monoph. circ. fin.

94. Leont. Sect. v. init.

95. Tillemont, t. 15, p. 784.

96. Tillemont, Mem. t. 15, pp. 790–811.

97. Gibbon, Hist. ch. 36, fin.

98. Gibbon, Hist. ch. 36, fin.

99. Gibbon, Hist. ch. 47.

100. [Вышеупомянутый очерк имеет достаточно большой объем, и все же это только часть того, что можно было бы изложить в доказательство удивительного тождества типов, которое характеризует Католическую Церковь от начала до конца. Я ограничил себя, главным образом, ее политическим аспектом; но могла бы быть представлена параллельная иллюстрация ее догматического аспекта или аспекта благочестия. Относительно ее аспекта благочестия, кардинал Вайсман показал, что подлинность Церкви в пятом веке сравнима с таковой в девятнадцатом веке в статье «Dublin Review», ссылаясь, в частности, на срединный путь (Via Media), vol. ii. p. 378. Действительно, все признают, как Миддлтон, Гиббон &c., что со времени Константина до их собственного система и феномен поклонения в христианском мире от Москвы до Испании, и от Ирландии до Чили — одни и те же. Я сам проводил параллель между Средневековой Европой и современной Бельгией или Италией в отношении их этических характеристик в книге «Difficulties of Anglicans», vol. i. Lecture ix., относительно идентичности действия принципа, отстаивая Верховенство Веры. И, кроме того, что касается системы Католического вероучения, тип религии сохраняется тот же, потому что она развивалась по «аналогии веры», как это замечено в Apol., p. 196: «идея Благословенной Девы была возвеличена в Церкви Рима с течением времени, но так было со всеми христианскими идеями, как с той же идеей Благословенной Евхаристии», &c.]

Глава 7. Применение второго отличительного признака истинного развития — преемственность принципов

§ 1. Принципы Христианства.

§ 2. Верховенство веры.

§ 3. Богословие.

§ 4. Священное Писание и его мистическая интерпретация.

§ 5. Догматы.

§ 6. Дополнительные замечания.

Примечания.

Таким образом, оказывается, что в любом веке можно обнаружить некий общий тип (образец) Христианства, и его легко узнать с первого взгляда, так как он изменяется и имеет отличия только подобно тому, как молодое отличается от зрелого, или как Европа от Америки, таким образом, что одно или другое называется сразу и без колебаний, как формы природы признаются знатоками естественных наук, или как какое-нибудь произведение литературы или искусства приписывается его истинному автору критиком, как бы ни был труден анализ того специфического впечатления, которое оно производит. И оказывается, что этот тип (образец) сохранился целым от начала до конца, несмотря на тот процесс развития, который, как кажется, приписывается всеми сторонами, хорошо это или плохо, учениям, обрядам и обычаям, которые Христианству присущи; или, другими словами, что изменения, которые имеют место в Христианстве, не были такими, чтобы разрушить этот образец, то есть, что они не являются искажениями, потому что они согласуются с этим типом. Поэтому в сохранении образца мы имеем первый признак истинности существующего развития Христианства. Давайте теперь приступим к следующему признаку.

§ 1. Принципы Христианства

1

Когда говорят о развитии Христианства, то иногда полагают, что оно — результат изменений, сделанных непреднамеренно, случайно или из-за капризов отдельных людей; тогда как именно потому, что эти изменения все время проводились с опорой на определенные целостные принципы, тип Религии оставался от начала до конца неизменным. Каковы же тогда эти принципы, на основании которых происходило развитие? Я перечислю некоторые очевидные из них.

2

Эти принципы должны быть многочисленными и позитивными, также как и не вызывающими сомнений, если они претендуют на то, чтобы быть эффективными; поэтому Общество Друзей[247], по-видимому, с течением лет изменило свой исходный тип вследствие недостатка принципов; фанатичный спиритуализм и интенсивная секуляризация — типы просто противоположные друг к другу, хотя одинаково согласованные с главным принципом — «формы поклонения антихристианские». Христианство имеет принципы настолько отличающиеся, многочисленные, разнообразные и действенные, что оно не похоже ни на какую другую религиозную, этическую или политическую систему, которую когда-либо видел мир, не похоже не только по своему характеру, но и по неизменности этого характера. Я не могу попытаться перечислить здесь более нескольких из них, посредством иллюстрации.

3

Для удобства изложения я буду считать Воплощение центральной истиной Евангелия и источником, откуда мы должны вывести эти принципы. Эта великая доктрина недвусмысленно провозглашена в бесчисленных цитатах Нового Завета, особенно Святыми Иоанном и Павлом; как знакомо нам это: «Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины»[248], «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, — ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам»[249], «Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою»[250], «И уже не я живу, но живет во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня»[251].

4

В таких цитатах, как эти, мы имеем:

1. Принцип догмата, то есть, сверхъестественной истины, окончательно вверенной человеческому языку, несовершенной, потому что она выражена языком человеческим, но окончательной и необходимой, потому что на дана свыше.

2. Принцип веры, которая является коррелятом догмата, как абсолютного принятия божественного Слова с внутренним согласием, в противоположность к информации от зрения и разума.

3. Вера, будучи актом интеллектуальным, открывает путь для исследования, сравнения и вывода, то есть, для науки в религии, в содействии себе; это принцип теологии.

4. Доктрина Воплощения — это возвещение божественного дара, передаваемого материальным и видимым способом, таким образом, что небесное и земное находятся в Воплощении соединенными. То есть, она устанавливает в самой идее Христианства священный принцип как его характеристику.

5. Другой принцип, связанный с доктриной Воплощения, рассматриваемый как доктрина или как догмат, — обязательное использование языка, например, текста Священного Писания, в ином или мистическом смысле. Слова должны сделать ясными новые идеи и облекаются священным значением.

6. Намерение Господа в Его Воплощении сделать нас тем, что есть Он Сам, это принцип благодати, который является не только священным, но и освящающим.

7. Невозможно возвысить и изменить нас без умерщвления нашей низшей природы — это принцип аскетизма.

8. В причастности к умерщвлению плоти естественного человека неизбежно обнаруживается пагубность греха в подтверждение предчувствий совести.

9. Кроме того, сам факт Воплощения учит нас тому, что материя является существенной частью нас самих и, как и разум, она способна к освящению.

5. Таким образом, вот девять примеров христианских принципов, кроме многих других [1], которые могли бы быть перечислены; и скажет ли кто-нибудь, что они не были сохранены при сильном влиянии их в Церкви во все времена при любом развитии христианской доктрины, и даже были самими инструментами этого развития, столь же очевидными и действенными в латинском и греческом Христианстве наших дней, как и в начале?

Это непрерывное тождество принципов в церковном действии было заметно, в частности, при рассмотрении признака единства типа (образца), и будет заметно также при рассмотрении следующих признаков; однако, поскольку некоторые прямые указания на них, в качестве иллюстрации, могут быть желательны, я выберу четыре из них как образцы, это Вера, Богословие, Священное Писание и Догмат.

§ 2. Верховенство веры

1

Этот принцип, который, как мы уже заметили, вызывал усмешку у Цельса и Юлиана, состоит в том, что вера в Христианстве сама по себе лучше, чем неверие; что эта вера, хотя и является интеллектуальным действием, этична по своему происхождению; что безопаснее верить; что мы должны начинать с веры; что причины веры по большей части скрыты и должны лишь слегка признаваться умом, находящимся под их влиянием, и что они состоят, кроме того, скорее, из предположений и попыток постичь истину, чем из точных и полных доказательств; и что при пристальном внимании и под санкцией благоразумного суждения вероятных доводов достаточно для выводов, которые мы даже принимаем как наиболее достоверные и обращаем к наиболее важному использованию.

2

Противоположным этому является принцип, согласно которому доктрины можно считать истинными только после их логического доказательства. Так утверждает Локк, который говорит по этому поводу: «Все, что Бог ниспослал, несомненно, истинно; в этом не может быть никакого сомнения. Это истинный предмет Веры; но является ли это божественным откровением или нет, судить должен разум». Итак, если он просто имеет в виду, что должны быть предоставлены доказательства для Откровения, и что Разум находится в логическом порядке перед Верой, то такая доктрина не является некатолической; но он, конечно, полагает, что для индивида действовать по Вере без доказательств или превращать Веру в личный принцип поведения для себя, не дожидаясь, пока ее доказательства будут точно сформулированы и пригодны для споров, — это экзальтированно и абсурдно. «Как человек может знать, является ли он [любитель истины ради истины] достойным для исследования; но я думаю, что есть для этого один безошибочный ориентир, а именно, что не нужно принимать во внимание какое-либо предложение с большей уверенностью, чем доказательства, на которых оно построено, и это даст гарантию. Тот, кто выходит за пределы этой меры согласия, очевидно, не принимает истину ради любви к ней; любит истину не ради истины, а ради какой-то другой побочной цели».

3

Ему, по-видимому, не пришло в голову, что нашей «побочной целью», может быть, является желание угодить нашему Создателю, и что недостаток научного доказательства, возможно, возникает по причине нашей любви к Нему. Ему, по-видимому, не приходило в голову, что такая философия, как его философия, лишает возможностей и преимуществ веры всех, кроме немногих образованных людей, всех, кроме ученых, трезвомыслящих, людей с развитым интеллектом и уравновешенным умом, людей, у которых есть досуг, которые имеют возможность советоваться с другими, а также добрых и мудрых друзей, которым они доверяют. Как могла бы религия когда-либо стать Вселенской, если бы она обращалась лишь к легковерию или энтузиазму толпы и не использовала бы те готовые инструменты веры, которые только одно Провидение для людей предназначило? Если бы такая философия, как эта, стала общепринятой, тогда никогда не было бы совершено никакого великого дела во славу Божию и на благо человека. «Энтузиазм», против которого высказывается Локк, может принести много вреда и иногда действовать нелепо; но расчет никогда не создавал героя. Однако нашей настоящей целью не является рассмотрение этой теории, и я сделаю это где-нибудь в другом месте [2]. Здесь я хочу лишь показать единодушие католиков, древних и современных, в их абсолютном неприятии этого.

4

Например, Цельс был убежден, что христиане являются лишь доверчивыми жертвами обманщиков или фанатиков, которые странствовали среди языческого населения. Он говорит, что некоторые из них даже не желают иметь причину для своей веры, но заявляют: «Не спрашивай, но верь», «твоя вера спасет тебя», «плохая вещь — всемирная мудрость, а глупость — хорошо». Как Ориген отвечает на эти аргументы? Отрицая их и говоря о разуме каждого конкретного человека, как о доказательстве божественности Священного Писания, и говорит о Вере, которая появляется после аргументированной дискуссии, как это сейчас популярно говорить? Отнюдь нет; он признает факт, якобы направленный против Церкви, и защищает его. Он замечает, что если принять во внимание неизбежное и вынужденное невежество множества людей, является очень счастливым обстоятельством то, что таким образом возможна замена тех философских упражнений, которые Христианство позволяет и поощряет, но не навязывает каждому человеку. «Что же лучше для них, — спрашивает он, — верить без причины и поэтому исправлять что-либо и извлекать пользу из своей веры в наказание для грешников и в награду для добродетельных людей, или отказаться от обращения в простую веру, если они не посвящают себя интеллектуальному исследованию?» [3]. Такое положение является знаком божественной мудрости и милосердия. Подобным образом, Святой Ириней, заметив, что у евреев было доказательство пророчества, которого не было у неевреев, и что для последних Христианство было чужеземным учением и новой доктриной о том, что боги неевреев были не только не богами, но и идолами бесов, и что вследствие этого Святой Павел трудился больше для неевреев, так как был им больше нужен, добавляет: «С другой стороны, вера неевреев тем самым оказывается более щедрой, потому что они следовали слову Божию без помощи Священного Писания». Чтобы поверить на основании меньшего количества доказательств должна быть великая вера, а не энтузиазм. И, кроме того, Евсевий, хотя он утверждает, что христиане исповедуют «не иррациональную веру», то есть, веру, которая предполагает логическое обоснование, вполне допускает, что индивидуальная вера не обязательно должна быть основана на доказательствах, и утверждает, что она связана с той самой «надеждой» и включает в себя, вместе с тем, требование объекта любви, которое Локк в вышеупомянутом отрывке считает несовместимым с любовью к истине. «Что же мы находим, — говорит он, — кроме того, что вся жизнь человека зависит от этих двух вещей, надежды и веры?» [4].

Я не имею в виду, конечно, что Отцы были против исследований интеллектуальных основ Христианства, но они считали, что люди не обязаны дожидаться логичного доказательства, прежде чем поверить; напротив, большинство должно было сначала поверить на основании предположений и позволить интеллектуальному доказательству прийти в качестве награды [5].

5

Святой Августин, испробовавший оба пути, поразительно противопоставляет их в своем труде «De Utilitate credenda»[252], хотя его главная цель в этой работе — сделать выбор не между Разумом и Верой, но между Разумом и Авторитетом. Он обращается в этой работе к очень близкому другу, который, подобно ему, в свое время стал манихеем, но который менее удачно, чем он сам, все еще оставался в ереси. «Манихеи, — он замечает, — упрекают тех, кто, следуя авторитету Вселенской веры, укрепляют себя, в первую очередь, верой, и перед тем, как они смогут увидеть ту истину, которую различает чистая душа, готовят себя для Бога, который должен пролить свет. Вы, Гонорат, знаете, что причиной моей принадлежности к манихеям стало не что иное, как их заявление о том, что они отвергают Авторитет, который так огромен, и абсолютный простой Разум ведет их последователей к Божественному Присутствию и избавляет их от всех заблуждений. Ибо, что же еще принуждало меня в течение почти девяти лет пренебрегать религией, которая была посеяна во мне, когда я был ребенком, моими родителями, следовать за этой религией и прилежно присутствовать на лекциях, как не их утверждение, которое испугало меня, как суеверие, что нужно иметь Веру перед тем, как у меня появится Разум, хотя они не заставляли верить до того, как истина была обсуждена и объяснена? И кого бы не соблазнили перспективы манихеев, и особенно юношу, как например, они соблазнили меня в то время, жаждущего истины, но самодовольного и дерзкого, а также аргументы манихеев в спорах с известными людьми из школ учености, и их презрение к россказням „вековых жен“, и их желание получать и пить якобы чистую и незамутненную истину, которую они обещали и мне?» [6].

Далее Святой Августин приближается к описанию того, как он был перевоспитан. Он понял, что манихеи более успешны в разрушении, чем в созидании; он был разочарован в Фаустусе, которого он нашел красноречивым и не более того. При этом он не знал, за что держаться, и был соблазнен к общему скептицизму. Наконец, он понял, что должен руководствоваться Авторитетом, и тогда возник вопрос, кто авторитетен среди многих учителей? Он настоятельно молил Бога о помощи, и наконец, пришел к Вселенской Церкви. Затем он возвращается к вопросу о своем прежнем предубеждения против Церкви, что «она предлагает тем, кто приходит к ней, верить», тогда как еретики «хвастаются, что они не налагают на себя ярмо веры, но открывают источник знания». Относительно этого он замечает: «Истинная религия не может ни в какой форме правильно восприниматься без веры в те вещи, которые каждый индивид впоследствии постигает и понимает разумом, если он ведет себя правильно и заслуживает этого, в целом, не без некоторого весомого и обязывающего Авторитета» [7].

6

Это образцы учения Древней Церкви о Вере и Разуме; если, с другой стороны, мы хотим знать, что преподавалось по этой теме в школах того времени, через которые проходило последующее развитие католических доктрин, мы можем обратиться к выдержкам, сделанным из их сочинений Пьером Даниэлем Гюэ, например, в его «Эссе о человеческом понимании»; при этом мы не будем утруждать себя конкретной теорией, истинной или нет, ради которой он их собрал. Упоминая о недостаточности человеческого Понимания, Гюэ сообщает: «Бог, по Своей доброте исправляет этот недостаток человеческой природы, предоставляя нам неоценимый дар Веры, который поддерживает наш колеблющийся Разум и исправляет те затруднения и сомнения, которые мы имеем по отношению к знанию о предметах. Например, мой разум не может информировать меня с абсолютной ясностью и совершенной уверенностью о том, существуют ли материальные предметы, каково происхождение мира и о других подобных вещах; но после того, как я получаю Веру, все те сомнения исчезают как тьма при восходе Солнца». Святой Фома Аквинский утверждает: «Для человека необходимо принимать в качестве предметов Веры не только вещи, которые выше Разума, но даже те, которые, несомненно, могут быть понятны Разуму. Ибо человеческого Разума недостаточно для понимания вещей божественных, также недостаточно и доказательств от философов, которые, пытаясь познавать человеческие вещи при помощи естественных методов, были обмануты ими и оппонировали друг другу во многих основных положениях. Поэтому для того, чтобы люди могли иметь определенное и несомненное знание о Боге, необходимо было, чтобы божественное преподавалось им через Веру, как явленное Самим Богом, Который не может лгать» [8].

Затем Святой Фома добавляет: «Ни одно познание с помощью естественного Разума не является достаточным для того, чтобы человек познал Божественные вещи или даже те, которые мы можем доказать с помощью Разума». А в другом месте он говорит так: «Вещи, которые не могут быть доказаны наглядно, такие, как существование Бога, единство Божества и другие, помещаются среди предметов, в которые мы должны верить, так как они предшествуют другим вещам, которые познаются Верой; и они должны предполагаться истинными без какого-либо очевидного доказательства их».

7

То, что Святой Фома говорил о познании божественных вещей, распространяется также на познание вещей человеческих, согласно доктрине Суареса. «Мы часто исправляем, — говорит Франсиско Суарес, — свет Природы (интуицию) в свете Веры даже в вещах, которые, по-видимому, являются первыми принципами, как это видно из следующего: те вещи, которые едины в трех, одинаковы между собой, они, если мы почитаем Троицу, должны быть ограничены конечными вещами. Мы используем много других ограничений, чтобы ничто не было противно Вере. Таким образом, это указывает на то, что свет Веры наиболее достоверен, потому что основан на первой истине, которая есть Бог, для Которого невозможно обмануть или ввести в заблуждение, в отличие от естественной человеческой науки, которая может быть ошибочна и ложна» [9].

«Если мы не прислушиваемся к Разуму, говорите вы, мы опрокидываем то великое основание Религии, которое Разум установил в нашем понимании, то есть Бога. Чтобы ответить на это возражение нам должно сказать, что люди познают Бога двумя способами: Разумом, с полной человеческой уверенностью, и Верой, с абсолютной и божественной уверенностью. Хотя Разумом мы не можем приобрести никакого знания более определенного, чем знание о бытии Божием, так что все доводы, которые маловерные противопоставляют этому знанию, не имеют никакой силы и легко опровергаются, тем не менее, эта уверенность не является абсолютной» [10].

8

«Теперь, хотя для доказательства существования Бога мы можем привести аргументы, которые, накопленные и соединенные вместе, не должны с меньшей силой убеждать людей, чем аксиомы геометрии и теоремы, установленные от них, и которые имеют всю человеческую достоверность, несмотря на это, ученые философы оппонируют даже этим аргументам, поэтому ясно, что мы не можем не только в естественном знании о Боге, которое приобретено Разумом, но и в науке, основанной на геометрических аксиомах и теоремах, обнаружить абсолютную и законченную достоверность, но только лишь ту человеческую веру, о которой я упоминал, которой, однако, каждый мудрый человек должен подчиниться. Это не противоречит свидетельству Книги Премудрости и Посланию к Римлянам, которые утверждают, что люди, которые от сотворения мира, не признают силу и божественность Творца, безрассудны и не заслуживают прощения».

Ибо, как говорит Габриэль Васкес: «В этих словах Священного Писания подразумевается лишь то, что когда-то было достаточно свидетельств о бытии Божием в сотворении мира и в Его других деяниях, чтобы сделать Его известным людям, но Священное Писание не имеет никакого отношения к тому, очевидно ли это знание или наиболее вероятно; ибо формулировки в Священном Писании воспринимаются и осознаются нами в нашем обычном и привычном понимании их, как означающие целостное знание ума с детерминированным согласием». Он добавляет после этого: «Ибо если бы кто-нибудь в данное время отрекся от Христа, то его поступок был бы непростительным не из-за того, что он мог бы иметь очевидное знание и основание верить в Него, но из-за того, что он мог бы прийти к Нему через Веру и продиктованное благоразумием знание».

Поэтому Суарес с полным основанием учит, что «естественное доказательство принципа, что Бог есть первая истина, которая не может обмануть, является не нужным, а также недостаточно обоснованным, чтобы вынудить нас поверить в то, что Бог и без того открывает нам Верой». Он доказывает, что свидетельство опыта не является необходимым, ибо невежественные и неграмотные христиане, хотя они ничего не знают ясно и определенно о Боге, однако же, верят, что Бог есть. Даже христиане образованные и занимающиеся науками, как заметил Святой Фома, верят, что Бог есть, перед тем, как они постигнут Его Разумом. Суарес показывает впоследствии, что естественного доказательства этого принципа недостаточно, потому что божественная Вера, которая вливается в наше понимание, не может основываться только на человеческой вере, как бы она ни была ясна и тверда, и как бы ни была ясна и тверда формальная цель, потому что самое крепкое согласие и самый благородный и возвышенный порядок не могут получить свою уверенность от более слабого согласия. [11].

9

«Что касается мотивов для доверия, которые, подготавливая ум к принятию Веры, должны быть, по вашему мнению, не только определенны высшей человеческой достоверностью, но и высшей и абсолютной достоверностью, то я буду оппонировать вам с помощью Габриеля Биля, который утверждает, что для того, чтобы получить Веру „достаточно, чтобы поводы для доверия были предложены как вероятные. Верите ли вы, что дети, еще необразованные, невоспитанные, невежественные люди, которые едва используют Разум, и, несмотря на это, получили дар Веры, наиболее ясно и отчетливо представляют себе эти мотивы для доверия? Нет, без сомнения; но Благодать Божия приходит им на помощь и поддерживает недостаточность их естественного Разума“».

«Это общее мнение богословов. Разум имеет потребность в Божественной Благодати не только у невежественных, неграмотных людей, но даже у образованных и занимающихся науками; ибо, как бы ни был разум ясен, он не может заставить нас иметь Веру, если Божественный Свет не озаряет нас изнутри, потому что, как я уже говорил, Божественная Вера, будучи верой высшего порядка, не может получить свою действенность от человеческой веры» [12]. «Это подобно учению Святого Фомы Аквинского: „Свет Веры делает видимым то, во что верят“. Он говорит, кроме того: „Верующие получают знание о предметах Веры не путем доказательства, но таким образом, чтобы в свете Веры они понимали, во что они должны верить“»[13].

10

Очевидно, какое особое влияние такая доктрина, как эта, должна оказывать на богословский метод тех, кто ее придерживается. Аргументы здесь будут рассматриваться как указания и ориентиры, но не как логичные доказательства; и развитие будет осуществляться как медленный, самопроизвольный нравственный рост, а не как создание обязательных научных обобщений из существующих мнений.

§ 3. Богословие

1

Я уже говорил, и придется снова сказать о необходимости логики, внутренней и внешней, как гарантии и признаке законности развития доктрины, и я рассматриваю ее здесь как ту непрерывную традицию Церкви анализировать всю богооткровенную истину; эта традиция является скорее церковным принципом, чем признаком какого-либо рода, она не просто имеет отношение к процессу развития, но также применяется ко всем религиозным доктринам, и эта логика почти неизвестна за пределами христианского мира. Разум, таким образом, считается подчиненным Вере, поскольку он обрабатывает, исследует, объясняет, записывает, каталогизирует, защищает истины, которые добыла для нас Вера, а не Разум; он является интеллектуальным выражением сверхъестественных фактов, выявляет то, что скрыто, сравнивает, измеряет, связывает одно с другим, формируя в единое целое богословскую систему.

2

Первый шаг в теологии — это исследование, которое вырастает из искреннего интереса и благоговейного отношения, которых требуют от нас вопросы исследования; и если Священное Писание учит нас долгу Веры, то оно столь же ясно учит нас тому любящему любопытству, которое составляет жизнь Схоластики. Оно приписывает некие характеристики, как Благословенной Деве, так и Ангелам. Говорят, что в тайны Откровения «желают проникнуть Ангелы»[253], и дважды упоминается о Марии, что она «сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем»[254]. Кроме того, ее слова к Архангелу «Как будет это?»[255] показывают, что в явленных нам вещах возможны вопросы, совместимые с самой полной и самой абсолютной Верой. Иногда для защиты и похвалы еретиков говорят, что «их заблуждение, по крайней мере, показало, что они думали о религии», это неподобающий парадокс, но, конечно, существует противоположная крайность готовности принять любое количество догматов, и когда об этом свидетельствуют, это справедливо вызывает подозрение, что еретики просто принимают их на словах, но не понимают. Наш Господь не дает никакого поощрения такой легкости взглядов; Он обращается к разуму Своих последователей, чтобы они использовали его и подчинялись ему. Вопрос Нафанаила «Из Назарета может ли что-нибудь быть доброе?»[256] не помешал Христу оценить его так: «воистину, израильтянин, в котором нет лукавства»[257]. Также не порицал Он Никодима за недостаток богословских знаний, когда тот спросил: «Как это может быть?»[258]. Даже по отношению к Святому Фоме Он был добр, как по отношению к одному из тех, кто имел «глаза слишком трепетно бодрствующие, чтобы не мириться с неясностью ради Него»[259]. Подобным образом, Он похвалил Веру сотника, когда тот уповал на божественную помощь по сходству со своей собственной профессией[260], и Он оставил своих придирчивых врагов доказывать самим себе от миссии Иоанна Крестителя Его миссию, и спросил их, «если Давид называет Его Господом, как же Он Сын ему?»[261]. И, когда Его ученики попросили более подробного разъяснения Его притч, Он пожурил их за нежелание «разумения»[262]. И это лишь некоторые из многих примеров, которые Он дал нам ради одного и того же урока.

3

Разум всегда был бодрствующим в Церкви после Него с самого начала. Едва только Апостолы ушли из мира, Мученик Игнатий на пути к римскому Амфитеатру написал свои замечательные богословские Послания; его преемниками стали Ириней, Ипполит и Тертуллиан; соответственно, далее мы приближаемся к эпохе Афанасия и его современников, и к Августину. Затем мы приходим к Максиму Исповеднику и Иоанну Дамаскину, далее к Средним векам, когда богословие стало еще более научным через Схоластику, и научность его не уменьшилась в пути от Святого Фомы к великим иезуитским авторам Суаресу и Васкесу, а затем, к Ламбертини.

§ 4. Священное Писание и его мистическая интерпретация

1

В предшествующих главах было приведено несколько цитат, которые необходимы, чтобы проиллюстрировать еще один принцип, относительно которого сейчас должны быть сделаны некоторые замечания. Исключительное принятие Феодором Мопсуетским буквального толкования Священного Писания и отрицание им его мистической интерпретации, привело к рассмотрению последней как одного из характерных условий или принципов, на которых всегда основывалось учение Церкви. Христианство развивалось, как мы уже отмечали, сначала как Вселенская, затем как Папская Церковь. И именно Священное Писание было сделано правилом, на основании которого происходило любое развитие, и Писание, кроме того, интерпретировалось в мистическом смысле; и если сначала некоторые тексты были непоследовательно ограничены буквальным толкованием, впоследствии, в течение тысячелетия, по самому ходу событий ожидалась более близкая к истине интерпретация пророчеств о Церкви, сначала в отношении ее прерогативы занимать orbis terrarum[263], затем с подтверждением прерогатив Престола Святого Петра. Это всего лишь один пример определенного закона христианского учения, который таков: ссылка на Священное Писание во всем, особенно, на его мистический смысл [14].

2

1. Это характеристика будет становиться все более и более очевидной для нас, чем больше мы будем ее искать. Богословы Церкви во все века занимались тем, что корректировали себя Священным Писанием, апеллировали к Священному Писанию для доказательства своих выводов, увещевали и преподавали в соответствии с мыслью и языком Священного Писания. Можно сказать, что Священное Писание является той средой, в которой разум Церкви получает силу и развивается [15]. Когда Святой Мефодий настаивал на доктрине об обете безбрачия, он ссылался на книгу Числа; и если Святой Ириней провозгласил достоинство Святой Марии, это из-за сравнения Евангелия от Луки с Книгой Бытия. Таким образом, Святой Киприан в своих «Свидетельствах», обосновал прерогативы Мученичества, как, впрочем, и весь круг христианского вероучения, опираясь на декларирование определенных текстов; и когда в своем письме к Антониану он, по-видимому, намекает на Чистилище, он ссылается на слова Христа о «темнице» и уплате «последнего кодранта»[264]. И если Святой Игнатий увещевает к единству, это благодаря Посланиям Святого Павла; и он цитирует Святого Луку против секты фантазиастов. Первый пример этого правила мы находим в Послании Святого Поликарпа, а последний — в практических трудах Святого Альфонсо Лигуори. Святой Киприан или Святой Амвросий, или Святой Беда Достопочтенный, или Святой Бернард, или Святой Карло Борромео, или такие известные книги, как «Horstius's Paradisus Animæ», — все это примеры того правила, которое слишком очевидно, чтобы нуждаться в формальном доказательстве. Примером тому служат богословские выводы Святого Афанасия в четвертом столетии и Святого Фомы в тринадцатом, структура Канонического Права, Буллы и Послания Римских Пап. Это выражается в столь долго господствовавшем в Церкви понятии, которое философы наших дней не позволяют нам забыть, что вся истина, все знание должно быть добыто из боговдохновенной основы. И это признается так же хорошо, как и иллюстрируется; и столь же отчетливо признается авторами Общества Иисуса[265], как и щедро иллюстрируется Доникейскими Отцами.

3

«Книги Священного Писания называются каноническими, — сообщает Альфонсо Сальмерон, — потому что они были выделены и утверждены Церковью в Канон священных книг, и потому что они для нас являются нормой правильной веры и благочестивого жития, и потому что они должны поправлять и сдерживать все другие писания, доктрины, законы, будь то церковные, апокрифические или человеческие. Ибо только поскольку они соответствуют Канонам или, как минимум, не расходятся с ними, постольку они до сих пор еще и допускаются; но они отвергаются и осуждаются, если они отличаются от Канонов даже в наименьшей степени» [16]. Кроме того: «Главная тема Священного Писания — не что иное, как изучение Богочеловека или Человекобога Иисуса Христа, не только в Новом Завете, который открыт, но и в Ветхом… Ибо Писание не содержит ничего, кроме заповедей веры и поведения, или веры и дел, цели и средств к ней, Творца и твари, любви к Богу и ближнему нашему, творения и искупления, и поскольку все это находится во Христе, следовательно, Христос — надлежащая тема канонического Священного Писания. Ибо все вопросы веры, касающиеся Творца или творений, повторяются в Иисусе, и Его всякая ересь отрицает, согласно этим словам: „Всякий дух, разделяющий (solvit), Иисуса, не от Бога, ибо Он, как человек соединен с Божественным, а как Бог — с человеческим, с Отцом от которого Он рожден, со Святым Духом, который исходит от Христа и Отца, с Марией, Его Пресвятой Матерью, с Церковью, со Священным Писанием, с Таинствами, со Святыми, Ангелами, Блаженными, с Божественной Благодатью, властями и служителями Церкви, так что справедливо сказано, что всякая ересь разделяет Иисуса“» [17]. И, кроме того, «Священное Писание так сформировано и составлено Святым Духом, чтобы оно могло быть хорошо приспособлено ко всем системам, временам, персонам, трудностям, опасностям, порокам, к изгнанию зла, приобретению добра, подавлению заблуждений, установлению доктрин, воспитанию добродетелей, предотвращению пороков. Таким образом, оно заслуженно сравнивается Святым Василием с аптекой, которая снабжает нас различными лекарствами против любой болезни. Из него Церковь в эпоху Мучеников черпала свою твердость и стойкость, в века законоведов — мудрость и свет знаний, во времена еретиков — ниспровержение заблуждений, во времена процветания — смирение и умеренность, во времена равнодушия — усердие и прилежание, а во времена разврата и растущей жестокости — исправление искажений и возвращение к первоначальному состоянию» [18].

4

«Священное Писание, — сообщает Корнелий Лапиде, — содержит начала всего богословия, ибо богословие — не что иное, как наука умозаключений, которые выводятся из принципов, определенных Верой, и поэтому оно из всех наук является наукой наиболее возвышенной, так же, как и наиболее достоверной; принципы Веры и сама Вера содержатся в Священном Писании, отсюда, очевидно, следует, что Писание закладывает те принципы богословия, посредством которых богослов формирует, рассуждая, свои доказательства. Поэтому тот, кто думает, что может оторвать схоластическую науку от работы по комментированию Священного Писания, возлагает надежды на появление потомства без матери» [19]. Кроме того: «Каков предмет Священного Писания? Как выразить его в двух словах? Его цель — de omni scibili[266]; он охватывает все исследования, все, что может быть познано, и, таким образом, Священное Писание — это определенный университет наук, содержащий все науки как „формально“, так и „в высшей степени“» [20].

Также известно, что более поздние Посттридентские авторы не отрицают, что вся Католическая Вера может быть доказана, если опираться на Священное Писание, хотя они, конечно, утверждали бы, что ее нельзя найти на поверхности, а также, что Вера не может быть найдена в Священном Писании без помощи Традиции.

5

2. Такова была доктрина Церкви во все века, о чем свидетельствует нежелание ее учителей ограничиться только буквальной интерпретацией Священного Писания. Ее самый утонченный и мощный метод доказательства в древние или современные времена есть поиск мистического смысла, который так часто используется в доктринальных дискуссиях, что во многих случаях вытесняет любой другой. Таким образом, Собор Трента апеллировал к искупительной жертве, упомянутой у Малахии для доказательства Евхаристической Жертвы; к воде и крови, выходящей от бока нашего Господа, и к упоминанию «воды» в Апокалипсисе в увещевании на предмет смешивания воды с вином в Жертве. Беллармин защищает монашеское безбрачие словами Христа из Мф. 19 и ссылается на «Мы вошли в огонь и воду»[267] и подобное в Псалме, как на аргумент в пользу Чистилища; и это, как очевидно, всего лишь примеры правила. Теперь, если мы обратимся к первоначальным дискуссиям, мы можем увидеть, что этот метод интерпретации был самой основой доказательства Католической доктрины Святой Троицы. Независимо от того, обращаемся ли мы к Доникейским или к Никейским авторам, нам встретятся некоторые тексты, которые явно не относятся к этой доктрине, однако же, выдвигаются как превосходные доказательства ее. Таковы следующие цитаты относительно божественности Христа: «Сердце мое пребывает в благом предмете», «излилось благим Словом»; «Господь сделал», «владеющий Мной в начале Его пути»; «Я был с Ним, в кого Он был восхищен», «В Твоем Свете мы увидим Свет», «Кто возвещает род Его?», «Она есть Дыхание силы Божией» и «Его Вечная Сила и Божественность».

С другой стороны, школа Антиохии, которая приняла буквальную интерпретацию, стала, как я заметил выше, центром ереси. Не говоря уже о Лукиане, чья история известна не полностью (один из первых учителей этой школы, учитель Ария и его главных сторонников), а также о Диодоре и Феодоре Мопсуетском, которые были самыми выдающимися учителями буквальной интерпретации в последующем поколении, и были, как мы видели, предтечами Несторианства. То же самое было и в более ранние века, когда евреи цеплялись за буквальный смысл Священного Писания и поэтому отвергали Евангелие, а христианские апологеты доказали его божественность с помощью аллегорий. Формальную связь этого метода интерпретации с христианским богословием отмечает Порфирий, который упоминает об Оригене и других, как о заимствовавших этот метод у языческой философии, как при комментировании Ветхого Завета, так и при защите ими своей собственной доктрины. Может уверенно сказать, что мистическая интерпретация и ортодоксальность будут держаться или падать вместе.

