Яна Седова

Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1

Семья и детские годы

Сергей Михайлович Труфанов родился 7 октября 1880 г. на хуторе Большом Мариинской станицы 1-го Донского округа Области Войска Донского.

Его родители «не знали ничего, кроме религии. Она наполняла всю их жизнь».

Отец, Михаил Максимилианович Труфанов, сын дьякона, с 1869 г. служил псаломщиком в Покровской церкви хутора Большого Мариинской станицы. Представители этого, по выражению современника, «несчастного загнанного сословия» получали 50 р. жалованья, от которых после вычетов оставалось всего 30 р. Но Михаил Максимилианович, «до глубины души верующий человек», смиренно нес свое служение, оставаясь в своем храме «целыми днями напролет». «…дьячок Михаил, сорок пять лет на одном и том же месте усердно поющий „аллилуйя“», — напишет его сын.

Мать, Надежда Евсеевна, была «простая, добрая женщина, отдавшая всю свою жизнь на воспитание детей». О ней сын отзовется с нехарактерной для него нежностью: «многоболезненная дорогая моя маменька». Она была родом из донских казаков. Ее отец погиб в Крымской войне, сражаясь на Кавказе против турок. В семье, как святыня, хранился окровавленный мундир, исколотый вражескими штыками.

Таким образом, Сергей был духовного сословия по отцу и казачьего происхождения по матери. Это сочетание объясняет многие перипетии его биографии. Материнское влияние в его крови было сильнее отцовского: лицом он походил на мать, а духом — на ее воинственных предков.

Сын казака, казак.

Так начиналась речь.

Родина. Враг. Мрак.

Всем головами лечь.

Он тоже любил эту риторику.

Из 13 детей, родившихся у Труфановых, пятеро умерли во младенчестве. Однажды, когда отец семейства заболел, Надежда оставила дома маленькую дочь и повела старших ребятишек в школу. Вернувшись, мать нашла ребенка мертвым.

Сергей Михайлович полагал, что причиной смерти его маленьких братьев и сестер было недоедание. Драматически описывал нищету, царившую в этом доме: весь семейный доход составлял 13 рублей в месяц, сидели на хлебе и воде, ели суп из одной лапши; как-то раз мать встала из-за стола, с плачем воскликнула: «Боже, как я прокормлю всех этих детей?» и упала в обморок.

Однако эти подробности весьма приукрашены. При крещении на младенца Сергея был надет золотой крестик, который чудесным образом всегда возвращался к своему владельцу. К праздникам мальчику шили обновку. Да и сам о. Илиодор однажды обмолвился, что «на Дону живут все в довольстве и не страдают так от безземелья и других бед, как во всей остальной России».

Выжили шесть братьев — Феофан (р.1873), Сергей, Михаил (р.1881), Максимилиан (р.1885), Александр (р.1887), Аполлон (р.1889) и две сестры — Александра (р.1878) и Евгения (р.1891). По-видимому, все сыновья обучались в Донской духовной семинарии. Затем трое продолжили образование в духовных академиях. Старший брат стал священником Пантелеймоновской церкви хутора Иванкова Каменской станицы, Михаил и Александр были псаломщиками соответственно хутора Крымского Кочетковской станицы и слободы Алексеевки. В 1916 г. Сергей упоминает, что из его братьев двое стали священниками, еще двое офицерами, один учителем. Учительницами были и обе дочери.

Михаил Михайлович Труфанов, «больной глазами», «человек грубоватый, прямой и нетерпеливый», имел дурную репутацию «пьяницы и безобразника». На правах лица «без определенных занятий» он жил в илиодоровском монастыре, откуда после ухода брата был изгнан.

Максимилиан Труфанов в 1907 г. поступил в Московскую духовную академию. В 1911 г., выручая попавшего в беду брата, задержался в Царицыне на рождественских каникулах и за это «жестоко» пострадал — был уволен с 4-го курса. Прошение о восстановлении было отклонено с правом повторной подачи в начале будущего учебного года. По хлопотам брата Максимилиан был восстановлен в академии, которую окончил в 1912 г. с кандидатской степенью. Наученный горьким опытом, он, «избегая репрессий, ушел из ведомства православного исповедания на службу в другое ведомство».

Александр, кончив духовную семинарию в 1910 г., предполагал на следующий год поступать в духовную академию, однако неизвестно, исполнил ли он это намерение. Жил он при своем знаменитом брате, исполняя роль его секретаря и одновременно секретаря «Братского союза». Именовался послушником, а в неграмотных полицейских донесениях даже монахом. Формально он числился псаломщиком царицынского Успенского собора, откуда был откомандирован на монастырское подворье.

Аполлон в 1914 г. кончил курс Санкт-Петербургской духовной академии кандидатом богословия. Позже служил прапорщиком 14-го Сибирского стрелкового запасного батальона.

Все они были на одно лицо, отчего в сознании репортеров и полицейских чинов младшие Труфановы обычно сливались в одного человека.

«Я считаю чудом, — писал Сергей Михайлович, — что мои родители смогли дать всем своим детям хорошее образование». Он упоминает, что шестеро из восьмерых получили высшее образование. Несомненно, хороший пример подал отец, который, имея за плечами лишь Усть-Медведицкое духовное училище, при всей скромности своего общественного положения выписывал журналы, интересовался естественной историей и астрономией «и знал классиков так, как дай Бог знать их любому студенту-филологу». Однако не следует видеть в бедном псаломщике местного вольнодумца: он, по свидетельству сына, оставался тверд в своей вере.

Будущему святому надлежало проявить свое призвание еще во младенчестве. Поэтому апологетическая биография иеромонаха Илиодора отмечает: «С самого детства мысль его вращалась в сфере религиозных вопросов, и близкие чуть не с пеленок смотрели на него как на будущего монаха». Например, один раз двухлетний Сергей выбрался из люльки, к которой был привязан, и прибежал в храм, изумив находившуюся там мать. В более старшем возрасте, будучи за какую-то шалость изгнан из дома, пошел на гумно, помолился там и спокойно вернулся, веря, что теперь его примут, как и случилось. Впрочем, нет ничего удивительного ни в том, что ребенок бежит туда, где находится мать, — скорее можно удивляться ловкому побегу из люльки, — ни в том, что в своих детских горестях он молится, если к этому приучен. Точно так же молился — не на гумне, но рядом с ним — 9-летний персонаж «Детства Никиты», не предъявляя никаких претензий на духовное призвание. По-видимому, более доказательных примеров биограф не нашел.

С другой стороны, сам Сергей Труфанов, желая продемонстрировать американским читателям свое детское свободомыслие, рассказывает, какие кощунственные вопросы задавал учителям. Наконец, Аполлон Труфанов вовсе не упоминает о каких-либо признаках особого духовного устроения своего брата в детские годы, заметив лишь, что тот «рос очень живым и смышленым мальчиком, и все соседи его любили».

По словам биографа, при всей своей подвижности мальчик отличался тягой к одиночеству и больше всего любил строить из саманов (самодельных глиняных кирпичей) деревню и часами сидеть в ней без движения. Сам же он вспоминал о своих детских играх с собаками или в поле. Как и всякий выходец с Дона, он был накоротке с лошадьми, умел ездить верхом.

В пять лет юный Сергей пошел в церковно-приходскую школу, еще не умея писать. Рождественские каникулы провел за переписыванием заданного урока, крючками и палочками вместо букв. Увидев этот шедевр каллиграфии, учитель положил тетрадь в ранец мальчика и сказал ему: «Ты дурак. Иди домой и возвращайся через год». «Через год, — писал Сергей Михайлович, — я вернулся и стал лучшим учеником в классе». Крючки и палочки остались в прошлом. Аполлон рассказывал о своем брате, что «грамоте он выучился рано, любил читать книжки и развивался не по годам».

Новочеркасское духовное училище (1890–1894)

10-летнего Сергея отправили к родственникам в Новочеркасск — столицу Области Войска Донского и кафедральный город Донской епархии — для обучения в духовном училище. Перспектива прожить четыре года вдали от родного хутора пугала мальчика. «…по дороге из села в город, несколько раз, когда лошади замедляли шаг, я спрыгивал с повозки и целовал деревья и цветы и даже сельскую землю, горько плача». Сергей настолько не представлял себе, что такое город и какие в нем порядки, что послушно выполнил шуточный приказ более опытного брата — при въезде в Новочеркасск встать на колени и поцеловать воображаемую каменную женщину, которой на самом деле не было. «Только когда брат встряхнул меня, я понял эту шутку».

Сын бедных родителей, «вечно оборванный, вечно голодный», в длинном сюртуке с чужого плеча, Сергей был предметом насмешек, и не только для однокашников. Один из учителей забавлялся тем, что вызывал мальчика к столу и под общий смех устраивал осмотр костюма своего ученика, приказывая ему поворачиваться.

Неприятности ждали Сергея и при соприкосновении с внешним миром — на пароходе, которым мальчик ездил домой на каникулы. Любознательный ребенок, лазивший по пароходу, вызывал подозрения у взрослых. Раз Сергея приняли за вора и грозили выбросить в воду. «Это было самым сильным огорчением детства о. Илиодора». В другой раз мальчик, не имея на руках билета, попался самому хозяину парохода. Сергей заявил, что отдал билет брату, и тогда разгневанный господин стал водить свою жертву за ухо по всему пароходу, требуя показать, где брат. Тот, как назло, прятался от ветра под брезентом, поэтому позорное шествие под конвоем пароходовладельца продолжалось долго.

Подвергаясь разным притеснениям, Сергей стал давать отпор, что понемногу стало как бы его специальностью. По словам биографа, в училище мальчик «энергично протестовал против всего, что считал несправедливым», произносил «резкие отповеди учителям» за их «формальное, чисто чиновническое отношение» к ученикам, поэтому «был постоянным кандидатом в карцер». «Я, будучи еще ребенком, в духовном училище поднял знамя правды и человеческой справедливости, и за это начальники и товарищи плевали мне в лицо и говорили: „сумасшедший!“».

В мемуарах Сергея Михайловича его детское бунтарство распространяется и на сферу религии. Он вспоминает, как спросил учителя: «Бог есть дух. Как же Он мог говорить с небес Христу, крестившемуся в Иордане?». Вместо богословских аргументов учитель поспешил запихнуть любознательного ученика в карцер.

По свидетельству Аполлона, его брат уже в училище выделялся из числа прочих учеников ввиду как «выдающихся способностей», так и «большого влияния» на товарищей. По инициативе мальчика в училище появился собственный журнал, носивший «детский характер», где Сергей помещал свои стихотворения.

В свою очередь, и однокашники оказывали влияние на мальчика. По их примеру он начал курить, но сумел отказаться от этой привычки по просьбе тяжело заболевшего брата.

Донская духовная семинария (1894–1900)

Из училища Сергей перешел в Донскую духовную семинарию, располагавшуюся здесь же в Новочеркасске. Юноша съехал от родственников и поселился в семинарском подвале, «где и света Божьего не видно было»: «там я и зяб, и голодал».

Воспитанники семинарии не только «красили губы и пудрились», но и вообще вели далеко не благочестивый образ жизни — пили, воровали и т. д. Возвращаясь ночью из «домов с плохой репутацией», подлезали под запертые ворота, чтобы попасть в общежитие. Целомудренный Сергей наблюдал за ними с горечью. Вспоминая это время, он напишет: «…когда я сам был еще семинаристом, я много, много скорбел о том, что духовная школа обратилась в местилище нравственных нечистот».

Но Сергей к 14 годам был уже не тот наивный ребенок, который послушно целовал невидимую статую. Он не только не поддался общему развращению, но и объявил ему войну. Начал вышучивать однокашников. Коронным номером Сергея было наглядно изображать, как семинаристы ползают под воротами. «…в результате этих иллюстрированных проповедей молодые люди, ставшие мишенями моих насмешек, обычно воздерживались от греха вообще или, по крайней мере, заканчивали хвастаться этим».

Юноша обличал и учителей, что однажды едва не привело к его исключению. Инспектор семинарии, вернувшись из Петербурга, стал превозносить подобострастие синодских чиновников. «Вот там, действительно, почтение и уважение к сану. А у вас что? Одна грубость», — наставлял инспектор учеников. Сергей слушал-слушал и вдруг выпалил во всеуслышание: «Андрей Александрович, вы учите нас быть подхалимами». Когда этот невиданный случай обсуждался правлением семинарии, мнения разделились. Большинство учителей находило, что дерзкого юношу следует исключить, высказывалась даже мысль отдать его в солдаты. Некоторые, наоборот, защищали «легкомысленного» мальчика. Каким-то чудом Сергея решили оставить.

«Коротко говоря, — писал он впоследствии о своих семинарских годах, — я энергично протестовал против неподобающего поведения моих одноклассников и учителей, и это привело к тому, что меня обычно боялись». Весьма правдоподобно выглядит газетное сообщение, что в то время будущий иеромонах числился «в прогрессистах». Но протесты Сергея не затрагивали, как ранее, религиозных вопросов, напротив, были направлены против разных грехов.

В семинарии, вопреки окружающей атмосфере, глубокая религиозность юноши окрепла. Впоследствии он стыдливо уверял американских читателей, что благочестивые убеждения в него вколотили учителя. Но что можно вколотить в такого бунтаря? Он будет слушать только тех, кого уважает. Перед церковью же он глубоко благоговел.

«С пятнадцатилетнего возраста, — писал Сергей Труфанов, — я смотрел как на агента Бога не только на царя, но и на каждого монаха, священника или епископа. Каждое произносимое ими слово было для меня законом, который ни при каких обстоятельствах я не мог бы преступить. В возрасте шестнадцати или семнадцати лет моя вера была похожа на скалу, которую невозможно ни сдвинуть, ни сокрушить, ни разбить».

Именно в эти годы, к 4-му классу, у Сергея созрело главное решение его жизни — стать монахом.