6

Это ясно видно в отношении первоначального богословия у одного современного автора, в его Диссертации о Святом Ефреме. Заметив, что Феодор, Епископ Гераклейский, Евсевий и Диодор систематически выступали против мистической интерпретации, которая имела своего рода положительную санкцию с древности от ортодоксальной Церкви, он продолжает: «Ефрем не был столь рассудителен в своих интерпретациях, да и не мог быть таковым, так как он был усердным последователем ортодоксальной веры. Ибо все те, кто преуспел в такой рассудительности, максимально опирались на веру Соборов… С другой стороны, все, кто сохранил веру Церкви, никогда полностью не обходились без мистического смысла Писания. Ибо Соборы сохраняли ортодоксальную веру; и в те века было небезопасно, как мы видим, в частности, на примере Феодора Мопсуецкого, отказываться от мистического толкования ради исключительного культивирования буквального метода. Кроме того, аллегорическая интерпретация, даже когда буквальный смысл не был поврежден, была также сохранена; по тем временам, когда, как еретики, так и евреи, в дискуссии были упрямы в своих возражениях христианской доктрине, утверждая, что Мессия еще только должен был прийти, или отрицая отмену Субботы и церемониального закона, или высмеивая христианскую доктрину Троицы, и особенно, доктрину о Божественной Природе Христа, в таких обстоятельствах церковные авторы в ответ на подобные возражения находили необходимым жестко направлять каждую часть Священного Писания в сторону аллегорического толкования для Христа и Его Церкви» [21].

7

С этими цитатами от ученого немца, иллюстрирующими рождение аллегорического метода в дискуссии иудеев с Афанасием, будет уместно сравнить следующие цитаты из «Золотых Остатков» Хейла, направленные против богословия Рима. «Буквальный, ясный и неоспоримый смысл Священного Писания, — он говорит, — без какого-либо дополнения или добавления через интерпретацию, есть тот единственный смысл, который для обоснования веры мы обязательно должны принять; исключение из него будет там, где Святой Дух Сам покажет нам иной смысл. Я принимаю буквальный смысл не из-за какого-то моего исключительного тщеславия, но из-за того, к чему наша Церковь неизменно привязана. Когда мы отступили от Церкви Рима, единственным поводом был тот, что она добавила к Священному Писанию свои толкования в качестве канонических, придавая им смысл, который ясный текст Священного Писания не мог произвести. Если бы вместо толкований Церкви Рима мы установили наши собственные толкования, то нам ничего не оставалось бы делать, чтобы, свалив Ваала и установив Эфода, сделав круг, снова бежать к Церкви Рима и встретится с ней в той же точке, в которой вначале мы оставили ее … Эта доктрина буквального смысла не была никогда тяжкой или пагубной для кого-либо, но только для тех, кто внутренне понимал, что их позиция была недостаточно обоснованной. Когда Кардинал Каэтан во времена наших дедов отказался от этой привычки постулировать и аллегоризировать Священное Писание, которая долгое время господствовала в Церкви, и перешел к буквальному смыслу, это было настолько неприятно для Церкви Рима, что он был вынужден сильно изменить свое мнение и принести много извинений за себя. Правда состоит в том (как это покажется тому, кто читает его произведения), что эта близость к буквальному смыслу была единственной причиной, которая помогла ему стряхнуть с себя многие из тех принципов, которыми Церковь Рима отличается от реформатских Церквей. Но когда неотступность реформаторов и большое доверие у людей к произведениям Кальвина такого рода заставили богословов Рима изменить свои интерпретации в соответствии с той же линией, когда они увидели, что никакие усилия, никакая искусность ума не были достаточно убедительны, чтобы нанести поражение буквальному толкованию Священного Писания, это привело их на ту безвыходную мель, на которой они в настоящее время застряли, пытаясь поставить под сомнение, насколько они посмели, доверие к еврейскому тексту и противопоставить ему испорченный перевод, дополнить Священное Писание традициями и сделать церковную интерпретацию выше всех возражений» [22].

8

Он далее добавляет по поводу аллегорического смысла: «Если мы осуждаем эти интерпретации, то мы должны осудить и большую часть классиков древности, которые очень сведущи в этом виде интерпретации. Но даже самые приверженные к древности не могли бы не увидеть и не признать, что многие интерпретирующие в буквальном смысле толкователи нашего времени, которые, благодаря своей искусности в оригинальных языках, своей заботе о том, чтобы учесть обстоятельства и связность текста, в своих сравнениях сходных мест Священного Писания, в целом, превзошли лучших из древних» [23].

Таким образом, использование Священного Писания, кроме того, особенно его мистического или второго смысла, как средства мышления и дедукции, — характерный принцип догматического учения Церкви.

§ 5. Догматы

1

1. То, что мнения в религии не являются вопросами индифферентными, но имеют определенное отношение к положению их носителей в Божественном поле зрения, есть принцип, благодаря которому евангельская Вера с самого начала развивалась, и благодаря которому эта Вера была первой в развитии. Я полагаю, она едва ли имела какое-то упражнение для подчинения Закону, ибо усердие и послушание христиан первых веков, большей частью, служило для сохранения божественного поклонения и ниспровержения идолопоклонства, а не для интеллектуального изучения Веры. Вера являлась в этом, как и в других отношениях, характерной чертой Евангелия, за исключением того, что она была предвидением, время которого приближалось. Илия и пророки, вплоть до Ездры, сопротивлялись Ваалу или восстанавливали служение в Храме; три ребенка отказалось поклониться перед золотым идолом; Даниил обращал свое лицо к Иерусалиму; Маккавеи отвергли греческое язычество. С другой стороны, греческие философы, действительно, имели авторитет, в обучении, руководствовались «Ipse dixit»[268] и требовали веры от своих учеников; но они обычно не придавали святости или настоящей реальности своим мнениям и не рассматривали их в религиозном свете. Наш Спаситель был первым, Кто «засвидетельствовал Истину» и умер за нее, когда перед Понтием Пилатом Он «показал благое исповедание». Святой Иоанн и Святой Павел, следуя Его примеру, провозглашали анафему тем, кто отрицал «Истину» или «приносил иное Евангелие». Предание говорит нам, что Апостол любви подтвердил свои слова делом и однажды поспешно оставил купальню, потому что ересиарх тех дней вошел туда. Святой Игнатий, его современник, сравнивает лжеучителей с бешеными собаками; а Святой Поликарп, его последователь, относился к Маркиону с той же строгостью, которую Святой Иоанн показал по отношению к Керинфу.

2

Святой Ириней вслед за Святым Поликарпом служит примером вышеупомянутой доктрины. «Я видел тебя, — он говорит еретику Флоринусу, — когда я был еще мальчиком, в Малой Азии, с Поликарпом, когда ты жил блестяще в Императорском Дворе и пытался рекомендовать себя ему. Я помню, действительно, то, что тогда происходило, лучше, чем более недавние случаи, ибо уроки отрочества растут вместе с умом и становятся с ним единым целым. Поэтому я могу назвать место, где блаженный Поликарп сидел и разговаривал, и рассказать о его приходах и уходах, о его образе жизни, о его внешнем виде, о его беседах с людьми, о его дружеских отношениях с Иоанном, о которых он привык рассказывать, отдыхая, и с другими, кто видел Господа, и о том, как он привык повторять их слова, и том, что он узнал о Господе от них … И перед Богом я могу возразить, что если бы этот благословенный и апостольский старец услышал что-нибудь из этой доктрины, он закричал бы, заткнув уши и сказав по своему обыкновению: „O, Боже мой, на какой срок Ты оставил меня, что я должен терпеть это?“ И он поспешил бы прочь от того места, где он сидел или стоял, когда он услышал бы это». По-видимому, долг каждого христианина с самого начала состоял в том, чтобы свидетельствовать на своем месте против всех мнений, которые были противоположны тому, которое он получил в своем крестильном наставлении, и в том, чтобы избегать общества тех, кто поддерживал их. «Настолько религиозны были Апостолы и их ученики, — говорит Ириней после своего рассказа о Святом Поликарпе, — что они даже не разговаривали с теми, кто подделывал истину» [24].

3

Но такой принцип, скорее, разрушил бы Церковь, разделив ее в индивидуумах, из которых она состояла, если бы только Истина, о которой они должны были свидетельствовать, не была чем-нибудь определенным, формальным и независимым от них самих. Христиане были обязаны защищать и передавать Веру, которую они получили от законодателей Церкви; а с другой стороны, обязанностью тех законодателей было сохранять и устанавливать эту передаваемую из поколения в поколение Веру. Излишне повторять вопрос, который обсуждался так часто в последние годы. Святой Ириней ставит этот вопрос перед нами в своем описании Святого Поликарпа, которое частично уже цитировалось, и этим мы можем ограничиться. «Поликарп, — он говорит, когда пишет против гностиков, — которого мы увидели в нашей ранней юности, всегда преподавал те уроки, которые он получил от Апостолов, которые Церковь также передает, которые и есть только истинные. Все Церкви Азии свидетельствуют о них; и преемники Поликарпа вплоть до наших дней являются гораздо более надежными и уверенными свидетелями истины, чем Валентин, Маркион или их упорствующие спутники. Так же было в Риме во времена Папы Аникета, который обращал многих из вышеназванных еретиков к Церкви Божией, проповедуя то, что он получил от Апостолов, ту единственную истину, которая передается в Церкви» [25].

4

Истина не была также доктриной и практикой только одной школы, которая могла бы быть несведущей в философии; утонченные умы александрийских Отцов, которые, как говорят, были так много обязаны языческой науке, конечно, не показали никакой благодарности или почтения к своим предполагаемым учителям, но поддерживали верховенство Вселенской традиции. Климент [26] упоминает о еретических учителях, извращающих Священное Писание и пытающихся открыть ворота небес фальшивым ключом лжи, не поднимая завесу, как он сам и его последователи делают это с помощью традиции от Христа, но пробивая стену Церкви и становясь мистагогами заблуждения. «Ибо, — он продолжает, — немногих слов достаточно, чтобы доказать, что они сформировали свои человеческие собрания позже, чем Вселенская Церковь», и «благодаря этой давно существующей и самой истинной Церкви абсолютно ясно, что эти более поздние ереси, и другие, которые были после них, являются новыми и фальшивыми изобретениями» [27]. «Когда маркиониты, валентиниане и подобные им, — говорит Ориген, — апеллируют к апокрифическим произведениям, они говорят, что „Христос находится в пустыне“, тогда как в каноническом Писании „Он находится в горнице“; и мы не должны отступать от изначального церковного предания и верить иначе, чем, как Церковь Божия по преемству передала нам». Есть письменное упоминание о его юности, что он никогда не мог присутствовать при молитвах еретика, который был в доме его покровительницы, из-за отвращения к его учению, «соблюдая, — добавляет Евсевий, — правило Церкви». Сам Евсевий, каким бы неудовлетворительным ни было его собственное богословие, не может нарушить этого основного правила; он всегда говорит о гностических учителях, главных еретиках своего периода (по крайней мере, до возникновения Арианства), в терминах самых экспрессивных от отвращения и омерзения.

5

Африканская, Сирийская и Азиатская школы предоставляют дополнительные свидетельства; Тертуллиан в Карфагене прилагал силы для отстаивания догматического принципа даже после того, как он отказался от традиции. Отцы Малой Азии, которые отлучили от Церкви Ноэта, повторяют Символ веры и добавляют: «Мы возвещаем то, чему научились»; Отцы Антиохии, которые низвергли Павла Самосатского, изложили в письменной форме вероисповедание Священного Писания, «которое, — они говорят, — мы получили с самого начала и сохраняем по традиции и в попечении Вселенской и Святой Церкви до сего дня, по преемству, как проповедовали блаженные Апостолы, которые были очевидцами и проповедниками Слова» [28].

6

Более того, столь же ясно или даже очевидно, что то, что христиане первых веков предавали анафеме, включало в себя добавленные к Догматам Веры выводы, то есть, их ложное развитие, также как и противоречия тех Догматов. А так как они обычно объясняли использование анафемы тем, что рассматриваемое учение было странным и невиданным, из этого следует, что истина, которая противоречила ему, была также в некотором отношении неизвестна им до тех пор, что также показывает их временное недоумение и их трудность оспаривания ереси в конкретных случаях. «Кто когда-либо слышал подобное до сих пор? — говорит Святой Афанасий об Аполлинарианстве, — кто был учитель этого, кто слушатель? „От Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима“[269]; но откуда пришло это, куда оно отправится дальше? Какая геенна раскроется вместе с ним?» Отцы в Никее затыкали свои уши, а Святой Ириней, как выше цитируется, говорит, что Святой Поликарп, услышав гностические богохульства, заткнул бы свои уши и сожалел бы о временах, для которых он предназначен. Они анафематствовали доктрину не потому, что она была старой, но из-за того, что она было новой, анафема была бы совершенно забыта, если бы ее нельзя было распространить на положения, не преданные анафеме в самом начале; ибо самой характерной чертой ереси является эта новизна и оригинальность проявления.

Такова была исключительность Христианства в прежние времена, мне нет нужды настаивать на неизменности этого принципа с тех пор, ибо из-за этого фанатизм и нетерпимость — это одни из обычных обвинений, выдвигаемых в наши дни, как против средневековой Церкви, так и против современной.

7

Последовательность и основательность учения Церкви — это еще один аспект того же принципа, как это показано в следующем отрывке из «Истории цивилизации» Гизо. «Противники Реформации — говорит он, — очень хорошо знали, что они задумали, и чего от них требовали; они могли указать на свои первые принципы и смело допускали все следствия, которые могли бы произойти от них. Но ни одно правительство не было более последовательным и систематичным, чем Папская Церковь. Фактически, суждение Римской Церкви было гораздо более гибким, подвижным, чем у реформаторов; Римская Церковь гораздо более полно воспринимала свою собственную систему и придерживалась гораздо более последовательного поведения. Есть огромная сила в этом полном доверии тому, что делаешь, в этом совершенном знании того, что требуется, в этой полной и рациональной адаптации друг к другу системы и вероучения». Затем он переходит к истории Общества Иисуса в иллюстрациях. «Все, — он говорит, — было неблагоприятно для иезуитов, как удача, так и вероятность; ни практический смысл, который требует успеха, ни воображение, которое ищет блеска, не были удовлетворены их судьбой. Тем не менее, несомненно, они обладали элементами величия, грандиозная идея связана с их именем, с их влиянием и их историей. Почему? Потому что они действовали на основании неизменных принципов, которые они полностью и ясно понимали, и тенденций, которые они полностью постигли. Напротив, в Реформации, когда развитие превзошло свою концепцию, осталось что-то неполное, непоследовательное и ограниченное, которое поставило самих завоевателей в положение рациональной и философской неполноценности, влияние которой иногда впоследствии ощущалось. Конфликт нового духовного порядка вещей против старого я думаю, является слабой стороной Реформации» [29].

§ 6. Дополнительные замечания

1

Таковы некоторые из интеллектуальных принципов, характерных для Христианства. Я отмечаю, что их преемственность вплоть до наших дней и сила их действия — две четкие гарантии, что богословские выводы, которым они подчинены, находятся в соответствии с Божественным Обетованием, истинным развитием и неискаженным Откровением.

Более того, если верно, что принципы поздней Церкви те же, что и ранней, то каковы бы ни были различия в Вере между этими двумя периодами, поздняя Церковь, фактически, более согласуется с ранней, чем отличается от нее, ибо принципы ответственны за доктрины. Поэтому те, кто заявляет, что современное Католическое вероучение — искажение изначального богословия, вынуждены искать некоторую принципиальную разницу между одним и другим периодом; например, что право Личного суждения было закреплено в ранней Церкви и было утеряно в более поздней или, что поздняя Церковь рационализирует то, что ранняя принимала на веру.

2

На этот счет я и буду говорить далее. Невозможно подвергнуть сомнению, что отвращение к ереси, правило абсолютного повиновения церковному авторитету и доктрина мистической силы единства были сильны и активны как в Церкви Святого Игнатия и Святого Киприана, так и Церкви Святого Карла и Святого Пия Пятого, какова бы ни была богословская мысль, соответственно, преподаваемая в одно и в другое время. Сейчас мы имеем перед нашими глазами результат действия этих принципов в более поздней Церкви; они полностью достигают цели в предотвращении уклонения от вероучения Трентского Собора в течение трехсот лет. Есть ли у нас основания сомневаться в том, что за той же самой строгостью следовала та же самая верность в первые три или любые три столетия Предтридентского периода? Где же тогда была возможность искажения за триста лет в период между Святым Игнатием и Святым Августином? Или между Святым Августином и Святым Бедой? Или между Святым Бедой и Святым Петром Дамиани? Или между Святым Иринеем и Святым Львом, Святым Киприаном и Святым Григорием Великим, Святым Афанасием и Святым Иоанном Дамаскиным? Таким образом, традиция восемнадцати столетий становится собранием бесконечно многих cateæ[270], каждая из которых начиналась от своей собственной точки и пересекалась с остальными; и каждый год, когда она появляется, с различной степенью убедительности гарантируется каждым годом, прошедшим до ее появления.

3

Более того, хотя развитие вероучения Церкви происходило в соответствии с этими извечными принципами или вследствие их, различные ереси, которые время от времени возникали, нарушали, как это могло ожидаться, те принципы, с которыми Церковь начала свое существование, и которые она до сих пор сохраняет. Соответственно, Арианская и Несторианская школы отрицали аллегорическое правило интерпретации Священного Писания; гностики и евномиане исповедовали замену Веры знанием, как и манихеи, как Святой Августин относительно них заявляет в начале своей работы «De Utilitate credenda». Догматическое Правило, по крайней мере, в том, что касается его традиционного характера, было отброшено всеми теми сектами, которые, как Тертуллиан говорит нам, требовали собственного суждения относительно Священного Писания; и Священный принцип был нарушен ipso facto[271] всеми, кто отделился от Церкви; так, он отрицался Фаустусом, манихеем, когда он выступил против вселенского обряда, и Вигилантием, когда он выступил против поклонения мощам, и иконоборцами. Точно так же презрение к таинствам, почитанию, благочестию, святости — тоже проявления еретического духа. Что касается Протестантизма, который один в скольких направлениях, то ясно, насколько он перевернул принципы Католического вероучения.

Примечания

1. [Например, развитие само по себе — такой же принцип. И поэтому я начал размышлять дальше. Я видел, что принцип развития не только объясняет некоторые факты, но и сам по себе является замечательным философским феноменом, давая характеристику всему ходу христианской мысли. Его можно проследить с первых лет существования Католического вероучения и до наших дней, он придавал этому вероучению единство и индивидуальность. Он служил чем-то вроде испытания, которое Англиканская Церковь не смогла пройти, потому что современная Римская Церковь выражается в истине Антиохии, Александрии и Константинополя точно так же, как математическая кривая имеет свой собственный закон и выражение. Apol. p. 198, vid. also Angl. Diff., vol. i. Lect. xii. 7.]

2. University Sermons [but, more carefully in the «Essay on Assent»].

3. С. Cels. i. 9.

4. Hær. iv. 24. Euseb. Præp. Ev. i. 5.

5. [Это слишком обширная тема, чтобы здесь вместилось суждение, сделанное о ней. Я рассмотрел ее подробно в «Essay on Assent»].

6. Init.

7. Vid. also supr. p. 256.

8. pp. 142, 143, Combe’s tr.

9. pp. 144, 145.

10. p. 219.

11. pp. 221, 223.

12. pp. 229, 230.

13. pp. 230, 231.

14. Vid. Proph. Offic. Lect. xiii. [Via Media, vol. i. p. 309, &c.]

15. Один поздний автор идет дальше и утверждает, что Трентский Собор не определяет, есть ли все Откровение в Писании или нет. «Собор заявляет, что христианская „истина и благочиние содержатся в написанных книгах и в неписаных традициях“. Они прекрасно понимали, что дискуссия тогда была о том, содержится ли в Священном Писании христианское вероучение целиком или только частично. Но они не осмелились вынести решение открыто, в соответствии с современной католической точкой зрения; они не рискнули подтвердить, как они, возможно, легко сделали бы, что христианская истина „содержится частично в написанных книгах, а частично в неписаных традициях“». — Palmer on the Church, vol. 2, p. 15. Vid. Difficulties of Angl. vol. ii. pp. 11, 12.

16. Opp. t. 1, p. 4.

17. Opp. t. i. pp. 4, 5.

18. Там же, p. 9.

19. Proem. 5.

20. p. 4.

21. Lengerke. de Ephr. S. pp. 78–80.

22. pp. 24–26.

23. p. 27.

24. Euseb. Hist. iv. 14, v. 20.

25. Contr. Hær. iii. 3, § 4.

26. Ed. Potter, p. 897.

27. Ed. Potter, p. 899.

28. Clem. Strom. vii. 17. Origen in Matth. Comm. Ser. 46. Euseb. Hist. vi. 2, fin. Epiph. Hær. 57, p. 480. Routh, t. 2, p. 465.

29. Eur. Civil. pp. 394–398.

Глава 8. Применение третьего отличительного признака истинного развития — сила ассимиляции

§ 1. Ассимилирующая Сила Догматической Истины.

§ 2. Ассимилирующая Сила Священной Благодати.

Примечания.

1

Поскольку религиозные системы, истинные они или ложные, имеют один и тот же великий и всеобъемлющий предмет исследования, они неизбежно мешают друг другу как конкуренты, и в тех моментах, в которых они сходятся во мнениях, и в тех, в которых они отличаются. То, что Христианство при своем возникновении находилось в условиях соревнования и дискуссии, очевидно даже из предыдущей главы: его окружали обряды, секты и философские системы, которые рассматривали одни и те же вопросы, иногда отстаивали одни и те же истины и в немалой степени имели одинаковые внешние проявления. Они не могли стоять на месте, они не могли идти своим путем и позволить другим идти своим, они пересекли дорогу Христианству, и конфликт был неизбежен. Сама природа истинной философии по отношению к другим системам может быть полемической, эклектической, объединяющей: Христианство было полемическим; оно не могло не быть эклектическим; но было ли оно также объединяющим? Имело ли оно силу, сохраняя собственную идентичность, поглощать своих антагонистов, как жезл Аарона, который, согласно примеру Святого Иеронима, поглотил жезлы чародеев Египта? Принимало ли оно их в себя или растворялось в них? Ассимилировало ли оно их в своей собственной сущности или, сохраняя свое название, просто было заражено ими? Одним словом, было ли его развитие истинным или искаженным? И это вопрос не только о ранних его веках. И если мы рассматриваем глубокое содержание дискуссий, которые разворачивает Христианство, различные типы вопросов, им затрагиваемые, диапазон предметов, которые оно охватывает, множество стран, в которые оно вступило, глубокие философские системы, с которыми оно столкнулось, перипетии, которые оно претерпело, и длительный период времени, в течение которого оно существовало, то требует некоторого разъяснения, почему мы не должны считать его существенно модифицированным и измененным, то есть, искаженным с самого начала бесчисленными влияниями, которым оно подвергалось.

2

Между Христианством и теми религиями и философскими системами, которыми оно было окружено, равно как и Иудаизмом тех дней, существовало кардинальное различие, так как вся Истина и Откровение относились к одному источнику, Верховному и Единственному Богу. Языческие обряды, обеспечивающие поклонение то одному, то другому из десяти тысяч божеств, философские системы, которые едва ли учили о каком-либо источнике откровения вообще, гностические ереси, которые были основаны на Дуализме, обожествляли Ангелов или приписывали два Завета определенным авторам, не могли рассматривать истину, как нечто единое, неизменное, последовательное, обязывающее и спасительное. Но Христианство исходило из принципа, что есть только «один Бог и один Господь Иисус Христос»[272], и что «Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в Пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне»[273]. Он никогда не оставлял Себя без свидетельства, и сейчас Он пришел не для того, чтобы отменить прежнее, но чтобы исполнить его и довести до совершенства. Его Апостолы, и только они одни, владели Божественной Вестью, почитали и защищали ее, священную и освящающую; и в столкновениях и конфликтах мнений в древние времена или в наши дни именно эта Весть, а не какое-либо неопределенное или антагонистичное учение, должна была преуспеть в очищении, ассимиляции, преобразовании и принятии в себя многообразных верований, форм поклонения, моральных кодексов, школ мысли, через которые она продвигалась вперед. Это была Благодать, и это была Истина.

§ 1. Ассимилирующая Сила Догматической Истины

1

Есть Истина; есть единственная Истина; религиозное заблуждение само по себе имеет безнравственную природу, сохраняющие его, если только они не делают это против своей воли, виновны в поддержании заблуждения; заблуждения следует опасаться; поиск Истины — это не удовлетворение праздного любопытства; достижение Истины не имеет ничего общего с волнением из-за открытия; Разум ниже Истины, а не выше ее, и он не может опускаться до нее, он обязан чтить ее. Истина и ложь даны нам для испытания наших сердец; наш выбор — грозное объявление жребиев, на которых начертано спасение или отвержение; «прежде всех вещей необходимо держаться ортодоксальной веры»[274]; «всякий, кто хочет спастись, должен так рассуждать»[275] и не иначе; «если будешь призывать знание и взывать к разуму, если будешь искать его, как серебра, и отыскивать его, как сокровище, то уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге»[276], — вот это и есть тот догматический принцип, который имеет силу.

Истина и ложь в религии — это всего лишь вопрос мнений; одна доктрина столь же хороша, как и другая; Правитель мира не предполагает, что мы должны обрести Истину; нет никакой Истины; мы не угодны для Бога более верой в то, чем верой это; никто не ответственен за свои мнения, они — предмет потребности или случая; достаточно, если мы искренне придерживаемся того, что мы исповедуем; наша заслуга заключается в поиске, а не в обладании; наша обязанность — следовать за тем, что кажется нам истинным, без опасения, что не это должно быть верно; выгодно иметь успех, но не может быть никакого вреда в том, чтобы потерпеть неудачу; мы можем принимать и излагать мнения по своему желанию; вера принадлежит чистому интеллекту, а не сердцу; мы можем безопасно доверять себе в вопросах Веры, и не нужно нам никакого другого руководства, — вот это принцип философской системы и ереси, который является очень пристрастным.

2

Когда сталкиваются два воззрения, каждое из них может быть абстрактно истинным или, кроме того, каждое может являться тонкой, всесторонней доктриной, сильной, гибкой, экспансивной, разносторонней; одно является вопросом безразличным, другое — вопросом жизни и смерти; одно полагается на интеллект только, другое — также и на чувства; понятно, которое из них должно уступить другому. Таким был конфликт Христианства с древним устоявшимся Язычеством, которое было почти мертво перед тем, как Христианство появилось, и с азиатскими мистериями, дико порхавшими, как призраки, и с гностиками, которые придумали Знание всего обо всем, презрели многих и называли вселенских христиан просто детьми в Истине, и с последователями неоплатоников, людьми литературы, педантами, мечтателями или льстецами, и с манихеями, которые исповедовали поиск Истины Разумом, не Верой, и с колеблющимися учителями Антиохийской школы, и с приспособленчеством последователей Евсевия, и с дерзкими непостоянными арианами, и с фанатичными монтанистами, и с суровыми новатианами, которые уклонились от Вселенской доктрины, не имея возможности распространять свою собственную. Эти секты не имели ни постоянства, ни последовательности, однако, они содержали элементы истины среди своих заблуждений, и если бы Христианство было таким, как они, оно, возможно, растворилось бы в них; однако, оно обладало той силой истины, которая придавала его учению серьезность, прямоту, последовательность, строгость и силу, с которыми все его конкуренты, главным образом, были незнакомы. Оно не могло назвать зло добром и добро злом, так как распознавало разницу между ними; оно не могло сделать свет из того, что было таким темным, или пустоту из того, что было таким плотным. Поэтому при столкновении оно разбило на куски своих антагонистов и разделило добычу.

3

Была, однако, другая форма духа, которую создали Мученики. Здесь догматика была в вероучении, а исповедничество — в действии. Каждый из них являлся сильным принципом жизни в различных аспектах, отличая веру, которая была показана ими, от всех философских систем мира, с одной стороны, и всех религий мира, с другой стороны. Языческие секты и ереси христианской истории были уничтожены тем дыханием убеждения, которое их породило; Язычество содрогнулось и умерло от самого зрелища меча преследования, который оно само вынуло из ножен. Интеллект и сила были применены в качестве испытания, как для божественного, так и для человеческого труда; язычники достигли цели в человеческом, но они не стали орудиями Божиими. «Никто, — говорит Святой Иустин, — настолько не поверил Сократу, чтобы умереть ради учения, которое он проповедовал». «Никто никогда не предполагал подвергаться смерти ради веры в Солнце» [1]. Поэтому Христианство увеличивалось в своих размерах, приобретая пищу и лекарства от всего, к чему оно приближалось, но сохраняя свой первоначальный тип, свое восприятие и свою любовь к тому, что было выявлено раз и навсегда, и не было личной выдумкой.

4

Есть авторы, которые ссылаются на первые века Церкви, как на время, когда мнение было свободным, а совесть — избавленной от обязанности или соблазна принимать на веру то, что не имеет доказательств, и это, по-видимому, только на том основании, что период великих богословских решений не начинался до четвертого века. Именно такой смысл, по-видимому, вкладывает Гизо в свои слова, когда он говорит, что Христианство «в ранние века было верой, чувством, индивидуальным суждением» [2], что «христианское сообщество представляется как чистая ассоциация людей, воодушевленных одними чувствами и исповедующих одну и ту же Веру». «Первые христиане, — он продолжает, — собирались, чтобы насладиться вместе одними и теми же эмоциями, одними и теми же религиозными убеждениями. Мы не находим никакой догматической системы, устанавливающей какую-либо форму дисциплины или законов, или какого-либо корпуса судей» [3]. Что могут подразумевать слова, что Христианство не имело никаких судей в самые ранние века? Ведь, как во всяких, в таких утверждениях, как это, не признается должным образом различие между принципом и его проявлениями и примерами, даже если бы факт был именно таков, как ему представляется. Основы настоящей догматики сложились на Соборах с течением времени; но они были активны, полновластны с самого начала в каждой части христианского мира. Убеждение, что истина одна, что она была даром извне, священным долгом, неоценимым блаженством, что она должна была почитаться, охраняться, защищаться, передаваться, потому что ее отсутствие было вопиющим недостатком, а ее потеря — невыразимым бедствием; и к тому же, суровые слова и поступки Святых Иоанна, Поликарпа, Игнатия, Иринея, Климента, а также Тертуллиана и Оригена, — все это абсолютно указывает на недоумение или заблуждение относительно того, что было истинно в отдельных случаях, а что нет, и как разрешались сомнительные вопросы, или каковы были границы Откровения. Соборы и Римские Папы — попечители и орудия догматического принципа, они сами не являются этим принципом; они предполагают принцип, они требуют выполнения действий по зову этого принципа, и принцип мог действовать даже до того, как он занял свое законное место и начал осуществлять законную власть в движениях тела Христианства.

5

Пример Совести, который ранее уже послужил нам для иллюстрации, возможно, поможет нам и здесь. Каково значение Совести в истории индивидуальной души, таково значение догматического принципа в истории Христианства. Как в том случае, так и в другом, есть постепенное образование направляющей силы из принципа. Естественный голос Совести гораздо более необходим для свидетельства и предписания правил долга в целом, чем для успешного определении долга в частном случае. Он действует как посланник свыше и говорит, что является правдой и неправдой, и что за правдой должно следовать; но есть многообразно и поэтому неправильно обученные в отдельных случаях различные люди. Они ошибочно принимают заблуждение за истину; и все же, мы верим голосу совести и в целом, и даже в тех случаях, когда человек плохо инструктирован, если он будет прилежно повиноваться голосу совести, грех его постепенно будет очищен, человек будет улучшен и усовершенствован; таким образом, души, начиная свой путь в разных местах, будут, поистине, со временем приведены в одну точку, к одной и той же истине. Я не хочу этим сказать, что в богословии первых веков существовала столь большая невнятность, как только что описанная, но ясно, что ранняя Церковь и Отцы имели гораздо больше практики, чем теории: это был век Мучеников, век действия, а не мнения. Богословы сменили Мучеников, так как свет и мир совести следуют за повиновением ей; и все же, даже перед тем, как Церковь вошла в полную силу своего вероучения, она была укоренена в своих принципах.

6

Господину Гизо, однако, следует признать, что даже принципы поначалу не были так хорошо поняты и так тщательно отлажены, как впоследствии. В ранний период мы видим следы конфликта, также как и разнообразия, в богословских элементах, которые появлялись в ходе объединения, но которые требовали корректировки и управления перед тем, как они могли бы использоваться с точностью, как одно целое. Во множестве примеров второстепенного характера утверждения ранних Отцов являются лишь символами тех сложных открытий, которые ум Церкви делал в сокровищнице Истины; это были реальные открытия, но неполные или беспорядочные. Более того, даже доктрины еретического содержания являются указаниями и предвидениями для разума Церкви. Так как первый шаг в урегулировании вопроса доктрины — поднять и обсудить его, так и ереси в каждом веке могут быть рассмотрены как мерило существующего статуса мысли в Церкви и движения ее богословия; они определяют путь, который пролагается потоком мысли, и скорость, с которой он потечет.

7

Таким образом, Святой Климент может быть назван представителем эклектического элемента, а Тертуллиан — догматического, причем ни один из этих элементов еще не был полностью понят католиками; и Климент, возможно, зашел слишком далеко в своем приспособлении к философии, а Тертуллиан с преувеличением утверждал неизменность вероучения. Два антагонистических принципа, догматики и ассимиляции, обнаруживаются единственно Тертуллианом, хотя и с некоторым дефицитом слияния и с большей склонностью к догматизму. Хотя монтанисты утверждали, что они обходят тему вероучения стороной, главным образом, в монтанистских работах Тертуллиана встречаются сильные утверждения относительно неизменности вероучения; и преувеличение по проблеме находится не только в согласии со строгим и страстным характером этого Отца, но и с общей строгостью и резкостью его секты. С другой стороны, в самом основании Монтанизма лежит развитие, хотя и не доктрины, но дисциплины и поведения. Говорят, что его основатель провозгласил себя обещанным Утешителем, через которого Церковь должна была быть усовершенствована; он дал пророчество, как голос нового откровения, и назвал вселенских христиан psychici или плотскими. Тертуллиан четко определяет даже процесс развития в одной из своих монтанистских работ. После упоминания о нововведении в обычаях, в которых по-новому выявилась истина подразумеваемая, он продолжает: «Потому Господь послал Утешителя, что человеческая немощь не могла охватить все вещи сразу, и обуздание плоти могло бы постепенно направлять, регулировать и приводить человека к совершенству посредством наместника Господа Святого Духа. „Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить“[277], — Он говорил. Что есть особая благодать от Утешителя, как не то, что обуздание плоти направляет человека, Священное Писание ему открывается, разум его исправляется, усовершенствование действует? Ничто не может произойти без наступления своего срока, и все вещи ждут своего времени. Таким образом, Экклезиаст сообщает, что „для всякой вещи есть свое время и устав“[278]. Посмотрите, как само творение постепенно продвигается к плоду. Сначала есть семя, и из него вырастает стебель, а из стебля раскрывается куст, а затем его ветви и листва становятся сильными, и далее появляется все, что мы подразумеваем под деревом; затем происходит набухание бутона, и бутон расцветает, а цветок превращается в плод, некоторое время зачаточный и бесформенный, на следующей ступени своей жизни он поспевает в ароматной спелости. Также и праведность (ибо один и тот же Бог у добродетели и творения) находится сначала в зачатке, трепещет перед Богом, далее, посредством Закона и Пророков, она продвигается в младенчество, далее, через Евангелие, она сияет в своей юности, и теперь, через Утешителя, она формируется в своей зрелости» [4].