Санкт-Петербургская духовная академия (1901–1905)

Законы Российской Империи разрешали мужчинам монашеский постриг не ранее 30-летнего возраста (Ст.250 Зак. сост.), а Сергей вышел из семинарии всего в 20 лет. Именно по этой причине он решил продолжить образование в Санкт-Петербургской духовной академии. По-видимому, карьера ученого монаха, обыкновенно начинавшаяся отсюда, юношу не интересовала.

Атмосфера столичной академии была гораздо благотворнее, чем в захолустной семинарии. Сергей свел знакомство с разными духовными светилами и вообще оказался в гуще церковной жизни.

«Здесь, в духовной академии, брат Илиодор очень много работал по вопросу нашей церкви, — неуклюже рассказывал Аполлон, — он интересовался философией и проводил все время в упорном труде».

Среди преподавателей выделялся молодой историк А. В. Карташов, почти ровесник Сергея, которому он запомнился как «человек с живой душой». На одной лекции он прямо назвал грех, послужившей причиной изгнания с кафедры московского митрополита Зосимы. Поговаривали, что в приватных беседах молодой доцент излагает атеистические взгляды. Однако это было исключение. Остальные преподаватели учили «согласно с тоном „Православия“».

В силу недостатков как ученика, так и системы, весь пройденный Сергеем курс духовного образования оказался поверхностным. Молодому человеку привили безукоризненную грамотность и красивый четкий почерк, но не познакомили с литературой, так что он мог иллюстрировать свои мысли в лучшем случае примерами из третьесортных пьес и газетных виршей. Ознакомившись с его сочинением, один журналист пришел к выводу, «что автор его, к стыду воспитавшей его средней и высшей духовной школы, человек крайне неразвитый, ничего не читающий настоящим образом», а другой отметил: «в сущности, о. Илиодор, несмотря на окончание курса духовной академии, — человек малообразованный, не имеющий ни философского, ни даже исторического мышления».

Зато в церковных науках Сергей преуспел, изучив Св. Писание настолько, что без подготовки смог разъяснить случайно встреченному репортеру «Биржевки», где сказано: «язык мой прильпе гортани моему». Но и здесь образование осталось поверхностным. Научив говорить «Простите» вместо «До свиданья» и «Ради Христа» вместо «Пожалуйста», учителя не привили Сергею поведение, которое должно прилагаться к этим смиренным формулам. Изучая внешнюю сторону православного вероучения, он не проникся его глубиной.

Словом, Сергея научили писать и говорить, не научив думать. Это противоречие принесет ему множество скорбей.

В академии он оставался верным своим привычкам — много учиться и громко протестовать против несправедливости. Архиеп. Антоний Волынский отмечал, что в те годы студент уже «выказывал наклонности к бунту».

Брат выражался мягче:

«Как и в семинарии, он пользовался значительным влиянием среди студентов академии и к нему весьма прислушивались.

Он отличался большой самостоятельностью в своих суждениях и у него не раз происходили недоразумения с товарищами и другими лицами, деяния которых он считал неправильными».

Ссорились, между прочим, на политической почве. Однокашники Сергея вольнодумствовали, почитывали так называемую «оконную литературу». Позже он вспоминал, как однокашник показал ему, второкурснику, картинку с изображением пирующих духовных лиц («Мы молимся за вас!») и трудящегося простонародья («А мы работаем на вас!»). Эту агитку Сергей «с негодованием отверг», заявив: «Ты с такими вещами в другой раз ко мне не обращайся; ведь ты знаешь мои убеждения; таким вещам не место в духовной школе и где бы то ни было среди христиан!..».

Неудивительно, что юный студент стяжал в академии славу «идиота и маниака».

Впрочем, кроме подобных случаев он ни в чем не проявлял свой нрав, поэтому за пределами ближайшего круга считался «скромным, тихим, даже застенчивым студентом».

Мечта стать монахом все более укреплялась, особенно после одного случая. К очередному царскому дню (14.XI.1901) Сергею достался билет в Александринский театр на бесплатный спектакль для воспитанников столичных учебных заведений. Играли комедию Шекспира «Много шуму из ничего», где фигурировал католический монах отец Франциск. Выставление монаха в комическом виде возмутило юношу. Он кое-как досидел до конца первого акта и ушел.

С тех пор Сергей «добровольно стал жить монашеской жизнью», «похудел и пожелтел от усиленного поста». В духовном подвиге, как и в других предметах, он меры не знал. «Будучи в академии, я захотел быть святым, впал в прелесть и так истощил свой организм постничеством, что до сих пор не могу восстановить его, хотя это и необходимо для моего пастырского и проповеднического служения», — вспоминал он в 1910 г..

Ради большей аскезы Сергей два месяца держался без сна. Вскоре начались видения. «Я видел Христа. Я видел злых духов, которые схватили меня за волосы и поволокли меня, крича: „Ты не сбежишь от нас! Ты не сбежишь от нас!“. И я видел чудовищ с огромными железными вилами, которые кричали: „Ты наш! Ты наш!“».

Продолжать этот путь без духовного руководителя было опасно, но найти его в столице оказалось нелегко. Сергей начал поиски в ближайшем монастыре — Александро-Невской лавре. Один монах, к которому обратился юноша, оказался дряхлым стариком, другой, «упитанный» обитатель богато обставленной кельи, улыбнулся на расспросы Сергея «крайне циничной улыбкой». Лавра разочаровала.

Наконец руководитель нашелся в самой академии. Духовным отцом юноши стал инспектор и будущий ректор академии архимандрит Феофан (Быстров), незаурядная личность, «истинный аскет». О. Феофан был всего на 6 лет старше своего подопечного, только недавно прошел той же дорогой и хорошо его понимал. «Я был его любимым учеником, его протеже, — писал Сергей Труфанов о своем духовнике. — Он выделял меня и упорно вел меня к путям света, видя во мне будущий столп Православия». В свою очередь, юноша «с жадностью» ловил «каждое слово своего учителя» и «приготовителя к монашеской жизни». Спустя годы повзрослевший ученик охарактеризует роль своего наставника так: «Он мой старец и духовный отец». Они были очень близки.

Другим наставником стал о. Иоанн Кронштадтский. Выслушав Сергея и узнав, что он горит желанием служить народу, великий пастырь благословил юношу, погладил его по голове, поддержал деньгами для раздачи беднякам и советом. С тех пор Сергей «очень часто ездил в Кронштадт к дорогому батюшке Иоанну Кронштадтскому». В начале 1902 г. даже привез оттуда в академию блаженного Митю — «Божия человека» Дмитрия Попова.

В 1903 г. Сергей вместе с товарищем поехал в Саров — вероятно, на торжество прославления преподобного Серафима (19.VII). По дороге с юношей случилась любопытная история. Увидев, как бедняки садятся в вагоны, в которых впору перевозить скот, Сергей возгорелся желанием ехать таким же образом, добился, чтобы поставили лестницу, и кое-как вскарабкался. Последовавший этому примеру спутник разбил себе переносицу.

Именно после поездки в Саров мечта Сергея о монашестве наконец осуществилась. Постриги студентов духовных академий допускались ранее установленного законом 30-летнего возраста. Сергей обратился к ректору еще в конце первого курса, но получил отказ. Теперь, когда юноша учился на третьем курсе, согласие наконец было дано.

Родители Сергея, его однокашники и даже блаженный Митя высказались против пострига, причем «Божий человек» пояснил свой совет так: «если ты это сделаешь, ты все равно женишься. Это было открыто мне Богом». Сергей запомнил зловещие слова и берегся от искушений как мог. «…в течение моей десятилетней жизни монахом пророчество блаженного Мити висело над моей головой, как дамоклов меч». Увы, в конце концов этот меч обрушился. Недаром Митю считали прозорливым!

Постриг был совершен 29.XI.1903 ректором академии епископом Сергием (Страгородским) с наречением в честь мученика Илиодора Магидского (память 19 ноября). Дословно это имя означает «дар солнца». Потом о. Илиодор, рассказывая пастве о своем небесном покровителе, с жаром будет упирать на следующий эпизод из его жития: во время мучений св. Илиодор воззвал к небу: «Господи Иисусе Христе Боже, спаси меня», на что свыше прозвучал ответ: «не бойся, Илиодор, Я с тобой».

Новопостриженному иноку было 23 года. Аскеза, посты, молитвы продолжались. Поскольку крепчайшему достается больший искус, юного монаха преследовали фантастические бесовские страхования — то цыганенок, плящущий перед ним на перроне, то три великана с дубинами, кричащие: «Мы тебе покажем! Мы тебе покажем!». Это не были галлюцинации: их видел не только сам о. Илиодор, но и кто-нибудь из его спутников.

Молодой подвижник даже приобрел некоторую славу: в 1911 г. Л. А. Тихомиров писал: «Насколько помню, о. Илиодор был еще немного лет назад известен как очень благочестивый, скромный и тихий студент Духовной академии». В 1911 г. после целой череды скандальных историй в эти слова было трудно поверить.

Впрочем, следует понимать, что при всем своем мистицизме юноша вступил на путь не монастырского, а ученого монашества, путь, предопределенный поступлением в академию. Сам «приготовитель к монашеской жизни» о. Феофан — это выпускник академии, оставленный при ней и ни дня не живший в монастыре. Ученое монашество представляло собой церковную элиту, «монашествующую аристократию», занимавшуюся не столько духовными подвигами, сколько административными делами.

Многочисленные недруги о. Илиодора, упрекавшие его в неподобающей монаху вольности, упускали из виду, что имеют дело не с обитателем монастыря. Нельзя требовать от представителя ученого монашества качеств, присущих монастырским монахам.

И до, и после расстрижения Илиодор-Сергей Труфанов всегда объяснял свое решение принять монашество сугубо практическими мотивами.

«Я хотел усердно работать, и еще я хотел на всю жизнь остаться один без семьи, чтобы быть свободным, как орел, чьему полету ничто не препятствует.

Для достижения этой цели мне было необходимо стать монахом, отдалить себя от мира и сжечь за собой корабли».

«Я знал, что другое положение свяжет меня по рукам и по ногам, заставит меня молчать, когда нужно говорить и писать правду. Монашество меня сделало свободным. В монашестве, в моем одиночестве я никого не знаю, кроме Бога, а остальных я признаю настолько, насколько они знают Бога, слушают Его, повинуются Ему».

Постриг дал право на бесстрашие. О. Илиодор любил повторять, что, «как монах, он, кроме Бога, не боится никого». «Я монах и смерти мне ни с какой стороны бояться не приходится»; «Я ничего и никого не боюсь!..».

Свобода от страха — вот что привлекало юного монаха в этом звании. Позже он скажет про одного своего собрата, что тот «поступил в монахи ради свободы, ради свободы духовной, ради свободы духа».

Это особое состояние он предполагал использовать для «самоотверженного служения истине и ближним». Особенно часто о. Илиодором повторялся первый мотив — «послужить правде». «И в монахи-то я пошел только ради правды»; «Ради правды я отказался от всего и пошел в монахи, чтобы свободно говорить людям святую истину»; «Пошел в монахи исключительно бороться, бороться за Правду Христову самым решительным образом».

Словом, на первое место выдвигалась не идеология монашества, как то было бы в монастыре, а внешняя форма, дающая чисто практические преимущества, пусть и для благородной цели. Видя себя общественным деятелем, юноша именно для этой деятельности постригся в монахи. По-видимому, мистически настроенный Сергей принял свое решение очень трезво.

Впоследствии о. Илиодор открыто заявил: «К созерцательной иноческой жизни я не способен, не искал ее. Когда я шел в монахи, я искал боевой монашеской жизни. Это мое призвание, это моя истинная жизнь». Заточенный во Флорищевой пустыни, он возопил: «Я не монах! Я — пастырь, вот я кто!». Когда его водворяли в какую-нибудь слишком пустынную обитель, у него всегда начиналась, так сказать, духовная клаустрофобия.

Двойственность положения о. Илиодора отразилась в его отношении к данным при постриге обетам целомудрия, нестяжания и послушания. «В течение всего периода моей монашеской жизни я выполнял первые два обета самым строгим образом, и это дало мне духовную силу, с помощью которой я влиял на всех тех, кто соприкоснулся со мной. Не зная женщин, я смог духовно подчинить как мужчин, так и женщин. Я был совершенно бескорыстен, и это разоружало даже моих злейших врагов. Что касается третьего обета, то есть послушания, я сохранил также и его, но не таким образом, который нравился моим начальникам. Я сохранил его по-своему. Я повиновался тем, кто следовал по стопам Бога; ибо мое стремление состояло в том, чтобы служить не людям, а Богу и Его истине. Я не признавал никаких человеческих властей». Ранее он уточнил эту мысль: «Правда, я — непослушный монах, но начальству ослушание я оказывал в убеждении, по Слову Божию, что Бога нужно слушать больше, чем людей». В этих цитатах — все монашеское кредо о. Илиодора, смотревшего на духовный подвиг как на средство достижения земных целей и не желавшего никого слушаться.

Через неделю после пострига юный монах был рукоположен в иеродьякона (6.XII.1903), а в конце четвертого курса — в иеромонаха (25.III.1905). Таким образом, диаконская хиротония совершилась в день Ангела царствующего Государя, а иерейская — в праздник Благовещения, совпадавший с годовщиной основания царицынского монастырского подворья, о котором о. Илиодор еще пока ничего не знал. 16.V.1905 он был награжден набедренником, которому суждено было остаться его единственной иерархической наградой. Впрочем, он их «и не искал».

Апологетическая биография о. Илиодора уверяет, что в академии он «не особенно хорошо учился». Это противоречит не только свидетельству Аполлона, что брат «проводил все время в упорном труде», но и итогам обучения. О. Илиодор окончил академию по первому разряду, получив степень кандидата-магистранта. Она присваивалась тем, кто показал отличные успехи за весь 4-летний курс и представил сочинение, признанное Советом академии удовлетворительным для получения степени магистра. Впрочем, таких лиц в Петербургской академии бывало по полкурса.

Кандидатское сочинение о. Илиодора, посвященное взглядам святителя Игнатия (Брянчанинова), тогда же было напечатано. Можно было представить эту работу для получения степени магистра, но научная карьера не привлекала о. Илиодора.

По-видимому, аскетические подвиги подорвали здоровье молодого монаха уже на студенческой скамье, хотя потом о. Илиодор будет уверять, что оно разрушено переводами с место на место. По ночам юношу мучила изжога, вызывавшая кашель и бессонницу. В 1904 г. он ездил в Самару лечиться кумысом. Но болезнь прошла только в Ярославле — то ли, как думал о. Илиодор, ввиду вступления на путь народного и общественного служения, то ли после смены климата и рациона.

На третьем курсе о. Илиодор попал в академическую больницу почти на восемь недель из-за кишечной простуды. Этот период оказался для новопостриженного монаха очень важным, поскольку тут же в больнице, по недостатку мест в общежитии, жил о. Георгий Гапон. Они подружились.

Овдовевший священник, десятью годами старший о. Илиодора, учился в академии курсом раньше его и оказал на юношу большое влияние. «В своих беседах со мной в больнице о. Гапон часто подчеркивал необходимость того, чтобы церковь знакомилась с проблемами народа». О. Илиодор перенял у нового друга не только страсть к миссионерской работе, но, вероятно, и представление о долге церкви возглавлять разнообразные народные движения. О. Георгий попытался втянуть юношу и в откровенно политическую деятельность, пригласив его в гости к каким-то «стоящим» друзьям, которые что-то «собирались сделать для отечества». На свое счастье, о. Илиодор решил, что монаху не подобает посещать мирских людей, и это благочестивое рассуждение спасло его от опасных знакомств.

Он понял Гапона только после рокового шествия рабочих к Зимнему дворцу. За этот поступок о. Илиодор, не жалея красок, называл своего бывшего друга «беззаконным, сребролюбивым, блудливым Иудой». «Народ все время оставался неподкупным всеми мерами мнимых благодетелей, и вот Гапон нашел в душе его струну верную; ударил по ней, и народ отозвался на его призыв! Он знал народную религиозность и поэтому поднял хоругви и крест. И народ пошел за своими святынями, не подозревая того, что ими замаскировано преступное дело; пошел и… пришел к пропасти погибельной; теперь он проклинает своего предателя!».

Вот вам и дружба! Часто, очень часто о. Илиодор будет разочаровываться в своих самых близких друзьях, мгновенно переходя от любви к ненависти и начиная яростно бранить тех, кого только что восхвалял.

Так произойдет и с Григорием Распутиным, с которым юноша тоже познакомился в стенах академии. Он слышал о «великом пророке, прозорливом муже, чудотворце и подвижнике» от своих однокашников, а также от о. Феофана, который вскоре и познакомил своего ученика с «отцом Григорием из Сибири». Шапочное знакомство не предвещало той большой беды, к которой в конце концов привело.

— Ты круто молишься, — проницательно сказал Григорий стоявшему на молитве о. Илиодору.

— А что?

— Так.

В студенческие годы юношу привлекали два рода служения — миссионерское и социальное. Аполлон Труфанов упоминал о миссионерской школе, устроенной в академии по предложению его брата. Больше всего о. Илиодор сопереживал петербургской бедноте: «мне страшно хотелось чем-либо помочь нуждающимся — этим босякам, отвергнутым обществом и погрязшим в пороках».

В качестве студента академии юноша стал ходить по богатым домам, собирая пожертвования для бедняков; «некоторые помогали, а некоторые отказывали». О своем горьком опыте на этом поприще он потом рассказывал пастве. Не умея правильно распорядиться собранными средствами, молодой человек часто попадал впросак, тем более что опытным столичным бродягам не составляло труда обмануть наивного студента.

Как и его однокашники, о. Илиодор ходил с проповедями по площадям и ночлежным домам. «Помогал я как мог деньгами и словом. Некоторые слушали меня и исправлялись, и я покупал им билеты, отправлял их на родину из той вонючей столичной тины».

Когда он оказался в больнице, некоторые слушатели стали приходить его проведать — кто из признательности, а кто для наживы. «Вот приходит однажды один хулиган, дает просфорку и говорит, что он за меня Богу в церкви молился. Я принял просфорку. Тогда мой приятель попросил у меня десять копеек. Я дал. Что же оказывается? Хулиган эту просфорку получил у паперти церковной как милостыню от богомольцев, продал мне ее за десять копеек, а показал вид, что все это он сделал по любви своей ко мне».

Вращаясь среди всех кругов общества сверху донизу, о. Илиодор оставался все тем же прямолинейным правдорубом. Однажды, вскоре после рукоположения во иеромонаха, его послали освящать лазаретную церковь. Ее попечительницей состояла некая знатная дама с «какой-то двухэтажной» фамилией. Вероятно, это была баронесса В. И. Икскуль фон Гильденбанд (1850–1928), а храм, о котором идет речь, — церковь св. равноапостольной Марии Магдалины при Общине сестер милосердия имени ген. М. П. фон Кауфмана (Фонтанка, 148). Когда освящение совершилось, дама приказала находившемуся тут солдату внести столик в алтарь через Царские врата. На возражения о. Илиодора против такого кощунства она обиделась. «Извините, баронесса, — ответил молодой священник даме, годившейся ему в матери, а то и в бабушки, — я кланяться перед вами не намерен».

Летом 1905 г., окончив академию, о. Илиодор не поехал домой, а остался в Александро-Невской лавре в ожидании места. Как и в студенческие годы, он ходил по столице с проповедями, пока один случай не пресек эти упражнения в гомилетике. Возвращаясь в монастырь после очередного посещения ночлежного дома, о. Илиодор был остановлен пьяным рабочим, который стал выкрикивать угрозы по адресу священников. Рядом стояли его товарищи, тоже в подпитии. Дело приняло опасный оборот. Тогда о. Илиодор объяснил всей честной компании, что не может и не имеет права защищаться от нападения. После этого один из рабочих отодвинул своего красноречивого друга, давая священнику возможность пройти.

Таким образом, о. Илиодору пришлось самому выслушать проповедь бедняков и посмотреть на жизнь их глазами. Эта необычная точка зрения так его заинтересовала, что он вернулся в ночлежные дома уже одетый в мирское платье. Изучая положение под видом мирянина, о. Илиодор понял, что его страна изнемогает от социальных недугов.

Потрясенный своими открытиями, он погрузился в глубокое молитвенное раздумье. «Я молил Бога просветить меня, указать мне путь к счастью и процветанию русского народа». Казалось, что именно духовенство должно повести паству по этому пути. «Россия нуждалась в революции, но революции, проведенной во имя Бога; да даже и во имя царя — революции против слабого дворянства, жестокой полиции, продажного суда».

Однажды вечером о. Феофан, зайдя в келью своего ученика, застал его в исступленной молитве «перед импровизированным алтарем». О. Илиодор заметил гостя лишь тогда, когда закончил свою «службу». Что это было? Во всяком случае, о. Феофан заключил, что его подопечный болен, и, положив руку ему на плечо, ласково попросил поехать на отдых в Сергиеву пустынь.

Здесь о. Илиодора ждали новые открытия. Сергиева пустынь граничит со Стрельной — дачным поселком аристократии. Поэтому насельники этого «самого аристократического монастыря в России» были в курсе всех придворных сплетен вплоть до самых грязных. «Переулок, по которому мы идем, — рассказывал о. Илиодору иеродьякон Авраам, — иногда в шутку называется „Морганатический переулок“, потому что почти все его дома принадлежат морганатическим женам и любовницам русской царской фамилии».

За одно лето о. Илиодор из наивного юноши, сорившего пожертвованными деньгами у стен академии, превратился в проницательного пастыря, знающего всему цену. Месяцы, проведенные в Петербурге после академического курса, подготовили молодого иеромонаха к его будущему служению едва ли не лучше, чем предыдущие четыре года.

Характеристика

Наружность

О. Илиодор приступил к своему служению, будучи без малого 25 лет от роду. Самая активная политическая деятельность иеромонаха пришлась на ближайшие годы. Пожалуй, многих бед удалось бы избежать, если бы его более зрелые оппоненты делали скидку на его возраст.

Сам же о. Илиодор считал свою юность преимуществом перед противниками. Полемизируя с митрополитом Антонием (Вадковским), 26-летний иеромонах писал: «Мне кажется, — быть может, я в том и ошибаюсь, — самая моя молодость есть ручательство того, что я знаю чистое учение Христа, я действую согласно с этим учением в том именно, в чем обвиняют меня судьи и что, по мнению митрополита, происходит от моей молодости и неопытности. Дело в том, что я ведь человек свежий; меня не заела среда; я понимаю учение Христа, каковым оно является в святом Евангелии, а владыка митрополит имеет учение Христа, перешедшее, если так можно выразиться, чрез всю жизненную грязь…».

Однако через шесть лет Сергей Труфанов с сожалением признает, что по молодости «зарвался».

Казался он моложе своих лет. Его описывали как «почти юношу, с нежным красивым, женственным лицом, но с могучей волей». Словесные портреты 30-летнего о. Илиодора ничем не отличаются от более ранних: «несмотря на все пережитые невзгоды и неурядицы это по внешнему виду все тот же бурнопламенный и неутомимый юноша-монах».

Юношеский облик, долго его не покидавший, дал недругам повод для насмешек: «С внешней стороны Илиодор производит весьма оригинальное впечатление. Он моложав до крайности, кажется совсем мальчуганом, на которого невзначай надели монашеский подрясник и клобук и пустили гулять по свету без няньки».

Его наружность современники обычно определяли как «приятную», с «русским лицом», которое, по выражению одного почитателя, было «полно духовной красоты».

Правда, одному репортеру показалось, что красота эта — не природная, а создана монашеским одеянием о. Илиодора: «Без клобука его лицо плоско и неинтеллигентно. Клобук, скрывающий лоб, дает иеромонаху некоторую тонкость очертаний и уничтожает странное впечатление карандашной обрисовки его маленьких рысьих глаз». Однако через шесть лет отсутствие клобука не помешало другому репортеру восхищаться «мужественной красотой» повзрослевшего Сергея Труфанова.

Когда некий «Н. Р.» в московской «Новой земле» назвал о. Илиодора некрасивым, тот равнодушно ответил: «Все это может быть и истинно, но разве для проповеди правды Христовой нужна красота?».

Даже недруг иеромонаха Стремоухов проговорился, что он был «довольно благообразным», но сразу спохватился и прибавил: «совершенно незначительной внешности».

«Маленькие» и «далеко расставленные» глаза о. Илиодора казались кому-то «рысьими», кому-то «почти китайскими», однако больше запоминалось их выражение. «Но что особенно выделяется в нем, так это его глаза — жгуче-черные, блестящие. Взгляд их, в молчаливом состоянии, — созерцательный, самоуглубленный, с поволокой, и блестящий, когда говорит». Герасимову тоже запомнились «блестящие глаза». В других словесных портретах они «необыкновенно вдохновенные», «горевшие, безумные», «необыкновенно острые, пронизывающие», «безумные пристальные»; отмечали также «быстрый и проникновенный взгляд».

Лицо иеромонаха обрамляли небольшая бородка и «роскошные, вьющиеся волосы», привлекающие внимание на всех его фотографиях с отроческих лет и до старости. Необходимость следить за такой пышной шевелюрой его удручала: «я также очень тягощусь тем, что приходится причесываться, и жду с нетерпением, когда вылезут у меня волосы и я брошу навсегда расческу».

О росте о. Илиодора сведения противоречивы. Кому-то он казался высоким, кому-то — среднего роста. О. Саввинский и вовсе в этом вопросе запутался: «Росту О. Илиодор выше среднего, а стройность стана и вообще, пропорциональность его сложения, гибкость — производят впечатление, что он выше среднего роста». Один американский репортер писал о 6 футах, то есть 183 см. Однако по известному снимку, запечатлевшему стоящих Заикина, Распутина и о. Илиодора, видно, что последний гораздо ниже борца, имевшего рост 186 см.

Фигуру иеромонаха описывали как «нервную и подвижную». «О своем оригинальном костюме он поминутно забывает, а молодая кровь играет, жизнь вертит его, горячит и делает его таким же подвижным, как играющий в бабки приготовишка».

Строгий пост и вообще аскеза, которой неукоснительно держался о. Илиодор, отразились на его наружности. Он утверждал, что в нем «всего три пуда» весу. Его описывали как «худощавого», «худого, кожа да кости», «с подвижническим, истомленным, бледным лицом». «Отец Илиодор производит сильное впечатление своим внешним видом монаха-аскета. Но когда он говорит, это впечатление усиливается», — говорил некий чиновник.

Обычная его беседа не слишком отличалась от его проповедей. Герасимов вспоминал о «горячей речи» иеромонаха: «В разговоре он все время сбивался на тон оратора, пересыпая свою речь цитатами из Священного Писания».

Как и в проповедях, в жизни о. Илиодор говорил «крикливо», что рождало бесчисленные недоразумения со случайными встречными, недоумевавшими, почему он на них кричит.

«Волнуясь, — писал С. Кондурушкин, — он кричит нервным голосом с металлическими нотами, делает сдержанные, обнимающие, как бы что-то вбирающие в самого себя жесты. И вдруг засмеется заразительно, ласково, совсем по-детски. Я думаю, смехом-то лично он более всего к себе располагает».

Тот же автор упоминал о «неожиданно детской, застенчивой улыбке» иеромонаха, и она действительно подкупала, по словам о. Саввинского: «Улыбка его, а улыбается он часто, невольно располагает к себе».