8

Не только в одном принципе или доктрине, но во всей своей системе Монтанизм является замечательным предвидением или предзнаменованием тех событий, которые вскоре начали проявляться в Церкви, хотя они и не были доведены до совершенства в течение последующих столетий. Его непреклонное следование первоначальному вероучению, однако же, с допущением развития, как минимум, в ритуале, имеет обоснованную ссылку на Тертуллиана. В равной степени вселенским по своему основанию, фактически или по предвидению, было большинство других особенностей Монтанизма: его суровые посты, его видения, его похвала безбрачию и Мученичеству, его презрение к временным вещам, его покаянная епитимья и его утверждение центра единства. Догматические определения и церковные обычаи Средних веков — истинное воплощение их своевольных и преждевременных попыток ускорения роста Церкви. Благосклонность, оказанная ему в то время Римским Папой Виктором, — свидетельство внешнего сходства Монтанизма с ортодоксальностью; и знаменитые Мученицы и Святые в Африке в начале третьего столетия Перпетуя и Фелицитата или, как минимум, их деяния свидетельствуют о том же самом своеобразном характере их общины, которая, будучи отрезана от Церкви несколькими годами позже, быстро выродилась в ересь. Подобный пример имеет место и в случае с донатистами. Они придерживались учения о Крещении, сходного с таковым у Святого Киприана. «Винсент Леринский, — сообщает Гиббон, ссылаясь на замечания об этом сходстве у Тиллемона, — объяснил, почему донатисты вечно горят с дьяволом, тогда как Святой Киприан царствует на небесах с Иисусом Христом» [5]. И причина этого понятна, она заключается в том, как сообщает Тиллемон, «как Святой Августин часто говорил, что донатисты разорвали узы мира и братолюбия с Церковью, которые Святой Киприан сохранял так бережно» [6].

9

Это образцы того сырого материала, как его можно было бы назвать, найденные и у отдельных Отцов в границах Церкви, и у еретиков вне ее; Церковь имела силу, благодаря преемственности и твердости своих принципов, обращать все к своей собственной пользе. Она единственная смогла отвергнуть злое без принесения в жертву доброго, и удержала вместе вещи, которые, в целом, в других школах несовместимы. Гностические или платонические тексты основаны на инспирированной теологии Святого Иоанна; создатели платонического Унитаризма копируют доктрину божественности нашего Господа; Гиббон — идею Воплощения у гностиков. Гностики также, по-видимому, сначала систематически осмыслили проблемы Веры; а сам термин «гностик» ввел Климент, чтобы обозначить совершенного христианина. И хотя аскеты существовали с самого начала, понятие религии выше, чем Христианство для простого народа, было впервые выдвинуто гностиками, монтанистами, новатианами и манихеями. И пока пророки монтанистов служили прототипом Докторов Церкви, их мнимое вдохновение стало прототипом непогрешимости Церкви, их откровения — предвидением ее развития, а сам ересиарх — уродливым предвидением Святого Франциска; в Новатианстве мы можем увидеть стремление к характеру таких сосудов благодати, как Святой Бенедикт или Святой Бруно. А вот попытка савеллиан завершить провозглашение тайны Святой Троицы не удалось: Савелианство стало ересью; благодать не могла быть ограничена; ход мыслей нельзя было форсировать; в конце концов, это было реализовано в истинном унитаризме Святого Августина.

10

Вероучение как бы фильтруется через различные умы, начиная с авторов, имеющих небольшой авторитет в Церкви, и заканчивая формулировками ее Докторов. Ориген, Тертуллиан, даже Евсевий и Учителя Антиохии предоставили материалы, на основании которых Отцы разработали комментарии или трактаты. Святой Григорий Назианзин и Святой Василий классифицировали богословские принципы Оригена; Святой Хиларий и Святой Амвросий оба обязаны одному и тому же великому автору своими толкованиями Священного Писания; Святой Амвросий, к тому же, опирался в своем комментарии на Евангелие от Луки на Евсевия, а в некоторых из своих трактатов — на Филона Александрийского; Святой Киприан назвал Тертуллиана своим учителем, и следы Тертуллиана, его почти еретических трактатов, могут быть обнаружены в наиболее совершенных сентенциях Святого Льва. Школа Антиохии, несмотря на еретический изъян различных своих Учителей, сформировала гений Святого Иоанна Златоуста. А апокрифические евангелия внесли большой вклад в благочестие и назидание вселенских христиан [7].

Глубокие размышления, которые, по-видимому, были свойственны Отцам Церкви по вопросам доктрины, бурные споры, но ясные определения Соборов, нерешительность Римских Пап, — все это, по крайней мере, когда это рассматривается вместе, есть различные части и признаки одного процесса. Богословие Церкви — не случайная комбинация различных мнений, но прилежная, терпеливая разработка одной доктрины из многих материалов. Поведение Римских Пап, Соборов, Отцов свидетельствует о медленном, болезненном, заботливом принятии новых истин в существующее тело Веры. Святой Афанасий, Святой Августин, Святой Лев повторяют в своих трудах одни и те же богословские утверждения; в противоположность, у неортодоксального Тертуллиана работы «показывают необычное изобилие ума в том, что он очень мало повторяется, т. е. мало возвращается к излюбленным мыслям, как это зачастую случается даже с великим Святым Августином» [8].

11

Здесь мы видим разницу между оригинальностью ума и даром и призванием Доктора Церкви; только что упомянутые Отцы тщательно исправляли свои взгляды, основываясь на том, что они преподавали, охватывая идею более и более плотно, рассматривая ее с различных сторон, взвешивая свои собственные отдельные утверждения. И поэтому, если даже в некоторых вопросах они оставались несведущими, следующее поколение Учителей завершало их работу, ибо непрерывно продолжался один и тот же неутомимый кропотливый процесс мышления. Святой Григорий Нисский заканчивает исследования Святого Афанасия, Святой Лев сохраняет полемические утверждения Святого Кирилла. Климент, возможно, предполагает существование Чистилища, но пока стремится считать всякое наказание очистительным; Святой Киприан, возможно, предполагает неосвященный статус еретиков, однако, включают в свое учение только отрицание их Крещения; Святой Ипполит, возможно, верит в личностное существование Слова в вечности, но пока беспорядочно говорит о вечности Его Сыновства; Антиохийский Собор отверг Homoüsion[279], а Никейский Собор утвердил; Святой Хиларий, возможно, верит в Чистилище, хотя ограничивается Судным Днем; Святой Афанасий и другие Отцы могут рассматривать с почти сверхъестественной точностью доктрину Воплощения Христа, но при этом, оставлять без внимания рассмотрение Его человеческой природы; Афанасьевский Символ веры может допускать рассмотрение духа и тела, а более поздние Отцы могут отвергать это; Святой Августин может сначала быть против применения усилий в религии, а затем соглашается с этим. Молитвы за усопших праведников могут быть найдены в ранних литургиях, пока еще неясные, они перечисляли Благословенную Деву и Мучеников в одном ряду с несовершенным христианином, чьи грехи были пока еще не искуплены; но в дальнейшем можно было сохранить то, что было точным, и восполнить то, что было неполным. Аристотель может быть осуждаем некоторыми ранними Отцами, однако же, его язык будет использован для богословских определений впоследствии. И в различных вопросах Святой Исидор и другие могли с подозрением относиться к украшению церквей, но Святой Павлин и Святая Елена поддерживали это. И поэтому мы подробно останавливаемся на служении благодати и истины, позволяя вероучению Церкви развиваться и расти без риска искажения.

§ 2. Ассимилирующая Сила Священной Благодати

1

Воистину, в Евангелии есть определенная сила или благодать, которая изменяет качество доктрин, мнений, обычаев, действий и личных характеров, когда они соединяются с ним, и делает их правильными и приемлемыми для его Божественного Автора, тогда как перед тем они были либо заражены злом, либо, в лучшем случае, были лишь тенями истины. Это тот самый принцип, о котором я говорил выше и который я назвал Священным. «Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле»[280], — это провозглашение принципа. Или есть такая формулировка его от Апостола язычников: «Итак, кто во Христе, [тот] новая тварь; древнее прошло, теперь все новое»[281]. Таким образом, внешние обряды, которые ничего не стоят сами по себе, теряют свой земной характер и становятся Таинствами по Евангелию; обрезание, как говорит Апостол Павел, было плотским и завершилось, однако, Крещение — вечное Таинство, потому что является привитым к системе благодатной и истинной. В другом месте он проводит параллель, противопоставляя «Чашу Господню» и «чашу бесовскую» в том смысле, что воспользоваться какой-либо из них, значит, принять Причастие от источника, от которого она исходит; и он добавляет, что «все мы одним Духом крестились в одно тело, … и все напоены одним Духом»[282]. Поэтому он говорит, что никто не оправдывается делами Ветхого Завета; в то же время, он подразумевает, как и Святой Иаков говорит, что христианин оправдывается делами Нового Завета. С другой стороны, он противопоставляет использование разума христианами и язычниками. «Мудрость мы проповедуем, — говорит он, осуждая языческую мудрость, — между совершенными, но не мудрость века сего»[283]; и очевидно, что нигде не нужно нам искать более горячего красноречия, более четкого заявления аргументации, более осторожного утверждения доктрины, чем в Посланиях Апостола.

2

Подобным образом, когда иудейские экзорцисты попытались «употреблять над имеющими злых духов имя Господа Иисуса»[284], злой дух заявил, что не знает их, и нанес экзорцистам телесные повреждения; с другой стороны, случай такой попытки через Святого Павла стал важным примером или прообразом того самого принципа, который я иллюстрирую. «Бог же творил немало чудес руками Павла, так что на больных возлагали платки и опоясания с тела его, и у них прекращались болезни, и злые духи выходили из них»[285]. Благодать, дарованную ему, он мог передавать, распространять; сила, переходящая от него к другим и делающая тех, к кому она прикасалась, одухотворенными, могла, как религиозное вдохновение, вызывать понимание или панику.

Параллельные примеры действия этого принципа встречаются в истории Церкви также начиная с того времени, когда Апостолы были взяты от мира. Святой Павел осуждает различия в пище и питье, соблюдение Субботы, праздники, обряды и почитание Ангелов; однако, христиане с самого начала, были тверды в установлении постов, почитании, как Святой Иустин говорит нам, Ангельские умы [9], и установили соблюдение Дня Господня, как только преследования прекратились.

3

Подобным образом, Цельс заявляет, что христиане «не выносят вида храмов, алтарей и статуй», а Порфирий, что «они осуждают обряды поклонения, жертвы и ладан»; языческий полемист Минуций спрашивает: «Почему не имеют христиане ни алтарей, ни храмов, ни заметных изображений?» Однако же, от Тертуллиана известно, что христиане имели собственные алтари и жертвы, и священников. А то, что они имели церкви, то и дело доказывается Евсевием, который видел «дома молитвы разрушенные» во времена гонений Диоклетиана; известно это также из истории Святого Григория Чудотворца, даже от Климента [10]. К тому же, Святой Иустин и Минуций говорят о Кресте с благоговением, что абсолютно не сочетается с мнением, что внешние символы религии, возможно, не чтились. Тертуллиан упоминает, что христиане осеняли себя крестным знамением, что бы они ни делали, когда они ходят, едят, ложатся спать. В описании Евсевием жизни Константина образ Креста занимает очень заметное место; Император видит его в небе и обращается в Христианство; он изображает крест на своих знаменах; он влагает его в собственную руку, когда ставит свою статую, и когда этот Крест появляется в сражениях, он завоевывает победу; Константин назначает пятьдесят человек нести его; он запечатлевает его на оружии своих солдат; и Лициний страшится его силы. Вскоре после этого Юлиан открыто обвиняет христиан в поклонении дереву Креста, хотя они отказывались поклониться ancile[286]. В более поздние века было введено иконопочитание [11].

4

Принцип различения, согласно которому эти обряды были благочестивыми в Христианстве и нечестивыми в Язычестве, подразумевается в некоторых цитатах Тертуллиана, Лактанция и других, поскольку в них упоминается о нечисти, прячущейся под языческими статуями. На этот принцип намекает также Ориген, который, сказав, что Священное Писание так решительно «запрещает храмы, алтари и изображения», что христиане «готовы идти на смерть, если это необходимо, чтобы не осквернить свое представление о Боге каким-либо подобным проступком», и приписывает в качестве причины, «что они не могли бы опуститься до представления, что изображения были божествами». Святой Августин ответил Порфирию более определенно. «Те, — он говорит, — кто знаком с Ветхим и Новым Заветом, порицают в языческой религии не возведение храмов или учреждение духовенства, но то, что это делается для идолов и бесов … Истинная религия порицает в их суевериях не столько принесение жертв, ибо древние Святые приносили жертвы Истинному Богу, сколько принесение ими жертв богам лжи» [12]. Фаустусу, манихею, он отвечает: «Мы имеем некоторые вещи общие с язычниками, но наша цель отлична» [13]. А Святой Иероним спрашивает священника Вигилантия, который возражал против лампад и елея: «Если мы когда-то поклонялись идолам, то разве это причина, по которой мы не должны поклоняться Богу, из-за опасения обратиться к Нему с честью, подобной той, которая был оказана идолам, а затем стала отвратительна, тогда как теперь она оказывается Мученикам и поэтому истинна?» [14].

5

Полагаясь на силу, которую имеет Христианство, чтобы противостоять заражению злом и преобразовывать сами орудия и приложения демонского культа к евангельскому использованию, и, чувствуя также, что прежнее их использование первоначально было взято из примитивных откровений и от природного инстинкта, однако же, было испорчено, и что они должны были бы изобрести то, что было им нужно, если не использовать то, что найдено у язычников, и что они, кроме того, обладали теми настоящими оригиналами того, что Язычество пыталось использовать в качестве теней для своих целей, законодатели Церкви с ранних времен были готовы, когда появляется случай, принимать или имитировать, или санкционировать существующие обряды и обычаи простого народа, также как и философию воспитанного класса.

Святой Григорий Чудотворец дает первый образец такой бережливости. Он был Апостолом Понта, и один из его методов для управления неблагонадежным населением описан Святым Григорием Нисским. «Вернувшись, — говорит он, — в город, побывав в окрестностях, он увеличил преданность народа повсюду, устроив праздничные собрания в честь тех, кто защищал веру. Мощи Мученики были распределены по различным местам, и люди собирались и веселились, когда наступал Новый год, устраивая празднества в их честь. Это действительно было доказательством его великой мудрости … ибо, заметив, что ребячливый и необразованный простой народ удерживается в своем идолопоклонническом заблуждении земными благами, чтобы то, что имело предпочтительную важность, хоть в какой-либо степени было им обеспечено, а именно, чтобы они обратились к Богу вместо своих суетных обрядов, он позволил им быть веселыми, празднующими и радостными у памятников святым Мученикам, ибо их поведение должно было со временем подвергнуться самопроизвольным изменениям к большей серьезности и строгости, поскольку Вера будет вести их к этому; какой же, фактически, был счастливый результат среди этого населении, когда все плотские удовольствия превратились в духовную форму ликования» [15]. Нет никакой причины предполагать, что вольность, здесь упомянутая, переходит пределы безобидной, несмотря на грубый праздник; ибо достойно внимания, что ту же причину, потребность в праздниках для народа, определяет Ориген, учитель Святого Григория, чтобы объяснить установление Дня Господня, празднеств Пасхи и Пятидесятницы, которые никогда не рассматривались как незаконные; и более того, люди, в конечном счете, были, фактически, освобождены от своих грубых обычаев такой снисходительной политикой; это успешный результат, который не мог бы последовать при примирении с тем, что было греховно.

6

Образец, установленный Святым Григорием в эпоху гонений, очень быстро нашел последователей, когда пришло время мира. В течение четвертого столетия два движения или развития разворачиваются перед лицом христианского мира в Церкви с присущей им быстротой; одно аскетическое, другое ритуальное или церемониальное. Евсевий [16] рассказывает нам, что Константин для того, чтобы рекомендовать новую религию язычникам, перенес в нее внешние украшения, к которым они привыкли в своей прежней религии. Нет необходимости вдаваться в тему, которую усердие протестантских авторов сделало близкой большинству из нас. Использование храмов, посвященных определенным Святым, и украшение их в некоторых случаях ветвями деревьев, ладан, лампады, свечи, обетные подношения при исцелении от болезней, святая вода, убежище, праздники и времена года, использование календарей, процессии, благословения на полях, священнические облачения, тонзура, кольца при бракосочетании, обращение на Восток, позднее — иконы, церковные песнопения и Kyrie Eleison[287] [17], — все это языческого происхождения и освящено принятием в Церковь.

7

Восьмой том сочинения Феодорита «Против язычников», который называется «О Мучениках», содержит очень много рассуждений о том, что мы должны принимать для себя только лучшие из примеров, которые нам даются, по принципу деятельности Святого Григория Чудотворца. «Время, которое вынуждает все вещи прийти в упадок, — он говорит, упоминая о Мучениках, — сохранило их славу нетленной. Ибо, как благородные души этих победителей находятся на небесах повсюду и принимают участие в духовных хорах, так и их тела не помещаются в отдельные гробницы, но большие и малые города делят их между собой и называют их спасителями душ и тел и врачевателями, и чтят их, защитников и попечителей этих городов, и. пользуясь их общением с Господом, получают через них божественную помощь. И хотя каждое тело разделено, благодать остается неделимой; и те малые и очень малые частицы равны по силе Мученику, который никогда не был рассеян. Ибо благодать, которая вечно цветет, распределяет дары, соизмеряя щедрость с верой тех, кто приходит за ней».

«Но даже это не убеждает вас прославлять Бога, напротив, вы смеетесь и издеваетесь над их почитанием, которое есть плата им за все, и вы считаете осквернением для себя приближаться к их гробницам. Но хотя некоторые люди сделали посмешище из них, еще, по крайней мере, не могли выразить недовольство греки, которым принадлежат возлияния и искупления, а также герои, полубоги и обожествленные люди. Для Геракла, хотя он и человек … и был вынужден служить Эврисфею, они строили храмы и сооружали алтари, и приносили жертвы в его честь, и устраивали празднества; и это не только спартанцы и афиняне, но вся Греция и большая часть Европы».

8

Затем, после внимательного исследования истории многих языческих божеств и ссылок на доктрины философов о великих людях и на памятники королям и императорам, являющиеся все свидетельствами их величия, которое, однако, ниже величия Мучеников, он продолжает: «К их ракам мы приходим, не однажды и не дважды, и не пять раз в год, мы устраиваем празднества чаще; и часто, даже ежедневно, мы возносим гимны нашему Господу. И здоровые люди просят о сохранении здоровья, а те, кто борется с какой-либо болезнью — об освобождении от страданий, бездетные — о детях, бесплодные — о том, чтобы стать матерями, а те, кто наслаждается благословением — о его безопасном сохранении. Те же, кто отправляется в чужие земли, просят, чтобы Мученики стали их спутниками и проводниками в поездке, а те, кто вернулся безопасно назад, признают получение милости, не прибегая к ним как к богам, но умоляя их как божественных людей и спрашивая у них заступничества. И они получают то, о чем они просили с верой, и их преданность открыто свидетельствуется в знаке их исцеления. Ибо некоторые приносят подобия глаз, иные — ног, иные — рук, некоторые — золото, другие — серебро; и Господь принимает даже маленькие и дешевые дары, измеряя подарок способностью к пожертвованию. Философы и ораторы преданы забвению, а короли и полководцы многим не известны даже по имени; но имена Мучеников известны всем лучше, чем имена самых дорогих им людей. И они выбирают их имена для своих детей, с убеждением получения для них, таким образом, безопасности и защиты… Даже у так называемых богов священные места разрушены, так что не сохранилось даже их прежних очертаний в их развалинах, форма их алтарей не известна людям нашего поколения, а почитание воздается ракам Мучеников. Ибо Господь представил Его на смерть вместо ваших богов; от одних Он избавил их, другим Он предоставил почитание. Вместо языческих празднеств Пандии, Диасии, Дионисии и других подобных мы имеем празднества Петра, Павла, Фомы, Сергия, Маркелла, Леонтия, Пантелеимона, Антония, Маврикия и других Мучеников; и вместо этих языческих шествий с необузданными действиями и словами устраиваются умеренные праздники без невоздержанности, кутежа или хохота, но с божественными песнопениями и присутствием на священных проповедях и молитвах, украшенных похвальными слезами». Таков был взгляд на «свидетельства Христианства», который Епископ пятого столетия предлагал для обращения неверующих.

9

Введение икон произошло еще позже и встретилось на Западе с гораздо большим противодействием, чем на Востоке. В основе этого — следование тому же великому принципу, который я иллюстрирую; и как я представил цитаты Феодорита, чтобы показать развитие событий четвертого и пятого столетий, так я буду сейчас цитировать Святого Иоанна Дамаскина, чтобы показать дальнейшее развитие событий в восьмом столетии.

«Относительно цитат, вами приведенных, — он говорит оппонентам, — они выражают ненависть не к почитанию, воздаваемому нашим иконам, но к тому, что они от греков, которые сделали их богами. Поэтому нет нужды из-за того, что они абсурдно используются греками, отменять наше использование, которое так благочестиво. Чародеи и кудесники прибегают к клятвам, так поступает и Церковь с оглашенными; но те призывают бесов, а Церковь призывает Бога против бесов. Греки посвящают изображения бесам и называют их богами, но мы — Истинному Богу Воплощенному, служителям Божиим и друзьям, которые прогоняют войска бесовские» [18]. Кроме того, «Как святые Отцы ниспровергли храмы и алтари бесовские и воздвигли на их месте храмы с именами Святых, и мы почитаем их, также они ниспровергли изображения бесовские и на их место поставили изображения Христа, Матери Божией и Святых. И, согласно Ветхому Завету, Израиль не воздвигал храмов во имя людей, также не устраивались праздники в память о человеке, ибо в то время природа человека была под проклятием, и смерть была осуждением, и поэтому оплакивалась, и труп считался нечистым, как и тот, кто касался его; но сейчас, когда божественность объединилась с нашей природой, как некое живительное и спасающее лекарство, наша природа стала прославленной и является нетленной в своей неискаженности. Поэтому смерть Святых стала праздником, и ради них возводятся храмы и создаются изображения [иконы] … Ибо икона есть торжество и манифестация, и монумент в память о победе тех, кто поступил благородно и преуспел, и о позоре бесов, побежденных и низверженных». Кроме того: «Если по причине Закона вы запрещаете иконы, вам придется скоро совершать Шаббат и обрезание, ибо эти обряды Закон предписывает, как обязательные; также, чтобы соблюдать весь Закон, нужно перестать проводить Пасху, праздник Господа, вне Иерусалима; и знайте, если вы придерживаетесь Закона, Христос не принес вам никакой пользы… Но долой Закон, ибо любой из вас оправдывается по Закону, если склоняется перед благодатью» [19].

10

Вполне согласуется с содержанием этих замечаний наблюдение или допущение, что в некоторых частях христианского мира иногда возникали настоящие суеверия из-за общения с язычниками, или они допускались, или почти допускались, вследствие сходства, которое существует между языческими обрядами и определенной частью церковных обрядов, хотя обычно им усиленно сопротивлялись авторитеты Церкви. Как философия порой развращала церковных богословов, так и Язычество иногда развращало приверженцев Церкви; и как интеллектуальные люди могли быть вовлечены в ересь, так невежественные могли быть испорчены суеверием. Поэтому Святой Иоанн Златоуст резко выступает против суеверных обычаев, которые евреи и язычники вводили среди христиан в Антиохии и Константинополе. «Что должны мы сказать, — он спрашивает в одном месте, — об амулетах и колокольчиках, которые вешаются на руки детям, и алой ткани, и других вещах, полных подобной чрезвычайной глупости, когда они не должны для защиты облачать дитя ничем, кроме Креста? Но теперь презренно то, что преобразовало весь мир и нанесло болезненные раны дьяволу, и победило всю его власть, в то время как ниткам, тканям и другим амулетам такого рода доверена безопасность ребенка». После упоминания о других суевериях, он продолжает: «Если среди греков такие вещи совершаются, в этом нет ничего удивительного, но если такая непристойность преобладает среди поклонников Креста и участников невыразимых таинств, исповедующих такую высокую мораль, это должно особенно порицаться снова и снова» [20].

И подобным образом, Святой Августин пресек празднества под названием Агапы, которые допускались африканскими христианами при их первом обращении. «Настало время, — он говорит, — для людей, которые не смеют отрицать, что они — христиане, чтобы начать жить согласно воле Христа, и теперь, будучи христианами, отвергнуть то, что допускалось только для того, чтобы они могли стать христианами». Люди возразили ему, приведя в пример Ватиканскую Церковь в Риме, где такие празднества совершались каждый день; Святой Августин ответил: «Я слышал, что они часто запрещались, но их место далеко от местопребывания (Латеранского) Епископа, и в таком крупном городе есть множество плотских людей, особенно чужестранцев, которые ежедневно туда приезжают» [21]. И подобным образом, конечно, осознание освящающей власти в Христианстве, возможно, служило искушением к грехам обмана или насилия; как если бы обычай или статус благодати уничтожал греховность определенных действий, или как если бы цель оправдала средства.

11

Другими словами, это всего лишь констатация принципа, который мы отслеживаем, говоря, что Церкви было доверено распределение благодати. Ибо, если она может преобразовать языческие предуготовления в духовные обряды и обычаи, то что же это такое, как не обладание сокровищем и не осуществление предоставленной ей власти? Поэтому с самого начала было много разнообразия и изменений в священных актах и орудиях, которые Церковь использовала. В то время как Восточные и Африканские Церкви крестили еретиков при примирении с ними, Церковь Рима, как истинно Вселенская Церковь, утверждала, что достаточно возложения рук, если предшествующее крещение было формально правильным. Обряд возложения рук использовался в различных случаях с особым значением: в обряде оглашения, при принятии еретиков, при Конфирмации, при Рукоположении Священников, при Благословении. Крещение иногда производилось погружением, иногда обливанием. Детское крещение не было сначала предписанным, как впоследствии. Дети и даже младенцы были допущены к Евхаристии в Африканской Церкви и остальной части Запада, как сейчас у греков. Елей имел различные применения: для лечения больных или в Таинстве Соборования. Отпущение грехов за труды или за периоды епитимьи имело различное применение, согласно обстоятельствам. Подобным образом крестное знамение было одним из самых ранних средств благодати; затем священные периоды, священные места и паломничество к ним, святая вода, предписанные молитвы, другие обряды, специальные одежды, такие, как наплечник, священническое облачение, четки, распятие. И ради некоторой важной цели, несомненно, как например, для того, чтобы показать полномочия Церкви в распределении божественной благодати, также как и одухотворение в евхаристическом Реальном Присутствии, Чаша на Западе удерживается от всех, кроме священников, в Святой Евхаристии.

12

Чтобы не сложилось впечатление, что сила ассимиляции, о которой говорится в этой главе, в моем понимании есть не что иное, как обычный прирост доктрин или обрядов извне, я приведу также следующие отрывки для дальнейшей иллюстрации ее из моих «Эссе».

«Феномен, признаваемый всеми, состоит в следующем: большая часть того, что обычно воспринимается как христианская истина, в своих элементарных основаниях или отдельных частях встречается в языческих философиях и религиях. Например, доктрина Троицы имеется, как на Востоке, так и на Западе; таков же обряд омовения; таков же обряд жертвоприношения. Доктрина Божественного Слова — платоническая, доктрина Воплощения — индийская, Царства Небесного — иудейская, Ангелов и демонов — от магов, связи греха с телом — гностическая, безбрачие известно от бонз и буддийских монахов, монашеские ордена — из Египта, идея нового рождения — китайская и элевсинская; вера в священные добродетели — пифагорейская, почитание покойных — политеистическая. Такова общая природа рассматриваемого нами факта. Мильман спорит с этим: „Эти вещи находятся в Язычестве, поэтому они не христианские“, мы же, напротив, предпочитаем говорить, что эти вещи находятся в Христианстве, следовательно, они не языческие. То есть, мы предпочитаем так говорить, мы так думаем, и Священное Писание подтверждает это, что с самого начала Духовный Правитель мира разбросал семена истины повсюду в мире, вдоль и поперек, так что они по-разному пустили корни и растут так же, как в дикой местности растут дикие растения, но они живые; и, следовательно, как низшие животные имеют в себе признаки духовного начала, но еще не имеют духа, так философии и религии людей имеют свою жизнь в определенных истинных идеях, хотя они сами не являются божественными. Каков есть человек среди грубого творения, такова есть и Церковь среди школ мира; и как Адам дал имена окружившим его животным, так и Церковь с самого начала огляделась вокруг себя на земле, отметив и посетив доктрины, которые она нашла там. Она начала с Халдеи, затем временно пожила в Ханаане, и прошла вниз, в Египет, и оттуда отправилась в Аравию, до того, как она остановилась на своей собственной земле. Затем она столкнулась с купечеством из Тира, мудростью восточных стран и роскошью Савы. Затем она была увезена в Вавилон и странствовала по школам Греции. И где бы она ни шла, в беде или в триумфе, все равно она была живым духом, разумом и голосом Всевышнего, „сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их“[288], требуя, чтобы они говорили правильно, исправляя их ошибки, восполняя их дефекты, завершая начатое ими, расширяя их представления и, таким образом, постепенно, с их помощью, расширяя диапазон и уточняя смысл своего собственного вероучения. Таким образом, несмотря на то, что ее вероучение может вызывать сомнения, потому что оно напоминает чужеземные теологии, мы считаем, что единственный особый способ, которым Провидение передало нам Божественное знание, заключался в том, что оно позволило Церкви черпать и собирать его из мира, и в этом смысле, как и в других, „насыщаться молоком народов, и груди царские сосать“[289]».

«Насколько далеко в действительности зашел этот процесс, это вопрос истории; и мы полагаем, что до сих пор он был сильно преувеличен и искажен теми, кто, подобно г-ну Мильману, полагал, что его существование противоречит Вселенской доктрине; но в этом процессе у нас было так мало предшествующих трудностей, что мы могли бы легко допустить, если бы это не было вопросом факта, а не теории, что Валаам был восточным мудрецом, или что Сивилла была вдохновлена, или что Соломон учился у сыновей Махола, или что Моисей был учеником египетских иерофантов. Мы не огорчаемся, когда нам говорят, что учение об ангельском воинстве пришло из Вавилона, ведь мы знаем, что Ангелы пели при Его рождении; также, что предвидение Посредника — от Филона, если, в самом деле, Он умер ради нас на Голгофе. Также мы не боимся допустить, что после Его пришествия Церковь стала сокровищницей, которая принимала золото старое и новое, бросая его в свой очищающий огонь и штампуя свой собственный, как этого требовало время, более глубокий отпечаток изображения Господа».

«Различие между этими двумя теориями полное и очевидное. Защитники одной из них подразумевают, что Откровение было единственным, полным, отдельным актом или почти таковым, подобным интродуцированию определенного послания, тогда как мы, кто поддерживает другую теорию, считаем, что Божественное учение было, на самом деле, тем, что, по аналогии природы, заставило нас себя ожидать „во времена различные и различными способами“[290], вариативным, комплексным, прогрессивным и дополняющим само себя. Мы считаем, что христианская доктрина, когда мы анализируем ее проявления, подобна человеческому скелету, „жутко и замечательно сделанному“[291], но они считают, что это какой-то один принцип или определенные принципы, данные в одно время во всей своей полноте, без постепенного расширения до пришествия Христа или разъяснения впоследствии. Они отбрасывают все, что они находят также у фарисеев или язычников, а мы полагаем, что Церковь подобна жезлу Аарона и пожирает змей чародеев. Они всегда гоняются за мифической первоначальной простотой, а мы уверены во Вселенской полноте. Они ищут то, чего никогда не было, а мы принимаем и используем то, что даже они признают ее сущностью. Они вынуждены, со своей стороны, утверждать, что учение Церкви никогда не было чистым, а мы говорим, что оно никогда не может быть испорчено. Мы считаем, что божественное обетование удерживает Вселенскую Церковь от догматического искажения; но в каком обетовании и в какой поддержке они ищут свою призрачную чистоту, непонятно».

Примечания

1. Justin, Apol. ii. 10, Tryph. 121.

2. Europ. Civ. p. 56, tr.

3. p. 58.

4. De Virg. Vel. 1.

5. Hist. t. 3, p. 312.

6. Mem. Eccl. t. 6, p. 83.

7. Galland. t. 3, p. 673, note 3.

8. Vid. Preface to Oxford Transl. of Tertullian, где характер его ума превосходно прорисован.

9. Infra. pp. 411–415, &c.

10. Orig. c. Cels. vii. 63, viii. 17 (vid. not. Bened. in loc.), August. Ep. 102, 16; Minuc. F. 10, and 32; Tertull. de Orat. fin. ad Uxor. i. fin. Euseb. Hist. viii. 2; Clem. Strom. vii. 6, p. 846.

11. Tertull. de Cor. 3; Just. Apol. i. 55; Minuc. F. 29; Julian ap. Cyr. vi. p. 194, Spanh.

12. Epp. 102, 18.

13. Contr. Faust, 20, 23.

14. Lact. ii. 15, 16; Tertull. Spect. 12; Origen, c. Cels. vii. 64–66, August. Ep. 102, 18; Contr. Faust. xx. 23; Hieron. c. Vigil. 8.

15. Vit. Thaum. p. 1006.

16. V. Const. iii. 1, iv. 23, &c.

17. Согласно Dr. E. D. Clarke, Travels, vol. i. p. 352.

18. De Imag. i. 24.

19. Там же. ii. 11, 14.

20. Hom. xii. in Cor. 1, Oxf. Tr.

21. Fleury, Hist. xx. 11, Oxf. Tr.

Глава 9. Применение четвертого отличительного признака истинного развития — логическая последовательность

§ 1. Прощение.

§ 2. Епитимья.

§ 3. Искупление.

§ 4. Чистилище.

§ 5. Достойные награды деяния.

§ 6. Монашеское правило.

Примечания.

Логическая последовательность была описана выше как четвертое испытание правильности развития и теперь будет кратко проиллюстрирована в истории христианского вероучения. То есть, я намереваюсь представить примеры того, как одна доктрина приводит к другой, таким образом, что, если первая допустима, вторая едва ли может отрицаться, и вторая едва ли может быть названа искажением, если она не противоречит первой. И я использую «логическую последовательность» в контрасте как к принципу объединения и ассимиляции, который был рассмотрен последним, так и к тому принципу научности, который привел в порядок и защитил развитие после того, как оно произошло. Соответственно, логическая последовательность будет включать в себя какой-либо умственный прогресс от одного суждения к другому, как например, в отношении духовного соответствия, которое может не допускать анализа своих предпосылок и заключений. Поэтому Святой Петр рассуждал в случае с Корнелием и его друзьями: «Кто может запретить креститься водою тем, которые, как и мы, получили Святаго Духа?»[292]

Такова последовательность догматических истин, которая начинается от догмата Божественности нашего Господа, и кроме того, от таких текстов Священного Писания как, «ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь»[293], и которые я должен был бы привести здесь, если бы я уже ранее не использовал их для другой цели в четвертой главе. Поэтому я ограничусь в качестве примера тем развитием, которое последовало за рассмотрением греха после крещения, темой, которой я касался в той же главе.

§ 1. Прощение

1

Здесь нет необходимости распространяться о тех благах, которые первоначальная Церковь считала передаваемыми душе посредством Таинства Крещения. Его особенным даром, о котором стоит упомянуть, было полное прощение совершенных в прошлом грехов. Также считалось, что Таинство не может быть повторным. Поэтому немедленно следовал вопрос, если было лишь «единое крещение по оставление грехов», как вина определенного греха должна была быть устранена, если грех был совершен уже после Крещения. В явленной системе такая очевидная потребность должна иметь какое-то обеспечение. Что могло быть сделано для тех, кто уже получил то прощение грехов, но снова согрешил? Некоторые из тех, кто размышлял на эту тему, по-видимому, полагали, что Церковь имела полномочия предоставлять одно, и только одно примирение после тяжелых проступков. При этом непростительными, по крайней мере, на Западе многим казались три греха: идолопоклонство, убийство и прелюбодеяние. Но такая система церковной дисциплины, хорошо подходящая для небольшой общины и даже целесообразная во времена гонений, не могла существовать в христианском мире, так как Христианство развернулось в orbis terrarum[294] и собирало общины разного рода, подобно сети. Постепенно набирало силу более снисходительное правило; однако, Испанская Церковь придерживалась древнего правила даже в четвертом столетии, а часть Африканской Церкви — в третьем; в оставшейся части христианского мира было послабление только в том, что касается преступления невоздержанности.