Прихожане говорили, что о. Илиодор «всегда смеется, всегда веселый», а позже Труфанова характеризовали как «большую часть времени смеющегося».

Его проповеди и речи щедро сдабривались остротами, да и в жизни он, не совсем еще расставшись с детством, был горазд на шутки. То полицию разыграет, то репортеров, то сыграет с певчими в прятки, то затеет между прихожанами сражение арбузными корками.

Наружность иеромонаха настолько не соответствовала созданному газетами образу ярого погромщика и скандалиста, что личное знакомство с ним приносило удивление.

«Я ожидал встретить экзальтированного монаха, вероятно, несколько озлобленного, должно быть очень нетерпимого, с мрачным огнем в глазах и гневной речью. Ничуть не бывало: предо мной оказался совсем еще молодой человек лет около тридцати, в простой рясе, с золотым крестом на груди и значком духовной академии у ворота. Приятное и открытое русское лицо, обрамленное небольшой бородкой, ласковая, какая-то детская улыбка и по-настоящему детские наивные зеленоватые глаза, речь быстрая, превосходного русского чекана, — вот каким оказался на самом деле непримиримый проповедник, про которого ходило столько вздорных слухов».

О. Илиодор подшучивал над впечатлениями своих новых знакомых: «Я чай, думали вы махину встретить, страшилище саженное?».

Болезненность и неутомимость

О. Илиодор отличался слабым здоровьем. Желудок, испорченный чрезмерным постничеством, так и остался больным, заставляя своего хозяина пить по две рюмки вина «Сан-Рафаэль» в день «стомаха ради», по слову апостола Павла.

Долгие проповеди для многотысячной аудитории принесли о. Илиодору еще одну хроническую болезнь — катар гортани (ларингит). Например, 23.VIII.1911 иеромонах не смог провести беседу с народом, сославшись на боль в горле.

Болезнь обострялась от сырости и табачного дыма. По этой причине иеромонах не выносил курящих и курения, хотя смолоду сам был не чужд этой привычке. «Отвращение к табаку и табачному дыму доходит теперь у него до болезненности, — писал биограф. — Он свободно переносит пыль, какую угодно духоту и вонь, но малейший запах табачного дыма причиняет ему сущую муку».

Подводя итоги своему служению, о. Илиодор, между прочим, отметил, что «расшатал только здоровье свое, истрепал нервы, испортил кровь, надорвал грудь и сердце».

Тем не менее, этот «очень болезненный юноша», как называл его преосв. Антоний, поражал паству своей неутомимостью. «Летом в процессиях приходится часто с ним ходить, — дополнил Косицын. — Жара, пыль, еле дышишь… Мы все — на вид куда крепче его, измотаемся вконец, с ног валимся, а он бежит, поет и хоть бы что… Сапоги у него на толстых подошвах, с гвоздиками, тяжеленные, а он их будто и не замечает…».

Порой казалось, что он не нуждается ни в отдыхе, ни в пище. «К нему по справедливости можно применить евангельское изречение, что он не от мира сего и пища телесная не составляет для него насущной потребности — у него есть духовная». Однажды он провел народное собрание прямо после Литургии, не заходя в келию: «Я вот забыл о том, что у меня есть живот, что ему надо хлеба, воды, я плюнул на свой живот». В некоторые дни «он буквально был неразлучен с народом, без сна, без пищи».

«Напряженное состояние вождя — его стихия; не делать он не может», — восхищался И. Ламакин.

Впрочем, о. Илиодор сознавал, что в конце концов его организм не выдержит перенапряжения. «Вот еще лет десять поработаю, а там — на покой: больше не хватит, сгорю», — говорил он в 1911 г.

Манера речи

С первых же публичных выступлений получивший известность как выдающийся проповедник, о. Илиодор обладал уникальным ораторским дарованием.

Он говорил со слушателями на их языке, который одновременно был и его родным языком, языком прямолинейного и бесхитростного донского казака. Это чувствовалось даже в выговоре, характерном малороссийском акценте: фрикативное «г», «у» вместо «в» («узяли», «у Царицын»), «хв» вместо «ф» («доктор Хвилимонов»).

Речь выдавала в нем человека, выросшего в деревне. Нередко он заимствовал образы из крестьянского быта: кабан, напавший на брошенного нянькой младенца, свинья, открывающая носом дверь хлева, другая свинья, залезшая в огород рыть капусту, чучело, распугавшее ворон и воробьев, и т. д.

О. Илиодор говорил так, как говорили на его хуторе, с соответствующей лексикой: «Смотрите: давно уже мы послали гласным московской думы телеграмму, а они до сих пор не могут очухаться: здоровую мы задали им толкоушину, а теперь дадим и пинка в спину!». От сложных терминов он сознательно отказался, нарочно избегая «употребления не только иностранных слов, но и литературных, мало употребляемых в обыденных разговорах».

О. Илиодор был воплощением человека, который, что называется, за словом в карман не лезет. Язык иеромонаха был удивительно меток. Насолившего ему городского голову о. Илиодор назвал «головой без мозгов», о владельце пароходства заметил, что он не поплывет на тот свет на своих пароходах, просил у благодетелей денег на борьбу с наследием гр. Л. Н. Толстого, поясняя, что «сожжет его учение, но не хватает дров», и т. д.

Обладая недюжинным сатирическим талантом, проповедник щедро сдабривал свои речи остротами. Когда однажды в заседании городской думы читали газетный отчет о его речи, гласные и публика не могли удержаться от смеха. «Речи иеромонаха очень выигрывали в своей трагикомической стороне при чтении в такой торжественной обстановке».

При этом многие шуточки о. Илиодора поражают своей низкопробностью. Например, прервавший проповедь паровозный свисток был уподоблен крику «жида», а связь между русской интеллигенцией и евреями оратор характеризовал так: «русские дураки ухватились за жидовские хвосты и стали их нюхать, от хвостов несет чесноком, и им кажется, что пахнет конфектой». А вот другая псевдополитическая острота: «Вот у графа Витте был недостаток, он был курносый. Граф отправился за границу и сделал себе нос и таким образом стал с носом». Эти сомнительные цветы красноречия порядком веселили невзыскательную илиодоровскую аудиторию, одновременно повергая интеллигенцию в глубокий шок.

Не только слова, но и мысли проповедника были понятны самому темному слушателю. Вот, например, как о. Илиодор рассказывал о нанятом им землекопе-лодыре: «один бок себе почешет, другой бок почешет, затем посмотрит на меня, — а я нарочно от него отвернусь, будто не вижу, — и пойдет себе по-над стенкой куда-нибудь с глаз подальше».

А вот как он говорил о пороках, развившихся среди царицынцев в его отсутствие: «Слыхал я тоже, что после моего перевода в Новосиль и отъезда отсюда многие из вас перепились с горя и стали пьянствовать. Ведь известно, что русский человек пьет и с горя, и с радости. Так вот вы стали пить с горя, а Филимонов, Федоров, Максимов и другие перепились с радости, что меня убрали отсюда. Очень жаль, что я не могу поехать теперь в город и сам посмотреть. Должно быть, по городу много теперь шатается и валяется пьяных».

Доходчива была и внешняя сторона речи о. Илиодора.

Без каких-либо технических приспособлений, силами исключительно своих легких, он запросто мог произнести речь для 10 тысяч человек так, что каждый из них отчетливо слышал его слова. «…голос у него тонкий, да резкий, так вот наскрозь и пронизывает. Поет, говорит так, что где бы кто ни стоял — всем слышно», — отмечали прихожане. Они также говорили, что «его услышишь и поймешь за три версты». Ценой этого громогласия были мучившие проповедника хронические болезни дыхательных путей.

Второй и главной особенностью публичных выступлений о. Илиодора была их необычайная страстность, порой на грани истерики.

«В нем чувствуется что-то больное, — писал публицист, слушавший его в Туле. — Не речь, а какой-то сплошной крик с болезненными взвизгиваниями, сильно действующими на нервы.

Когда слушаешь Илиодора, то все время не покидает впечатление:

Вот-вот он оборвется, упадет, приедет карета скорой помощи и увезет его в больницу…».

Другой публицист слушал его в Царицыне: «Но вот наступает проповедь. Илиодор сразу становится неузнаваем. Что с ним случилось? Из спокойного, даже величавого монаха он мигом превращается в какой-то без нужды обнаженный нерв, взвизгивающий и невыносимо кричащий…».

Третий — в Саратове: «Крикливые, истерические возгласы, „крылатые“ фразы, размахиванье руками и чисто уличные выражения…».

Более лояльные к иеромонаху публицисты выражались осторожнее: «…звонкий голос о. Илиодора от напряжения из альта превращается в дискант, что очень неприятно звучит». «Когда о. Илиодор говорит, он сильно увлекается. Вся его речь горячая и порывистая, также порывистая жестикуляция, свидетельствуют о нервном возбуждении оратора».

Однако именно возбуждение позволяло иеромонаху безраздельно владеть вниманием слушателей. Его чувства мгновенно передавались толпе, магнетизировали ее.

К этим чертам следует прибавить особую скорость речи: «он слишком торопится — от этого иногда как-то проглатывает целые слоги и слова, и зачастую правильно начатая фраза к концу теряет смысл, мысль обрывается — и для слушателей значение ея остается темным».

Важной особенностью речей иеромонаха была жестикуляция. Он то простирал руки вперед, то топал ногами, то стучал посохом.

Обладая несомненными сценическими задатками, о. Илиодор умело вплетал в свои речи элементы диалога с аудиторией. Особенно он любил спрашивать слушателей: «Верно я говорю?», «Правду я говорю?», получая в ответ неизменное подтверждение. Этот нехитрый прием поддерживал их внимание.

Порой иеромонах шел дальше, развивая более сложные диалоги или изображая в лицах какие-то события. Например, беседуя с паствой о цирковом деятеле Никитине, о. Илиодор, к веселью слушателей, показал, как тот «кнутом коней гонял по цирку и при этом посвистывал».

Равнодушная к подобным приемам интеллигенция приняла его проповеди холодно.

«Речи его производили на меня слабое впечатление, — писал И. Ламакин. — Я чувствовал, что в любом из наших собраний, светском или духовном, он будет чужд и вызовет чувство если не враждебности, то досады».

«…его проповедь обычная, „ни горячая, ни холодная“, — вторил ему А. С. Панкратов. — Семинарская пропись гомилетики. Много на Руси есть безвестных священников, которых простое, но искреннее чувство выливается в проникновенных словах. Как ничтожен вечно шумящий бесталанный монах по сравнению с этими безвестными людьми!

Признаюсь, я был разочарован».

«Говорит он сплошь и рядом нелепости», — отмечал П. Г. Булгаков.

Даже сочувствующий публицист признавал: «Как проповедник, о. Илиодор не удовлетворяет вполне».

Интеллигенция слишком хорошо видела технические недостатки его проповедей. Например, гр. Татищев отмечал «туманность и обычную бессвязность его речи», а А. Королев писал: «Манера говорить у о. Илиодора удивительно своеобразная: проповедь его не связана решительно никакими правилами риторики и стилистики, говорит он от сердца, поэтому часто и перескакивает с одной мысли на другую, повторяется».

Но все это ему простилось бы, проповедуй он что-нибудь во вкусе прогрессивных кругов. Отец же Илиодор отстаивал православие и самодержавие, поэтому не мог бы иметь успеха среди интеллигенции, даже если бы строил свои выступления по математически выверенным схемам.

По той же причине правый публицист вполне одобрил его проповедь со всеми присущими ей недостатками: «в общем, речь его производит и на меня, слышавшего многих знаменитых проповедников и ораторов, удивительно сильное, неотразимое впечатление».

Отвечая всем недовольным разом, о. Илиодор сказал: «Газетные сотрудники и критики осуждают меня за то, что я не так говорю, не так стою, не так руками машу и т. д. Но послушайте вы, сотрудники, критики и шантрапа. Прежде чем осуждать меня, становитесь на мое место и проповедуйте, я вас с удовольствием буду слушать и тогда я посмотрю, как вы будете стоять, махать руками и говорить. Я уверен, что вы скажете так же, как сказал доктор Филимонов во время открытия памятника Гоголю; тогда он вышел на возвышенное место, болтнул два слова, высунул язык, погладил рукой по голове и ушел, а на другой [день] напечатали в газетах, что у Филимонова болела голова и он не мог говорить; так и вы бы сказали, как сказал Филимонов, но я сколько не проповедую, ни разу не высовывал язык, не гладил рукой по голове и не говорил, что у меня болит голова, а между тем я проповедовал во многих городах».

Настоящую же аудиторию о. Илиодора составляли крестьяне и мещане, на которых его приемы производили неотразимое впечатление. Проповедуемые же иеромонахом истины были у них в крови. По этим двум причинам он имел колоссальный успех в народе. Люди, подчас приехавшие издалека, утомленные, готовы были часами слушать речи о. Илиодора. Лишь исключительный интерес слушателей мог создать ту тишину, в которой каждое его слово слышали тысячи.

«Говорит о. Илиодор заразительно и слушателей увлекает до самозабвения», — отмечал репортер «Царицынского вестника» Е. В. Половинкин, по долгу службы не пропускавший ни одной проповеди.

«…на необразованную массу речи его, произносимые страстно и с ораторскими приемами, в доступной форме для простых слушателей, производят огромное впечатление», — отмечал прокурор Саратовской судебной палаты.

О. Илиодор был оратором лишь для простонародья и вполне удовлетворялся этим званием.

Характер

Сам себя о. Илиодор определял так: «Я донской казак по плоти, а по духу верный воин Христов». «Казацкая кровь» говорила в нем всегда. Его называли «страстным», «пламенным и бурным», «пылким», «великим ревнителем православной веры», в шутку даже «смиренно-боевым», а с неприязнью — «диким», отмечали «несокрушимость, мощь его духа», «необычайную силу духа», «горячий темперамент».