2

Тем временем, появилась оппозиция для усиливающегося нововведения: в начале третьего столетия Монтан, который был ревнителем более древнего правила, уклонился от распущенности, как он считал, Азиатских Церквей [1], подобным образом, в следующем столетии по другому вопросу Иовиниан и Вигилантий были недовольны развитием церковной службы. Монтанисты обратились за помощью к Престолу Рима, и поначалу с некоторой видимостью успеха. Кроме того, в Африке, где произошел раскол, возглавленный Императором Фелициссимом, в пользу более мягкой дисциплины, чем предписал Святой Киприан, вскоре выдвинулась гораздо более грозная оппозиция в пользу старых правил, возглавленная Новатом, который первоначально был на стороне Фелициссима. В Риме состоялось обсуждение мнения новатиан, которые заявили, что придерживаются подлинного или, как минимум, первоначального правила Церкви, то есть, что те, кто однажды отпал от веры, не могли ни в коем случае быть приняты снова [2]. По-видимому, дискуссия сводилась к следующему вопросу: имела ли Церковь средство прощения грехов, совершенных после Крещения, которое новатиане отрицали. «Правильно, — сообщает новатианин Акесий, — увещевать тех, кто грешил после Крещения, к раскаянию, однако, надеяться на прощение они могут не от священников, но от Бога, Который имеет власть прощать грехи» [3]. Раскол распространился на Восток и привел к назначению пенитенциарных священников во вселенских церквях. К концу третьего столетия назначалось до четырех степеней епитимьи, через которые отступники должны были пройти для примирения.

§ 2. Епитимья

Продолжительность и строгость епитимьи изменялась в зависимости от времени и места. Иногда, как мы уже видели, она длилась, в случае тяжких проступков, всю жизнь, вплоть до смерти, без какого-либо примирения; в других случаях она заканчивалась только во время Причастия умирающего, и если после этого он не умирал, его обычная епитимья все еще связывала его или на всю оставшуюся жизнь, или еще в течение определенного времени. В других случаях она длилась десять, пятнадцать или двадцать лет. Но во всех случаях, с самого начала, Епископ имел полномочия для сокращения епитимьи и изменения характера и качества наказания. Поэтому в случае Императора Феодосия, которого Святой Амвросий отлучил от Причастия из-за резни в Фессалониках, «согласно самым умеренным правилам церковной дисциплины, которые были установлены в четвертом столетии», как сообщает Гиббон, «преступление убийства было искуплено покаянием двадцати лет; и так как было уже невозможно при его человеческой жизни таким образом очистить накопленную вину резни … убийцу нужно было исключить из священного вероисповедания до часа его смерти». Далее он говорит, что общественное назидание, которое было вызвано унижением такого знаменитого кающегося грешника, было причиной для смягчения наказания. «Было достаточно, чтобы Император, снявший знаки императорской власти, обязан был появиться в скорбной позе просителя, и в церкви Милана он должен был кротко ходатайствовать со вздохами и слезами о прощении своих грехов». Его епитимья была сокращена примерно до восьми месяцев. Отсюда появилась фраза «pœnitentia legitima, plena, et justa»[295], которая означает епитимью достаточную по времени или по интенсивности наказания.

§ 3. Искупление грехов

Теперь перед умами христиан встал серьезный вопрос, который предстояло решить: были ли эти наказания просто знаками для раскаяния, или в каком-то смысле искуплением грехов? Если первое, то они могли быть совершенно прощены по усмотрению Церкви, как только истинное раскаяние было бы обнаружено; результат тогда был бы достигнут, и ничего больше не требовалось. Поэтому Святой Иоанн Златоуст говорит в одной из своих проповедей [4], «я требую не длительного времени, но исправления души. Покажите свое раскаяние, покажите свои изменения, и все будет сделано». Однако, хотя могла бы быть смягчающая причина для сокращения епитимьи, наложенной Церковью, это ничуть не решает вопрос, была ли церковная епитимья частью искупления, производимого Всемогущим Судьей для греха; и если предположить, что это действительно так, то возникает вопрос: как дополнить это искупление грехов, которое по справедливым соображениям было в данное время приостановлено Церковью?

Что касается этого вопроса, не может быть подвергнуто сомнению, что Отцы рассматривали епитимью не как простое выражение раскаяния, но как действие, совершаемое непосредственно по отношению к Богу, и как средство предотвращения Его гнева. «Если грешник не жалеет себя, то его пощадит Бог», — сообщает автор, который известен под именем Святой Амвросий. «Пусть он лежит во власянице и аскетизмом своей жизни искупает соблазны своих прошлых удовольствий», — говорит Святой Иероним. «Так как мы грешили сильно, — говорит Святой Киприан, — позвольте нам плакать сильно; ибо глубокая рана прилежно и долго лечится; не должно быть недостаточности, раскаяние не должно быть меньше проступка». «Будь внимателен к себе, — говорит Святой Василий, — потому что в соразмерности к признанию вины ты получаешь также восстановление от болезни» [5]. Если это так, то следует вопрос, который был поставлен выше: если вследствие смерти или в епитимье, осуществляемой по усмотрению Церкви «plena pœnitentia»[296] не закончено в своей духовной форме, то как и когда будет взыскан остаток?

§ 4. Чистилище

1

Климент Александрийский отвечает на этот вопрос очень четко, по словам Епископа Кейе, хотя и не по каким-то определенным пунктам, но он выражается в соответствии с доктриной впоследствии общепринятой. «Климент, — сообщает этот автор, — делает различие между грехами, совершенными до и после Крещения: первые прощаются в Крещении, последующие очищаются дисциплиной … Потребность в этой очищающей дисциплине такова, что, если она не имеет места при жизни, она должна иметь место после смерти, и должна тогда производиться огнем, не разрушительным, но очищающим огнем, пронизывающим душу, которая проходит через него» [6].

У Святого Киприана есть известные выдержки о наказании заблудших христиан, которые, несомненно, выражают ту же доктрину. «Святой Киприан выступает за то, чтобы вновь принять заблудших христиан, когда они раскаются; и его аргумент, по-видимому, состоит в том, что не следует то, что мы отпускаем их грехи, просто из того, что мы возвращаем их в Церковь. Вот что он пишет Антониану: „Одно дело получить прощение, другое — достичь славы; один должен быть отправлен в темницу (missum in carcerem[297]), и не выйдет оттуда, пока не заплатит все до последнего кодранта, другой должен сразу получить награду веры и добродетели; один должен быть мучим за грех в длительном страдании, и таким образом, он очистится, и очистится огнем (purgari diu igne[298]), другой отмыт от всего греха в своем Мученичестве; один, кратко говоря, должен дождаться приговора Господа в день Суда, другой — сразу быть коронованным Им“. Некоторые понимают эту цитату, как относящуюся к покаянной дисциплине Церкви, которая была дана кающемуся грешнику; и поскольку контекст подходит, конечно, никакой смысл не мог бы быть более уместен. Однако … эти слова сами по себе, по-видимому, выходят за рамки простого церковного, хотя фактически божественного, осуждения, особенно „missum in carcerem“ и „purgari diu igne“» [7].

2

Деяния Мучениц Святой Перпетуи и Святой Фелициаты, которые предшествовали словам Святого Киприана, подтверждают эту интерпретацию. В ходе повествования Святая Перпетуя молится за своего брата Динократа, который умер в возрасте семи лет, и имеет видение темного места и водоема; брат не мог дотянуться до воды, так как не был достаточно высок. Она продолжает молитву; и во втором видении вода спустилась к нему, и он смог пить, и пошел играть, как это делают дети. «Тогда я узнала, — она говорит, — что он был переведен с места своего наказания» [8].

Молитвы во время Евхаристической службы за праведных усопших отражают, по крайней мере, согласно верованиям четвертого столетия, ту же доктрину, а именно, что грехи принятых и избранных душ, которые не были искуплены здесь, получат взыскание в дальнейшем. Вне сомнения, такова была вера Святого Кирилла. «Я знаю, что многие не понимают, — он замечает, — какое появляется различие для души, которая отбывает из этого мира с грехами или без грехов, если она поминается в [Евхаристический] молитве? По нынешнему обычаю, если бы Император хотел изгнать неких людей, которые нанесли ему оскорбление, то их родственники должны были бы сделать венец и предложить его Императору от имени тех, кто находится под его мщением, и тогда разве Император не дал бы отсрочку наказания? Точно так же и мы, когда возносим Ему наши молитвы за усопших, которые, возможно, были грешниками, мы не делаем никакого венца, но упоминаем Христа, принесенного в жертву за наши грехи, умилостивляя нашего милосердного Бога, как ради них, так и ради самих себя» [9].

3

Таким образом, мы видим, что с течением времени доктрина Чистилища была доведена до сознания христиан как часть или форма епитимьи для посткрестильного греха. И поэтому понимание этой доктрины и практики Крещения младенцев возрастали вместе в общее восприятие. Кардинал Фишер показывает еще одну причину того, как идея Чистилища развивалась из более ранних пунктов веры. Он говорит: «Вера в Чистилище или в Отпущение грехов была не так необходима в первоначальной Церкви, как сейчас. Ибо тогда любовь так горела, что каждый был готов встретить смерть ради Христа. Преступления были редки, а те, которые случались, были искуплены большой строгостью Канонов» [10].

4

Автор, который цитирует этот отрывок, анализирует обстоятельства и размышления, которые подготовили христианский ум для доктрины, когда она впервые была утверждена, и его замечания с несколькими исправлениями могут быть приняты здесь. «Большинство людей, — он говорит, — по нашим опасениям, слишком мало сформированы по своим религиозным привычкам для небес или для геенны, и все же, для них не определено никакого среднего состояния до времени, когда Христос придет на Суд. Таким образом, очевидно, что следует использовать интервал перед Его Вторым Пришествием, как время, в течение которого эта неполнота может быть исправлена, как период не для изменения духовной склонности и характера умершего, какими бы они ни были, ибо испытание уже закончилось смертью, но для развития их в окончательной форме хорошего или дурного. К тому же, когда ум однажды позволит себе размышлять, он увидит средства, благодаря которым те, кто был не без истинной веры в начале, но совершил большие преступления, или те, кто сошел в могилу в молодости, причем, не сделав выбор, или те, кто умер после бесплодной, хотя и не безнравственной, не позорной жизни, могут получить такое наказание, которое, возможно, подготовит их для небес и приведет их туда в соответствии с Божией справедливостью. К тому же, неравенство страданий христиан в этой жизни, если сравнить их одно с другим, приводит ум к тем же размышлениям; сильные страдания, например, которым некоторые люди подвергаются на своем смертном одре, представляются как будто бы только предвидением того, что случится после смерти с другими, которые, не претендуя на Божье снисхождение, живут без наказания и умирают легко. Ум неизбежно будет останавливаться на таких мыслях, если только его не научили подавлять их воспитанием, страхом или переживанием их опасности».

5

«Соответственно, были сделаны различные предположения, как чистые предположения, как простые образцы возможностей (если можно так выразиться) Божественного Устроения, как усилия ума, стремящегося вперед и рискующего за пределами своих глубин в бездне Божественных Планов. Если бы можно было так рискнуть с одним предположением, достаточным для решения этой проблемы, то тогда можно было бы разобраться с десятью тысячами других предположений, если бы только ресурсы Божественного Провидения не были полностью пропорциональны возможностям восприятия человека. Религиозные люди, находясь среди этих сердечных исканий, естественно, обращались к Священному Писанию за помощью; чтобы посмотреть, не даст ли боговдохновенное слово какой-нибудь ключ для их исканий. И из того, что было там найдено, и благодаря разумным размышлениям на этот счет, в разное время появлялись различные опасные представления; например, что есть определенное мгновенное тяжелое испытание, которому должны подвергнуться все люди после этой жизни, более или менее суровое, в соответствии с их духовым состоянием; или что некоторые тяжелые грехи или хотя бы легкие недостатки и обычные несовершенства хорошим людях будут, соответственно, прощены; или что созерцание Божественного Совершенства в невидимом мире будет само по себе болезненным, пока оно служит для очищения несовершенной, но верующей души; или что счастье, допускающее различные степени интенсивности, кающиеся грешники в конце жизни могут получить навсегда в форме блаженства, насколько это возможно, но более или менее приближенного к беспамятству, а младенцы, умирающие после Крещения, могут быть подобны драгоценным камням, выстилающим небесные дворы, или живым колесам из видения Пророка; тогда как зрелые Святые, возможно, превосходят в качестве блаженства, также как и в достоинстве, самых высоких Архангелов».

6

«Что же касается наказания и искупления грехов; то тексты, к которым, по-видимому, в основном обращались умы ранних христиан, и на основании которых они отваживались спорить в пользу этих смутных понятий, было два: „огонь испытает дело каждого, каково оно есть“[299] и т. д., и „Он будет крестить вас Духом Святым и огнем“[300]. Эти цитаты, с которыми много больших отрывков, чем эти, были найдены в согласии, направили их мысли на один путь, так как они упоминали об „огне“, что бы ни подразумевало это слово, как орудии испытания и очищения в некоторый период между настоящим временем и Судом, или на Суде».

«По мере того, как доктрина, представленная известными убедительными текстами, становилась все более популярной и определенной, и приближалась к своей нынешней Римской форме, она казалась ключом ко многим другим. Большие части книг Псалмов, Иова и Плача Иеремии, которые выражают чувства религиозных людей в состоянии страдания, могли бы характеризовать ее в соответствии с тем сильным, убедительным и чрезвычайным смыслом, который они получили от нее. Когда это было однажды предложено, все другие значения стали казаться банальными и недостаточными».

«Для нее можно применить также различные цитаты из Пророков, как например, цитаты в начале третьей главы Малахии, где говорится об огне, как орудии суда и очищения, когда Христос приходит посетить Свою Церковь».

«Кроме того, были и другие тексты малопонятного и неопределенного содержания, которые, по-видимому, приобретали в этой гипотезе благоприятное значение; например слова Христа в Нагорной проповеди: „Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта“[301], или выражение Апостола Иоанна в Апокалипсисе, что „никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, ни раскрыть сию книгу, ни посмотреть на нее“[302] [11]».

7

Когда затем пришлось дать ответ на вопрос, как будет отпускаться посткрестильный грех, в Священном Писании было найдено множество цитат, чтобы облегчить для веры вопрошающего окончательное решение Церкви.

§ 5. Достойные награды деяния

Доктрина о посткрестильном грехе, особенно когда она реализуется вместе с доктриной о Чистилище, приводит исследователя к необходимости нового развития, выходящего за ее пределы. Результат этого — превращение утверждений Священного Писания, которые, возможно, казались только промежуточными представлениями, в универсальную и вечную истину. Когда Святой Павел и Святой Варнава «конфирмовали души учеников», они учили их, «что многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие»[303]. Очевидно, что за таким утверждением последовали прекрасные практические результаты у тех, кто просто принял это апостольское решение; и подобным образом, убеждение, что грех должен иметь свое наказание здесь или в дальнейшем, и что мы все должны пострадать, настолько сильно, насколько нужно, какой привносит Новый Свет в историю души, и какое изменение оно вносит в наше суждение о внешнем мире, какое изменение наших естественных желаний и целей на будущее! Мыслима ли вообще такая доктрина, которая бы так возвышала ум над его настоящим состоянием и учила бы его так успешно отваживаться на трудные вещи и не бояться опасности и страданий? Тот, кто верит, что он должен пострадать, и что отсроченное наказание, возможно, будет гораздо большим, поднимется выше мира, ничему не будет удивляться, ничего не будет бояться, ничего не будет желать. Он имеет в своей груди источник величия, самоотречения, героизма. Это тайная пружина для тяжелых усилий и упорного труда, принесения в жертву богатства, друзей, удобства, репутации, счастья. В самом деле, есть более высокий класс мотивов, которые воспринимаются как священные, которые помогают совершать дела любви, как христиане, которые действуют богоугодно, совершают дела веры. И кроме того, обычные дела милосердия, которые совершают христиане, достаточны для обеспечения такого приемлемого внимания к религиозным обязанностям, как того требуют рутинные нужды Церкви. Но если мы хотим собрать армию преданных людей, чтобы противостоять миру, чтобы оппонировать греху и заблуждению, чтобы облегчить страдания или чтобы распространять истину, мы должны быть обеспечены мотивами, которые остро затрагивают многих. Христианская любовь — слишком редкий дар, филантропия — слишком слабый материал для фундамента. Кроме этого торжественного убеждения, которое проистекает из самых основ христианского богословия, и которому учат ее самые древние учителя, нет никакого побуждения, удовлетворяющего нашей цели, только это чувство ужаса посткрестильного греха. Тщетно искать миссионеров для Китая или Африки или евангелистов для наших больших городов, или христианских служителей для больных, или учителей для невежественных в таком огромном количестве, как того требует церковная необходимость, без доктрины Чистилища. Ибо благодаря этой доктрине грехи юности обращаются к ответу полезной епитимьей в зрелости, а страхи, которые философы презирают в человеке, становятся благодетелями и заслуживают благодарность народов.

§ 6. Монашеское Правило

1

Но есть одна форма епитимьи, которая была более распространена и унифицирована, чем любая другая, благодаря которой возросли только что отмеченные формы или на которую они были привиты. Это Монашеское Правило. В первые века доктрина наказаний за грехи, в этом мире или в ином, была мало востребована. Жесткая дисциплина зарождающейся Церкви была профилактическим средством от больших преступлений, а гонения — наказанием за их совершение; но когда Каноны были ослаблены, и исповедничество прекратилось, тогда потребовалась некоторая замена, и такой заменой стало Монашество, ставшее одновременно и чем-то вроде продолжения первоначальной невинности, и школой самодисциплины. И как в экономической и политической науке существует великий принцип, что все должно быть принято в расчет, и не должно быть никакого расточительства, так и в Христианстве покаянные обряды отдельных людей, которые стали распространятся все более широко, по мере того, как увеличивалось количество монашествующих, приняли форму деяний для защиты Церкви или для духовного и мирского блага человечества.

2

Ни в одном аспекте Божественной системы мы не видим более поразительного развития, чем в последовательных успехах Монашества. Будучи еще юным, Святой Антоний не предполагал, когда он стал сражаться со злом один в пустыне, какую возвышенную и разностороннюю историю он открывал, историю, которая имела свое первоначальное развитие еще при его собственной жизни. Он был отшельником в пустыне; но когда другие последовали его примеру, он был обязан предоставить им водительство, и поэтому он постепенно оказался во главе большой семьи отшельников, пять тысяч из которых были рассеяны только в районе Нитрии. Он дожил до того, чтобы увидеть вторую стадию развития: хижины, в которых жили монахи, ставились рядом, иногда вокруг церкви, и что-то вроде подчиненной общины или коллегии сформировалось среди некоторых монахов из их числа. Святой Пахомий был первым, кто ввел общее правило дисциплины для братьев, дал им одинаковую одежду и установил перед ними цели, которым была посвящена их религиозная жизнь. Физический труд, учеба, молитвы, телесное смирение были теперь их особенностями; и институт, таким образом определенный, распространился и утвердился в Восточном и Западном Христианстве.

Покаянный характер Монашества не особенно заметен у Святого Антония, хотя его отчетливо подметил Плиний в своем описании ессеев Мертвого моря, которые предвосхитили монашескую жизнь на заре Христианства. У Святого Василия, однако, Монашество становится настолько важным делом, что монашеский обет делал человека непригодным для пасторского служения [12] и теоретически предполагал абсолютное отделение от других людей; хотя у Святого Василия, как и у последователей Святого Антония, оно выполняло служение сопротивления ереси.

Впоследствии монастыри, которые сначала были отдельными церквями, подчиненными Пресвитеру или Аббату, стали школами для обучения духовенства [13].

3

Прошли столетия, и после многих нелепых форм этого института, а также большого количества дикости и неподчинения его членов, при Святом Бенедикте произошло новое развитие. Пересматривая и классифицируя положения Святого Антония, Святого Пахомия и Святого Василия, он связал своих монахов вечным обетом, ввел их в монастырь, объединил отдельные монастыри в один Орден [14] и добавил предметы духовного и гражданского характера к тому самому личному назиданию. Из этих предметов сельское хозяйство казалось Святому Бенедикту самым важным; но через очень короткий срок оно было вытеснено обучением и образованием, и монастыри следующих столетий стали школами и библиотеками, а монахи — летописцами и переписчиками темного периода. Столетия спустя Бенедиктинский Орден разделился на отдельные Конгрегации и распространился в отдельных монашеских общинах. Конгрегация Клуни была прославлена одной из первых; а из последующих наиболее известны отшельнический орден Камалдоли и земледельческий — Цистерцианцев.

4

Как единство, так и оригинальность заметны в последовательных стадиях, в которых проявило себя Монашество; и хотя его развитие все больше и больше вводило его в церковную систему и подчиняло его ее руководящей власти, они остались верны своей первоначальной идее и весенней свежести и бодрости родительского корня, который с незапамятных времен существовал в Сирии и Египте. Овчина и Пустыня Святого Антония лишь оживились в «мантии» [15] и горе первых Кармелитов, а покаянные упражнения Святого Василия были применены Therapeutæ[304]. Подобным образом, конгрегационный принцип, который приписан Святому Бенедикту, был предвосхищен Святым Антонием и Святым Пахомием; и после столетий беспорядков другая функция раннего Монашества, которая в течение столетий была невостребованной, а именно, функция защиты Вселенской истины, осуществилась с исключительным успехом у конкурирующих Орденов Доминиканцев и Францисканцев.

Святой Бенедикт явился как будто бы для того, чтобы сохранить некий принцип цивилизованности и убежище для учености во времена, когда старые рамки общества рушились, а на их место приходили новые политические творения. И когда молодой интеллект в пределах их начал шевелиться, обнаружило себя изменение другого вида, в то время появились Святой Франциск и Святой Доминик, чтобы преподавать и наказывать; и по мере того, как Монашество принимало эту общественную должность, принцип епитимьи, который был главной характеристикой его более ранних форм, занял менее выдающееся место. Тертиарии[305], в действительности, или члены ордена Святого Франциска и Святого Доминика, были кающимися грешниками; но сам монах теперь был сделан священником, и ему позволялось покидать монастырь. Также они по своим характеристикам были тем, что может быть названо Вселенский Орден, так как жили за счет попрошайничества, а не за счет пожертвований, и были под юрисдикцией не местного Епископа, но Святого Престола. Доминиканцы выделялись как ученый корпус, и поэтому им было доверено проповедническое служение в те времена, когда ум Европы, казалось, развивался в Язычестве. Доминиканцы занимали кафедры в университетах, а сила францисканцев основывалась на более низких порядках.

5

Наконец, в последнюю эру церковной революции, другой принцип раннего Монашества, который был лишь частично развит, был выдвинут на исключительное место в истории Ордена Иезуитов. «Послушание, — как сказал один древний Аббат, — есть служение монаха, с которым он будет услышан в молитве и с уверенностью будет стоять у Распятья, ибо так и Господь отправился на Крест, будучи послушным даже до смерти» [16]; но послушание было оставлено до новых времен, чтобы дать совершенную иллюстрацию этой добродетели, и чтобы получить полное благословение, которое следует за ним. Великое Общество, которое не носило земного имени, однако же, более светское по своей организации, и еще более сильно подчиненное Престолу Святого Петра, было, однако же, более известно, чем любой другой Орден до него, из-за правила послушания; оно компенсировало опасность своего свободного общения с миром своей приверженностью к теологии и благочестивым упражнениям. Хижина отшельника, монастырь, инквизитор и монах были приспособлены для других состояний общества; для иезуитов, также как и для религиозных братств, которые были им подчинены, главными объектами внимания были полезность, светская и религиозная, литература, образование, исповедь, проповедь, помощь бедным, миссии, уход за больными; большие города были местом их служения, телесные аскезы и ритуалы посвящения были сделаны лишь второстепенными. И все же, можно справедливо усомниться в том, что в наш интеллектуальный век, когда свобода мысли и действия так высоко ценится, для воина Христа может быть придумана более великая епитимья, чем абсолютное подчинение своих суждений и желаний приказу другого человека.

Примечания

1. Gieseler, Text-book, vol. i. p. 108.

2. Gieseler, там же. p. 164.

3. Socr. Hist. i. 10.

4. Hom. 14, in 2 Cor. fin.

5. Vid. Tertull. Oxf. tr. pp. 374, 5.

6. Clem. ch. 12. Vid. a1so Tertull. de Anim. fin.

7. Tracts for the Times, No. 79, p. 38.

8. Ruinart, Mart. p. 96.

9. Mystagog. 5.

10. [Vid. Via Media, vol. i. p. 72.]

11. [Via Media, vol. i. pp. 174–177.]

12. Gieseler. vol. ii. p. 288.

13. Там же. p. 279.

14. Или, скорее, его преемники, такие, как Святой Бенедикт Анианский, были основателями Ордена; но весьма большая точность в этих вопросах не нужна в простом наброске истории.

15. [melotes], 2 Kings ii. Sept. Vid. также, «Они странствовали в овчинах и козлиных шкурах» (Heb. xi. 37).

16. Rosweyde, V. P. p. 618.

Глава 10. Применение пятого отличительного признака истинного развития — предвидение его будущего

§ 1. Воскресение и мощи.

§ 2. Девственная жизнь.

§ 3. Культ Святых и Ангелов.

§ 4. Служение Благословенной Девы.

Примечания.

Выше было представлено как пятый аргумент в пользу правильности развития, нравственного или политического, что доктрина, развитие которой происходило, на каком-то раннем этапе своей истории должна была иметь указания на те мнения и практики, в которых развитие заключалось. Предположив тогда, что так называемые Католические доктрины и практики являются истинным и законным развитием, а не искажением, мы можем ожидать, что сила логики найдет образцы их в первые столетия. И я полагаю, что это действительно так: записи тех времен скудны, и мы имеем мало средств для определения, какой была тогда повседневная христианская жизнь, мы мало знаем о мыслях, молитвах, размышлениях и рассуждениях ранних последователей Христа, в то время, когда это заявленное развитие не было признано и должным образом помещено в теологическую систему; однако же, даже из того, что все же сохранилось, видно, что атмосфера Церкви как бы была заряжена развитием с самого начала, и оно проявлялось время от времени, тем или иным способом, в различных местах и лицах, по мере того, как ему предоставлялся случай, свидетельствуя о присутствии обширного корпуса мысли в границах Церкви, который однажды обретет свою форму и место.

§ 1. Воскресение и мощи

1

В качестве главного примера того, на что я указываю, я направлю внимание на характерный принцип Христианства, Восточного или Западного, который является, в настоящее время не только особым камнем преткновения, но и предметом насмешек для протестантов и вольнодумцев всех цветов и оттенков, я имею в виду почитание, которое и греки, и латиняне оказывают костям, крови, сердцу, волосам, кускам одежды, лопаткам, шнурам, четкам и. т. п.; и они часто приписывают этому чудотворную силу. Итак, принцип, из которого эта вера и обычаи исходят, — учение, что материя восприимчива к благодати или способна к объединению с Божественным Присутствием и влиянием. Этот принцип, как мы увидим, был в первые века энергично проявлен и разнообразно развит, и это, главным образом, было следствием диаметральной противоположности его доктринам школ и религий того времени. И поэтому его проявление в те первые века становится также примером утверждения, часто приводимого в дискуссиях, что исповедание и развитие доктрины проявлялось, согласно необходимости того времени, и что молчание о какой-либо доктрине в определенный период подразумевает не то, что ее в то время не было, но то, что она тогда не подвергалась сомнению, и поэтому не была исследована.

2

Христианство начинало с рассмотрения Материи как творения Божия, которое само по себе «хорошо весьма»[306]. Оно учило, что Материя, как и душа, стала искаженной из-за грехопадения Адама; и Христианство предполагало ее восстановление. Оно учило, что Всевышний принял часть этой испорченной массы на Себя, в порядке освящения целого, и первыми плодами Его замысла было очищение от всего греха той самой части, которую Он принял в Свою Вечную Личность, и вдобавок Он взял ее из Девственного Лона, которое Он наполнил изобилием Своего Духа. Кроме того, Христианство учило, что в течение Своего временного земного пребывания, Он был подвержен естественным немощам человека и страдал от тех неприятностей, которые наследует плоть. Оно учило, что Всевышний в этой плоти умер на Кресте, и Его кровь имеет искупительную силу; кроме того, что Он воскрес в этой плоти и перенес эту плоть с Собой на небеса, и что от этой плоти, прославленной и обожествленной в Нем, Он никогда не будет отделен. Первым следствием этих неслыханных доктрин является воскресение тел Его Святых и их будущее прославление с Ним; затем — та самая святость их мощей; далее — то самое достоинство девственности; и наконец, те самые прерогативы Марии, Матери Божией. Все эти доктрины более или менее развиты в Доникейский период, хотя в очень различной степени, в зависимости от случая.

3

И все эти доктрины были объектами оскорблений или презрения со стороны философов, жрецов или простого народа в те дни. При всем разнообразии мнений, о котором можно не упоминать, в греческих или восточных школах существовала фундаментальная доктрина, что Материя является по своей сущности злом. Ее не создавал Всевышний; она была в вечной вражде с Ним; она была причиной всего осквернения; и она была неисправляемой. Такими были доктрины платоническая, гностическая и манихейская; между тем, как в то же самое время Святой Иоанн утверждал, что «всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста»[307]. Гностики упрямо отрицали Воплощение и считали, что Христос был лишь призраком или же вселился в человека Иисуса при его крещении и оставил его в его страданиях. Единственной и великой темой проповеди Апостолов и Евангелистов было Воскресение Христа и всего человечества после Него; но когда философы Афин услышали Святого Павла, то «одни насмехались»[308], а другие презрительно отвергли доктрину. Рождение от Девы подразумевало не только то, что тело не было изначально нечистым, но и то, что одно состояние тела было более святым, чем другое, и Святой Павел объяснил, что, несмотря на то, что брак является благом, безбрачие лучше его; но гностики, полагая полную пагубность Материи, все до одного осудили брак как греховный, и, соблюдая воздержание или нет, воздерживаясь от поедания плоти или нет, отстаивали, что все функции нашей животной природы нечисты и отвратительны.

4

«Да сгинет мысль, — заявляет Мани, — что наш Господь Иисус Христос должен был сойти через лоно женщины». «Он сошел, — сообщает Маркион, — исключая касание ее или взятие чего-либо от нее». «Через нее, не от нее», — говорил он в другой раз. «Абсурдно утверждать, — заявляет последователь Бардесана, — что эта плоть, в которой мы находимся, как в тюрьме, должна возвыситься снова, ибо она правильно названа бременем, могилой и цепью». «Они ненавидят похоронный костер, — сообщает Цельс, упоминая о христианах, — как будто бы тела, хотя бы и убереженные от пламени, целиком не рассыпаются в пыль с годами, зверь ли их разрывает, или море поглощает, или земля покрывает, или пламя разоряет». В соответствии с представлениями древнего Язычества, как образованные, так и необразованные люди считали трупы и могилы отвратительными. Они быстро освобождались от останков, даже от останков своих друзей, считая их присутствие оскверняющим, и даже чувствовали в местах захоронений тот же ужас, который нападает на невежественных и суеверных людей и ныне. О Ганнибале рассказывают, что по возвращении из Италии на Африканское побережье, он изменил место высадки, чтобы избежать разоренной гробницы. «Пусть Бог, который находится между небесами и адом, — сообщает Апулей в своей Апологии, — явит твоим глазам, о, Эмилиан, все, что бродит по ночам, все, что тревожит в местах погребения, все, что пугает в гробницах». Георгий из Каппадокии не мог бы направить более жестокую насмешку против александрийских язычников, чем назвать храм Сераписа гробницей. То же самое происходило и среди евреев; раввины учили, что даже трупы святых людей «тем не менее, служат для распространения заразы и осквернения». «Когда смерти были иудейскими, — сообщает автор, который известен под именем Святой Василий, — трупы были мерзостью; когда смерть ради Христа, мощи Святых драгоценны. В древности было сказано Священникам и Назареям, что „всякий, кто возьмет труп их, должен омыть одежду свою и нечист будет до вечера“[309]; а теперь, напротив, если кто-либо прикоснется к костям Мученика, то по благодати, пребывающей в его теле, он получает некоторую долю его святости» [1]. Однако Христианство учило почтению даже к телам язычников. Забота о мертвых — одна из тех похвал, которыми, как мы видели выше, Император Юлиан нехотя награждает христиан; забота о мертвых была проявлена во времена мора, распространившегося по всему латинскому миру при Святом Киприане. «Они творили благо, — сообщает Понтий о христианах Карфагена, — щедро трудясь для всех, а не только для семей верующих. Они сделали, отчасти, более чем написано о несравнимой благотворительности Товита. Убитые царем и изгнанники, которых Товит хоронил, были только из его собственной родни» [2].

5

Гораздо большим, конечно, чем такое общее почтение, было почтение, которое христиане оказывали телам Святых. Они приписали достоинство их мученическим ракам и высоко ценили, как что-либо сверхъестественное, их кровь, их прах и их кости. Когда Святой Киприан был обезглавлен, его братья принесли полотенца, чтобы собрать его кровь. «Только наиболее твердая часть святых мощей осталась, — сообщается о деяниях Святого Игнатия, брошенного к зверям в амфитеатре, — которые были перевезены в Антиохию и завернуты в полотно, завещанное по благодати, которая была в Мученике, этой святой Церкви как бесценное сокровище». Евреи попытались лишить братьев тела Святого Поликарпа, чтобы, «оставив Распятого, они не начали поклоняться ему», как сообщают его Деяния, «невежественные, они не знают, что мы не можем никогда оставить Христа»; и далее: «Мы, взяв его кости, которые были большей ценностью, чем драгоценные камни, и очищенные более чем золото, положили их там, где надлежало; и в том месте, когда мы все соберемся, как только сможем, Господь даст нам отпраздновать с радостью и весельем день его Мученичества». Однажды в Палестине Имперские власти выкопали тела и бросили их в море, «чтобы не по их убеждению было», как сообщает Евсевий, чтобы «не было тех, кто в этих могилах и памятниках считал бы их богами и относился к ним с божественным поклонением».

Юлиан, который был сначала христианином и знал христианскую историю более глубоко, чем мог бы знать ее обычный язычник, прослеживает суеверия, как он рассматривает это, со времени жизни Апостола Иоанна, т. е. с того времени, когда появились Мученики, которым начали воздавать почести; Юлиан говорит об их почитании, воздаваемом одновременно с поклонением Господу нашему, и в равной степени с ним, установленном и тожественном; и, кроме того, он заявляет, что сначала почитание было тайным, что по различным причинам было вполне вероятно. «Ни Павел, — он говорит, — ни Матфей, ни Лука, ни Марк не отваживаются назвать Иисуса Богом; но честный Иоанн, заметив, что многие греческие и латинские города были поражены болезнью поклонения, и, услышав, я полагаю, что памятники Петру и Павлу действительно существуют, несомненно, тайно, но также слыша, что они почитаются, первым отваживается говорить об этом». «Кто может чувствовать надлежащее отвращение? — Юлиан говорит в другом месте, — Вы наполнили все места могилами и памятниками, хотя нигде не говорилось вам падать на могилы или чтить их. Если Иисус сказал, что они полны нечистоты, почему вы призываете Бога в них?» Тон Фаустуса, манихея, тот же. «Вы превратили, — он говорит Святому Августину, — идолов язычников в своих Мучеников, которым вы поклоняетесь (colitis), а также молитесь (votis)» [3].