«Он, как бешеный конь, летит вперед… Ничего не видит… Для него нет препятствий…», — с горечью говорил о своем друге Григорий Распутин.

Лучше всего к характеру иеромонаха подходит образ огня. «…горю непреодолимым желанием послужить православной вере, Самодержавному Государю и многострадальной родине», — говорил о. Илиодор. «Он не живет, а горит, горит везде», — писала С. Смирнова, а враждебная газета как-то назвала его «человеком, сгорающим, не сгорая».

Подобный образ неоднократно использовал еп. Гермоген, которого «горящий» дух о. Илиодора приводил в восхищение. «…не нам, иерархам, гасить в молодом проповеднике эту Божию искру, эту святую ревность о Господе». «Этот инок — живой укор всем нам, пастырям церкви, — говорил преосвященный Гермоген. — Ведь мы так же должны были бы гореть духом, ревновать о пользе церкви ревностью Илииною. А мы…».

«…это душа не нашего дряблого времени, — писал об о. Илиодоре Л. А. Тихомиров. — У таких людей нет полуистины, а есть только целая истина, кроме которой они ничего не знают и знать не хотят».

Недруги называли поступки о. Илиодора скандалами. Он соглашался: «Для веры я готов скандалить и желал бы устроить такой скандал, как чудотворец Николай, когда ударил по морде безумного Ария, а с безбожниками иначе и поступать нельзя».

Темперамент внушил о. Илиодору любовь к полемике. Описывая один из своих споров, иеромонах наивно признавался: «Я испытывал удовольствие, что мне так удачно пришлось нагреть проклятых смутьянов-жидов».

Он отражал нападки настолько удачно, что преосв. Антоний Храповицкий заметил: «Бьют Илиодора, все бьют, но и от него никто без синяков не уходит!».

«Он скучает без „шума“, — писала „Царицынская мысль“. — Он ищет „драки“, когда даже ея и нет».

Только священный сан заставлял «смиренно-боевого инока» ограничиваться исключительно словесными поединками, не переходя к рукопашной, в чем он порой и сам сознавался: «Если бы я не был священником, то я всех подобных граждан беспощадно бил бы дубиною»; «Мне пришлось смолчать, потому что я лицо духовное, а если бы я был простой человек, то непременно бы разбил жиду проклятому морду противную за такое поругание нашей Святой Веры»; «…поведение полициймейстера Бочарова тогда так меня возмутило, что не будь я священником и имей я при себе оружие, я убил бы его». Прихожан, не связанных этими узами, о. Илиодор наставлял поступать по слову св. Иоанна Златоуста, советовавшего «освятить» свою руку ударом по лицу богохульника.

Тот же темперамент породил в о. Илиодоре сильнейшее упрямство. Еп. Гермоген уважительно именовал его «сильной натурой», а один пожилой архимандрит в простоте сердца заметил ему: «вы настолько упорны и настойчивы, что как встали на одну доску, на другую не хотите переступить».

По своей гордости о. Илиодор не выносил критики. Пока его лично не задевали, он мог как священник говорить красивые проповеди или как интеллигент рассуждать об общественных вопросах, будучи совершенно приличным. Но стоило кому-либо коснуться его личности, как весь интеллигентский флер с него мигом слетал и о. Илиодор вновь вел себя так, как подобало выходцу с хутора Большого Мариинской станицы.

Все речи о. Илиодора отдают удивительным простодушием. Очаровательный в своей наивности, он часто рассуждал, как подросток: «Ведь революционеры действуют из-за угла потому, что они — гады подпольные».

Еп. Гермоген часто уподоблял его ребенку, «дитяти». «По моему глубокому убеждению, — говорил владыка, — это человек с искренней душой, сумевший воплотить в себе великую заповедь Христову: „аще не обратитеся и не будете яко дети, не имате внити в Царствие Божие“». «О. Илиодор — это чистая, святая душа», «человек кристальной правдивости».

Те же черты отмечали в о. Илиодоре и другие лица. Преосв. Антоний (Храповицкий) называл его «совершенно бесхитростным и искренним», Кондурушкину он показался «человеком искренним и страстным в своей искренности», другому публицисту — «глубоко искренним и правдивым».

Однако это простодушие не было прямодушием. О. Илиодор поражал полным отсутствием благородства — лукавил, подслушивал, не держал слова и т. д. Недруги справедливо говорили, что он «себе на уме», «с хитрецой». Но хитрость и лукавство о. Илиодора тоже были детские, наивные. Он был ребенок во всем — и в хорошем, и в дурном.

Простодушие о. Илиодора балансировало на грани психического заболевания, заставляя подозревать задержку психического развития. Впрочем, возможно, что детство затянулось благодаря тепличному духовному воспитанию.

Не умея держать свое мнение при себе или поджидать удобной минуты, в выражениях он никогда не стеснялся.

«Вы скоты», — заявил он четырем молодым людям, протестовавшим против применения к ним термина в «гоготании», поскольку-де «„гогочут“ животные, а люди хохочут и смеются».

Когда о. Илиодору случалось писать письмо своим противникам, то получалось то же, что запорожцы написали бы турецкому султану, если бы имели академическое образование.

Особенно много крепких выражений о. Илиодор употреблял в устных выступлениях.

«В горячих местах его речей то и дело проскальзывают острые казацкие словца с местным выговором.

Кто хоть раз был на Дону, тот не задумается — откуда родом о. Илиодор».

В письме митр. Антонию он перечислял некоторые свои выражения: «газетные стервятники, духовные разбойники, политические блудники». Но это весьма облагороженная версия его лексикона. Давая показания духовному следствию, сотрудник «Царицынского вестника» перечислил куда больше: «вислогубый, вислоухий, слюнявый, вонючий, проклятый, поганый, пархатый жид; крючконосый армяшка, тонконогий поляшичко, бриторылый лоботряс, газетный стервятник, религиозный шарлатан и духовный разбойник (сектанты), левши-головотяпы с бараньими головами (прогрессисты)». «Да у него целый лексикон чисто технических своих выражений!» — изумился один из следователей.

Для безбожников о. Илиодор всегда имел в запасе слово «дурак», оправдываясь ссылкой на стих из Св. Писания в собственном вольном переводе: «дурак в сердце своем сказал — Бога нет».

Впрочем, очевидцы отмечали, что илиодоровские выражения были не так уж сильны или, по словам свящ. Ушакова, «не имели в устах проповедника того ругательно-оскорбительного характера, какой им, а чрез то и всем беседам в целом приписывается в печати, а потом и в обществе». «…в речах о. Илиодора я не слышал таких беспощадных браней и грязных слов, которые нельзя было бы печатать в газетах», — отмечал один прихожанин.

Однако враги не могли простить о. Илиодору его ругательств. «Ты звездой воссиял над епархией саратовской и расточил словеса, которых доднесь никто не слышал из уст пастыря!» — острил один публицист. Характерные для статей о. Илиодора аллюзии на Св. Писание, позволяющие автору «сыпать проклятиями направо и налево», даже заставили некоего Г. Федорова обвинить священника в хуле на Духа Святого.

Однако иеромонах настаивал на своей правоте: «резкость я не считаю недостатком своих проповедей, наоборот — считаю ее необходимостью и даже достоинством!». И вот почему.

О. Илиодор полагал, что само по себе употребление крепких выражений не предосудительно. «Я выражаюсь резко, но не считаю это неприличным: выражаться хотя бы самыми конфузными словами не неприлично, — неприлично лишь грешить. … Приличий образованных людей я знать не знаю и плюю на них. … Я свое приличие основываю на Св. Писании да на голосе совести, а ваших приличий не хочу и знать!».

Кроме того, он утверждал, что просто «называет вещи их действительными именами», причем противопоставлял западные приличия чисто русской откровенности. «Я знаю, что я буду поступать именно по-русски. Пусть это будет грубо или, как называют, по-бурлацки, но это будет по-родному, по-моему, по-русски. Вот от того-то и все наше горе, что мы отвернулись от всего грубого, Русского и потеряли Русский дух, а на место его явился приличный дух, иностранный. От этого-то и гибнет наше Отечество дорогое!».

Далее, он находил, что крепкое выражение более доходчиво. «Правда, — писал он, — что я слишком резко выражаюсь. Но это я делаю потому, что теперь время резкое. Нервы у людей притупились. Пролитие невинной крови человеческой не поражает ожесточенных их сердец. Теперь, чтобы донять сердца людские, нужно бросить прежнюю мягкость, деликатность и выражаться резко, внушительно!».

Для себя как священномонаха о. Илиодор усматривал даже большее право на грубые выражения, чем для мирянина. «Для монаха, живущего внутренней жизнью, духовной жизнью, здесь открывается особенная кознь сатаны. Именно диавол старается как можно более развратить человека и научить, как можно искуснее прикрывать свой разврат внешним приличием».

В защиту своей позиции о. Илиодор любил ссылаться на Св. Писание, где тоже можно отыскать немало сильных выражений. Для упомянутой статьи он не поленился составить целый словарь: «Хорошо известно, что Христос и Апостолы не мягко отзывались о людях, утративших человеческое достоинство! Они называют их порождениями ехидны, мытарями, язычниками, злодеями, человекоубийцами, лжепророками, волками, лжеучителями, антихристами, любостяжателями, блудниками, скверными, дерзкими, своевольными, презирающими начальство, злословящими высших, бессловесными животными, срамниками, сквернителями, любострастниками, сынами проклятия, безводными источниками, пустыми облаками, рабами тления, свиньями, детьми диавола, нечестивыми, бесплодными деревьями, звездами блуждающими, свирепыми морскими волнами, пенящимися срамотами своими, ропотниками, ничем не довольными, произносящими надутые слова, лицеприятными для корысти, обманщиками, льстецами, богохульниками, сластолюбцами, чародеями, псами, любодеями, убийцами, царством сатаны и престолом сатанинским. Если так называл нечестивцев Сам Господь и Его Святые Апостолы, то я, грешный, не перестану их называть во всеуслышание подлецами, разбойниками, негодяями, клятвопреступниками, изменниками, плутами, мошенниками, ворами, разбойниками, хищниками, грабителями, изуверами, кощунниками, безбожниками, проклятыми богохульниками, аспидами, нечестивцами, поклонниками сатаны, адскими гражданами, развратниками, блудниками, бунтовщиками! Вот их настоящие имена; они именно то и есть, чем я их называю, а никак не освободители, не передовые люди, не революционеры!.. Я их всегда буду называть их именами и советую делать так всем Русским людям, всем патриотическим газетам. Нечего вилять хвостом; держи его прямо и не стыдись своего родного, русского, природного!».

Но корни этой привычки, конечно, вели не к Св. Писанию, а на донские берега. «О. Илиодор — типичный сын Дона, — писал биограф. — Образование только углубило его прямолинейные черты казака, ищущего правды Божией, но суть их осталась неизменной». Бурный казачий темперамент обусловил чрезмерное усердствование проповедника в изображении разных «волков» и «шакалов».

О. Илиодор был не одинок в своих взглядах на допустимость сильных выражений в религиозно-патриотической речи. Резкие слова употребляли и саратовские священнослужители во главе с преосв. Гермогеном, и епископ Никон, в своем поучении назвавший революционеров «гадинами, которых так нужно проводить из России, чтобы они и дорожку забыли в нее». Одобрив это поучение, о. Илиодор сокрушался лишь о том, что оно так и не было прочитано богомольцам московских храмов. «…когда бы со всех амвонов Российской Церкви пронеслось: „гадины, гадины, гадины!“, тогда не было бы и революции, не было бы московских баррикад и криков проклятых безбожников».

Нескромность всегда была ему свойственна вследствие двух качеств — простодушия и гордыни. Только раз он пересилил себя и вслед за апостолом написал: «я могу хвалиться только своими немощами и недостатками». Обычно он хвалился совсем другим и очень много позировал. Всего ужаснее в нем была напыщенность: ему недоставало простоты.

Побуждаемый тщеславием, он актерствовал. Лучше всех эту черту подметил С. Б. Любош:

«У Илиодора тоже огромный театральный темперамент. Этому иноку необходимы подмостки, необходимы зрители и поклонники, необходим шум толпы, поза и актерство.

Возможно, что культура и школа выработали бы из Илиодора незаурядного артиста сцены. Но судьба отказала ему и в культуре, и в школе сценического искусства, толкнув его в совершенно другую область. Но натура, основной темперамент берет свое, паперть храма превращается в подмостки балагана, и пред толпой в рясе монаха кривляется комедиант.

И сила его в том, что он глубоко национален, этот комедиант, в нем удивительно смешаны таких два народных типа, как юродивый и скоморох, и если это смешение кажется порой уродливым и даже чудовищным, то элементы несомненно народны.

… Народ искони чтит юродивых и любит скоморохов, и вот юродивый и скоморох соединились в одном лице …».

С. Б. Любошу вторил М. О. Меньшиков: «Мне кажется, о. Илиодор — прежде всего и после всего — актер, из породы тех ужасных провинциальных трагиков, которых недостаток таланта и избыток голосовых средств никак не пропускают на большую сцену». «…он психологически не в состоянии обойтись без того, чтобы не позировать на сцене перед глазами огромной толпы и не играть какой-нибудь кричащей роли».

Другие современники говорили, что о. Илиодор в разговоре «несколько актерничал», в монастыре «играл кукольную комедию», «превратил в театральные подмостки всю Россию» и т. д.

«Провинциальный трагик» всегда нуждался в аудитории, был «помешан на толпе», по выражению Меньшикова. «Ему нужен „треск“, ему нужны люди, много людей», — писала «Царицынская мысль».

Заступаясь за о. Илиодора, С. А. Володимеров писал, что все наоборот: «не он ищет толпы, не он идет к народу, а сама толпа, сам народ, народ-правдолюб неудержимо, стихийно идет к нему и за ним, поборником правды Божией». В действительности притяжение проповедника и толпы было взаимным. Недаром один репортер заметил, как пение паствы «наэлектризовывает самого Илиодора».

Сызмальства привыкший обличать всякую человеческую неправду, он оставался верным своей привычке, не смущаясь ни бессмысленностью, ни даже опасностью обличений. Вспоминая себя подростком, он писал: «Возможно, с того времени огонь протеста против лжи и несправедливости во всевозможных формах начал истреблять мою душу. Этот огонь превратился во всепоглощающее пожарище, когда я достиг 20-летнего возраста. Его пламя еще опаляет меня, и до сего дня огонь не погас». На религиозной почве это пламя разгорелось до чрезвычайных размеров.

Преосв. Гермоген отметил эту черту в о. Илиодоре — особую сердечную чуткость, которая позволяет ему видеть «покушение на достоинство и авторитет православной веры и церкви там, где другие ничего не замечают», и заставляет «выступить на их защиту».

Выступления о. Илиодора вызывали много нареканий. Однако он считал обличения правом и даже долгом пастыря, ссылаясь на Св. Писание:

«Я поставил тебя стражем дому Израилеву… Когда Я скажу беззаконнику: „смертью умрешь!“, а ты не будешь вразумлять его и говорить, чтобы остеречь беззаконника от беззаконного пути его, чтобы он жив был, то беззаконник тот умрет в беззаконии своем, и Я взыщу кровь его от рук твоих. Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою» (Иез.3:17–19).

«[Проповедуй слово, настой] благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли» (2 Тим.4:2).

«…горе мне, если не благовествую!» (1 Кор.9:16).

Поэтому уже от себя о. Илиодор прибавлял: «Если бы я не говорил слишком громко и резко, то тогда я согрешил бы перед Богом, согрешил бы и умалил свое звание священника».

В качестве примера он указывал на святых угодников, известных своими обличениями, — Апостолов Павла и Иакова, свт. Иоанна Златоуста и особенно свт. Филиппа, в чьем житии черпал свое вдохновение. «По примеру всех этих великих святителей, апостолов, пророков и самого Господа нашего Иисуса Христа и мы, священники, так же громко и резко должны обличать и говорить правду, и незачем нам бояться преследований, гонений и страданий, раз нам примером служит Сам Иисус Христов и Его святые Апостолы».

Переходя в юридическую плоскость, о. Илиодор указывал также на свободу слова, объявленную манифестом 17 октября 1905 г., а священникам, по его выражению, данную гораздо раньше Самим Богом.

Считая, таким образом, себя вправе обличать, о. Илиодор не желал знать никаких ограничений: «от Бога, от Святого Неба получили мы право учить народ. И никто из людей не может отнять у нас этого права. Никто не заставит меня замолчать говорить правду!». В другой раз он заявил, что обличения «не могут запретить ни местный пристав, ни полициймейстер, ни губернатор, ни даже Царь».

О тех собратьях, которые сводили свое служение к обрядовой стороне, о. Илиодор говорил, что они проповедуют «мертвого бога», в отличие от него, проповедующего «живого Бога».

Лицам, считавшим себя оскорбленными его проповедями, он отвечал: «Я не ругаю и не оскорбляю вас, ибо я никого еще не ругал и не оскорблял, но я изобличаю вас за ваши беззакония». Поэтому нет повода для обиды: «нечего на зеркало пенять, если рожа крива. Нужно не на зеркало пенять, а исправляться».

Царицынский благочинный прот. С. Каверзнев высказывался против обличительной тактики о. Илиодора, считая его ошибкой публичные обличения, тогда как апостол Павел заповедал обличать тайно, а в крайнем случае — при трех свидетелях.

Друзья же о. Илиодора разделяли взгляды иеромонаха на этот вопрос. Русский Народный Союз имени Михаила Архангела выразил возмущение, что «слова правды и осуждения, произнесенные служителем церкви, по долгу связанному с его саном, ставлются ему в вину». Преосв. Гермоген отмечал, что о. Илиодор обличает не исключительно личности, а человеческие пороки в целом, приводя имена для примера. Насельник царицынского монастыря иеромонах Гермоген предсказывал, что когда-нибудь придется с раскаянием вспомнить эти речи со словами: «Счастливы мы были бы, если бы о. Илиодор не только обличал, а бил даже палкой своей пастырской за наши беззакония».

Да и сам о. Илиодор придавал своим проповедям большое общественное значение как попытке предотвратить вторую революцию: «Знайте, что скоро наступит такое же время, какое было лет 5–6 тому назад, когда безусые мальчишки и жиды вели народ русский к погибели, порождали в нем вражду друг к другу. Так вот, если я теперь не буду говорить громко, не буду говорить резко, то тогда вместо меня заговорят бомбы, заговорят пулеметы и только тогда русские власть имущие люди поймут меня и пожалеют, что они завязывали мне уста, но тогда это будет уже слишком поздно».

Однако со временем, под влиянием гонений, о. Илиодор стал разочаровываться в своей обличительной теории. «Это была моя личная вина, моя личная ошибка, что я погорячился и думал, что только одним своим пастырским словом с этого амвона я могу привести их к исправлению, привести к раскаянию…». Но усомнился он не в своем долге, а лишь в силе убеждения.

О. Илиодор полагал, что область его обличений распространяется на весь крещеный мир. «Проповедник должен одинаково вмешиваться и в семейную, и общественную, и государственную жизнь, если видит неправду и несправедливость».

Руководствуясь этим соображением, он бесцеремонно вторгался во все сферы общественно-политической жизни. На суде член Г. Думы Розанов заметил ему: «Ваши, например, пререкания с полицией не могут быть внесены в круг проповеднической деятельности», на что о. Илиодор ответил: «Полиция — христиане, и, как пастырь, я должен влиять на них». Обличительная власть пастыря распространялась, по его мнению, даже на монарха. Недаром путеводной звездой о. Илиодора был свт. Филипп, обличавший Иоанна Грозного. В одной из речей, произнесенной перед лицом двух архиереев, проповедник поставил в пример современным пастырям русских святителей-митрополитов, которые, «замечая ошибки и слабости не только простого народа, а даже Царей, не боялись говорить об этом им в лицо».

Вскоре как раз представился случай: о. Илиодор узнал о благоприятной для еретика гр. Толстого Высочайшей резолюции. Ее текст был составлен Столыпиным, но это не оглашалось. «…если Царь думает о Толстом так, как написал, — заявил о. Илиодор, — то я, как священник, могу с Ним не согласиться и думать иначе, и если бы мне пришлось говорить с Царем с глазу на глаз, то я сказал бы Ему: Царь-Батюшка! Ты Помазанник Божий, волен Ты распоряжаться над всеми подданными, но я — священник и служба моя выше Твоей, я имею право не согласиться с Тобой, ибо Богом мне разрешено учить и Тебя, и Министра, и графа, и простого мужика; — для меня все люди равны. Вот что я сказал бы Царю».

Впрочем, встретившись с Государем полгода спустя, о. Илиодор воздержался от подобных речей.

Наряду с сильными мира сего иеромонах обличал и простых обывателей. О. Илиодор не терпел в людях не то что неверия, а даже недостаточного прилежания к молитве. Например, он сознавался, что «скорбел душой», видя, как его прихожане на Андреевском стоянии не кладут положенных 650 поклонов. Еще больше его, выросшего в благочестивом деревенском быту, удручало пренебрежительное отношение городских жителей к вере и святыням.

Со временем о. Илиодор приобрел привычку поучать всех, кто попадался под руку: во время богослужений делал замечания публике, в поездах придирался к попутчикам, на улицах — к прохожим. Поводом служили разные бытовые прегрешения — разговоры и вообще неблагочестивое поведение во время богослужения, курение и неснятие шапки при виде святынь (под чем понимался не только крестный ход, но даже простой переход иеромонаха в облачении и с крестом из одного дома в другой), кощунственные шутки и т. д.

Однажды у о. Илиодора вышло в поезде столкновение с одним господином, провожавшим свою супругу и курившим папиросу. Была морозная декабрьская ночь, и господин попросил толпу прихожан, сопровождавшую, по обычаю, священника, закрыть двери. «Ишь ты! — возмутился о. Илиодор. — Свежий морозный воздух противен стал, а табачищем прет, так не противно. Накурил как!».

Очевидцев шокировал не только сам факт его замечаний, особенно сделанных посторонним лицам, но и грубая форма его слов. Он же объяснял, что другого языка люди не понимают, и приводил примеры из своего опыта, когда ласковые увещания были бессильны, а резкий окрик сразу приводил человека в чувство.

— Любезный, сними шапку, видишь все стоят без шапок, — здесь крест, — ласково обратился о. Илиодор к одному развязно стоявшему грузчику.

— Что мне за указ все, — я сам себе указ, — буркнул тот.

— Нехорошо, ты ведь православный.

— Я сам себе указ.

— Сними, болван, шапку, — завопил, наконец, раздраженный о. Илиодор.

Эффект был мгновенный.

Поэтому иеромонах стал начинать прямо с окрика: «Снимай шапку!» — вопил он.

«Тише вы там, здесь не базар, не депутатское сборище», — кричал он тем, кто шумел во время проповеди.

«Шляпки! Зеленая и красная! Безобразницы, бесстыдницы! Зачем вы сюда пришли?» — дамам, разговаривавшим во время молебна.

Дамские шляпки вообще составляли предмет особой неприязни о. Илиодора, полагавшего, что женщина должна покрывать голову при молитве исключительно платком. Если иеромонаху с его паствой случалось посетить чужую церковь, как он сам, так и его прихожанки настойчиво требовали удаления шляпок, а то и их обладательниц. Раз паломницы о. Илиодора паломницы попытались сорвать шляпку с одной барышни, «но та вырвалась и со слезами убежала домой».

Особенно характерен инцидент, произошедший 6.X.1909 в Преображенской церкви, где о. Илиодор участвовал в отпевании одного монастырского благодетеля. Среди молящихся был молодой человек, аттестованный благочинным так: «живет при своей сестре, девице легкого поведения и, будучи сам поведения сомнительного, не имеет определенных занятий, а прислуживает при местном театре в роли статиста». Юноша стоял, скрестив руки на груди. «Разве так стоят в церкви!» — возмутился о. Илиодор и сам опустил ему руки по швам. Началась перебранка, причем молодой человек, в свою очередь, сделал замечание иеромонаху: «Здесь церковь, а в ней не кричат». Кончилось выведением непокорного в боковой придел при помощи сторожей.

Самого себя о. Илиодор превзошел 28.VI.1909, во главе крестного хода придя ранним утром на Французский завод близ Царицына. Иеромонах был не в духе: прихожане заводской церкви, по чьему приглашению он явился, не удосужились приехать в город к началу шествия. Перед входом в поселение о. Илиодор распорядился закрыть иконы черными платками и на возможные вопросы отвечать, что несут «медведя». Подразумевалось, что местное население недостойно лицезреть святыни.

Путь к храму лежал через базарную площадь. Тут выяснилось, что местное население, проспав крестный ход, на торг явилось исправно. Многие уже были навеселе.

Увидав, как на заводе соблюдается четвертая заповедь, о. Илиодор, как был, в облачении, с крестом в руках пошел по базару с криками, «что все жители завода не православные, пьяницы, безбожники и будут прокляты, и махал крестом в разные стороны».

Это была ожившая гравюра Доре, изображавшая изгнание торговцев из храма. Правда, о. Илиодор не опрокидывал столов и не рассыпал денег, но зато сами покупатели, улепетывая от неистового монаха, разлили много горшков с молоком.

Появление о. Илиодора в общественных местах нередко сопровождалось насмешками — поначалу ввиду его привычки всюду носить клобук, а затем благодаря его славе черносотенника и погромщика. Публика показывала на него пальцами, остряки, не всегда трезвые, отпускали по его адресу весьма обидные шуточки: «Ты зачем к нашим монашкам приехал?». Однажды дошло до того, что во время крестного хода какой-то босяк бросил иеромонаху в лицо горсть песку (14.IX.1909).

Газеты предпочитали умалчивать о причинах конфликта, изображая дело так, будто о. Илиодор бросается на людей без причины. Впрочем, не исключено, что издевательство ему порой просто мерещилось. Привыкнув быть объектом иронического внимания обывателей, он стал принимать на свой счет любую улыбку прохожего, не оставляя ее, конечно, без ответа.

Особенно дерзких кощунников о. Илиодор усмирял при помощи городовых, взывая к последним словно к личной охране, что, конечно, не прибавляло ему популярности в левых кругах, но, однако, вполне отвечало закону, каравшему за богохульство.

— Что вы смеетесь?! — кричал священник дамам на пароходной пристани в Дубовке. — Здесь есть городовые. Я прикажу вас арестовать!

Это «прикажу» очень характерно. Как правило, в таких случаях иеромонах добивался задержания оскорбителя и составления протокола.

Не ограничиваясь словами, он порой бросался к обидчику с угрожающей жестикуляцией. Однажды спутникам пришлось под руки оттаскивать его от потенциальной жертвы со словами: «Оставь, отец. Это — народ пропащий». В другой раз, оскорбленный городским хулиганом, о. Илиодор преследовал его на извозчике и ворвался за ним в пивную, где тот пытался скрыться.

При еще одном случае о. Илиодор, возвращаясь крестным ходом в Царицын, накричал на двух обывателей, которые при виде шествия не сняли фуражек и, более того, продолжали курить папиросы. «Вот сумасшедший поп», — равнодушно отметили жертвы. Но поскольку священник, по своей привычке, размахивал поднятыми кулаками, собеседники пригрозили ему: «если ты ударишь, то и мы дадим сдачу». Это заявление в адрес духовного лица уже подлежало ведению полиции, поэтому о. Илиодор призвал городового, который отправил дерзких обывателей в канцелярию полицейского надзирателя.