6

Примечательно, что внимание, как христиан, так и их противников переключилось с мощей Мучеников на их личности. По крайней мере, Василид, который был основателем одной из самых нечестивых гностических сект, упоминал Мучеников с непочтительностью; он считал, что их страдания были наказанием за их тайные грехи, злые желания или проступки, совершенные в другом теле, и знаком божественной благосклонности было только то, что им позволялось соединить причину своей смерти с Христом [4]. С другой стороны, была доктрина Церкви, что Мученичество достойно награды, что оно есть нечто сверхъестественное, и что кровь Святых получила от благодати Спасителя определенную искупительную силу. Мученичество заменяло Крещение, когда это Таинство не совершалось. Оно освобождало душу от всего предварительного ожидания и сразу допускало ее к славе. «Все преступления прощаются ради этого служения», — сообщает Тертуллиан.

И соразмерно приближению Мучеников к их Всемогущему Судье, было их высокое достоинство и сила. Святой Дионисий упоминает об их царствовании со Христом; Ориген даже предполагает, что, «как нас искупает драгоценная кровь Иисуса, так некоторых искупает драгоценная кровь Мучеников». Святой Киприан, по-видимому, объясняет свое значение, когда он говорит: «Мы верим, что заслуги Мучеников и их деяния принесут пользу многим на Великом Суде», то есть, тем, кто будет прощен, «когда после конца этого века и мира народ Христа будет стоять перед Его Судом». Соответственно считалось, что Мученики похлопочут за воинов Церкви в своем состоянии славы, и за людей, которых они знали. Святая Потамина в Александрии в первые годы третьего столетия, когда вышла на казнь, обещала добиться после своего ухода спасения воина, который сопровождал ее, и предстала перед ним, согласно Евсевию, на третий день, и пророчила его собственное скорое мученичество. А Святая Феодосия в Палестине пришла к известным исповедникам, которые были в оковах, чтобы «попросить их», как Евсевий говорит нам, «помянуть ее, когда они прибудут к Господу». Тертуллиан, когда монтанисты отказались от существования их доктрины в теле Вселенской Церкви, оспаривал это [5].

§ 2. Девственная жизнь

1

Рядом с прерогативами телесного страдания или Мученичества стояли в оценке ранней Церкви прерогативы телесной, а также нравственной чистоты или Девственности; это еще одна форма общего принципа, который я здесь иллюстрирую. «Первая награда, — сообщает Святой Киприан Девственникам, — для Мучеников — во сто крат; вторая, в шестьдесят крат, — для вас» [6]. Их положение и их заслуги признаются единодушно авторами Доникейскими, из которых Афинагор определенно соединяет Девственность с привилегией божественного общения. «Вы найдете многих из наших людей, — он говорит Императору Маркусу, — как мужчин, так и женщин, ставшими старыми в своем единственном состоянии, в надежде, таким образом, более близкого соединения с Богом» [7].

2

Среди многочисленных авторитетов, которых можно было бы процитировать, я ограничусь работой, тщательно продуманной и важной с точки зрения ее автора. Святой Мефодий Патарский был Епископом и Мучеником последних лет Доникейского периода, и он знаменит как наиболее разносторонне одаренный богослов своего времени. Его ученость, гармоничность его сочинений и красноречие — все это увековечено [8]. Работа, о которой идет речь, «Convivium Virginum»[310], является беседой, в которой десять Девственниц последовательно принимают участие, восхваляя состояние жизни, к которому они сами были особо призваны. Я не хочу отрицать, что там есть части, которые необычайно раздражают чувства людей нынешнего века, основывающегося на принципах, что брак — это главное. Но здесь мы рассматриваем доктрину. Из выступающих в этой Беседе трое, как минимум, являются реальными персонами предшествовавшего времени жизни Святого Мефодия; одна из них Фекла, которую предание связывает со Святым Павлом, другая — Маркелла, которая в католическом Бревиарии считается служанкой Святой Марфы, и которая, как говорят, была той женщиной, которая воскликнула, «Благословенно лоно, которое Тебя носило…», она описывается здесь, как старейшая из них, служительница Христа. Последняя начинает рассуждение, и ее тема — постепенное развитие доктрины Девственности при божественном попечении; Феофила, которая вступает в разговор за ней, настаивает на святости супружества, с которым не смешивается особая слава высшего состояния; Талия рассуждает о мистическом Браке, который существует между Христом и Его Церковью, и о седьмой главе Первого Послания к Коринфянам; Феопатра — о достоинстве Девственности; Фаллуса увещевает к бдительному опекунству дара; Агата показывает необходимость других добродетелей и добропорядочности для еще большего прославления их особенного обета; Прокилла превозносит Девственность как специальное орудие становления супруги Христа; Фекла относится к Девственности как к великому бойцу в войне между небесами и адом, добром и злом; Тисиана ссылается на Воскресение; а Домнина аллегорически истолковывает притчу Иофама из IX главы Книги Судей. Добродетель, которая с самого начала беседы была представлена как главный персонаж, завершает дискуссию с увещеванием к духовной чистоте, и они поют гимн нашему Господу, как Супругу Его Святых.

3

Достойно внимания, что Святой Мефодий прямо говорит об исповедании Девства, как об обете. «Я объясню, — говорит одна из участниц разговора, — как мы посвящены Господу. Как предписывается в Книге Чисел „дать обет крепкий“, свидетельствую, что я долгое время настаиваю на том, что Целомудрие — могущественный обет, превыше всех обетов» [9]. Этот язык не свойственен Святому Мефодию из числа Доникейских Отцов. «Пусть те, которые давали обет Девственности и нарушили его, будут причислены к людям, вторично вступившим в брак», — принимает решение Анкирский Собор в начале четвертого столетия. Тертуллиан упоминает о наличии «вышедших замуж за Христа», а брак подразумевает обет; он продолжает, «к Нему ты имеешь обязательство (sponsasti) твоей зрелости от века», а прежде он прямо говорил о continentæ votum[311]. Ориген упоминает о «посвящении своего тела Богу» в целомудрии, Святой Киприан — «о христовой Деве, посвятившей себя Ему и предназначенной для Его святости», и в другом месте — о «соработниках, посвятивших себя Христу и навсегда преданных добродетели целомудрия и прославлению воздержания», а Евсевий упоминает о тех, «кто посвятил свое тело и дух чистой и целомудренной всесвятой жизни» [10].

§ 3. Культ Святых и Ангелов

1

Испанская Церковь дает нам предвидение более позднего почитания Святых и Ангелов. Сохранились каноны Собора в Эльвире, состоявшегося незадолго до Никейского Собора, которые представляли, конечно, доктрины третьего столетия. Среди них есть следующие: «Предписано, что изображений не должно быть в церкви, что на стенах не должно быть изображено то, чему поклоняются и что почитают» [11]. Ныне эти слова обычно приводят для того, чтобы доказать, что в Испанской Церкви использование изображений в ту эпоху было запрещено. Давайте мы согласимся с этим; давайте допустим, что использование всех изображений было запрещено, не только изображений нашего Господа, но и священных символов, таких, как Агнец и Голубь, а также и изображений Ангелов и Святых. Несправедливо накладывать такие ограничения на тексты, но полемисты не желают это слышать; они считают, что речь идет также и об изображениях Святых. «По поводу выдворения изображений из Церкви канон Эльвирского Собора, проходившего в Испании во времена Константина Великого, является самым очевидным», [12] — сообщает Джеймс Ашер, он упоминает об «изображениях Бога, Христа, Ангелов и Святых» [13]. «Эльвирский Собор очень древний и широко известный, — сообщает Тейлор, — на котором было категорически запрещено, чтобы объекты почитания изображались на стенах, и поэтому изображений не должно было быть в церквях» [14]. Он также упоминает о Святых. Я повторю, давайте мы без затруднений допустим это. Тогда, по-видимому, неоспорим вывод, что Испанская Церковь полагала, что Святые находятся в числе объектов «поклонения или почитания»; ибо они являются такими объектами, чьи изображения запрещены. Сам смысл запрета заключается в следующем: чтобы для того, что само по себе является объектом культа (quod colitur), не создавался бы культ на изображениях; если бы Святые и Ангелы не были объектами культа, их изображения были бы разрешены.

2

Это упоминание об Ангелах приводит меня к памятной цитате о почитании, надлежащем для них у Иустина Мученика.

Святой Иустин, «ответив на аргументы нехристиан», как говорит доктор Роберт Бертон, «которые были выдвинуты против христиан его времени, и заметив, что христиане были наказываемы за непоклонение злым демонам, которые на самом деле не были богами», продолжает: «Но Ему (Богу) и Сыну, который пришел от Него и научил нас этим вещам, и воинству (host) добрых Ангелов, которые следуют за Ним и похожи на Него, и пророческому Духу, мы поклоняемся и выражаем почтение (worship and adore), воздавая им разумную и истинную честь, и не жалея, передаем это любому, кто желает учиться тому, чему мы сами были научены» [15].

Более определенного свидетельства cultus Angelorum[312] не требуется; и оно не является противоественным в связи с событиями, в гуще которых оно здесь имеет место, учитывая, что Святой Иустин упоминает о языческом поклонении демонам, и, следовательно, мог бы без труда обмолвиться не только о непередаваемом поклонении, воздаваемом Единому Богу, который «не отдаст Свою славу другому», но и о более низкой чести, какая могла бы воздаваться творениям безгрешным со стороны дающего или принимающего. Да и сама конструкция греческого оригинала не более жесткая, чем у других авторов; нет необходимости удивлять нас толкованием отрывка, стиль которого не точен, так что два слова (поклонение и почитание, worship and adore) используются в комбинации, чтобы обозначить культ, и что одно из них должно быть использовано для Ангелов, а другое — не должно.

3

Ниже приводится рассказ доктора Бертона об этом отрывке.

«Скультет, протестантский теолог из Гейдельберга, в своем труде „Medulla Theologiæ Patrum“[313], который появился в 1605 году, дал полностью отличающееся толкование этой цитаты; и вместо того, чтобы связать „воинство“ с „мы поклоняемся“, соединил его с „научил нас“. Тогда эти слова можно было перевести таким образом: „Но Ему, и Сыну, который пришел от Него, который также дал нам наставления (научил нас) по поводу этих вещей и по поводу воинства добрых Ангелов, мы поклоняемся“, &c. Эту интерпретацию приняли и защитили в некоторой степени Епископ Булл, Стефан Ле Моин и даже бенедиктинец Ле Нурри, предполагая, что Иустин имеет в виду, что Христос научил нас не поклоняться падшим Ангелам, также как и тому, что существуют добрые Ангелы. Джон Эрнест Грейб в своем издании „Апология Иустина“, которое было напечатано в 1703 году, принял другую интерпретацию, которую перед тем предложили Ле Моин и Кейв. Она также соединяла „воинство“ с „научил“, и требовала, чтобы мы представляли цитату так: „… и Сына, который пришел от Него, который также научил этим вещам нас и воинство добрых Ангелов“ &c. Можно было бы подумать, что Лангус, который издал латинский перевод Иустина в 1565 году, намеревался принять одну из этих интерпретаций или, по крайней мере, соединить „воинство“ с „научил нас этим вещам“. Обе интерпретации, конечно, искусны, и возможно, не противоречат буквальному толкованию греческих слов; но я не могу сказать, что они достаточны, или, что я удивлен, когда авторы-католики описывают их как вынужденные и отчаянные попытки избежать трудностей. Если бы слова, заключенные в скобки, были удалены, тогда вся цитата, конечно, содержала бы сильный аргумент в пользу Троицы; но если они стоят так, как теперь, католические авторы будут, естественно, цитировать их, как поддерживающие почитание Ангелов».

«Есть, однако, трудность в таком толковании цитаты: она доказывает слишком много. Соединяя Ангелов с тремя лицами Троицы, как объектами религиозного поклонения, она, возможно, выходит даже за рамки того, что католики непосредственно утверждали бы по поводу почитания Ангелов. Их известное различие между latria[314] и dulia[315] было бы полностью спутано; и трудность, которую испытывал бенедиктинский редактор, вероятно, была очень велика, когда он сделал свою неудачную попытку объяснить цитату, написав следующее: „Наши противники напрасно возражают против двойственного выражения: мы почитаем и поклоняемся. Ибо первое относится к Ангелам непосредственно, принимая во внимание имеющееся различие между творением и Творцом, второе же отнюдь не обязательно относится к Ангелам“. Это предложение требует уступок, которых никто из наших оппонентов не делает; и если один из двух терминов, мы поклоняемся и почитаем, возможно, применяется к Ангелам, необоснованно бороться, чтобы другой не должен был также применяться к ним. Пожалуй, однако, цитата могла быть объяснена так, чтобы допустить различие такого рода. Интерпретации Скультета и Грейба не нашли много сторонников; и в целом, я был бы склонен заключить, что пункт, который имеет отношение к Ангелам, связан особенно со словами „воздавая им разумную и истинную честь“» [16].

Кроме того, было предложено внести два сильных изменения в текст: первое — перенести пункт, который создает трудность, на место после слов «воздавая им честь»; второе — заменить слово [strategon] (командующий) на [straton] (воинство, сонм).

4

Теперь доктор Бертон продолжает: «Иустин, как я заметил, защищает христиан от обвинений в неверии; и после того, как он сказал, что боги, которым они отказались поклониться, не были никакими богами, но были злыми демонами, подчеркивает, какими были те, которым поклонялись христиане. Он называет истинного Бога, Который является источником всей добродетели, Сына, Который пришел от Него, добрых Ангелов и Святого Духа. Им, он говорит, мы воздаем все поклонение, почитание и честь, которая связана с каждым из них; т. е. поклонение воздается там, где поклонение должно быть, честь там, где честь должна быть. Христиан обвиняли в том, что они не поклоняются никаким богам, т. е. не признают никаких высших существ вообще. Иустин показывает, что это далеко не так, что христиане признают более чем одну категорию духовных существ; они предлагали божественное поклонение истинному Богу, они также верили в существование добрых духов, которые имели право на почет и уважение. Если читатель рассмотрит этот отрывок в целом, он, возможно, увидит, что нет ничего неправильного в таким образом поставленных словах поклонение и почитание, чтобы использовать их для определенных объектов соответственно. Может показаться странным, что Иустин упоминает о служебных духах перед Святым Духом, но это трудность, которая не так страшна для римо-католиков, как для их оппонентов; и мы, пожалуй, можем принять объяснение Епископа Линкольна [17], который говорит: „Я иногда думал, что в этой цитате, `и воинству` эквивалентен `с воинством`, и что Иустин имел в виду прославленное состояние Христа, когда Он должен прийти судить мир, окруженный воинством небесным“. Затем Епископ приводит несколько цитат из Иустина, где упоминается Сын Божий, сопровождаемый Ангелами; и если эта идея была тогда в уме Иустина, это, возможно, пояснило бы, почему он называет служебных духов немедленно после Сына Божия, вместо того, чтобы назвать их после Святого Духа, что было бы естественным и надлежащим порядком» [18].

Эта цитата Святого Иустина является замечательной еще и потому, что она не может отрицать, что в то время еще могло быть поклонение Ангелам, о котором Святой Павел говорит, что оно было иудейским и гностическим, и крайне осуждаемым Церковью.

§ 4. Служение Благословенной Девы

1

Особые прерогативы Святой Марии, Девы Дев, тесно связаны непосредственно с доктриной Воплощения, с которой эти замечания начинались, и мы уже на этом подробно останавливались выше. Как хорошо известно, эти прерогативы не были полностью признаны в католическом обряде до позднего времени, но они не были новым предметом для Церкви или чем-то необычным для ее более ранних Учителей. Святой Иустин, Святой Ириней и другие, совершенно определенно утверждали, что она не только несла особое служение, но и принимала участие, став добровольным посредником, в действительном процессе искупления, подобно тому, как Ева служила орудием для падения Адама. Они учили, что, как первая женщина могла бы расстроить планы Искусителя, но не сделала это, так и Мария, если бы была непослушна или не поверила вести Архангела Гавриила, то расстроила бы божественный замысел. И конечно, параллель между «Матерью всех живущих» и Матерью Спасителя может быть проведена при сравнении первых глав Священного Писания с последними. Было замечено ранее, что единственная цитата, где Змей прямо отождествляется со злым духом, находится в двенадцатой главе Откровения; теперь же можно обратить внимание на то, что отождествление, когда оно совершается, происходит в ходе видения «Жена, облеченная в Солнце, под ногами ее Луна»[316], и таким образом, две Жены противопоставляются друг другу. Кроме того, как говорится в Апокалипсисе, «И рассвирепел дракон на Жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее»[317], как это пророчилось и в Книге Бытия, «и вражду положу между тобою и между Женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту»[318]. Также вражда должна была существовать не только между Змеем и Семенем Жены, но и между Змеем и Женой непосредственно; и здесь также есть соответствие в Апокалептическом видении. И если есть основания полагать, что эта тайна, описанная в конце Священного Писания, то есть продолжение тайны в начале его, и что «Жена», упомянутая в обеих цитатах, — одна и та же, и тогда она не может быть никем иным, кроме Святой Марии, так пророчески введенной в наше внимание немедленно после преступления Евы.

2

Однако здесь мы озабочены не столько тем, чтобы интерпретировать Священное Писание, сколько тем, чтобы изучать Отцов. Так, Святой Иустин говорил: «Ева, будучи девой и нетленной, зачав слово от Змея, родила неповиновение и смерть; но Мария Дева, получив веру и радость, когда Архангел Гавриил принес ей Благую Весть, ответила: „се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему“»[319] [19]. И Тертуллиан говорит, что тогда как Ева поверила Змею, а Мария поверила Архангелу Гавриилу, «вина Евы в том, что она поверила, верой Марии была заглажена» [20]. Святой Ириней говорит более определенно. «Как Ева, — говорит он, — став непослушной, стала причиной смертности для себя и для всего человечества, так и Мария, имея предопределенного мужа, и все же оставаясь Девой, будучи послушной, стала причиной спасения, как себя, так и всего человечества» [21]. Это становится общепринятой доктриной в Церкви Постникейской.

Один хорошо известный пример посредничества Святой Марии произошел в третьем столетии, и он примечателен из-за имен двух лиц, из которых один — участник событий, а другой — рассказчик. Святой Григорий Нисский, уроженец Каппадокии, в четвертом столетии установил, что его тезка Епископ Неокесарии, называемый Чудотворец, в предыдущем столетии, незадолго до того, как стал священником, получил видение Символа веры, которое до сих пор сохранилось, от Благословенной Девы и Апостола Иоанна. Это происходило таким образом: он глубоко обдумывал богословскую доктрину, которую еретики тех дней развратили. «В таких мыслях, — сообщает его тезка Нисский, — он проводил ночь, когда некто явился как будто бы в человеческом облике, внешне как старец, безгрешный по виду своих одеяний и весьма почтенный как по выражению лица, так и по общему впечатлению … Следуя глазами за вытянутой рукой старца, он увидел другое явление, напротив первого, в виде женщины, но видение более чем человеческое … Когда его глаза не смогли более переносить это видение, он услышал их, разговаривающих друг с другом на тему его сомнений; и таким образом, он не только приобрел истинное знание веры, но и узнал их имена, так как они обратились друг к другу по соответствующим именам. И вот, он говорит, что услышал, что особа в виде женщины предложила „Иоанну Евангелисту“ раскрыть молодому человеку тайну благочестия; и он ответил, что он готов исполнить в этом вопросе желание „Матери Господа“, и провозгласил formulary[320], удачно выраженную и завершенную, и так исчез». А Григорий продолжил повторять Символ веры, таким образом предоставленный, что «есть Один Бог, Отец Живого Слова», &c. [22]. Булл после цитирования этого отрывка в своей работе о никейском вероисповедании, ссылается на историю ее происхождения и добавляет, «никто не должен считать неправдоподобным, что такое видение пришло к человеку, чья жизнь целиком была полна откровений и чудес, как все церковные авторы, которые его упоминают (и кто не упоминает?) свидетельствуют в один голос» [23].

3

Примечательно, что Святой Григорий Назианзин приводит даже еще более показательный пример заступничества Святой Марии, пример одного времени с этим явлением Григорию Чудотворцу, но с ошибкой в рассказе, которая ослабляет убедительность этого свидетельства веры; в действительности, не четвертого столетия, в котором Святой Григорий жил, но третьего. Он упоминает о христианской женщине, которая прибегла к покровительству Святой Марии и добилась обращения язычника, пытавшегося применять к ней магические искусства. Они оба стали Мучениками.

В обоих этих примерах Благословенная Дева предстает в том образе Заступницы или Утешительницы, который описывают Святой Ириней и другие Отцы, и который показывает Средневековая Церковь — любящий Матери для нуждающихся в помощи.

Примечания

1. Act. Arch. p. 85. Athan. c. Apoll. ii. 3. — Adam. Dial. iii. init. Minuc. Dial. 11. Apul. Apol. p. 535. Kortholt. Cal. p. 63. Calmet, Dict. t. 2, p. 736. Basil in Ps. 115, 4.

2. Vit. S. Cypr. 10.

3. Act. Procons. 5. Ruinart, Act. Mart. pp. 22, 44. Euseb. Hist. viii. 6. Julian. ap. Cyr. pp. 327, 335. August. c. Faust. xx. 4.

4. Clem. Strom. iv. 12.

5. Tertull. Apol. fin. Euseb. Hist. vi. 42. Orig. ad Martyr. 50. Ruinart, Act. Mart. pp. 122, 323.

6. De Hab. Virg. 12.

7. Athenag. Leg. 33.

8. Lumper, Hist. t. 13, p. 439.

9. Galland. t. 3, p. 670.

10. Routh, Reliqu. t. 3, p. 414. Tertull. de Virg. Vel. 16 and 11. Orig. in Num. Hom. 24, 2. Cyprian. Ep. 4, p. 8, ed. Fell. Ep. 62, p. 147. Euseb. V. Const. iv. 26.

11. Placuit picturas in ecclesiâ esse non debere, ne quod colitur aut adoratur, in parietibus depingatur[321]. Can. 36.

12. Answ. to a Jes. 10, p. 437.

13. p. 430. colitur aut adoratur[322], означает разницу поклонения.

14. Dissuasive, i. 1, 8.

15. [Ekeinon te, kai ton par’autou huion elthonta kai didaxanta hemas tauta, [kai ton ton allon epomenon kai exomoioumenon agathon angelon straton,] pneuma te to prophetikon sebometha kai proskunoumen, logoi kai aletheiai timontes kai panti boulomenoi mathein, hos edidachthemen, aphthonos paradidontes]. — Apol. i. 6. Цитата подобная молитве в сокращенном изложении: «Sacrosanctæ et individuæ Trinintati, Crucifixi Domini nostri Jesu Christi humanitati, beatissimæ et gloriosissimæ semperque Virginis Mariæ fœundæ integritati, et omnium Sanctorum universitati, sit sempiterna laus, honor, virtus, et gloria ab omni creaturâ», &c.

16. Test. Trin. pp. 16, 17, 18.

17. Dr. Kaye.

18. Pp. 19–21.

19. Tryph. 100.

20. Carn. Christ. 17.

21. Hær. iii. 22, § 4.

22. Nyss. Opp. t. ii. p. 977.

23. Def. F. N. ii. 12.

Глава 11. Применение шестого отличительного признака истинного развития — консервативное отношение к прошлому

§ 1. Различные примеры.

§ 2. Преданность Благословенной Деве.

Примечания.

Обычным оправданием еретиков является то, что они лишь служат Христианству и защищают его своими нововведениями; и это — их аргумент против того, что ныне мы с уверенностью можем назвать Католической Церковью, и они говорят, что ее последовательные определения доктрины лишь перекрывали и затемняли первоначальное вероучение. То есть, они предполагают, чего и мы не хотим отрицать, что истинным развитием является такое, которое консервативно по отношению к своему первоначалу, а искажениями является то, что имеет тенденцию к его разрушению. Это уже было установлено как Шестой критерий, отличающий развитие от искажения, и он должен теперь быть применен к Католическим доктринам; хотя это Эссе уже настолько превысило свой предполагаемый предел, что как читатель, так и автор, возможно, уже сильно утомлены, и возможно, удовлетворятся кратким рассмотрением оставшихся частей проблемы.

Как уже рассматривалось, строгое соответствие между различными частями развития и теми доктринами, от которых оно происходит, есть нечто большее, чем мы можем ожидать. Взрослый по своей телесной структуре — не просто увеличенный мальчик, он отличается от того, каким он был раньше по своему строению и пропорциям; и все же возмужалость — совершенство отрочества, она добавляет что-то новое, одновременно сохраняя то, что было. «Ut nihil novum[323], — говорит Винсент, — proferatur in senibus, quod non in pueris jam antea latitaverit[324]». Такая характеристика прибавления, то есть, изменения, которое в некотором смысле реально и ощутимо, однако, не утрачивает и не подменяет того, что было, но наоборот, защищает и подтверждает его, — во многом особым образом принадлежит Христианству.

§ 1. Различные примеры

1

Если мы возьмем самое простое и самое общее воззрение на историю Христианства, такое, которое существует в индивидуальном сознании или в Церкви в целом, мы увидим в нем пример этой особенности. Это рождение чего-то практически нового из того, что скрыто в том, что было. Соответственно, мы знаем, что никакая характеристика ума не приемлема в Божественном Присутствии без любви; это та любовь, которая вынуждает христианский страх Божий отличать от рабского страха, а истинную веру отличать от веры бесов; однако же, в начале религиозной жизни страх — исключительная евангельская благодать, а любовь лишь скрыта в страхе, но с течением времени развиваться из того, что кажется с ней несовместимым. Затем, когда она развивается, она занимает то выдающееся место, которое ранее занимал страх, теперь уже защищающий, а не заменяющий любовь. Любовь добавлена, а не страх удален, и ум лишь совершенствуется в благодати тем, что кажется революцией. «Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью»[325]; однако же, впоследствии все еще они «скорбят», хотя «всегда радуются».

Так же было и с Церковью в целом. Она начала со страданий, которые обернулись победой; но когда она была освобождена из места своего заключения, она не только оставила его, но и изменила эту тюрьму. Кроткие унаследовали землю; сила появилась из слабости; бедность сделала многих богатыми; однако же, кротость и нищета духа остались. Законодатели мира были Монахами, когда они не могли быть Мучениками.

2

Сразу же после ниспровержения языческой власти два движения одновременно пронеслись по миру с Востока до Запада, быстро, как молния в пророчестве, развивая церковное служение и аскетизм. Итак, если первый упрек мира в языческие времена состоял в том, что Христианство является темной и злой магией, второй упрек ему заключался в том, что Христианство — радостное плотское Язычество, согласно следующему изречению: «Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали. Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: в нем бес. Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам»[326]. Однако, и Христос также был «человек скорби» во всем, но смягчил Свою строгость Своей милосердной добротой.

3

Подобная характеристика присутствует также в тайне Его Воплощения. Он был Богом и Он стал человеком; но Евтихий и еретики его школы отказались признать, что Он был человеком, чтобы не отрицать, что Он был Богом. Поэтому Вселенские Отцы часто единодушно и категорично утверждали, что «Слово» стало плотью не к Своему ущербу, но в дополнение. Каждая природа индивидуальна, но сотворенная природа живет в Вечной и через Вечную. «Non amittendo quod erat, sed sumendo quod non erat»[327], — принцип Церкви. И поэтому, как было замечено в одной из предыдущих глав, хотя ход развития Христианства был направлен на то, чтобы выдвинуть на первый план божественный аспект посредничества Христа, это сопровождалось еще более открытым проявлениям доктрины Его искупительных страданий. Страсти Христовы — одна из самых главных и всепоглощающих тем Католического вероучения. Это великая тема для размышлений и молитв; она постоянно вызывается в памяти крестным знамением; она проповедуется миру в Распятье; она по-разному почитается во многих домах молитвы, обществах религиозных людей, благочестивых учреждениях и организациях, которые, так или иначе, находятся под именем и тенью Иисуса или Спасителя, или Избавителя, или Его Креста, или Его Страстей, или Его Святого Сердца.

4

Здесь можно упомянуть об особом развитии учения о Кресте, которое некоторые считают сильно противоречащим своему первоначальному смыслу [1] как очевидное искажение; я имею в виду введение Символа кроткого Иисуса в человеческое воинство, и использование эмблемы мира в качестве защиты в сражении. Если свет не имеет никакого отношения к тьме, а Христос — к Велиалу, какое отношение Он может иметь к Молоху, если Он пришел не вызывать огонь на врагов, не уничтожать, но спасать? Однако же, эта кажущаяся аномалия является лишь одним из примеров великого закона, который проявляется в развитии в целом, а именно, что изменения, которые на первый взгляд противоречат тому, из чего они выросли, в действительности, защищают или иллюстрируют это. Наш Господь Сам представлен у Пророков как воин, наносящий раны, в то время как Он получил их, и как прибывший из Восора в червленых одеждах, обрызганных кровью Его врагов[328]; и поскольку никакая война не является законной, кроме Справедливой, тогда, несомненно, требование, чтобы те, кто занимается таким ужасным делом, как лишение жизни ценой своей собственной, по крайней мере, имели поддержку Его Присутствия и сражались под мистическим влиянием Имени Того, Кто искупил Своих избранных, как воин, Кровью Искупления, с кровопролитием Его врагов, внезапным опрокидыванием евреев, и медленным и ужасным падением языческой Империи. И если войны христианских народов часто были несправедливыми, то причины этого заключаются не только в использовании религиозных символов сторонами, которые участвовали в них, хотя религиозная отговорка, возможно, увеличивает грех.

5

То же правило развития наблюдается в отношении доктрины Святой Троицы. Школа Социна выдвигает против Троицы возражение, что вера в нее разрушает любое истинное содержание Божественного Единства, как сильно последнее, возможно, ни исповедовалось бы; но Петавий, как мы видели [2], определил эту доктрину как особое представление Католического вероучения, содействующее той подлинной истине, которая, на первый взгляд, является малопонятной и компромиссной.

6

Эта репрезентация Католической системы найдена истинной даже в том, что касается тех особенностей ее, которые считаются протестантами наиболее подходящими для обвинений в искажениях и нововведениях. Протестанты утверждают, например, что почитание, воздаваемое изображениям в Католической Церкви, прямо противоречит Священному Писанию и обычаю первых веков. Что касается обычая первых веков, эта уже было ранее рассмотрено; здесь я сделаю одно замечание относительно аргументов протестантов по поводу Священного Писания.

Можно резонно поставить под сомнение, что заповедь, которая стоит второй в протестантском Декалоге, на которой основан их запрет на изображения, предназначалась в своем буквальном понимании не для временного использования. И давно известно, что, хотя никто не мог превзойти поздних иудеев в буквальном соблюдении Закона, тем не менее, это не спасло их от наказаний, касавшихся его нарушения. Если это так, то буквальное соблюдение Закона не отражает его евангельский смысл.

7

«И скажет последующий род, дети ваши, которые будут после вас, — говорит их вдохновленный законодатель, — и чужеземец, который придет из земли дальней, увидев поражение земли сей и болезни, которыми изнурит ее Господь: сера и соль, пожарище — вся земля; не засевается и не произращает она, и не выходит на ней никакой травы, … И скажут все народы: за что Господь так поступил с сею землею? какая великая ярость гнева Его! И скажут: за то, что они оставили завет Господа Бога отцов своих, который Он поставил с ними, когда вывел их из земли Египетской, и пошли и стали служить иным богам и поклоняться им, богам, которых они не знали и [которых] Он не назначал им»[329]. Во времена Христа иудеи не выполнили этот завет, за что они понесли наказание; однако же, они соблюдали букву Заповедей непреклонно и были известны среди язычников везде своей преданностью «Господу Богу отцов своих, Который вывел их из земли Египетской»[330], … и их ненавистью к «другим богам, богам народов, окружавших их»[331], которых Он не давал им. И если приверженность к буквальному соблюдению Закона не была защитой иудеям, отступление от буквы, возможно, не является виной христиан.

Нужно заметить, кроме того, что есть разница между двумя Заветами в их представлении символов Всевышнего. В Ветхом Завете было богохульством изображать Его как «вола, ядущего траву»[332]; в Новом Завете Третье Лицо Святой Троицы обозначало Свое Присутствие в виде Голубя, а Второе Лицо представляло Свою священную Человечность для поклонения под именем Агнца.

8

Из этого следует, что если буква Декалога есть лишь частичное указание для христиан, то является справедливым установить ее перед ними в качестве предписания, и можно пренебречь определенными деталями, не относящимися к этим предписаниям; так как, когда мы цитируем Пятикнижие в проповедях или лекциях, мы пропускаем стихи, которые ссылаются просто на временные обещания или церемониальный закон, обычаи, которые мы не принимаем во внимание, но без какого-либо намерения и без проявления непочтительности к священному тексту.

§ 2. Преданность Благословенной Деве

1

Можно с тревогой спросить, а если воздается почитание Святой Марии, которое выросло из любви к ее Всемогущему Господу и Сыну, не ослабляется ли преданность Господу, и можно ли превозносить другое существо, не удаляя своего сердца от Создателя.

В прибавление к тому, что уже было сказано на эту тему в предыдущих главах, я здесь заметил бы, что речь идет о сути, а не о предположении или догадке. Законное почитание, воздаваемое Святой Марии, и его отличие от непередаваемого поклонения, воздаваемого Богу, — пункты, на которых я уже подробно останавливался; но здесь вопрос стоит об осуществимости или целесообразности почитания, что должно быть определено тем, насколько оно осуществимо и является ли оно целесообразным.

Сначала я отмечу, что для тех, кто признает авторитет Отцов Эфеса, вопрос в немалой степени решен утверждением ими [Theotokos] или «Матери Божией», как титула Святой Марии, данного для того, чтобы защитить доктрину Воплощения и чтобы сохранить веру католиков от показного гуманизма. И если мы возьмем для рассмотрения, по крайней мере, Европу, мы должны будем обнаружить, религиозные общины, которые не характеризуются особым религиозным рвением по отношению к Благословенной Деве, потому что это положило бы конец поклонению ее Вечному Сыну, но те самые общины (когда это позволяется законом), которые отказались от особой преданности ей. Признание Его славы, которое было исповедано в напряженной ревности к ее возвышению, не позволило поклонятся ей. Те же, кто был обвиняем в поклонении творению вместо Творца, поклоняются все же Ему; их обвинители, которые стремились поклоняться Ему столь совершенно, хотя препятствия к развитию их принципов не были устранены, прекратили поклониться Ему вообще.

2

Далее следует отметить, что почитание Благословенной Марии, в целом, совершенно отличается от того поклонения, которое воздается ее Вечному Сыну и Святой Троице, что мы должны, конечно, учесть при обзоре католического вероучения. Высшее и истинное поклонение, воздаваемое Всемогущему, строгое, глубокое, страшное, также как и нежное, доверчивое и покорное. К Христу мы обращаемся как к истинному Богу, хотя Он — истинный человек, обращаемся как к нашему Творцу и Судье, тогда как Он является наиболее любящим, добрым и милостивым. С другой стороны, по отношению к Святой Марии используемый язык нежен и пылок, как по отношению к настоящему потомку Адама, хотя и приглушен, как исходящей от ее грешных родственников. Какой различный, например, характер «Dies Iræ»[333] и «Stabat Mater»[334]. В «Tristis et afflicta Mater Unigeniti»[335], в «Virgo virginum præclara Mihi jam non sis amara, Pœnas mecum divid»[336], в «Fac me verè tecum flere»[337] мы выражаем чувства, с которыми мы относимся к творениям и простым человеческим существам; но в «Rex tremendæ majestatis qui salvandos salvas gratis, salva me Fons pietatis»[338], «Ne me perdas illâ die»[339], «Juste judex ultionis, donum fac remissionis»[340], «Oro supplex et acclinis, cor contritum quasi cinis»[341], «Pie Jesu Domine, dona eis requiem»[342], мы слышим голос творения, возвышенный надеждой и любовью, в глубоком благоговении к своему Создателю, Бесконечному Благодетелю и Судье.

Или опять же, как различается язык католического требника для празднеств Пятидесятницы, Святой Троицы и для Успения! Как неописуемо величественно, торжественно и правдиво это: «Veni Creator Spiritus»[343], «Altissimi donum Dei, Fons vivus, ignis, charitas»[344] или «Spes nostra, salus nostra, honor noster, O beata Trinitas»[345], «Charitas Pater, gratia Filius, communicatio Spiritus Sanctus, O beata Trinitas»[346], «Libera nos, salva nos, vivifica nos, O beata Trinitas»[347]! Как нежно, напротив, как полно сочувствия и привязанности, как волнует и воодушевляет в богослужении для Успения «Virgo prudentissima, quo pregrederis, quasi aurora valde rutilans? filia Sion, tota formosa et suavis es, pulcra ut luna, electa ut sol»[348], «Sicut dies verni circumdabant eam flores rosarum, et lilia convallium»[349], «Maria Virgo assumpta est ad æthereum thalamum in quo Rex regum stellato sedet solio»[350] и «Gaudent Angeli, laudantes benedicunt Dominum»[351]. И также антифоны «Ad te clamamus exules filii Hevæ, ad te suspiramus gementes et flentes in hac lacrymarum valle»[352] и «Eia ergo, advocata nostra, illos tuos misericordes oculos ad nos converte»[353], и «O clemens, O pia, O dulcis Virgo Maria»[354]. Или Гимны «Ave Maria stella, Dei Mater alma»[355] и «Virgo singularis, inter omnes mitis, nos culpis solutos, mites fac et castos»[356].

3

Также бесполезно возражать, что в противоположность благочестивым упражнениям человек может вытеснить божественное из-за немощи нашей природы; ибо, я повторюсь, вопрос состоит в том, сделано ли это так. И затем нужно спросить, была ли по характеру значительная часть протестантских обрядов по отношению к Христу тем самым поклонением вообще, а не почитанием, скорее, какое мы воздаем замечательному человеческому Существу, то есть, не более высокой честью, чем та, которую католики воздают Святой Марии, отличающейся, тем не менее, от часто встречающейся фамильярной, грубой и суетной. Плотские умы будут всегда создавать плотское поклонение для себя; и их запрет служения Святым не имеет стремления научить их поклонению Богу.

Кроме того, нужно заметить, и это очень важно, что велико и неизменно, как и почитание, которое католики воздают Благословенной Марии, ее особое место, и она гораздо больше связана с общественным служением, праздничным аспектом Христианства и с определенными экстраординарными служениями, которые она поддерживает, чем с тем, что строго лично и первично в религии.

Два примера могут служить иллюстрацией этого, и они являются лишь образцами для многих других [3].

4

(1.) Например, «Духовные упражнения» Святого Игнатия являются одними из наиболее одобренных методов набожности в современной Католической Церкви; они предложены одним из самых знаменитых ее Святых, и имеют похвалу Римских Пап и самых выдающихся мастеров духовной жизни. Булла Павла Третьего «одобряет, прославляет и санкционирует все и всякое, содержащееся в них»; прерогативы этой работе даны тем же Римским Папой, а также Александром Седьмым и Бенедиктом Четырнадцатым. Святой Карло Борромео заявил, что он узнал из этой книги больше, чем из всех других книг вместе взятых; Святой Франциск Сальский называет эту книгу «священным методом реформирования», и она является моделью, на основании которой осуществляется вся исключительная набожность религиозных людей или обществ, а также ход миссий. Если есть книга, которая является авторитетным представлением внутреннего вероисповедания членов современной Католической Церкви с их Богом и Спасителем, то это именно данная книга.

«Духовные упражнения» имеют целью устранение препятствий на пути получения и применения духовных даров Божиих. Они обязуются осуществить это тремя способами: отдаляя все вещи этого мира и вводя дух человека «в уединение, где Бог может обратиться к сердцу»; затем, представляя этот окончательный результат человеку и показывая ему его собственные отклонения от него, красоту святости и образец Христа; и наконец, предоставляя правила для исправления человека. Упражнения состоят из ряда молитв, размышлений, самоанализа и тому подобного, которые в полном объеме продолжаются тридцать дней; и они делятся на три стадии: Via Purgativa[357], где грех — главная тема рассмотрения; Via Illuminativa[358], где приводятся размышления о страстях Христовых, включающие процесс определения нашего призвания; и Via Unitiva[359], где мы приступаем к размышлению о Воскресении и Вознесении Христа.

5

Нет даже необходимости добавлять замечание, ради которого я и сослался на эти «Духовные упражнения», что в работе так высоко одобренной, так широко принятой, так тесно связанной с самыми священными моментами личной религии, очень мало упоминается о почитании Благословенной Девы, Матери Божией. Есть одно упоминание о ней в правиле, данном для первого вступления или подготовки, в котором размышляющая особа направлена на то, чтобы рассматривать церковь или другое место со Христом в нем, Святой Марией и всем, что подходит для данной темы размышления. Другое упоминание о ней мы находим в третьем Упражнении, в котором одно из трех обращений делается к Богородице, Матери Христа, и настоятельно требуется «ее заступничество у ее Сына», к этому должно быть добавлено Ave Maria. В начале Второй Недели есть форма приношения себя Богу в непосредственной близости «Его бесконечной благости», и со свидетелями Его, «славной Девой Марией и всем небесным воинством». В конце «Размышления о миссии Архангела Гавриила к Святой Марии» есть обращение к каждому Божественному Лицу, к «Слову Воплощенному и Его Матери». В «Размышлении о двух опорах» есть предписанное обращение к Святой Марии, чтобы умолять ее Сына о милости через нее, с Ave Maria после этого.

В начале Третьей Недели предписывается одно обращение к Христу или, если пробуждается набожность, три обращения: к Матери, Сыну, и Отцу. В описании трех различных способов молитвы, говорится, если мы обращаемся к Благословенной Марии, мы должны представить себе ее, как имеющую власть с ее Сыном, и теперь предписываются Ave Maria, Salve Regina, и другие формы, поскольку они обычны в конце всех подобных молитв. И такова есть вся набожность, если можно это так назвать, которая рекомендуется по отношению к Святой Марии в ходе ста пятидесяти Размышлений, и главным образом, о событиях земной жизни Христа, как она описана в Священном Писании. Тогда кажется очевидным, каким бы ни было влияние доктрин, связанных с Благословенной Девой и Святыми в Католической Церкви, по крайней мере, они не препятствуют самым свободным упражнениям и самым полным проявлениям благочестивых чувств по отношению к Богу и Христу.

6

(2.) Другой пример, который я привожу в качестве иллюстрации, иного сорта, но он подходит для упоминания. В мое владение поступило около сорока небольших книг, которые находятся в обращении среди мирян в Риме и являются небольшими публикациями «Общества христианского знания». Они были взяты почти наугад из ряда таких работ и имеют различный объем; некоторые — до двух или трех сотен страниц, другие состоят из скудной дюжины страниц. Они могут быть разделены на три класса: одна треть состоит из книг о практических предметах; другая треть — о Воплощении и Страстях; и оставшаяся часть книг — о Таинствах, особенно, о Святой Евхаристии, с двумя или тремя книгами для использования в Миссиях, но большая часть — о Благословенной Деве.

Что касается класса книг о практических предметах, среди них есть, например, следующие: «La Consolazione degl' Infermi»[360], «Pensieri di una donna sul vestire moderno»[361], «L'Inferno Aperto»[362], «Il Purgatorio Aperto»[363], «St. Alphonso Liguori's Massime eterne»[364], другие книги среди них — рекомендации Святого Франциска Сальского для каждого дня в году, «Pratica per ben confessarsi e communicarsi»[365] и подобные.

Заглавия второго класса книг о Воплощении и Страстях, например, такие: «Gesu dalla Croce al cuore del peccatore»[366], «Novena del Ss. Natale di G. C.»[367], «Associazione pel culto perpetuo del divin cuore»[368], «Compendio della Passione»[369].

В третьем классе — «Il Mese Eucaristico»[370], «Il divoto di Maria»[371], «Праздники Благословенной Девы» &c.

7

Эти книги всех трех классов, как даже заглавия некоторых из них показывают, в значительной степени состоят из Размышлений; таковы «Breve e pie Meditazioni»[372] Жана Крассе, «Meditazioni per ciascun giorno del mese sulla Passione»[373], «Meditazioni per l’ora Eucaristica»[374]. Теперь о них можно сказать в целом, что в основном содержании Размышлений Святая Мария едва упоминается вообще. Например, в Размышлениях на Страсти, книге, которая использовалась для раздачи, на протяжении двухсот семидесяти семи страниц Святая Мария ни разу не упомянута. В Молитвах для Мессы, которые добавляются, она представлена в Конфитеоре[375]: «Я молю Деву, Ангелов, Апостолов и всех Святых Небес ходатайствовать обо мне», &c.; и при подготовке к Покаянию к ней однажды обращаются после Христа, как к Прибежищу грешников, со Святыми и Ангелом-Хранителем; и в конце Упражнения есть подобная молитва из четырех строк о заступничестве Святой Марии, Ангелов и Небесных Святых. В Упражнении для Причастия, в молитве ко Христу, «мое единое и бесконечное благо, мое сокровище, моя жизнь, мой рай, мое все», упоминаются заслуги Святых, «особенно Святой Марии». Она также упоминается с Ангелами и Святыми в окончании.

В сборнике «Духовные хвалы» для Миссий из тридцати шести Гимнов мы находим целых одиннадцать, адресованных Святой Марии или имеющих отношение к ней, среди которых переводы Ave Maria Stella, Stabat Mater и Salve Regina; и один о «надежде грешника на Марию». Однако пять из них, о Покаянии, полностью посвящены темам о Христе и грехе, за исключением обращения к Святой Марии в конце двух из них. Семь других Гимнов, о грехе, Распятии и Четырех Последних Вещах, не упоминают имя Благословенной Девы.

К Наставлению по Вечному Почитанию Божественного Сердца Иисуса присоединена одна глава о Непорочном Зачатии.

8

Одна из самых важных из этих книг — французская книга «Pensez-y bien»[376], которая, по-видимому, является фаворитом, так как там есть два ее перевода, один из них, будучи пятнадцатым изданием, используется для распространения в Миссиях. В этих размышлениях едва ли есть хоть одно слово, сказанное о Святой Марии. В конце есть Метод изложения Короны Семи Скорбей Девы Марии, который содержит семь молитв к ней и Stabat Mater.

Одним из самых длинных в этом собрании является трактат, состоящий, главным образом, из размышлений о Святом Причастии, под названием «Евхаристический месяц», как я уже упомянул. В этих «Приготовлениях», «Устремлениях» &c. Святая Мария лишь однажды упоминается, и то в молитве, адресованной Христу. «O мой сладчайший Брат, — говорится со ссылкой на Песнь Песней, — Который будучи сделан Человеком ради моего спасения, сосал молоко из девственной груди той, кто есть моя Мать благодати», &c. В краткой «Инструкции», даваемой детям при их первом Причастии, есть следующие вопросы и ответы: «Наша Госпожа в Гостии[377]? Нет. А Ангелы и Святые? Нет. Почему нет? Потому что они не имеют никакого места там».

9

Теперь перейдем к тем книгам в третьем классе, которые имеют непосредственное отношение к Благословенной Марии, как например, «Esercizio ad Onore dell' addolorato cuore di Maria»[378], «Novena di Preparazione alla festa dell' Assunzione»[379], «Li Quindici Misteri del Santo Rosario»[380], главная из которых — Отца Паоло Сеньери «Il divoto di Maria»[381], она требует отдельного упоминания.

Эти мои замечания далеки от намерения отрицать то высокое место, которое Святая Дева занимает в набожности католиков; я лишь привожу примеры, что это не мешает тем непередаваемым и величественным отношениям, которое существует между творением и Творцом; и если вышеизложенные примеры показывают, насколько это возможно, что эти отношения сохранены неприкосновенными в той чести, которая воздается Святой Марии, то этот трактат проливает свет на основную причину, по которой сохраняется различие между поклонением Богу и чествованием возвышенного создания, что находится в едином соответствии с замечаниями, сделанными выше.

10

Эта работа Сеньери «Il divoto di Maria» написана против людей, которые продолжают совершать грехи под предлогом своей преданности Святой Марии, и поэтому он поддерживает представление о Благословнной Деве, которое имеют о ней хорошие католики. Это представление заключается в том, что она есть абсолютно первое из сотворенных существ. Таким образом, в трактате говорится о том, что «Бог мог бы без труда создать более прекрасный небосвод и более зеленую землю, но не было возможно создать выше Мать, чем Дева Мария; и при ее создании была дарована простому творению вся слава, которую простые творения способны воспринять, оставаясь таковыми», p. 34. И так, содержащая все сотворенное совершенство, она имеет все те свойства, которые, как было замечено выше, ариане и другие еретики приписывали Христу, и которые Церковь отрицает в Нем, так как они бесконечно ниже Его Высшего Величия. Поэтому она — «сотворенная Идея в процессе становления мира», p. 20; «которая, будучи более точной копией Воплощенной Идеи, чем могла бы быть где-либо еще найдена, была использована в качестве оригинала для остальной части творения», p. 21. К ней применимы слова: «Ego primogenita prodivi ex ore Altissimi»[382], потому что она была предопределена Высшим Разумом одновременно с предопределением Воплощения ее Божественного Сына. Но только Ему принадлежит титул Воплощенной Мудрости, p. 25. К тому же, Христос — Первенец по Своей природе, а Дева — в менее возвышенном порядке, то есть, по усыновлению. Кроме того, если ей приписывается всемогущество, оно является только участием во всемогуществе (так как она и все Святые участвуют в усыновлении, божественности, славе, святости и поклонении), и оно объясняется словами, «Quod Deus imperio, tu prece, Virgo, potes»[383].

11

Кроме того, для Благословенной Девы предназначено специальное служение, то есть, особое по сравнению со всеми другими Святыми; но оно отделено с большой точностью от того, которое назначено Христу. Поэтому говорят, что ее сделали «заступницей для каждого, испрашивающей милосердия у Бога». Поскольку она — Матерь Божия, говорят, что спасение человечества зависит от ее молитв «de congruo[384], лишь de condigno, благодаря только крови Спасителя», p. 113. Заслуга приписывается Христу, а молитва — Святой Марии, p. 162. Целиком это может быть выражено в словах, «Unica spes mea Jesus, et post Jesum Virgo Maria. Amen»[385].

Кроме того, особый культ предназначен для Марии, но говорят, что причиной его является трансцендентное достоинство ее Сына. «Особый культ Девы без сравнения, больший, чем у любого другого Святого, обусловлен тем, что ее титул принадлежит к иному порядку, а именно, к такому, который в некотором смысле принадлежит к порядку самого Ипостасного соединения и обязательно связан с ним», p. 41. И «то, что она является Матерью Божией — источник всех исключительных почестей, надлежащих Марии», p. 35.

Примечательно, что «Monstra te esse Matrem» объясняется на p. 158, как «Покажи себя, чтобы быть нашей Матерью»; это интерпретация, которую я нашел в других местах тех трактатов, а также в книге, обычно использующейся в религиозных домах, под названием «Журнал размышлений», и в других местах [4].

Следует иметь в виду, что моя цель здесь не в том, чтобы доказать догматическую точность того, чему эти популярные публикации учат по поводу прерогатив Благословенной Девы, а в том, чтобы показать, что учение о ней не таково, чтобы скрывать божественную славу ее Сына. Мы должны просить о более ясном свидетельстве перед тем, как мы сможем признать такое серьезное обвинение; и столь многого может быть достаточно для проверки Шестого признака истинности развития идеи, применительно к Католической системе.

Примечания

1. Supr. p. 173.

2. Supr. p. 174.

3. Например, «De Imitatione», «Introduction à la Vie Dévote», «Spiritual Combat», «Anima Divota», «Paradisus Animæ», «Regula Cleri», «Garden of the Soul» &c., &c. [Также Римский Катехизис, составленный для приходского преподавания, книга, в которой около 600 страниц, но где едва ли дюжину раз упоминается Благословенная Дева, хотя без какого-либо пренебрежительного отношения к ней в связи с этим и без намеренной недооценки ее особых прерогатив].

4. [Vid. Via Media, vol. ii. pp. 121–2.]

Глава 12. Применение седьмого отличительного признака истинного развития — постоянная законность

1

Мы приступаем, наконец, к седьмому и последнему критерию, который был установлен, когда мы начинали, для различения истинного развития идеи и его искажений и извращений. Искажение, если оно достаточно сильное, имеет короткий период существования, быстро показывают себя, истощается и заканчивается исчезновением; с другой стороны, если оно продолжается, то теряет свою силу и приходит в упадок. Этот общий закон предоставляет нам дополнительную помощь в определении характера развития Христианства, обычно называемого Католичеством.

2

Когда мы наблюдаем череду веков, в течение которых Католическая система переносила жестокие испытания, претерпевала внезапные и удивительные изменения, которые происходили вне и внутри ее границ, непрекращающуюся умственную деятельность и интеллектуальные дары ее мыслителей, вдохновение, которое вспыхивало в неистовости дискуссий, которые велись среди ее профессоров, стремительность нападок на нее, постоянно увеличивающаяся ответственность, которой она была обязана непрерывным развитием своих догматов, то абсолютно непостижимо, как она не разрушилась и не пропала, постоянно находясь среди искажений Христианства. Однако же, она все еще жива, если вообще есть живая религия или философия в мире; она сильная, энергичная, убедительная, прогрессивная; vires acquirit eundo[386]; она растет и не перерастает; она распространяется, но не ослабевает; она всегда прорастает и до сих пор еще всегда соответствует себе. В самом деле, существуют искажения, которые приводят к бездействию и приостановке развития, и они, как я уже говорил, обычно называются «разложением», но не так в Католичестве, оно не останавливается в развитии, оно не неподвижно даже сейчас; и если его длинным сериям развития следовало бы быть искажениями, примером непрерывной ошибки, то это была бы ошибка такая неизвестная, такая необъяснимая, такая противоестественная, что могла бы быть почти чудом, которое соперничало бы с теми проявлениями Божественной Власти, которые составляют свидетельство Христианства. Мы иногда наблюдаем со смятением и страхом, какую степень боли и дезорганизации может вытерпеть человеческое тело, не умерев; но, в конце концов, через определенный срок приходит смерть. Лихорадка имеет свой кризис, фатальный или благоприятный; но искажения тысяч лет, если это были искажения, должны способствовать приходу близкой смерти, и еще никогда не достигали они такой длительности, и они должны были быть усиливающимися, а не ослабляющимися в своих крайностях.

3

Например, когда Империя была обращена в Христианство, массы, как это очевидно, вступили в Церковь лишь частично по религиозным мотивам, с привычками и мнениями, зараженными ложной верой, от которой они якобы отказались. История показывает нам, какого беспокойства и напряжения стоило правителям удержание Язычества вне границ Империи. К этой тенденции должен быть добавлен риск, который сопровождал развитие Католического вероучения, как например, введение публичных почестей, воздаваемых Святым и Мученикам, официального почитания их мощей, а также обычаев и обрядов, которые последовали за этим. Что же должно было помешать возвышению своего рода рафинированного Пантеизма и опрокидыванию догматизма pari passu[387] при умножении небесных посредников и покровителей? Но если то, что называют в упрек «поклонением Святым», напоминает Политеизм, который оно вытеснило, или это было искажением, тогда как выжила догматика? Догматика — это исповедание религией своей собственной реальности, противопоставленной другим системам; но политеисты являются либералами и считают, что одна религия столь же хороша, как другая. Тем не менее, теологическая система развивалась и усиливалась, также как и монашеское правило, которое было крайне антипантеистическим, а ритуал ассимилировал, как протестанты говорят, Язычество прежних веков.

4

Развитие догматического богословия, которое тогда происходило, также не было безмолвным и самопроизвольным процессом. Его развитие было вызвано и сопровождалось самыми ожесточеными дискуссиями среди самых страшных рисков. Католическая вера подвергалась целому ряду опасностей и раскачивалась вперед и назад, подобно судну в открытом море. Большие части христианского мира погружались по порядку в ересь или схизму; ведущие Церкви и самые авторитетные школы впадали, время от времени в серьезные заблуждения; трое Римских Пап, Либерий, Вигилий и Гонорий, оставили последующим поколениям бремя их оправдания, но эти беспорядки не приостановили непрерывный и устойчивый марш священной науки от внутренней (имплицитной) веры к официальному ее утверждению. В ряде церковных решений, в которых постоянно и безостановочно обозначался прогресс вероучения, перемежались одна и другая стороны богословского догмата, главным образом, придавая ему форму противоположными штрихами. Дискуссия началась с Аполлинария, который путал или отрицал Две Природы во Христе и был осужден Римским Папой Дамасием. Последовала реакция, и Феодор Мопсуетский предложил, как свое учение, доктрину Двух Лиц. Затем Несторий принес свою ересь для публичного рассмотрения и принял впоследствии анафему Третьего Вселенского Собора. Далее поток дискуссии снова изменил свое направление, ибо появился Евтихий, утверждавший Одну Природу, и он был осужден на Халкидонском Соборе. Что-то, однако, все еще желало опрокинуть несторианское учение о Двух Лицах, и Пятый Собор был официально направлен против произведений Феодора и его сторонников. Затем последовала ересь монофелитская, которая была возрождением евтихианской или монофизитской, и была осуждена на Шестом Соборе. Наконец, Несторианство еще раз появилось у адопционистов в Испании и дало повод для великого Собора во Франкфурте. Любой неверный шаг привел бы всю теорию вероучения к непоправимой дезорганизации; но был как будто бы какой-то индивидуальный и проницательный ум, чтобы, говоря по-человечески, управлять богословской дискуссией от начала до конца. Потому что в течение долгих столетий, и, несмотря на неудачи в отдельных деталях самых одаренных Отцов и Святых, Церковь, таким образом, выработала единственную последовательную теорию, выясненную в спорах о великой доктрине, доказавшую, насколько проверенным, чистым, очевидным и безошибочным является ее видение этой доктрины. Но это доказывает и нечто большее. Не кажется ли совершенно неправдоподобным, что при таком глубоком постижении столь великой тайны, насколько человеческий ум вообще может ее постичь, Церковь должна была в это самое время совершить самые грубые ошибки в религиозном поклонении и спрятать Бога и Посредника, чье Воплощение она ожидала с таким чистым умом, за толпой идолов?

5

Целостность католического развития становится еще более очевидной, если рассматривать его в контрасте с историей других догматических систем. Философии и религии мира имеют каждая свое время и являются частями одной последовательности. Они вытесняют и, в свою очередь, сами вытесняются. Лишь Вселенская религия одна не имела никаких пределов; она одна всегда была больше, чем все, и могла сделать то, что другие не могли сделать. Если бы она была ложью или искажением, подобно системам человеческим, она была бы такой же слабой, как они; тогда как она может даже передавать им силу, которой они не имеют, и она использует их для своих собственных целей и размещает их на своей собственной территории. Церковь может извлечь добро из зла или, как минимум, не получить от зла него никакого вреда. Она унаследовала обещание, данное Апостолам, что они могут голыми руками брать змей, и, если они выпьют что-либо смертоносное, это не должно причинить им вреда. Когда зло прилипало к ней, и варвары наблюдали с любопытством или злобой, как она должна раздуться или внезапно упасть, она бросала ядовитое животное в огонь и не чувствовала никакого ущерба.

6

Евсевий представляет нам этот характерный признак Католичества в цитате из своего повествования. «Эти попытки, — он говорит, упоминая о действиях врага рода человеческого, — надолго не помогали ему, Истина все более укреплялась, и, по прошествии времени, засияла при более ярком свете дня. Ибо замыслы противников были тотчас же уничтожены в самой своей чрезвычайной стремительности, одна ересь за другой представляла свою собственную новизну, а прежние образцы всегда распадались и пропадали впустую, по-разному в разнородных и разнообразных формах, а сияние Вселенской и единственно истинной Церкви продолжалось, возрастая и расширяясь, но всегда в одних и тех же вещах и одним и тем же образом, озаряя весь род греков и варваров величественностью, простотой, благородством, рассудительностью и чистотой своего божественного управления и философии. Таким образом, клевета против всего нашего вероучения умерла в свое время, и продолжилось только наше установление, наивысшее среди всех, и признанное выдающимся в величественности и разумности богословских и философских доктрин, таким образом, что никто с этого дня не рискует бросить какой-либо низменный упрек нашей вере или какую-либо клевету, как это было в одно время привычно для наших врагов». [Примечание].

7

Псалмопевец говорит: «Мы вошли в огонь и в воду, и Ты вывел нас на свободу»[388]; и невозможно представить себе испытания более жестокие и более разнообразные, чем те, из которых Католичество вышло неповрежденным, как из Египетского моря или из Вавилонской печи. В первую очередь, это были жестокие гонения языческой Империи в ранние века, затем внезапное обращение Империи в Христианство, свобода христианского вероисповедания, развитие cultus sanctorium[389] и принятие Монашества в церковную систему. Затем последовало нашествие варваров и оккупация ими orbis terrarum[390] с севера, а сарацинами — с юга. Тем временем, тревожная и длительная дискуссия по поводу Воплощения нависала, подобно какой-то ужасной болезни, над вероучением Церкви. Затем пришло время беспросветной тьмы; а в дальнейшем произошли две великие битвы, одна с материальной силой, другая с интеллектом мира, окончившиеся в установлении церковной монархии и теологических школ. И наконец, произошли великие изменения, явившиеся результатом дискуссии шестнадцатого столетия. Мыслимо ли, чтобы какая-либо из тех ересей, которыми изобилует церковная история, могла бы пройти хоть через сотую долю этих испытаний и вышла бы из них почти такой же, как была прежде, как Католицизм? Могло ли такое богословие как арианское пройти через схоластическое состязание? Или Монтанизм мог ли выдержать овладение миром без впадения в кризис и слабость? Или могла ли неразумная система Манихейства, как религия, избежать разоблачения, вступив в противоречие с варварами или с феодальной системой?

8

Подобный контраст обнаруживается в соответствующих результатах и истории развития определенных важных принципов или обычаев, которые представлены в Католической системе и наблюдаются в действии в других местах. Когда система действительно испорчена, мощные агенты развития, которые применяют к ней, лишь увеличивают это искажение и приводят ее более быстро к концу. Они поощряют противоестественное; она запускает свою мощь и умирает в некотором памятном акте. Совсем другой была история Католицизма, когда он сам находился среди таких страшных влияний. Он нес и был в состоянии нести принципы или доктрины, которые в других религиозных системах быстро вырождаются в фанатизм или неверие. Это можно было бы очень подробно показать в истории развития аристотелевской философии внутри Церкви и вне ее, или в истории Монашества, или мистицизма, — не в том, в чем не было сначала конфликта между этими мощными и неупорядоченными элементами и богословской системой, в которую они входили, но в том, что закончилось победой Католицизма. Богословие Святого Фомы, более того, Церковь его эпохи, построена на этом самом Аристотелизме, который ранние Отцы Церкви осуждают, как источник всех ошибочных мнений, и в частности, мнений арианской и монофизитской ереси. Аскетические упражнения, столь благодатные у Святого Антония, столь проникновенные у Святого Василия и столь величественные у Святого Германа, становятся лишь меланхолическим и мрачным суеверием даже у самых благочестивых людей, которые отрезаны от Католического вероисповедания. И пока самая высокая набожность в Церкви является мистической, а созерцание характеризует наиболее одаренных Святых, нам не нужно заглядывать глубоко в историю современных сект, чтобы найти доказательства крайностей в поведении или заблуждений в вероучении, к которым были обычно приведены их мистики, которые хвастались обладанием исправленной истиной и отвергали то, что они называли искажениями Католицизма.

9

Правда, были времена, когда из-за действия внешних или внутренних причин Церковь впадала почти в состояние обморока; но ее удивительное пробуждения, пока мир торжествовал над ней, являются дополнительными свидетельствами отсутствия искажения в системе вероисповедания и поклонения, в которой она развивалась. Если искажение — это зарождающаяся дезорганизация, то, несомненно, резкое и абсолютное возвращение к прежнему состоянию бодрости после некоторого перерыва, еще менее мыслимо, чем постоянное искажение. Также это относится к тем пробуждениям, о которых я упоминаю. После сильного напряжения люди истощены и засыпают; они просыпаются такими же, как прежде, освеженные временным прекращением своей деятельности; и таков был сон, и таково было восстановление Церкви. Она останавливается в своем движении и, фактически, приостанавливает свои функции; затем она поднимается снова, и она снова становится сама собой; все вещи находятся на своих местах и готовы к действию. То же самое вероучение, каким оно было, и обычаи, и иерархия, и принципы, и образ действия; возможно, есть изменения, но они являются консолидацией или адаптацией; все недвусмысленно и определено, с подлинностью, которая бесспорна. Действительно, одно из самых популярных обвинений против Католической Церкви в настоящее время то, что она «неисправима»; измениться она не может, если мы прислушиваемся к Святому Афанасию или Святому Льву; изменений никогда не будет, если мы поверим полемистам или паникерам наших дней.

Примечания

1. Euseb. Hist. iv. 7, ap. Church of the Fathers [Historical Sketches, vol. i. p. 408].

Заключение

Таковы были мысли по поводу «благословенного видения мира» того, чье длительное ходатайство было, чтобы Самый Милосердный не презрел его работу, а также не оставил его самого, тогда как уже его глаза тусклы, и грудь его стала впалой, и он мог использовать лишь разум в предметах Веры. Итак, дорогой Читатель, время коротко, вечность длинна. Не отвергайте то, что вы здесь узнали; не расценивайте это как единственный вопрос настоящей дискуссии; не начинайте решительно опровергать это и не ищите самого лучшего способа это сделать; не соблазняйте себя фантазией, что это написано из-за разочарования, отвращения, нетерпимости, оскорбленных чувств, чрезмерной чувствительности или из-за какой-либо иной слабости. Не затуманивайте свое сознание ассоциациями лет прошедших, также не определяйте как истину то, что вы желаете видеть ею, и не создавайте идола из нежно лелеемых вами ожиданий. Время коротко, а вечность длинна.

Nunc dimittis servum tuum Domine,

Secundum verbum Tuum in pace

Quia viderunt oculi mei salutare Tuum[391].

Приложения

Президенту Тринити Колледжа, Оксфорд

Мой дорогой Президент,

Не из-за какого-либо особого интереса, как я предполагаю, который вы можете проявить к этой книге, и не из-за какого-то расположения, которое вы можете испытывать к ее рассуждениям, и не из-за внутреннего соответствия какого-либо рода, которое может связать вас и ваших собратьев с ней, но, потому, что я не имею ничего кроме этой книги, чтобы предложить вам в знак моей благодарности милостивой похвале, которую вы и они воздали мне при произведении меня еще раз в Члены Колледжа, дорогого для меня из-за студенческих воспоминаний, а также из-за счастливого совпадения, что, тогда как первая публикация книги была одновременна с моим расставанием с Оксфордом, ее вторая публикация становится возможной, благодаря вашему участию, одновременной с восстановлением моего места там. По этой причине без вашего разрешения и без вашего ответа я предпринимаю смелый шаг, размещая ваше имя на первых страницах книги, которую в моем возрасте я должен рассматривать как последнюю публикацию или переиздание, на которое я могу рассчитывать.

Искренне ваш, мой дорогой Президент, Джон Г. Ньюмен.

23 февраля 1878 г.

Предисловие к изданию 1878 г.

Нижеследующие страницы были написаны, в первую очередь, не ради доказательства божественности Католической Религии, хотя, в конечном счете, они предоставляют положительный аргумент в пользу этого, но для того, чтобы объяснить определенные трудности в ее истории, которые увидел автор, и на которых обычно настаивают протестанты в дискуссии, чтобы оспорить ее primâ facie[392] власть и ее притязания для признания.

Как бы ни была прекрасна и многообещающа религия в теории, ее история, они нам говорят, — ее лучшее опровержение; несообразности, обнаруживающиеся век за веком в ее вероучении, столь же очевидны, как одновременно и противоречия в религиозных взглядах, проявляющиеся в Высокой, Низкой, и Широкой ветвях Англиканской Церкви.

В ответ на это благовидное возражение, в этом Эссе утверждается, что, даже допуская, что существовали некоторые большие изменения вероучения в течение его длительной истории, 1800 лет, тем не менее, при близком рассмотрении выясняется, что эти изменения стали результатом его закономерного гармоничного развития в определенном направлении, в соответствии с Откровением и Священным Писанием, которые, вместо того, чтобы говорить об ущербе от изменений, фактически, обосновывают доказательство для одобрения этих изменений, как свидетельствующих о руководстве Провидения и великом Замысле о способах и обстоятельствах их возникновения.

Возможно, вера в истинность и действительность такого взгляда иногда приводила автора к небрежности и сверх-либеральности при его уступках протестантам в фактах истории.

Если это было так, автор просит читателя в таких случаях понимать его как говорящего гипотетически в смысле доказательства ad hominem[393] и à fortiari[394]. Такие гипотетические рассуждения также является неуместными в издании, которое адресуется не богословам, но тем, кто пока что даже не является католиком, и кто, читая историю, насмехался бы над любой защитой католического вероучения, которая не идет дальше допущений в вопросах истины, столь же широких, как те, на которые здесь отважились открыто.

В этом новом издании были сделаны различные важные изменения для упорядочивания его отдельных частей, а также некоторые изменения не в содержании, но в тексте.

2 февраля, 1878

Предисловие к первому изданию

Oculi mei defecerunt in salutare Tuum[395]

Прошло уже больше одиннадцати лет с тех пор, как автор нижеследующих страниц в одном из своих первых «Трактатов для нашего времени», выразился таким образом: «Принимая во внимание высокие дары и веские притязания Церкви Рима, а также ее нужду в нашем восхищении, почтении, любви и благодарности, как могли бы мы противостоять ей; как могли бы мы удержаться от того, чтобы не растворится в ее нежности, и не поспешить к общению с ней лишь ради слов Истины, которые заставляют нас предпочесть ее всему миру? „Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня“[396]. Как могли бы мы научиться быть суровыми и осуществлять наказание, если бы не предупреждение Моисея даже против божественно одаренного учителя, который проповедует новых богов, и если бы не анафема Святого Павла даже против Ангелов и Апостолов, которые несут новое учение?» [Records of the Church, xxiv. p. 7.].

Автор мало думал о том, когда он писал об этом, что придет время, когда он почувствует, что препятствие, о котором он говорил, как о лежащем на пути его общения с Римской Церковью, будет лишено прочного основания.

Эта его работа направлена на устранение этого препятствия.

Обращая в своих прежних публикациях внимание на предполагаемые трудности, он считает себя обязанным признать свою нынешнюю веру [англиканскую] как необоснованную.

Автор не имеет возможности не только отложить законченное произведение, но и желания, чтобы сделать сильное и подвижное представление большой темы, которую он рассматривает. Его намерение — вступить в полемику, если он достигнет цели в высказывании мыслей, которые в угодное Богу время, возможно, мирно принесут плоды в умах тех, по отношению к кому эта тема новая, и которые, возможно, продвинут вперед исследователей, которые уже находятся в курсе этой темы.

Если иногда его тон кажется жестким или безапелляционным, он надеется, что это будет приписано научному характеру работы, которая требует четкого изложения принципов и доказательств, которые представлены им.

Он надеется также, что будет прощен за свои частые цитаты из собственных произведений, которые необходимы для того, чтобы показать, какая у него точка зрения в настоящее время по отношению к различным его прежним публикациям.

6 октября 1845 г.

Постскриптум

С тех пор, как вышеизложенное было написано, автор присоединился к Католической Церкви. Его намерением и желанием было опубликовать эту книгу прежде, чем он окончательно решится на этот шаг. Но когда он получил некоторый опыт в публикациях, он признал в себе убежденность в истинности выводов, к которым исследование его привело, настолько ясную, что она завершает дальнейшее обдумывание. Вскоре после этого обстоятельства предоставили ему возможность действовать в соответствии с этой убежденностью, и он счел, что он не имеет никакого основания отказываться сделать так.