Некоторые поступки о. Илиодора были настолько странными, что заставляли заподозрить психическое заболевание. Еще студентом он нередко слышал в свой адрес: «психопат, сумасшедший!».

Любопытно мнение врача и обер-прокурора в одном лице, — С. М. Лукьянова, считавшего иеромонаха душевнобольным. Этот взгляд разделяли архиепископ Владимирский Николай, преемник Лукьянова Саблер, московский губернатор В. Ф. Джунковский, писавший о «блуждающих глазах» иеромонаха, а из газет — «Речь» и «Современное слово».

Группа московских психиатров во главе с Н. Н. Баженовым предполагала, что о. Илиодор болен «известной формой нервного заболевания». Почти к тому же мнению пришел Герасимов: «Он произвел на меня впечатление фанатика, почти нервнобольного человека».

А. С. Панкратов передавал свой разговор с монахом, жившим под началом о. Илиодора:

«— Больной у нас батюшка-то. Сейчас говорит с тобой ровно ангел, а чуть не по нем, — побледнеет, затрясется, закричит…

— Как бы чем плохим это не кончилось?

— И мы думаем то же. Чуется, что-то грозное висит над ним… В последнее время он не помнит, что говорит в конце…».

Однако друзья ничего опасного в о. Илиодоре не замечали. Его поступки объясняли «буйством Христа ради» (1 Кор.4:10), безумием о Христе, по слову св. Иоанна Златоуста, сравнивали с выходками Суворова. Называли «неуравновешенным», «крайне нервным, вспыльчивым», говорили о «натуре горячей, чрезвычайно нервной и необыкновенно тонкой». «Земщина» писала, что в тех условиях, в которых находится о. Илиодор, всякий патриот будет казаться «психически расстроенным человеком».

С. А. Володимеров считал его «детски доверчивым». На смену петербургским бродягам, выманивавшим у студента Труфанова собранные пожертвования, пришли другие сомнительные субъекты, крутившиеся вокруг о. Илиодора. В царицынский период его жизни кличка «илиодоровец» звучала почти как «хулиган», но сам священник не понимал, насколько окружение его компрометирует.

Вера и суеверия

Вера во Едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь была в нем по-прежнему сильна. «Я благоговею пред саном святителей, я не могу судить архиереев», — писал о. Илиодор, впрочем, не стесняясь тут же бранить их на чем свет стоит.

Однако его вера порой принимала весьма странные формы.

Сам себя он называл «в высшей степени мистически настроенным». Это проявлялось не только в вере, но и в суеверии. О. Илиодор глубоко верил в сны.

Все сновидения он делил на две группы — «некоторые от желудка, от сердца больного, пустое сонное мечтание», «результат перенапряжения мозга», а другие — «вещие». «Они приходят не ко всем, но лишь к глубоко чувствующей натуре. …мне тоже снятся эти сны, но редко. Все главные разделы моей жизни были предсказаны ими самым замечательным образом». Однажды, например, во сне какой-то голос призвал его опасаться 16 января.

Свои сновидения он пытался толковать: «Видеть во сне хлеб означает символ жизни» и порой пересказывал прихожанам. Оба изложенных им сна, якобы предвещавшие гонения, касались удушья в разных формах — очевидно, следствие его физического недуга.

Любопытно, что вера уживалась в о. Илиодоре со страхом смерти. Непременно вворачивавший буквально в каждой статье о готовности умереть за свои идеалы или, как он любил выражаться, «святыни», он, однако, побаивался покушений: «от пули или петли, да еще от каких-нибудь грабителей умереть не желаю, думаю, что никто такой смерти себе не желает». «…я жить хочу, вы понимаете», — обмолвился он однажды. «Иер. Илиолор, несмотря на весь свой аскетизм, все же любит жизнь, привязан к ней», — проницательно заметил «Саратовский вестник».

Политические убеждения

Открытия, сделанные в Стрельне, не поколебали (что бы он ни рассказывал потом в мемуарах) веры о. Илиодора в монархическую идеологию. Священник оставался убежденным монархистом крайнего толка. «Конечно, о. Илиодор самый ярый черносотенник? Мало этого сказать: он воплощение черносотенства!!» — восклицал о. Павел Беляев. Вера в принцип не помешала о. Илиодору заявить в «Русском собрании»: «По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!». Не препятствовала и обличать все остальные государственные структуры сверху донизу.

Соотношение монашества и патриотизма

Самым больным вопросом его молодых лет было соотношение в его личности монашества и патриотизма. Современники не понимали, зачем иеромонах берется за такое светское дело, как политическая деятельность. «Святой Отец, проповедуйте людям о небесах, но земные дела оставьте нам», — написал о. Илиодору сенатор Турау. «Что вы, монахи, суетесь не в свое дело; вам нужно Богу молиться, а не смущать народ!» — укорял его один из киевских депутатов Государственной думы.

Со временем, когда газеты создали образ о. Илиодора как чисто политической фигуры, враги стали упрекать его за измену своему долгу, утверждая, что в знаменитом иеромонахе «не осталось ничего монашеского», что «Илиодор ни с русским иночеством, ни с монашеским подвижничеством, ни даже с обычным церковнослужительством ничего общего не имел, не имеет и иметь не будет», что это просто «молодой человек в рясе монаха», «прикрывающийся званием проповедника», а на самом деле занятый только политикой.

«Всякий раз, как о. Илиодор готовится к брани, надевает свои военные доспехи, — я с особенной силой чувствую, что он не инок. Нет в нем ни одной черты, столь характерной для своеобразного типа русских подвижников.

И досадно и больно, что простые и религиозные люди, истосковавшиеся по светлому образу легендарных „подвижников“, не могут понять, что влечет их на подворье пустой мираж, что на самом деле о. Илиодор совсем не то, за что они его „почитают“. …

Он — весь в „мире“, и не в его „высшем“ проявлении, а в его „повседневности“, в его дрязгах, мелочах, личных „делах“, в личном успехе, в газетной популярности, в властолюбии и прочее, и прочее…».

Тяга к политике заставила недругов о. Илиодора подозревать в нем «духовного карьериста», «совершенно нерелигиозного человека», который «прекрасно использовал момент», «опасного авантюриста». «Никаких убеждений, ни левых, ни правых, у него никогда не было. Служить Богу либо черту ему было совершенно безразлично, лишь бы добиться своих ближайших целей».

На самом деле его политизированность была сильно преувеличена газетами, писавшими почти исключительно об этой стороне его деятельности. «…нельзя сказать, положа руку на сердце, что о. Илиодор только и расточает злобную ругань направо и налево, хулит и поносит инакомыслящих, призывает к погрому „жидов“ и вообще „возбуждает одну часть населения против другой“. Отнюдь нет. У него прекрасные планы, у него в голове есть готовая программа созидательной работы — просветительной и экономической. Мирной, культурной и, как принято у нас выражаться, „закономерной“ работы».

Сочетание духовного и гражданского служения казалось о. Илиодору долгом каждого пастыря и монаха. Именно так было на Московской Руси: «Иноки твои и священники служили Богу и народу своему, детям твоим возлюбленным. Для них не было различия между Церковью и Государством: они одинаково полагали жизнь свою за то и другое».

Впрочем, о. Илиодор находил, что превращение инока в воина — это исключение, а не правило: «Дело монаха — стоять в алтаре и, преклонив голову, молиться и за себя, и за всех православных людей. Но когда враги осадили Свято-Троицкую обитель, то монахи вооружились и стали на защиту Христовой веры…». «Иноки, предаваясь в обычное время молитве, богомыслию и послушанию, в годину народного бедствия били тревогу, будили народ, собирали и объединяли его вокруг себя, пока общими силами не отвращали беды».

Для примера о. Илиодор любил указывать на Пересвета с Ослябей, патриарха Гермогена, а также на прославившихся в Смутное время насельников Троице-Сергиевой лавры — преподобного Дионисия Радонежского и Авраамия Палицына.

А если ныне патриотическая деятельность иеромонаха вызывает недоумение, то лишь потому, что монастыри «забыли свое назначение», утратили «свой древний дух», бросив темный народ на произвол судьбы. О. Илиодор просто «старается встать на путь предков своих». В этом возвращении к заветам старины он видел залог успеха патриотической борьбы: «Голубчик мой, поверь мне, что спасут Россию теперь монахи и крестьяне».

Сходство подвига, поднятого на свои рамена о. Илиодором, с деяниями бесстрашных русских подвижников отмечалось еще и некоторыми современниками, сравнивавшими его с патриархом Гермогеном и архимандритом Дионисием.

Упреки о. Илиодора, как и вообще правых священнослужителей, за их патриотический труд нередко имели под собой политическую почву. Оппонентов уязвляло не столько само наличие у духовенства гражданской позиции, сколько ее несоответствие их собственным взглядам. Отвечая прогрессивной газете «Волынь», укорявшей о.о. Виталия и Илиодора в том, что они проповедуют народу о земле, а не о небе, «Почаевские известия» писали: «Ясно, что жидовским прихвостням желательно было бы, чтобы почаевские иноки учили народ возводить очи к небу и пригинаться к земле смиренно, а пронырливые жидки тем временем расхитили бы его богатство и сели бы на русского „музика“ верхом».

Руководители Почаевского союза напоминали, что в качестве монахов они не теряют своей национальной принадлежности: «Нам говорят, что это не наше дело. Да разве мы не русские? Разве страдания родины не терзают наших сердец! Нет, это наше дело!». Продолжая эту мысль уже от собственного лица, о. Илиодор писал: «я — сын Православной России. Почему же мне не защищать свою Родину? Почему не вмешиваться в политику?».

Когда митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) призвал духовенство воздержаться от политической деятельности, возмущенный о. Илиодор не постеснялся открыто сказать о престарелом архиерее следующее: «Эти слова можно принимать только за издевательство, так как всегда, во всю русскую историю духовенство шло впереди своего народа и в настоящий момент оно обязано быть с ним. А теперь, когда нужно дать последний бой революции, наш первосвященник приглашает духовенство отступить. Это не только преступление и предательство, это подлость и кощунство».

Выступая на передовую политической борьбы, о. Илиодор не сознавал, что любые нападки на него лично ударят рикошетом по авторитету всей церкви. Этим авторитетом он тщетно пытался от них укрыться, на что «Царицынская жизнь» резонно ответила, что разоблачает деятельность священников не как таковых, а как своих политических противников, членов политической партии — «Союза русского народа».

Типаж о. Илиодора не нов для церковной истории. Современники сравнивали его с Петром Амьенским и особенно с Савонаролой. В русской же Церкви ближе всего к нему протопоп Аввакум. Что до свт. Филиппа и других русских святых, на подражание которым претендовал о. Илиодор, то они были люди совершенно другого духа. Патриоты, они, однако, не стремились завести толпу.

При всей видимой погруженности в мирские хлопоты о. Илиодор ухитрялся оставаться настоящим монахом: «…своего дела прямого я не забываю». «Как уверяют многие, даже из числа несочувствующих ему, — он истинный и примерный монах», — писал свящ. Павел Беляев. В многочисленных путешествиях о. Илиодора замечали за молитвой то в небольшом провинциальном храме, то у вокзального иконостаса, на коленях. Подобно своему духовному отцу, он тоже не любил, когда его попутчицей в купе оказывалась женщина. Но если еп. Феофан при подобном казусе ушел в другое купе, выкупив его целиком, то о. Илиодору такое благородство было не по карману. Однажды иеромонах пытался выгнать из своего купе женщину с больным ребенком, причем, встретив противодействие, апеллировал к своим провожатым: «Православные, как же я с бабой рядом поеду?».

Однако следует различать монашество как аскетическую практику, принадлежащую целому ряду религий, и христианство. Более справедливы те недруги о. Илиодора, кто упрекал его в отступлении от христианских идеалов, говоря, что он «совсем-совсем забыл о Христе и об Евангелии». Например, прот. С. Каверзнев (31.X.1910) во всеуслышание обвинил иеромонаха в том, что он идет вразрез с евангельским учением, развращает, а не поучает, проповедует не любовь, а ненависть.

Иеромонах оправдывался, проповедуя при этом христианское отношение только к христианам: кротость и мир у него есть, но для паствы, а не для безбожников, любить врагов надо личных, а не врагов церкви и государства, считать братьями надо только тех, кто верит в свое происхождение от Адама и Евы, а безбожники не верят, следовательно, они и не братья, а враги…

Для своих действий он без труда находил оправдания в Новом Завете. Излюбленным примером было изгнание торгующих из храма. В другой раз, прилюдно преклонив колени с молитвой о наказании царицынских клеветников и безбожников, о. Илиодор пояснил очевидцам: «вспомните, как апостолы посылали проклятья и просили погибели жителям самарянского города».

Но подлинной его стихией был Ветхий Завет. О. Илиодор сознавался, что ближе ему ветхозаветные пророки. «Я, правда, не апостольского складу, — продолжал он собственную характеристику; — у тех кроткое, созидательное слово, а у меня повадка ближе к древним пророкам подходит, которые не гладили по головке: казнили, разрушали…». Именно в их книгах он черпал свое вдохновение, порой прямо ссылаясь на пример «древних пророков».

Некоторые современники тоже отмечали эту преемственность. Преосв. Гермоген говорил о «духе о. Илиодора, горящем пламенем ветхозаветных пророков», другие сравнивали иеромонаха с Иеремией, Ионой и Иезекиилем, а также с пророком Елисеем, жестоко наказавшим нечестивых детей.

Почему о. Илиодору взбрело в голову заняться народным просвещением? Дело в том, что ему довелось жить в безумное время первой русской смуты, в которой не последнюю роль сыграла революционная агитация.