Первое, что он сделал, приняв Католичество, предложил свою работу для проверки надлежащим авторитетам; но это предложение было отклонено на том основании, что она была написана и частично напечатана до того, как он стал католиком, и что работа предстала бы перед читателем в более убедительной форме, если бы он читал ее так, как автор написал ее.

Едва ли необходимо добавлять, что теперь он отдает каждую часть своей книги на рассмотрение Церкви, о вероучении и проблемах которой он говорит, и он желает, чтобы все его мысли с ее вероучением совпадали.

Список некоторых основных имен, упоминаемых в тексте

Аврелий Августин (354–430) — епископ Гиппонский (с 395 г.), философ, христианский богослов и политик. Родоначальник западной христианской философии и истории. Христианский неоплатонизм Августина господствовал в западноевропейской философии и католической теологии до XIII века, когда он был заменён христианским аристотелизмом Альберта Великого и Фомы Аквинского. Автор многих произведений, самые известные из которых «О граде Божием», «Исповедь», «О свободной воле» и др. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Александр из Абонотиха — описан Лукианом Самосатским в трактате, носящем его имя, как лжепророк и мошенник.

Александр Римский (?–115 (116)) — Римский Папа (со 105 (107)). Появление обычая освящения дома святой водой относят к его периоду правления. Декреты и послания, приписываемые ему, относятся с канонической, литургической и догматической точки зрения к более позднему периоду. Мученик, святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Амвросий Медиоланский (Миланский) (ок. 340–397) — миланский епископ, богослов, гимнограф. Один из четырёх великих латинских Учителей Церкви. Обратил в Христианство и крестил блаженного Августина. Противодействовал Арианству и Язычеству. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Амфилохий Иконийский (ок. 340– после 394) — епископ Иконии (с 374), современник и друг Василия Великого и Григория Богослова, двоюродный брат последнего. Известен своей богословской апологией Божества Святого Духа против ереси Македония. Ему посвещено сочинение Василия Великого «О Святом Духе». Автор аналогичного сочинения, которое не сохранилось. На соборе в Иконии в 376 году защищал учение о божественной природе Святого Духа. Принимал участие во Втором Вселенском соборе (381). Добился осуждения ереси мессалиан (евхитов) на Соборе в городе Сида (Памфилия) (390). Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Ансельм Кентерберийский (1033–1109) — архиепископ Кентерберийский (с 1093), католический теолог, средневековый философ, представитель реализма и один из основателей Схоластики. Доказывал возможность доказательства бытия Бога с помощью онтологического доказательства, впервые сформулированного им в трактате «Proslogion» (1077–1078). Святой Католической Церкви, один из Учителей Церкви.

Антоний Великий (Антоний Аббат, Антоний Египетский) (251–356) — раннехристианский подвижник и пустынник, основатель отшельнического монашества. Сохранились некоторые труды, самый известный из которых — «Духовные наставления». Святой, почитается и в Православной и в Католической Церкви.

Аполлоний Тианский (I–II в.) — греческий философ-пифагореец, имел репутацию мага, целителя, чудотворца и пророка. В его честь в Тиане был построен храм и воздвигнуто множество статуй по всей Империи. Аполлонию приписывалось несколько сочинений, сохранились под его именем только 85 писем.

Апулей (ок. 125–после 170) — древнеримский писатель, философ-платоник, ритор, автор знаменитого романа «Золотой осел». Писал на греческом и латинском языках, но до нас дошли только его латинские произведения.

Арий (256–336) — ересиарх III–IV вв., основоположник Арианства (IV–VI вв.), утверждающего сотворенную природу Бога-Сына.

Арминий, Якоб (1560–1609) — голландский протестантский теолог. Полемизировал с учением кальвинистов по вопросу спасения души. Самая известная работа — «Объявление мнений» (1608). На основании взглядов Арминия сформировалось Арминианство. В 1610 году арминиане подали церковным властям представление (remonstrantia), которое стало основным изложением учения арминиан (ремонстрантов).

Арнобиус (кон. 3 — нач. 4 в.) — христианский латинский писатель, учитель риторики в г. Сикка в Нумидии. Известен как автор апологетического трактата в 7 книгах с критикой Язычества.

Астерий Софист (?–341) — арианский христианский теолог из Каппадокии. Прозвище «софист» получил за то, что до обращения своего к Христианству был видным ритором.

Афанасий Великий (ок. 298–373) — архиепископ Александрийский. К 350 году он остался единственным православным неарианским епископом в восточной половине Римской Империи. Сохранились многочисленные творения: «Слова» против ариан, письма, комментарии к Священному Писанию и др. Ему традиционно приписывается составление Афанасьевского Символа веры. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Афинагор Афинянин (II в.) — раннехристианский апологет, автор послания в защиту Христианства (Πρεσβεία περί χριστιανών), написанного в 177 г. к императору Марку Аврелию и его сыну, и рассуждения: «О воскрешении мертвых». Почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Барроу, Генри (ок. 1550–1593) — английский религиозный деятель, пуританин.

Батлер, Джозеф (1692–1752) — епископ Даремский, теолог и религиозный философ, святой Англиканской Церкви. Критик психологического гедонизма и эгоизма. Предложил своеобразную концепцию нравственного сознания: считал, что рассмотрение моральных вопросов должно быть не абстрактным, а исходящим из фактов, подлинная добродетель заключается в действии, согласованном со всем устройством природы, и в этом устройстве «совесть» является высшим авторитетом. Внёс существенный вклад в развитие деонтологической этики.

Беда Достопочтенный (Досточтимый) (ок. 672–735) — бенедиктинский монах в монастыре святого Петра в Нортумбрии и в монастыре святого Павла в современном Джарроу. Написал одну из первых историй Англии под названием «Церковная история народа англов», а также многие другие произведения, в числе которых комментарии к Священному Писанию, гомилии, жития некоторых святых, гимны, эпиграммы, сочинения по хронологии и грамматике. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Православной Церкви — местночтимый святой (канонизирован митрополитом Антонием (Блумом)). В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Беллармин, Роберто (1542–1621) — католический учёный-иезуит, богослов-полемист, кардинал и великий инквизитор Католической Церкви, писатель и гуманист, святой, один из Учителей Церкви.

Бенедикт Нурсийский (480–543) — реорганизатор западного монашества, основатель Бенедиктинского Ордена; аббат монастыря Монте-Кассино у Неаполя. Святой Католической Церкви.

Бентам, Джереми (Иеремия) (1748–1832) — английский социолог, юрист, один из крупнейших теоретиков политического либерализма, родоначальник одного из направлений в английской философии — Утилитаризма.

Беренгар Турский (ок. 1000–1088) — французский философ-схоласт, теолог, ученик Фульберта Шартрского, номиналист. Главное сочинение — «О Святой Трапезе» (1049), где он выступил против мистического учения о Таинстве Причащения. Также он вступал в полемику с Церковью по вопросу Пресушествления. Учение Беренгара вызвало негодование в церковных кругах и было осуждено Церковью как еретическое. Беренгар отрёкся от своих воззрений и был оставлен под церковным надзором.

Бернард Клервоский (1091–1153) — средневековый теолог, мистик, общественный деятель, цистерцианский монах, аббат монастыря Клерво (с 1117 года). Сторонник папской теократии. Боролся с ересями и свободомыслием, был инициатором осуждения Пьера Абеляра и Арнольда Брешианского на церковном соборе 1140 года. Активно боролся с ересью катаров. Участвовал в создании духовно-рыцарского Ордена Тамплиеров, способствовал росту монашеского Ордена Цистерцианцев, в его память получившего название Бернардинцев. Вдохновитель второго Крестового похода 1147 года. Святой Католической Церкви, в 1830 году внесён в число Учителей Церкви.

Бертон, Роберт (1577–1640) — английский священнослужитель, писатель, учёный (теолог, математик, географ, астролог). Автор энциклопедического сочинения «Анатомия меланхолии».

Бингхем, Джозеф (1668–1723) — англиканский священник, один из основателей церковной и христианской археологии в Европе, литургист. Наиболее известен его труд о христианских древностях «Origines ecclesiasticae, or The Antiquities of the Christian Church» (1715–1722).

Блэкстоун, Уильям (1723–1780) — английский юрист.

Булл, Джордж (1634–1710) — английский епископ, богослов, написал четыре основных богословских трактата на латинском языке: три — об Оправдании, один — о Троице, а также работу Corruptions of the Church of Rome («Искажения Церкви Рима»).

Бэкон, Фрэнсис (1561–1626) — английский философ, историк, политический деятель, основоположник эмпиризма.

Валентин (II в.) — античный философ, представитель раннехристианского гностицизма. Основал свою школу в Риме. Сохранилось несколько его произведений, среди которых список «Евангелия истины».

Василид (Базилид) (II в.) — представитель раннехристианского гностицизма. От сочинений Василида, как и от многих других гностиков, сохранились только цитаты в трудах его оппонентов, в основном апологетов Христианства. Считается, что он был автором «Экзегетики» — обширного комментария к Евангелию.

Василий Великий (Кесарийский) (ок. 330–379) — архиепископ Кесарии Каппадокийской, церковный писатель и богослов. Наряду с Григорием Нисским и Григорием Богословом — один из трёх каппадокийских Отцов Церкви, прославившихся борьбой с Арианством. Ему приписывается также изобретение иконостаса и составление Литургии Василия Великого. Автор многочисленных проповедей и писем (сохранилось не менее трёхсот), убеждённый поборник киновии. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Васкес, Габриэль (1551–1604) — испанский богослов, иезуит. Наиболее известное произведение — «Комментарии и рассуждения» к 1 части «Суммы теологии» Фомы Аквинского.

Виктор (?–199) — Римский Папа (со 189), В 196 году созвал в Риме Собор, на котором был закреплен западный обычай празднования Пасхи — в воскресенье, следовавшее за Страстной пятницей. Перевёл богослужение в Риме с греческого на латинский язык. Святой Католической Церкви.

Виктор Витенский (2 пол. V в.) — епископ г. Вита в Северной Африке, латинский писатель. Известна его работа «История гонений в Африканской провинции» (Historia persecutionis africanae provinciae).

Винсент (Викентий) Леринский (? — ок. 450) — монах с острова Лерин, известный раннехристианский автор Галлии. В сочинении «Первое предостережение, или трактат в защиту древней и вселенской кафолической веры против всех безбожных еретических новшеств» сформулировал критерий истинности церковного предания: «во что верили повсюду, всегда, все». Святой, почитается как Отец Церкви в Католической Церкви и местно — в Православной Церкви.

Вольф, Христиан (1679–1754) — немецкий учёный-энциклопедист, философ, юрист и математик, один из наиболее заметных философов в период после Лейбница и до Канта, основоположник языка немецкой философии.

Гай Веллей Патеркул (ок. 19 до н. э. — ок. 31 н. э.) — римский историк, автор «Римской истории» («Historiae Romanae libri») в 2 книгах, излагающих события от Троянской войны до 30 г.

Гай Светоний (Суетоний) Трнквилл (ок. 70– ок. 160) — древнеримский писатель, историк, учёный-энциклопедист, личный секретарь императора Адриана, наиболее известный сборником биографий «Жизнь двенадцати цезарей» на латинском языке.

Гиббон, Эдвард (1737–1794) — английский историк. Главный труд — «История упадка и разрушения Римской Империи».

Голдсмит, Оливер (1730–1774) — англо-ирландский писатель, сентименталист, В романе «Векфильдский священник» (1766), поэме «Покинутая деревня» (1770), комедии «Ночь ошибок» (1773) критиковал нравы английского общества в эпоху промышленного переворота.

Грейб, Джон Эрнест (1666–1711) — американский теолог. Известные работы: «Иустин Мученик, апология Prima» (1700), «Ириней, Adversus Omnes haereses» (1702), «Труды епископа Була на латинском языке» (1703) и др.

Григорий Назианзин (Богослов) (329–389) — богослов, входит в число Отцов каппадокийцев, близкий друг и сподвижник Василия Великого и Григория Нисского. Автор множества богословских произведений: 245 посланий (писем), 507 стихотворений и 45 «Слов». Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Православной Церкви — один из Отцов Церкви, его авторитет имеет особый вес в формировании догматики и богослужения. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Григорий Нисский (ок. 335–после 394) — богослов, епископ Ниссы, философ, экзегет, один из трех Отцов каппадокийцев. Младший брат Василия Великого, близкий друг Григория Богослова. Его труды разнообразны: догматические, нравственные сочинения, толкования на Священное Писание, письма и проповеди. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Григорий Чудотворец (ок. 213 — ок. 270) — епископ Неокесарийский, богослов. Участвовал в Антиохийском поместном соборе, осудившем ересь Павла Самосатского. Получил прозвище Чудотворца, поскольку имел дар исцеления. Труды: «Символ веры», по древнему преданию чудесно сообщенный ему Богородицей и Святым Евангелистом Иоанном, «Каноническое правило», «Перифраз Екклезиаста» и «Похвальное слово Оригену».

Гюэ (Юэ), Пьер Даниэль (1630–1727) — епископ Суассона (с 1685 г.), а затем Аваранша (с 1692 г.), французский филолог и церковный деятель. Наиболее известные сочинения: незавершенная апология христианской религии («Demonstratio evangelica», 1679), трактат по философии («Censura philosophiae cartesianae», 1689) история его родного города («Происхождение города Кан», 1702) и др.

Децим Юний Ювенал (ок. 60– ок. 127) — римский поэт-сатирик.

Джуэл, Джон (1522–1571) — англиканский епископ Солсбери, внес большой вклад в становление английского Протестантизма, наиболее известное его произведение «Apology for the Church of England» (1562).

Дидим Александрийский (Слепой) (ок. 319–398) — греческий христианский писатель, богослов, представитель Александрийской богословской школы. Сохранились лишь отрывки его богословских трудов. Из догматических сочинений Дидиму принадлежат: «Три книги о Святой Троице», «Трактат о Святом Духе» и «Трактат против манихеев». Сочинения Дидима включены в 39-й том Patrologia Graeca. Коптская православная церковь почитает Дидима как святого.

Диодор Тарсийский (ок. 330–ок. 394)) — экзегет и богослов, руководитель Антиохийской богословской школы. Участник Константинопольского Собора (381 г.). Известен борьбой с Арианством, является учителем Святого Иоанна Златоуста, Феодора Мопсуетского и Феодорита Кирского. Автор множества богословских трудов, например, толкований на все книги Ветхого Завета, из которых сохранились лишь отрывки. После смерти его воззрения оспаривалось Кириллом Александрийским и др. Через 100 лет после смерти Диодора начали подозревать в исповедании несторианской ереси.

Дион Кассий (155–235) — римский консул и историк греческого происхождения, автор часто цитируемой «Римской истории» в 80 книгах, охватывающих историю от основания города до времён Александра Севера.

Дионисий Ареопагит — это имя носят два человека: Дионисий Афинский, ученик Апостола Павла (Деян. 17:34), первый епископ г. Афины, и Дионисий Парижский, живший в III веке. Сочинения Дионисия Ареопагита оказали огромное влияние на христианскую философию. Вопрос о тождественности двух Дионисиев является предметом дискуссии. Почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Диоскор (?–454) — архиепископ Александрийский (444–451), преемник святого Кирилла Александрийского. Известен защитой еретика Евтихия и участием в монофизитской смуте.

Доминик де Гусман Гарсес (1170–1221) — монах, основатель Доминиканского Ордена. Святой Католической Церкви.

Донат (IV в.) — епископ Нумидийский, основатель ереси Донатизма. Проповедовал необходимость вторичного крещения, потому что первое, принятое от грешников, недействительно. Последователи Доната считали себя обществом святых и отделяли себя от греховной и плотской Церкви. Они считали, что действительность Таинства зависит от нравственного поведения священника.

Евсевий Кесарийский (ок. 263–340) — римский историк. Автор нескольких исторических, апологетичеких, полемических и экзегетических произведений. Самые известные из них: «Церковная история», «Хроника», «Жизнь императора [Константина]», «Доказательство в пользу Евангелия», «Указатель для соглашения Евангелий» и др.

Евтихий (ок. 370–после 454) — константинопольский пресвитер и архимандрит. Его имя впервые упоминается на III Вселенском Соборе (431 г.), где он выступал в качестве оппонента Нестория. Впоследствии, продолжая бороться с Несторианством, Евтихий уклонился в другую крайность и стал основателем Евтихианства (Монофизитства). Проповедовал наличие только одной Божественной природы (естества) в Иисусе Христе и отвергал Его совершенное человечество. То есть, вопреки учению Католической, Православной и подавляющего большинства Протестантскиx Церквей, Монофизитство исповедует, что Христос — Бог, но не человек (Его человеческий вид якобы только призрачный, обманчивый).

Епифаний из Павии (438–496) — один из самых значительных епископов эпохи переселения народов, получил позднее почетное звание «Decus Italiae, episcoporum lux et papa» (украшение Италии, свет и отец епископов) и «Pacificator Italiae» (ангел-миротворец Италии). Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Епифаний Кипрский (Саламинский) (?–403) — архиепископ Кипрский. Прославился борьбой с Арианством, а также как чудотворец. Самые известные сочинения: «Анкорат», «Панарий» и др. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Есениус (Есенски), Ян (1566–1621) — врач и философ. В 1600 сделал в Праге первое публичное вскрытие. Ректор Карлова университета (с 1618). За участие в восстании чешских сословий (1618–1620) был казнен. Написал несколько произведений, среди которых «Зороастр, новая, краткая и достоверная философия вселенной», в котором содержатся космологические взгляды, опирающиеся на Платонизм эпохи Возрождения с примесью пифагорейской числовой мистики и учения Зороастризма.

Ефрем Сирин (ок. 306–373) — христианский богослов и поэт. Прославился многочисленными богословскими сочинениями, которые начали переводить на другие языки еще при его жизни. Среди его сочинений — толкования на Священное Писание, проповеди, молитвы. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви. В Католичекой Церкви объявлен Учителем Церкви в 1920 г.

Заратустра (Зороастр) — основатель Зороастризма (Маздеизма), жрец и пророк, которому было дано Откровение Ахуры Мазды в виде Авесты — Священного Писания Зороастризма.

Землер, Иоганн Соломон (1725–1791) — немецкий протестантский историк Церкви, один из основоположников библейской критики.

Игнатий Антиохийский (кон. I в. — ум. 107/117) — ученик святого Иоанна Евангелиста, 3-й епископ Антиохии, имеет прозвище Богоносец, которое получил, по одной из версий предания, т. к. Иисус Христос брал Игнатия-ребёнка на руки (Мф.18:2–5), по другой версии прозвище означает «носитель Божественного духа». Автор семи посланий, которые он написал по пути в Рим под стражей. Мученик, святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Иероним Софроний Евсевий Стридонский (342–419 (420)) — церковный писатель, аскет, создатель канонического латинского текста Библии. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Иоанн Дамаскин (ок. 675 — ок. 753) — выдающийся богослов, философ и гимнограф, его называют последним представителем греческой Патристики. Известен как систематизатор христианского вероучения и поэт. Главное сочинение — «Источник знания» из 3 частей. В первой части этого труда («Диалектика») излагаются логика и метафизика Аристотеля. Во второй части («О ересях вкратце») предлагаются сведения о 103 ересях. Третья часть — «Точное изложение православной веры». Влияние этого догматического свода было велико и на Востоке, и на Западе. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Иоанн Златоуст (ок. 347–407) — архиепископ Константинопольский, богослов. Вместе с Феодором Мопсуэцким — воспитанник Антиохийской богословской школы. Автор Литургии Иоанна Златоуста. Автор множества богословских произведений. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Православной Церкви почитается как один из трёх Вселенских Святителей вместе со Святителями Василием Великим и Григорием Богословом. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Иосиф Флавий (ок 37 — ок. 100) — знаменитый еврейский историк и военачальник. Известен дошедшими до нас на греческом языке трудами: «Иудейская война» (о восстании 66–71 годов) и «Иудейские древности» (где изложена история евреев от сотворения мира до Иудейской войны).

Ипполит Римский (ок. 170–ок. 235) — один из раннехристианских авторов, первый Антипапа (217/218–235) (в Католической Церкви — человек, незаконно носивший титул Папы), внес большой вклад в развитие христианского вероучения. Мученик, святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Иустин Римский (Философ) (ок. 100–165) — ранннхристианский (греческий) апологет. Первым привил христианскому вероучению понятия греческой философии и положил начало богословскому истолкованию истории. Мученик, святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Каликст, Георг (1586–1656) — лютеранский богослов, последователь Меланхтона.

Кальвин, Жан (1509–1564) — деятель Реформации, основатель Кальвинизма, одного из направлений Протестантизма. Оставил огромное количество трудов. Особое место в учении Кальвина занимала идея божественного предопределения. Идеи Кальвина положили начало широкому развитию индивидуализма.

Карпократ (II в.) — гностик из Александрии. Цель жизни полагал в отрешении от мира и презрении к создавшим его мятежным звёздным духам. Путь к такому отрешению — в совершении всевозможных плотских грехов. Большую известность, несмотря на короткую жизнь, приобрёл сын и ученик Карпократа — Епифан. Их ученики назывались карпократами. Последователи Карпократа и Епифана основали в 160 г. в Риме особую секту каинитов с общими женами.

Киприан Карфагенский (?–258) — епископ Карфагена, богослов, ученик Тертуллиана. Создал учение о единстве Церкви и её иерархической структуре. Единство Церкви, по Киприану, выражается не в суждениях некого «епископа епископов», а в соборном согласии епископов, в равной мере наделённых благодатью Святого Духа и самостоятельных в управлении своей паствой. Тягчайшими грехами Киприан считал апостасию (отступничество) и схизму (раскол). Мученик, святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Кир II Великий (ок.593–530) — персидский царь, правил в 559–530 годах до н. э., из династии Ахеменидов.

Кирилл Александрийский (376–444) — христианский египетский экзегет и полемист, возглавивший оппозицию Несторианству. Представитель Александрийской богословской школы. Создатель христологической доктрины, синтезировавшей христологические идеи Афанасия Александрийского, каппадокийцев и Аполлинария Лаодикийского. Автор большого количества трудов, посвященных библейской экзегезе, апологетике и догматике. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Православной Церкви — Отец Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Кирилл Иерусалимский (315–386) — архиепископ Иерусалимский (350–386), Получил известность благодаря своей борьбе с Арианством. Изгонялся арианами с Иерусалимской кафедры 3 раза. Автор 23 «Поучений» и др. Присутствовал на II Вселенском Соборе (381 г.). Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Климент Александрийский, Тит Флавий (ок. 150 — ок. 215) — раннехристианский апологет, один из выдающихся представителей Александрийской богословской школы, которую возглавлял до Оригена. Автор ряда богословских работ, среди самых известных — «Строматы». Обосновал необходимость философии для Церкви, ввел в богословие понятия «града небесного» и «града земного», которые развил Августин Блаженный, сформулировал отдельные положения учения об апокатастисе, которое развил Ориген. Святой Англиканской Церкви, Католическая Церковь почитала его как святого до 1586 г.

Корнелий (?–253) — Римский Папа (с 251 г.). Известен борьбой с Новатианом. Святой Католической Церкви.

Лактанций, Луций Целий Фирмиан (ок. 250– ок. 325) — христианский автор III в., ритор, стихотворец. Одним из первых латинских писателей старался установить систематические основы христианского учения. В церковной традиции встречаются такие характеристики Лактанция, как «Григорий Богослов Западной Церкви» и «христианский Цицерон».

Лапиде, Корнелий (1568–1637) — католический экзегет, иезуит. Известен как комментатор Библии.

Ле Нури, Денис Николя (1647–1724) — церковный писатель. Самая известная работа — «Apparatus ad Bibliothecam maximam veterum patrum» (1703, 1715).

Лев Великий (390–461) — Римский Папа (440–461). Во время монофизитских споров направил Константинопольскому патриарху Флавиану догматическое послание «Томос», содержавшее изложение ортодоксальной доктрины, которая была принята не на Эфесском Соборе (431 г.), а на следующем Халкидонском Соборе (451 г.). Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Ленгерке, Кайцер (Цезарь) фон (1803–1855) — немецкий исследователь Библии и раннего Христианства, автор комментариев на книги Ветхого Завета. Известные книги: «Die FÜNF Bucher Psalmen», «Das Buch Daniel microform», «De Ephraemi Syri arte hermeneutica liber» и др.

Лигуори, Альфонсо (1696–1787) — епископ Сант-Агата-деи-Готи (Беневенто), теолог, основатель Конгрегации Cвятого Cпасителя (C. S. S. R., редемптористы) — религиозного Ордена, нацеленного на проповедь среди бедноты в городах и деревнях, а также на противостояние Янсенизму. Автор 111 духовных книг. Святой Католической Церкви, в 1871 году признан Учителем Церкви, в 1950 году — святым покровителем исповедников и моралистов.

Лойола, Игнатий де (1491–1556) — католический священник, основатель Общества Иисуса (Ордена иезуитов). Его книга «Духовные упражнения» («Exercitia Spiritualia»), одобренная Папой Павлом III 31 июля 1548 г., представляет собой сочетание испытания совести, размышления, созерцания, молитвы словесной и мысленной. Святой Католической Церкви.

Локк, Джон (1632–1704) — английский философ. Разработал эмпирическую теорию познания и идейно-политическую доктрину либерализма. Утверждал опытное познание мира. Развил учение о первичных и вторичных качествах и теорию образования общих идей (абстракций). Социально-политическая концепция Локка опирается на естественное право и теорию общественного договора. В педагогике исходил из решающего влияния среды на воспитание. Основоположник ассоциативной психологии.

Лоренс (Лаврентий) Римский (ок. 225–258) — архидиакон римской христианской общины. Известен своей заботой о бедных, а также чудесами и исцелениями. Мученик, святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Лукиан из Самосаты (ок. 120–180) — древнегреческий ритор и писатель, ему приписывается 85 сочинений, среди которых преобладают диалоги, как платоновские, так и менипповы, есть сатирические рассказы, диатрибы, лекции, критические заметки, 2 трагические пародии и примерно 50 эпиграмм.

Луций Анней Сенека (4 до н. э. — 65 н. э.) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Воспитатель Нерона и один из крупнейших представителей Стоицизма.

Лютер, Мартин (1483–1546) — инициатор Реформации, основатель Лютеранства, одного из направлений Протестантизма, христианский теолог, переводчик Библии на немецкий язык. Оставил много теологических трудов, самые известные из которых: «95 тезисов», «Обращение к христианскому дворянству немецкой нации об исправлении Христианства» («An den christlichen Adel deutscher Nation: Von des christlichen Standes Besserung»), «О вавилонском пленении Церкви» («De captivitate Babylonica ecclesiae praeludium»), «О рабстве воли» и др.

Мабильон, Жан (1632–1707) — французский католический ученый, историк, бенедиктинец, «отец» наук палеографии и дипломатики.

Максим Исповедник (580–662) — христианский монах, богослов и философ. Создатель и защитник христологической доктрины дифелитства — учения о двух волях во Христе. Один из ведущих оппонентов политике византийских императоров по объединению Вселенской Церкви вокруг христологической доктрины монофелитства — учения об одной воле во Христе. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Максим Тирский (2 пол. II в. н. э.) — греческий ритор и философ-платоник. Сохранилось 41 его рассуждение на теологические, этические и другие философские темы.

Мани (Манес) (214–277) — основатель Манихейства, дуалистического учения, объединяющего Христианство и Гностицизм при заимствовании некоторых зороастрийских элементов. Настоящее имя — Сураик (у некоторых христианских писателей — Курбик).

Марк Аврелий (121–180) — римский император (161–180) из династии Антонинов, философ, представитель позднего Стоицизма, последователь Эпиктета.

Марк Минуций Феликс (? — ок. 210) — римский адвокат. Известен апологией Христианства в форме диалога «Октавий» (180–192), который считается одним из лучших сочинений раннехристианской апологетики.

Маркион (85–160) — ересиарх, гностик, основатель секты маркионитов. Автор первой попытки составления канона Нового Завета. Основное сочинение — «Антитезы», где он до предела заострил учение апостола Павла о противоположности двух Заветов Библии.

Мартин Турсий (316–397) — епископ Тура. Распространял на Западе традиции восточного и египетского монашества. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Мефодий Константинопольский (788/800–847) — патриарх Константинопольский (с 4 марта 843). Приобрел известность в борьбе с иконоборчеством. Участвовал в проведении «Торжества Православия», написал по этому случаю чинопоследование, используемое в Православной Церкви по настоящее время. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Могровехо Торибио (Турбий), Альфонсо де (1538–1606) — испанский миссионер, епископ Лимы, создатель церковной организации в Южной Америке. Святой Католической Церкви.

Монтан (II в.) — основатель ереси Монтанизма, бывший языческий жрец из Фригии. Проповедовал живое духовное общение с Божеством, свободное от иерархии и обрядов и проявляющееся в индивидуальных харизмах, то есть особых дарах Святого Духа, преимущественно в пророческом даре. Последователи Монтана, среди которых выделялись особенно две пророчицы, Приска (Присцилла) и Максимилла, признали своего учителя за Параклета (Духа-Утешителя), обещанного в Евангелии от Иоанна.

Монфокон, Бернар де (1655–1741) — французский филолог и историк, член французской монашеской Конгрегации святого Мавра Ордена Бенедиктинцев. Заложил основы греческой палеографии как науки, проследив историю греческого письма с древнейших времён до падения Византийской Империи.

Несторий (после 381–ок. 451) — архиепископ Константинопольский (428–431), основатель ереси Несторианства, которое признает, в отличие от ортодоксального учения, одну богочеловеческую волю Христа, сложную, состоящую из двух согласных между собой воль: Божественной и человеческой. В Ассирийской Церкви Востока почитается как святой в числе «греческих учителей» (malpānē yawnāyē) Церкви.

Нил Россанский (910–1004) — один из самых известных монахов византийского обряда в Италии, аскет, гимнограф, основатель знаменитого грекокатолического монастыря Гроттаферрата. Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Оптат (IV в.) — латинский христианский писатель, епископ Милевы в Нумидии. Его произведение «Против донатиста Пармениана» («Contra Parmenianum Donatistam») в 6 книгах содержит ценный исторический материал о Донатизме. Августин в своей полемике с донатистами использовал именно это произведение. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Ориген (ок. 185–254) — христианский богослов, философ, автор термина Богочеловек. Методы исследования Оригена, особенно в сфере библейской экзегезы, оказали огромное влияние на последующих христианских богословов. После смерти Оригена основанная им традиция (Оригенизм) вызвала множество споров, на II Константинопольском Соборе (553 г.) Оригенизм был осужден как ересь.

Павел Самосатский (200–275)) — епископ Антиохийский (260–268). Отрицал божество Иисуса Христа, был осуждён как еретик на Антиохийском Соборе (268). Его последователи составили секту, названную по его имени павлианами, которая существовала до IV века.

Пакиан (365–390) — епископ Барселонский, автор многих произведений. Сохранились 3 его письма и трактатм «Paraenesis ad Poenitentiam». Среди тем, которые он затрагивал, — церковная дисциплина, Крещение, примат Папы Римского, учение об искуплении против ереси новатиан. Святой Католической Церкви.

Паулинус (Павлин) Ноланский (ок. 353–431) — епископ Ноланский (409 (413) — 431), латинский христианский поэт, ученик Авзония. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Пейли, Уильям (1743–1805) — английский христианский апологет, философ, утилитарист. Известен его теологический аргумент существования Бога. В книге «Естественная теология» (1802) утверждает, что подобно тому, как сложный часовой механизм предполагает существование часовщика, создавшего его, так организованность и целесообразность, царящие в мире, подтверждают существование великого Создателя — Бога.

Пелагий (ок. 360– после 431) — ересиарх IV в., известен своими взглядами на свободу воли, отрицающими доктрину Первородного греха. Основоположник Пелагианства.

Перпетуя и Фелициата — христианские мученицы, пострадавшие в Карфагене в 203 г. Об их аресте, заключении и мученичестве рассказывается в «Страстях Святых Перпетуи, Фелицитаты и с ними пострадавших» — одном из первых подобных документов в истории Церкви. Святые, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Петавиус (Петавий, Дени Пето), Дионисий (1583–1652) — кардинал (с 1639 г.), французский католический богослов и историк, писатель и поэт, учёный-иезуит, один из основоположников современной хронологии. Известен своими многочисленными трудами по теологии, патристике, философии, истории и хронологии.

Петр Дамиани (1007–1072) — кардинал, монах-бенедиктинец, богослов, деятель Григорианской реформы. Выступал за общинный характер монашеской жизни и целибат для духовенства. Петру Дамиани принадлежат 7 агиографических произведений, 53 проповеди, около 240 поэтических сочинений (гимнов, молитв и пр.), 180 писем. В Католической Церкви — святой, один из Учителей Церкви.

Петр Хрисолог (Златослов) (ок. 380–450) — епископ Равенны (с 433), затем — митрополит. Богослов, автор нескольких произведений, из которых самое известное — «Поучения». Святой, один из Учителей Католической Церкви.

Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд) (ок. 61–113) — древнеримский политический деятель и писатель, адвокат. Автор трагедий, речей, стихов; сохранилось в основном только 9 книг писем, в частности, он переписывался с Тацитом и императором Траяном. Среди писем есть письмо императору Траяну с одним из наиболее ранних упоминаний о христианах.

Плиний Старший (23–79) — римский писатель-эрудит, автор «Естественной истории». Старшим он называется в отличие от своего племянника, Плиния Младшего.

Плутарх (ок. 45–ок. 127) — древнегреческий философ, биограф, моралист.

Поликарп Смирнский (ок. 70–156) — ученик Апостола Иоанна, им поставленный во епископа Смирнского. Сохранилось только одно произведение — «Послание к Филиппийцам». Святой, мученик, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Порфирий (232/233–304/306) — римский философ-неоплатоник, теоретик музыки, астролог, математик. Ученик Плотина (с 262/263), автор его жизнеописания, издатель его сочинений. Критик Христианства. Известные сохранившиеся работы: «О пяти гласах», «О философии из оракулов», «Против христиан» и др.

Присциан Цезарейский (ок. 500) — римский грамматик, родом из Цезареи в Мавретании. Величайшим из его трудов является Institutiones Grammaticae («Грамматические наставления») — учебник латинского языка в 18-ти томах. В Средние века он являлся самым распространенным руководством по латинскому языку и послужил основанием для новейших работ по латинской филологии.

Прокл Константинопольский (434–446/447) — архиепископ Константинополя, ученик Иоанна Златоуста. Автор нескольких богословских произведений, «Слов» и «Бесед». Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Публий Корнелий Тацит (ок. 50–ок. 120) — древнеримский историк, один из самых известных писателей античности, автор трёх небольших сочинений («Агрикола», «Германия», «Диалог об ораторах») и двух больших исторических трудов («История» и «Анналы»).

Публий Овидий Назон (43 до н. э.–18 н. э.) — древнеримский поэт, работавший во многих жанрах, но более всего прославившийся любовными элегиями и двумя поэмами — «Метаморфозы» и «Искусство любви».

Раббула (?–435) — епископ Эдессы (с 411/412), сирийский богослов, гимнотворец. Известен борьбой против Несторианства. После III Вселенского Собора (431 г.) поддержал Кирилла Александрийского, выступив против Нестория. Автор трёх коротких трактатов для священников и монахов. Из его сорока шести писем сохранились фрагменты, написанные на греческом языке.

Ранс, Арман ле Бутилье де (1626–1700) — французский католический богослов, аббат, основатель ордена траппистов.

Савеллий (Савелий) Птолемаидский (II–III в.) — епископ Птолемаиды Пентапольской, ересиарх, основатель Савелианства (Модализма), ереси, утверждающей, что Лица Святой Троицы являются не вечными Личностями, а лишь проявлениями, гранями, «модусами» Единого Бога.

Сандиус, Кристофер (1644–1680) — польский арианский теолог. Главные сочинения: «Nucleus historiae ecclesiasticae» (1668 и 1676), «Centuria epigrammatum» (1669), «Interpretationes paradoxae quatuor Evangelium, quibus affixa est dissertatiо de Verbo divino» (1670), «Tractatus de origine animae» (1671) и др.

Сеньери, Паоло (1624–1694) — известный католический проповедник, иезуит. Написал множество работ: проповеди, панегирики, апологетические и политические трактаты. Известные произведения: «Il Quaresimale» (1679), «La Concordia tra la fatica e la quiète» (1680), «Il cristiano istruito» (1686), «La Manna dell'anima» и др. — собраны в «Opère» (1712, 1837) и др.

Скультет, Авраам (1556–1612) — выдающийся протестантский богослов. Основные труды: «Confutatio disputationis Baronii de baptismo Constantini», «Annales Evangelii per Europara», «Axiomata concionancii» (1619), «Medulla Theologiæ Patrum» и др.

Социни (Социн), Фауст (1539–1604) — итальянский теолог, основатель антитринитарного движения — Социнианства.

Стефан (?–257) — Римский Папа (с 254). Известен своим диспутом с Киприаном Карфагенским по вопросу крещения еретиков. Мученик, святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Суарес, Франсиско (1548–1617) — испанский философ (схоласт) и политический мыслитель. Главное произведение Суареса — трактат «De legibus», в котором он близко следует Фоме Аквинскому.

Тейлор, Джереми (1613–1667) — епископ Дауна и Коннора, затем Дромура в Ирландии. Англиканский богослов, труды Тейлора, особенно «Святая жизнь» (1650) и «Святая смерть» (1651), оказали большое влияние на религиозную жизнь в Англии. Относился к числу первых англиканских лидеров, выступивших за веротерпимость.

Тертуллиан, Квинт Септимий Флоренс (ок. 155–245) — один из наиболее выдающихся раннехристианских писателей и богословов, автор 40 трактатов (31 из них сохранился). Впервые выразил концепцию Троицы. Положил начало латинской Патристике и церковной латыни — языку средневековой западной мысли. Тертуллиан стал христианином около 200 г., был рукоположен в пресвитера, но примерно через 10 лет стал монтанистом.

Тиллемон, Луи Себастьян ле Наин де (1637–1698) — французский историк, католический аббат. Автор истории христианской Церкви первых шести веков в 16 томах, истории императоров Римской Империи того же периода в шести томах и других исторических трудов.

Тимофей Элур (Кот) (?–477) — патриарх Александрийский (457–460, 475–477). Богослов-монофизит, один из виднейший деятелей антихалкидонской партии. Прозвище «Элур» (Кот), получил за ловкие интриги против ортодоксального александрийского патриарха Протерия (452–457). Стал патриархом после мятежа монофизитской черни в Александрии, был организатором убийства Протерия. После подавления мятежа Тимофей Элур по повелению императора Льва I был в 460 г. сослан в Гангру в Пафлагонии, а в 464 г. — в Херсонес, Император Василиск, покровительствовавший монофизитам, восстановил Тимофея Элура на александрийской кафедре, сместив ортодоксального патриарха Тимофея III Салафакиола. После свержения Василиска, Тимофей Элур принял яд, страшась наказания за свою борьбу против Халкидонского собора. Александрийским патриархом вновь стал Тимофей III.

Тимофей Эфесский (ок. 17–ок. 80) — Апостол от семидесяти, ученик Апостола Павла, первый епископ Эфеса. Мученик, святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Тит Флавий Веспасиан (9–79) — римский император (69–79), основатель династии Флавиев, один из наиболее деятельных и успешных принцепсов в Римской истории I века.

Уолпол, Роберт, граф Орфорд (1676–1745) — английский государственный деятель, наиболее могущественная фигура в британской политической жизни 1720-х и 1730-х годов.

Уолч, Иоганн Эрнест Иммануил (1725–1778) — немецкий теолог, филолог и натуралист из Йены. Известен своими работами о раннем Христианстве, наиболее известные из которых «Введение в гармонию Евангелий» (1749), «Трактаты о Деяниях Апостолов» (1756–1761), «Древние символы» (1772) и др. Также он занимался естественными науками и опубликовал книгу «Естественная история окаменелостей» (1768–1773) и др. Всего более 80 публикаций на различные темы в области гуманитарных наук и около 50 — в области естественных наук.

Уорбертон, Уильям (1698–1779) — английский священник, автор нескольких богословских трудов («Проповеди и речи» (1767)) и литературных работ.

Уотерленд, Дэниэл (1683–1740) — английский теолог, священник. Полемизировал с ортодоксальным учением о Троице. Автор множества научных трудов. Самые известные его работы: «Оправдание божественности Христа» (1719), «История Афанасьевского Символа веры» (1724), «Обзор учения о Евхаристии» (1738), и др.

Уэсли, Джон (1703–1791) — английский протестантский проповедник и основатель Методизма (совместно с Джорджем Уайтфильдом (1714–1770)). Он вошел в историю Церкви как классик и вдохновитель ревивализма — реформации жизни, а не учения, так как его деятельность была направлена на поднятие духовного и морального уровня Церкви, а не на перестройку богословского учения.

Фабий Фульгенций (468–533) — епископ Руспы. Известен борьбой против Несторианства, Арианства и Пелагианства. Развивал учение о филиокве. Автор нескольких произведений, среди которых: «Contra Arianos», «Contra Fabianum» и др. Святой, один из Учителей Католической Церкви.

Феодор Мопсуетский (Мопсуестийский) (ок. 350–428) — епископ Мопсуестии (с 392 г.), раннехристианский богослов. Развил концепцию «двух сынов», призывая не смешивать во Христе божественное и человеческое, в связи с чем стал предтечей Несторианства. На V Вселенском соборе (553 г.) в Константинополе был анафематствован.

Феодорит Кирский (ок.393–ок. 458) — епископ Кирский (c 423), христианский богослов, историк. Представитель Антиохийской школы богословия. Активный участник христологических споров. Известные книги: апологетический трактат «Эранист» (против монофизитов), «Церковная история» (от 324 до 429), «Компендий еретических басен» (против Арианства, Несторианства и Евтихианства). Некоторые его сочинения были осуждены V Вселенским Cобором (553) как еретические.

Феодот (?–446) — епископ Анкиры. На Эфесском Соборе поддержал Кирилла Александрийского. После того, как «восточные» во главе с Иоанном Антиохийским отлучили Кирилла, Мемнона, император Феодосий распустил Собор, Феодот вместе с Фирмом Кесарийским предал «восточных» анафеме. Является автором нескольких богословских произведений. Проповеди Феодота сохранились в актах Эфесского собора. Также он написал комментарий к Никейскому Символу веры. Сохранились и некоторые его послания.

Феофил Антиохийский (кон. II в.) — раннехристианский (греческий) апологет, епископ Антиохии (со 169 г.). Приобрел известность борьбой против Гностицизма (доктрина Маркиона). Автор нескольких произведений. В «Послании к Автолику» первым употребляет термин Троица. Святой, почитается и в Православной, и в Католической Церкви.

Феррер Винсент (Викентий) (1350–1419) — монах-доминиканец, философ, богослов и проповедник. Отличался суровыми аскетическими практиками, круглый год соблюдал строгий пост, спал на голой земле, передвигался только пешком. Святой Католической Церкви.

Фирмилиан Кесарийский (230–268 (269)) — архиепископ Кесарии Каппадокийской. Вместе с Григрием Чудотворцем учился у Оригена. Принял участие в двух Соборах против Павла Самосатского (264–265? гг.) в Антиохии, возможно, председательствовал. Сохранилось и получило известность его письмо к Киприану Карфагенскому. Почитается как святой в Православной Церкви.

Флавий Клавдий Юлиан (Отступник) (331 (332)–363) — римский император (361–363) из династии Константина. Последний языческий римский император, ритор и философ.

Флавий Феодосий (Великий) (346–395) — последний император единой Римской Империи, после его смерти Империя окончательно разделилась на западную и восточную части. Феодосий выбрал и утвердил законом никейскую формулу Христианства в качестве единой государственной религии Империи, чем прекратил господство Арианства. Он стал преследовать (без жестоких репрессий) другие религиозные течения в Христианстве (ереси) и запретил языческие культы. Деятельность императора Феодосия определила направление религиозного развития Европы, за что он удостоился от христианских писателей эпитета Великий.

Фома Аквинский (1225–1274) — монвх Ордена Доминиканцев, средневековый философ и теолог, систематизатор ортодоксальной Схоластики. Основатель Томизма, с 1879 года признан наиболее авторитетным католическим религиозным философом, который связал христианское вероучение (в частности, идеи Святого Августина) с философией Аристотеля. Сформулировал пять доказательств бытия Бога. Признавая относительную самостоятельность естественного бытия и человеческого разума, утверждал, что природа завершается в благодати, разум — в вере, философское познание и естественная теология, основанная на аналогии сущего, — в сверхъестественном откровении. В Католической Церкви — святой, один из Учителей Церкви.

Фотин Сирмийский (?–376) — последователь Павла Самосатского. Разработал доктрину, которая легла в основу ереси Фотинианства. Фотиниане признавали божественность Христа, но считали, что Логос был дарован человеку Христу лишь как освящающая сила. Благодаря этому Христос, будучи изначально обычным человеком, был постепенно возвышен до божественного достоинства. Фотин был осужден не только православными епископами на Соборах Антиохийском (345 г.) и Медиоланском (347 г.), но и арианами, на Соборе Сирмийском (351 г.). Фотинианство было воспринято как новая форма Динамизма и осуждено на II Константинопольском Соборе. (381 г.).

Франциск Ассизский (1182–1226) — монах, основатель нищенствующего Францисканского Ордена, открывающего новую эпоху в истории западного монашества. Святой Католической Церкви.

Франциск Ксаверий (Хавьер) (1506–1552) — католический миссионер в странах Азии и сооснователь Общества Иисуса (Ордена Иезуитов). Святой Католической и Англиканской Церкви.

Хардинг, Томас (1516–1572) — католический священник, вел полемику с протестантами, в частности, с англиканским епископом Джоном Джуэлом, опубликовал работы: «An answere to Maister Juelles Challenge» (1564), «A Rejoindre to M. Jewel's Replie» (1566) и др.

Херд, Ричард (1720–1808) — английский епископ Вустера, теолог и писатель. Наиболее известные работы: «Моральные и политические диалоги» (Moral and Political Dialogues) (1759), «О деликатности дружбы» (On the Delicacy of Friendship) (1755) и др. Также он редактировал собрание сочинений Уильяма Уорбертона.

Хиларий (Гиларий, Иларий) (? — 468) — Римский Папа (461–468), ученик Римского Папы Льва I Великого, был его легатом на Эфесском Соборе (431 г.). продолжил деятельность Льва Великого по обличению ересей. Опровергал еретические учения Евтихия, Нестория, Диоскора. Святой Католической Церкви.

Хиларий (Гиларий, Иларий) Пиктавийский (ок. 315–367) — епископ Пиктавии (с 350 г.), западный богослов. Поучил известность в борьбе против Арианства. Написал несколько богословских сочинений, главное богословское сочинение — трактат «О Троице». Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви. В Католической Церкви — один из Учителей Церкви.

Хукер, Ричард (1554–1600) — английский священник. Написал несколько работ, где затронуты вопросы отношений Церкви и государства, интерпретации Священного Писания и др. Наиболее известны его работы: «Трактат об Оправдании» (Learned Discourse of Justification), где он отстаивает принцип «justification by faith», но допускает, что даже не принимающие его могут быть спасены Всевышним, имея в виду католиков, причем христиане должны уделять большее внимание тому, что их объединяет, чем тому, что их разделяет, другая работа «О законах церковной организации» (Of the Lawes of Ecclesiastical Politie), где Хукер призывает найти нечто среднее между позициями католиков и пуритан («Via Media»).

Целестин (?–432) — Римский Папа (с 422). Прославился борьбой с Несторианством. В 430 году он собрал в Риме церковный Собор и осудил доктрину Нестория. Епископу Кириллу Александрийскому, с которым Целестин состоял в переписке, были предоставлены делегатские полномочия с поручением представлять архиепископа Рима на Эфесском Соборе (431). Святой, почитается и в Православной, и Католической Церкви.

Цельс (II в.) — римский философ-платоник, один из самых известных античных критиков Христианства. Известен, прежде всего, своим трудом «Истинное слово» (ок. 150), направленным против Христианства.

Чиллингворт, Уильям (1602–1644) — английский теолог. Главный труд — «Религия протестантов» (1687), он посвящен спору между Христофором Поттером и Эдвардом Ноттом. В этом труде Чиллингворт, в противовес позиции Католической Церкви, настаивает на авторитете Библии и на праве любого человека свободно ее истолковывать.

Чосер, Джеффри (ок. 1343–1400) — английский поэт, «отец английской поэзии», первым начал писать свои сочинения не на латыни, а на родном языке, в его «Кентерберийских рассказах» много критики в адрес английского общества и Англиканской Церкви.

Шеллинг, Фридрих Вильгельм Йозеф фон (1775–1854) — немецкий философ, выдающийся представитель идеализма в новой философии. Развил принципы объективно-идеалистической диалектики природы как живого организма, бессознательно-духовного творческого начала, восходящей системы ступеней («потенций»), характеризующейся полярностью, динамическим единством противоположностей.

Шпенер, Якоб Филипп (1635–1705) — лютеранский богослов, основатель пиетизма, специалист по генеалогии и основатель теоретической геральдики.

Штраус, Давид Фридрих (1808–1874) — немецкий лютеранский богослов, историк, философ, публицист.

Эрнести, Иоганн Август (1707–1781) — немецкий лютеранский богослов, филолог, библеист.

Юлий (?–352) — Римский Папа (с 337). Прославился борьбой с Арианством. Во время его пребывания на римском престоле в Риме проживали многие восточные епископы, изгнанные арианским собором в Тире, в том числе, Афанасий Великий. Папа Юлий добивался решения дела Афанасия, в частности, на соборе в Риме в 340 году. Его послания сохранились в составе произведений других авторов. Святой Католической Церкви.

Яков (Джеймс) Первый (1566–1625) — сначала король Шотландии Яков VI (с 24 июля 1567 года — под опекой регентского совета, с 12 марта 1578 года — единолично), затем первый король Англии из династии Стюартов с 24 марта 1603 года (провозглашение королем в Эдинбурге 31 марта 1603 года). Яков I был первым государем, правившим одновременно обоими королевствами Британских островов.

Примечания

1

Лат., первохристианское учение о сакральном.

2

Рим. 10:18.

3

Рим. 10:18.

4

Лат., ответственность за доказательства.

5

Исх.15:10.

6

Исх.14:30.

7

Откр.12:15.

8

Откр.11:8.

9

Лат., то, во что верят все везде и всегда.

10

Тридентский Символ веры (лат. Professio fidei Tridentinae), также известный как Исповедание веры Тридентского собора или Символ веры Папы Пия IV, один из четырёх авторитетных Католических Символов веры.

11

Вероучительный документ Англиканской Церкви, о согласии с которым обязан письменно заявить каждый кандидат в диаконы, священники и епископы перед хиротонией.

12

Лат., цепь, компилятивная форма комментария на Священное Писание, представляющая собой собрание выдержек из сочинений нескольких богословов.

13

Лат., то, во что верят все везде и всегда.

14

Греч., единосущие.

15

Лат., азиатский отец.

16

Лат., внутритроичное движение.

17

Доксология — в христианской терминологии молитва, выражающая славословие Богу.

18

Пресуществление (транссубстанциация) — католическое учение о том, что в Евхаристии сущность хлеба и вина пресуществляется в тело и кровь Христа, так что от хлеба и вина сохраняются лишь их видимые признаки: форма, цвет, вкус, запах, и что в святом Причастии присутствует Сам Иисус Христос.

19

Консубстанциация (лат.) — учение Мартина Лютера, который, отрицая пресуществление хлеба в истинное тело Христово, допускал только соприсутствие хлеба с действительным телом Христовым, так что вкушающий хлеб этим приобщается тела Христова. Ныне этот термин лютеранскими богословами оставлен.

20

Мф. 26:26.

21

Лат., на первый взгляд.

22

Лат., первохристианское учение о сакральном.

23

Лат., алтарь Божий.

24

Лат., трапеза Господня.

25

Лат., на первый взгляд.

26

Лат., на первый взгляд.

27

Уорбертон У. О союзе Церкви и государства (The alliance between Church and State) (1736).

28

Под давлением Генриха VIII парламент в 1534 г. принял «Акт о супрематии» (то есть о верховенстве), провозгласив монарха верховным главой Английской Церкви.

29

Англ., разрешение избрать, формальное сообщение о передаче разрешения от короля в Англии для настоятеля кафедрального собора, дающее право избрать епископа, назначенного кандидатом в епископы.

30

Лат., с кафедры, авторитетно.

31

1Ин.2:7.

32

Ин.13:34.

33

Мф..5:17.

34

1Цар.15:22.

35

Ос.6:6.

36

Ис.1:13.

37

От арамейского hephatach, «Откройте!», возглас Христа в Евангелии от Марка (7: 31–37).

38

Мф. 26:26.

39

Мф. 16:18.

40

Мф. 5:5.

41

Мф. 19:14.

42

Мф. 5:8.

43

Исх.12:34.

44

Исх.3:12.

45

Исх.3:18.

46

Исх. 3:22.

47

Исх. 3:18.

48

Исх. 8:1.

49

Исх. 8:8.

50

Исх. 8:26.

51

Исх. 8:27.

52

Исх. 8:28.

53

Исх. 10:9.

54

Исх. 10:11.

55

Исх. 10:26.

56

Исх. 11:8.

57

Исх. 14:5.

58

См.: Евр. 7:19.

59

Деян.14:22.

60

Мф.10:41.

61

Мф.26:26.

62

Мк.3:28–29.

63

Иак.5:14.

64

Мк.10:21.

65

Лк.2:49.

66

Лат., хвалите Господа во святыне Его, псалом 150:1.

67

Лат., поклоняйтесь подножию ног Его, псалом 98:5.

68

Мк. 4:31.

69

Мк. 4:32.

70

Мк.4:26–28.

71

1Тим. 5:21.

72

Лат., в своем роде.

73

Лат., на пороге.

74

Ин. 5:17.

75

Ис. 55:11.

76

Деян.8:31.

77

Ин.6:68.

78

Ис. 59:19.

79

Англ., разрешение избрать, формальное сообщение о передаче разрешения от короля в Англии для настоятеля кафедрального собора, дающее право избрать епископа, уже назначенного кандидатом в епископы.

80

Лат., все ложь Вавилона.

81

Лат., с кафедры.

82

Лат., на первый взгляд.

83

Мф.2:15.

84

Евр.10:5.

85

Ис. 7:14.

86

Евр. 1:6.

87

Ин. 10:30.

88

Мф. 26:26.

89

Англиканской Церкви.

90

Евр.10:25.

91

Мф.7:19.

92

Мф.5:34.

93

Еккл. 3:1.

94

Еккл. 3:7.

95

Лат., с помощью.

96

Лат., ответственность за доказательства.

97

Лат., все, всегда и всем.

98

Лат., исключение подтверждает правило.

99

Лат., мир.

100

Лк.24:30.

101

Деян.27:35.

102

Деян.2:42.

103

Деян.20:7.

104

Ин.6:57.

105

1Кор.11:27.

106

Ин. 14:28.

107

Исх.3:6.

108

Быт.32:30.

109

Ис. Нав.5:14.

110

Исх.33:10.

111

Дан. 10:5.

112

Дан. 10:8.

113

Дан. 10:8.

114

Евр.7:3.

115

Пс. 112:7.

116

Пс.88:21.

117

Ис.55:4.

118

Пс. 20:3.

119

Евр. 1:9.

120

Лат., таинство единства.

121

3Цар. 6:7.

122

Лат., таинство единства.

123

Ин.1:42.

124

Ин.21:15.

125

Лк.22:31–33

126

Быт.49:8–11.

127

Мф.16:18.

128

Мф.16:19.

129

Лат., потому что больше у нее полномочий.

130

Греч., чистота, непорочность.

131

Лат., для выполнения.

132

Он не знает достаточно хорошо, насколько велик Бог, кто такая Богородица; песнопениями его ум удивлен, но душа его ничего не поняла. Страшись неба, Ангелы трепещут, тварное создание не может Бога выдержать, это невозможно для его природы, но одна из дочерей открыла свое сердце Богу, таким образом, она Его приняла, возрадовалась принятию, и принесла мир на землю, славу в Вышних Богу, спасение погибающих, жизнь мертвым, породнила небесное с земным, Самого Бога с плотью связала, став для Него домом на время.

133

Лабарум — императорское римское знамя.

134

Лат., господин.

135

См.: У. Шекспир «Король Лир».

136

См.: Ин. 11:52.

137

Английская поговорка.

138

Лат., старомодный.

139

Лат., сострадание.

140

1Кор. 7:1.

141

Греч., формула.

142

3Цар.12:26–27.

143

3Цар.12:28.

144

Лат., в конце испытания.

145

Мф.7:16.

146

Лат., солома.

147

Еккл.1:5.

148

Лат., лови день.

149

Лат., не иди на превышение.

150

Лат., середина — самая безопасная.

151

Лат., добросовестно.

152

1Кор.15:54.

153

Лат., вера не является обменом.

154

Мф.5:17.

155

Лат., если тяжело, то коротко, если легко — долго.

156

Лат., страшные лица.

157

Лат., на первый взгляд.

158

Лат., ненавидели за их преступления.

159

Лат., имя.

160

Лат., пагубные суеверия.

161

Лат., ужасное или постыдное.

162

Лат., ненависть к человечеству.

163

Лат., суеверия новые и магические.

164

Лат., преступления.

165

Лат., песня.

166

Лат., тайное общество.

167

Лат., порочные и фанатичные суеверия.

168

Лат., тайное общество.

169

Лат., шарлатан.

170

Мф. 23:15.

171

Греч., то же, что и некрмантия.

172

Лат., суеверия.

173

Лат., иностранные церемонии.

174

древнегерманское племя.

175

4Цар.17:24.

176

4Цар.17:26.

177

4Цар.17:41.

178

Лат., агапэ, христианская любовь, вечернее или ночное собрание христиан для молитвы, Причащения и вкушения пищи с воспоминанием Иисуса Христа.

179

Лат., напрасное и бессмысленное суеверие.

180

Лат., божественные суеверия.

181

Лат., греховные и старые суеверия.

182

Лат., Господь является вечным.

183

Лат., заинтересованность в Боге.

184

Лат., возьмите ведьму, возьмите злодейку.

185

Лат., маги и колдуны.

186

Лат., песня.

187

Лат., колдовские суеверия.

188

Лат., тех, которых люди ненавидят за суеверия, называют христианами.

189

Лат., эти преступления обычно совершают колдуны.

190

Лат., ненависть к человечеству.

191

Лат., враги человечества.

192

Лат. недруги человечества.

193

Лат., чужеродные.

194

Лат., общие враги здоровья.

195

Лат., пагубные суеверия.

196

Лат., песни.

197

Лат., оракулы святилища Фортуны в Пренесте.

198

Лат., покровительство иностранца.

199

Лат., книга пророчеств.

200

Лат., обязательный.

201

Лат., агапэ, христианская любовь, вечернее или ночное собрание христиан для молитвы, причащения и вкушения пищи с воспоминанием Иисуса Христа.

202

Лат., дерево смерти.

203

Лат., церемонии.

204

Лат., поклонение.

205

Лат., поклонение.

206

Лат., щит, в Древнем Риме это легендарный щит бога Марса, по преданию, упавший с неба при царе Нуме Помпилии ему в руки во время моровой язвы. Чудесное явление сопровождалось голосом, объявившим, что Рим будет владыкой мира, пока обладает этим щитом. Доспех был выполнен в форме эллипса с выемками по бокам.

207

Лат. фокусники.

208

Лат., таким образом, вы навязываете нам на шею вечное божество, которого дни и ночи мы должны бояться, ибо кто не боялся бы того, кто учитывает и замечает все, любопытного и полного беспокойства Бога?

209

Лат., запятнан чародейством.

210

Лат., в парше чародейства.

211

Лат., врагов римских князей, народа, рода человеческого, богов, императоров, законов, морали, природы и, в целом, врагов.

212

Лат., мир.

213

Лат., мир.

214

Мф. 10:25.

215

Лат., война еретиков есть мир Церкви.

216

1Кор.1:12.

217

Ин. 11:52.

218

1Кор.12:14.

219

Пс.9:3.

220

Пс.56:10.

221

Пс.49:1.

222

Пс.112:3.

223

Лат., мир.

224

Пс. 2:8.

225

Мф.24:23.

226

Мф.24:23.

227

Лат., город.

228

Лат., мир.

229

Лат., мир.

230

Пс. 2:8.

231

Лат., мир.

232

Аримний — вождь генманского племени херусков (16 г. до н. э. — 21 г. н. э.).

233

Греч., единосущие.

234

Лат., универсальное согласие.

235

Лат., мир.

236

Лат., мир.

237

Лат., узел, требующий божественного вмешательства.

238

Лат., мир.

239

Ин. 20:28.

240

Ин. 20:22.

241

Лат., слова мои грешны.

242

Лат., Мать Бога.

243

Греч., единосущие.

244

Лат., согласно всему.

245

Лат., от части.

246

Лат., уши людей более святы, чем сердца священников.

247

квакеры

248

Ин.1:14.

249

1Ин.1:1–2.

250

2Кор.8:9.

251

Гал.2:20.

252

Лат. О полезности проверки.

253

1Пт. 1:12.

254

Лк.2:19, Лк.2:51.

255

Лк.1:34.

256

Ин.1:46.

257

Ин. 1:47.

258

Ин.3:9.

259

Цитата из поэтического произведения Джона Кебла «Христианский год» (1827).

260

См.: Мф. 5:11.

261

Мф.22:45.

262

См.: Мф. 13:10–17.

263

Лат., мир.

264

Мф.5:26.

265

Католический Орден Иезуитов.

266

Лат., все, что есть познаваемое.

267

Пс.65:12.

268

Греч., голословное заявление.

269

Ис. 2:3.

270

Лат., мудрость.

271

Лат., по самому факту.

272

1Кор.8:6.

273

Евр. 1:1–2.

274

Афанасьевский Символ веры.

275

Там же.

276

Пр. 2:3–5.

277

Ин.16:12.

278

Еккл.8:6.

279

Греч., еиносущие.

280

1Ин.5:19.

281

2Кор 5:17.

282

1Кор.12:13.

283

1Кор.2:6.

284

Деян.19:13.

285

Деян.19:11–12.

286

Лат., щит.

287

Лат., Господи, помилуй.

288

Лк.2:46.

289

Ис. 60:16.

290

Библия короля Якова, Евр. 1:1.

291

Библия короля Якова, Пс. 139:14.

292

Деян.10:47.

293

Мф.16:18.

294

Лат., мир.

295

Лат., покаяние законное, и только полное.

296

Лат. полное раскаяние.

297

Лат., отправлен в тюрьму.

298

Лат., очищается в огне.

299

1Кор.3:13.

300

Мф.3:11.

301

Мф.5:26.

302

Откр.5:3.

303

Деян.14:22.

304

Терапевты, католический Орден Госпитальеров.

305

Тертиарий — послушник, живущий в миру.

306

Быт. 1:31.

307

1Ин: 4:3.

308

Деян.17:32.

309

Лев.11:25.

310

Лат., Пир Девственниц.

311

Лат., дать клятву.

312

Лат., поклонение Ангелам.

313

Лат., суть теологии Отцов.

314

Поклонение единому Богу, единобожие, теологический термин.

315

Почитание Святых и Ангелов, теологический термин.

316

Откр.12:1.

317

Откр.12:17.

318

Быт.3:15.

319

Лк.1:38.

320

Формула, свод правил.

321

Лат., Было решено: в церквях изображений не должно быть, или не должно быть изображено на стенах того, чему поклоняются.

322

Лат., поклоняться и почитать.

323

Лат., ничего нового.

324

Лат., не появилось у взрослых людей, чего не было у детей.

325

Пс.125:5.

326

Мф.11:17–19.

327

Лат., не теряя того, что было, но учитывая то, чего не было.

328

См.: Ис. 63:1–6.

329

Втор. 29:22–26.

330

Суд. 2:12.

331

Суд. 2:12.

332

Пс. 105:20.

333

Лат., Судный День.

334

Лат., Скорбящая Мать.

335

Лат., Мать скорбящих и страждущих.

336

Лат., Дева всех девственных, мне не будет горести рядом с Ней.

337

Лат., Позволь мне искренне плакать с Тобой.

338

Лат., Царь славы спасающий, спаси меня, источник любви.

339

Лат., Не оставь меня в этот день.

340

Лат., Праведный судья, даруй мне прощение.

341

Лат., Я становлюсь на колени с сокрушенным сердцем.

342

Лат., Милосердный Господь Иисус, дай им мир.

343

Лат., Снизошел Дух Святой.

344

Лат., Дар Бога Всевышнего, источник жизни и огонь любви.

345

Лат., Наша надежда, наше спасение, наша честь, о Благословенная Троица.

346

Лат, любовь Отца, благодать Сына и коммуникация Святого Духа, о, благословенная Троица.

347

Лат., Избавь нас, спаси нас, оживи нас, о, благословенная Троица.

348

Лат., Дева благоразумная, есть ли подобная, сияющая как заря? Дщерь Сиона, прекрасная и сладкая, красивая, как Луна, яркая, как Солнце.

349

Лат., В дни весны расцветают цветы, розы и ландыши.

350

Лат., Дева Мария была вознесена до небесных обителей, где Царь Небесный сидит на троне своем.

351

Лат., Ангелы радуются, хвалят и прославляют Господа.

352

Лат., О тебе мы плачем, бедные, изгнанные дети Евы, о тебе мы воздыхаем, скорбим и плачем в этой долине слез.

353

Лат., Обрати, наша защитница, твои милостивые глаза к нам.

354

Лат, О, милостивая, о, любящая, о, сладкая Дева Мария.

355

Лат, Радуйся, Мария звезда, Матерь Божия любезная.

356

Лат., Дева единственная, кротостью превзошедшая всех, свободная от греха, сохрани нас кроткими и целомудренными.

357

Лат., Путь Расслабления.

358

Лат., Путь Озарения.

359

Лат., Путь Единения.

360

Итал., утешение больных.

361

Итал., мысли женщины о современной одежде.

362

Итал., ад открыт.

363

Итал., чистилище открыто.

364

Итал., вечность Святого Альфонсо Лигуори.

365

Итал., практика исповеди и общения.

366

Итал., Иисус с Креста в сердце грешника.

367

Итал., Девять дней Святого Рождества в G. C.

368

Итал., вместе поем о вечном поклонении божественному сердцу.

369

Итал., сборник о Страстях.

370

Итал., месяц Евхаристии.

371

Итал., благочестивые от Марии.

372

Итал., кроткие и благочестивые размышления.

373

Итал., созерцание Страстей на каждый день месяца.

374

Итал., созерцания для часов Евхаристии.

375

Конфитеор — краткая покаянная молитва перед Мессой в Католической Церкви.

376

Франц., подумайте об этом.

377

Гостия — евхаристический хлеб в Католической Церкви латинского обряда, а также в Англиканской Церкви и ряде других Протестантских Церквей. Используется во время Литургии для Таинства Евхаристии.

378

Итал., осуществление почитания печального сердца Марии.

379

Итал., девять дней подготовки к празднику Успения Пресвятой Богородицы.

380

Итал., пятнадцать тайн Святого Розария (молитва, читаемая по особым четкам).

381

Итал., благочестивые от Марии.

382

Итал., я первая пришла от Всевышнего.

383

Итал., то, что Бог задумал, вы спросили, Дева смогла.

384

Лат., с усилием.

385

Лат., Одна моя надежда — Иисус, а после Иисуса — Дева Мария. Аминь.

386

Лат., силу обретает идущий.

387

Лат., наравне.

388

Пс. 65:12.

389

Лат., культ Святых.

390

Лат., мир.

391

Лат., Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое (Песнь Симеона Богоприимца).

392

Лат., прежде всего.

393

Лат., к человеку.

394

Лат., тем более.

395

Лат., глаза мои устали, ожидая увидеть спасение Твое (Псалом 119:123).

396

Мф.10:37.

Content

Кардинал Джон Генри Ньюмен
Эссе о развитии христианского вероучения

Предисловие переводчика

Введение

Примечания

Часть 1. Догматичекое развитие как таковое

Глава 1. Развитие идей

§ 1. Процесс развития идей

§ 2. О видах развития идей

Примечания

Глава 2. Априорный аргумент в развитии христианского вероучения

§ 1. Развитие вероучения, которое предполагается

§ 2. Непогрешимое проявление авторитета, которое ожидается

§ 3. Существующие проявления вероучения как вероятное выполнение ожиданий

Примечания

Глава 3. Об историческом аргументе в пользу существования развития

§ 1. Метод доказательства

§ 2. Состояние доказательства

Примечания

Глава 4. Примеры с пояснениями

§ 1. Примеры, лежащие на поверхности

Канон Нового Завета

Первородный Грех

Крещение детей

Причащение под одним видом

Единосущие

§ 2. Воплощение Христа и достоинство Его Благословенной Матери и всех Святых

§ 3. Папский Примат

Примечания

Часть 2. Догматическое развитие относительно догматических искажений

Глава 5. Истинное развитие, противопоставляемое искажениям

§ 1. Первый отличительный признак истинного развития — сохранение образца

§ 2. Второй отличительный признак истинного развития — преемственность принципов

§ 3. Третий отличительный признак истинного развития — сила ассимиляции

§ 4. Четвертый отличительный признак истинного развития — логическая последовательность

§ 5. Пятый отличительный признак истинного развития — предвосхищение его будущего

§ 6. Шестой отличительный признак истинного развития — консервативное отношение к прошлому

§ 7. Седьмой отличительный признак истинного развития — постоянная законность

Примечания

Часть 3. Семь отличительных признаков истинного развития и их применение к существующему развитию христианского вероучения

Глава 6. Применение первого отличительного признака истинного развития — сохранение образца

§ 1. Церковь первых столетий

Примечания

§ 2. Церковь четвертого столетия

Примечания

§ 3. Церковь пятого и шестого столетий

1. Арианство готов

2. Несториане

3. Монофизиты

Примечания

Глава 7. Применение второго отличительного признака истинного развития — преемственность принципов

§ 1. Принципы Христианства

§ 2. Верховенство веры

§ 3. Богословие

§ 4. Священное Писание и его мистическая интерпретация

§ 5. Догматы

§ 6. Дополнительные замечания

Примечания

Глава 8. Применение третьего отличительного признака истинного развития — сила ассимиляции

§ 1. Ассимилирующая Сила Догматической Истины

§ 2. Ассимилирующая Сила Священной Благодати

Примечания

Глава 9. Применение четвертого отличительного признака истинного развития — логическая последовательность

§ 1. Прощение

§ 2. Епитимья

§ 3. Искупление грехов

§ 4. Чистилище

§ 5. Достойные награды деяния

§ 6. Монашеское Правило

Примечания

Глава 10. Применение пятого отличительного признака истинного развития — предвидение его будущего

§ 1. Воскресение и мощи

§ 2. Девственная жизнь

§ 3. Культ Святых и Ангелов

§ 4. Служение Благословенной Девы

Примечания

Глава 11. Применение шестого отличительного признака истинного развития — консервативное отношение к прошлому

§ 1. Различные примеры

§ 2. Преданность Благословенной Деве

Примечания

Глава 12. Применение седьмого отличительного признака истинного развития — постоянная законность

Примечания

Заключение

Приложения

Президенту Тринити Колледжа, Оксфорд

Предисловие к изданию 1878 г.

Предисловие к первому изданию

Постскриптум

Список некоторых основных имен, упоминаемых в тексте

Примечания