«Где-то прокламации разбрасывались на ходу из экипажей, запряженных тройками лощадей, где-то „некто, одетый в генеральский мундир и ленты“, обманом вел крестьян на разгром соседней усадьбы, в Рязанской губ. „…генерал проезжал, в звездах, царскую грамоту показывал: ждите, говорит, мужички, вся земля Ваша будет“.

Случалось, что в роли агитаторов выступали земцы, а также деревенская интеллигенция — учителя, фельдшеры, врачи, агрономы. В Рыльском уезде Курской губернии разгромом одного из заводов руководили „бывшие в масках, не принадлежавшие к крестьянской среде лица“, которые „занимались игрой на рояле“, пока поднятые ими простолюдины расправлялись с заводом».

Толчок к новому потоку агитации дал Высочайший манифест 17 октября 1905 г. о даровании «свобод», что малограмотный крестьянин не мог уразуметь и толковал по-своему. «„Гастролеры-агитаторы“ подстрекали на беспорядки именем Монарха, подчас прямо уверяя народ, будто помещичья земля отныне передана в его руки. Фельдшеры, сельские учителя, ветеринары стали распространять слухи, будто в январе Государь издал право грабить частных землевладельцев и завладевать их землями. В Саратове после 17 октября ходили слухи, „что дана свобода три дня грабить“. Случалось, что для убедительности революционеры облачались в ленты и мундиры, печатали подложные царские манифесты, „с гербовыми орлами и прочими императорскими атрибутами“, где от лица Государя приказывалось грабить помещиков. По неграмотности крестьяне принимали агитаторов за царских посланцев».

Что же сделал о. Илиодор? Он противопоставил революционной агитации собственную контрагитацию, разъясняя народу истинное положение вещей.

Нельзя не согласиться с иеромонахом, что духовенство было самой подходящей силой для такой разъяснительной работы.

Ярославль (1905–1906)

Семинария

Карьера о. Илиодора началась, как и у большинства ученых монахов, с преподавания в провинциальной духовной семинарии. В октябре 1905 г. он получил назначение в Ярославль.

Следует понимать, что поповичами тех лет духовная семинария зачастую рассматривалась не как ступень к священному сану, а как возможность получить хоть какое-то образование на казенный счет. Поэтому выведенный Достоевским тип неверующего семинариста Ракитина был весьма распространен.

Революция была в разгаре, и воспитанники духовной школы вслед за светским студенчеством принимали в беспорядках активное участие. Ярославские семинаристы пели революционные песни, наклеивали на стенах прокламации, шатались по митингам, устраивали сходки, предъявляли педагогам петиции. Раз «устроили в коридоре торжественную процессию с флагами, под которыми, при пении Марсельезы, пришлось пройти о. ректору с преподавателями из учительской комнаты, чем учителя окончательно возмутились».

Брожение переросло в открытый бунт 14.X.1905, когда воспитанники устроили забастовку. По примеру фабричных забастовщиков вожаки принудительно втягивали в свою затею более благоразумных товарищей, врываясь в классы с криками: «Прекратить занятия!». Не прошло и часа, как в семинарию прибыл архиепископ Ярославский Иаков (Пятницкий). Поприветствовав гостя криками «вон», ученики через депутата-четвероклассника сообщили преосвященному свои претензии к методам и программе семинарского образования: в курсе философии имеются догматические «софизмы», в курсе истории — указания на промысел Божий, из курса словесности исключены гр. Толстой и М. Горький. Архиерей послушал-послушал, да и уехал. Вскоре ученики заявили о. ректору, что закрывают семинарию до 24.XI. Позже постановлением совместной сходки семинаристов и городского духовенства этот срок был продлен до 8.I.1906.

В дни неурочных каникул воспитанники Ярославской семинарии продолжали свою революционную деятельность: 19.X из окон общежития по Духовской улице была обстреляна монархическая манифестация, а в ноябре некий уволенный из семинарии Соколов вел в Любимском уезде агитацию за Всероссийский крестьянский союз, вследствие чего следующие полгода находился в тюрьме.

18. XI Св. Синод распорядился открыть все забастовавшие семинарии и принять обратно исключенных учеников. Педагогическое собрание правления Ярославской семинарии постановило (9.XII) возобновить занятия лишь в январе, а высокопреосвященный Иаков предложил следующую меру успокоения: наиболее буйным ученикам сидеть по домам до самых экзаменов. Соответствующая резолюция была разослана родителям 35 семинаристов, однако так и осталась на бумаге. «К сожалению, — писал преосвященный, — это мое предложение родителями не было оценено по достоинству: ни в ком не нашлось готовности своей личной выгодой пожертвовать для общего блага дорогой нашей духовной школы. Даже больше того, я получал, по-видимому от воспитанников, письма, в которых они похвалялись, что, несмотря на мое увещание, все собрались в семинарию; с детским задором печатали о том же в газетах».

16. I.1906 занятия, наконец, возобновились, но семинария, особенно старшие три класса, оставалась неспокойной. Воспитанники не желали учиться, прогуливали занятия, дерзили преподавателям, отказывались отвечать: «урока не учил и учить не буду, так как мне это не нужно». По меткому сравнению архиеп. Иакова, юноши уподоблялись персонажу басни Крылова «Свинья под дубом».

Вот в этот омут и угодил о. Илиодор. Определение Св. Синода о назначении его преподавателем гомилетики и соединенных с ней предметов (практическое руководство) в Ярославскую духовную семинарию состоялось 21.X.1905. Вступление в должность состоялось еще позже. По словам А. И. Кругликова, о. Илиодор приехал в Ярославль в начале октября. На 10.X.1905 преподавателем гомилетики еще числился А. А. Субботин. А уже 18.X занятия прекратились на три месяца. Таким образом, если в октябре о. Илиодор и успел провести пару уроков, то в полную силу его педагогическая деятельность началась только в январе 1906 г.

«На место служения о. Илиодор ехал с радужными надеждами», — рассказывает биограф. «Я отдался делу всей душой», — вспоминал сам иеромонах.

Вчерашний студент надеялся исправить в Ярославле те семинарские проблемы, которые огорчали его в Новочеркасске. Во-первых, разврат, наблюдая который он давно уже мечтал «хоть сколько-нибудь обновить растлевшуюся духовную школу». Во-вторых, сухость отношений между педагогами и семинаристами. «Я сам, когда учился в Духовной семинарии, по временам невыносимо скорбел о том, что между учителями и учениками утвердилась „пропасть велия“ и не было возможности учителя в целях воспитания юношества войти в душу ученика, а тем более — ученику в душу учителя. …нельзя не осудить этой отдаленности учителя от ученика, нельзя не осудить за то, что чрез это часто тому или иному воспитаннику приходилось в тот момент, когда в душе являлись мучительные сомнения насчет разных вопросов жизни, требовавшие в своем разрешении разумного руководства и теплого участия, оставаться одиноким…». Биограф о. Илиодора сообщает: «Памятуя свою семинарскую „нужу“, он был полон желания слиться с учениками и бросить в их души семена любви и веры». Положительный пример о. Феофана, преподавателя и духовного отца в одном лице, был перед глазами.

Вверенная о. Илиодору дисциплина — гомилетика — казалась ему важнейшей для будущих пастырей. «Главным образом, он хотел научить их проповедничеству, ибо, по его мнению, священники без проповедей не сделают и сотой доли того, что нужно и что они должны сделать».

При знакомстве с учениками заверивший их в своей дружбе и объявивший, что не признает балла ниже тройки, на деле о. Илиодор оказался весьма требовательным педагогом. Желая нагнать программу, он задавал огромные уроки и неизменно задерживал учеников на пару минут перемены. По словам некоего «Петровича», новый преподаватель «никогда не объяснял» заданное, «заставляя учить по учебникам шестидесятых годов, написанным чуть ли не древнеславянским слогом». Однако А. И. Кругликов это отчасти оспаривал: «уроки о. Илиодор всегда объяснял, что известно всем, кроме вас».

К педагогическим разногласиям следует прибавить и политические. О. Илиодор уже успел выказать себя ярым монархистом, а воспитанники семинарии придерживались прямо противоположных взглядов. Современники делали упор на эту политическую подоплеку конфликта преподавателя и учеников. Дескать, о. Илиодор «не на шутку задумал очистить семинарию от вредного элемента», часто повторяя: «Я ваш бич». Однако трудно сказать, что было первично, а что вторично, — политика или педагогика, — не зная, кем больше ощущали себя юные воспитанники — революционерами или детьми, которым наставили плохих отметок.

Относительно методов преподавания тот же «Петрович» сообщает, что о. Илиодор «вел себя крайне деспотично», твердя: «закрою семинарию, если вы не будете делать так, как я хочу». Новый преподаватель «начал уже приводить в исполнение свой план, ставя ученикам единицы и сбавляя поведение». Подобные репрессии применялись к «каждому плохо ответившему урок или по какой-нибудь причине отказавшемуся от него» (а какую отметку надо ставить тем, кто не учит уроки?), к «обитателям камчатки» и, наконец, к «тем, которые не интересовались будущим духовным поприщем и сквозь пальцы смотрели на богословие». Семинаристы шептались, что о. Илиодор «в пятом классе поставил 20 единиц. В шестом 30 и т. д. Достаточно ученику при ответе задуматься, Илиодор сухо произносит „довольно“ и ставит в журнале 1».

В целом картина совершенно ясна. С одной стороны, строгий и несдержанный преподаватель, сыплющий единицами и угрозами. С другой стороны, лодыри-ученики, расслабившиеся после трехмесячных незапланированных каникул, чувствующие себя хозяевами положения и гордящиеся тем, что они закрывают семинарию когда хотят и выходят на учебу тоже когда хотят. Яблоко раздора — гомилетика, не интересующая тех, кто никогда не станет священником и кому от семинарии нужен только аттестат.

Разгорелась нешуточная ссора. Всего через два дня после начала занятий либеральная газета «Северная область» сообщила, что старшеклассники недовольны о. Илиодором и намереваются либо устроить ему бойкот, либо добиваться от преосвященного отставки своего педагога. Покамест ограничились кошачьими концертами. Уроки о. Илиодора проходили под пение революционных песен, свистки, хрюканье и «другие неприличные звуки». Ученики болтали, ложились на скамьи. На классных досках появлялись оскорбительные рисунки, а до ушей бедного преподавателя долетали ругательства по его адресу.

Словом, как и все молодые педагоги, которым доводится работать не с детьми, а со взрослой молодежью, о. Илиодор столкнулся с проблемой сохранения своего авторитета. 17–20-летние воспитанники не желали слушаться 25-летнего преподавателя. С обычной грубостью о. Илиодор упрекал учеников, говоря, что они держат себя, как мужики, крючники и зимогоры. Слушатели ничуть не образумились и продолжали ненавидеть «преподавателя-ругателя». Жаловались и о. ректору — архимандриту Евсевию (Гроздову). Тот посетил несколько уроков о. Илиодора, после чего, по одним сведениям, «сделал ему должные замечания», а по другим — «никаких замечаний не делал, а напротив, вынес убеждение, что о. Илиодор образцовый преподаватель, о чем и заявил на педагогическом собрании».

После этого отношения совсем обострились. «О. Илиодор еще с большей настойчивостью начал преследовать жалующихся на него крамольников». На уроках происходили скандалы.

Однажды один ученик оспорил заданную о. Илиодором тему сочинения.

— Это кто спрашивает меня? — поинтересовался преподаватель.

Ученик назвался. Его фамилия была знакома о. Илиодору: этот юноша высмеивал его в местной левой печати.

— Я не желаю с вами разговаривать, — вспылил иеромонах и выбежал из класса.

Остыв, преподаватель вернулся и предложил тому же ученику отвечать урок.

— Я не желаю с вами разговаривать, — возразил тот.

О. Илиодор влепил ему единицу и ушел. В отместку ученик напечатал о нем новую заметку под заголовком «Черный ворон».

В другой раз на уроке в 5-м штатном классе через печную форточку из нижнего этажа кто-то стал обзывать о. Илиодора «черносотенцем». Тот, выбежав из класса, поймал некоего ученика П-кого, предполагая, что он-то и кричал, и затем передал дело на педагогический совет. Юноша был исключен. Из-за о. Илиодора покинул семинарию и ученик 5-го класса Студитов, недовольный оскорбительным обращением с ним и его товарищами.

26. II случилась беда. Некие семинаристы явились в манеж (близ Николо-Мокринских казарм) на собрание «Союза русского народа», где проповедовал о. Илиодор, и после его речи стали насмехаться над союзниками, обзывая их «хулиганами» и «илиодоровцами». Те набросились на обидчиков с кулаками. Впоследствии иеромонах с нескрываемой гордостью рассказывал, что благодаря его «последователям» от дерзких молодых людей «остались одни калоши»: «Это не по-благородному, но по-русски!». Били всерьез: по сведениям «Русского слова», один из семинаристов лег в больницу.

Хотя пострадавшие сами напросились на неприятности, левый лагерь поспешил представить дело так, словно иеромонах натравил толпу на собственных учеников. Воспитанники решили привести в силу свое давнее намерение, объявив преподавателю гомилетики бойкот. Один из них потом уверял, что это было общее единодушное решение: «Все семинаристы сознали, что о. Илиодор с своим тенденциозным преподаванием выслушан ими быть не может. Они это сознали и все вместе решили бороться». Однако, по сведениям А. И. Кругликова, некоторые ученики примкнули к бойкоту «только под принуждением, из страха».

На следующий день после побоища дежурные трех старших классов заявили о. ректору, что не будут заниматься у о. Илиодора. Его уроки прекратились за отсутствием учеников. Затем (4.III) депутация старшеклассников явилась к архиерею, поставив ему ультиматум: или удаление неугодного преподавателя, или закрытие семинарии. Были названы две причины — личные оскорбления о. Илиодором учеников и его политическая деятельность. Преосвященный оказался на стороне педагога и ответил посетителям отказом, пригрозив закрытием трех старших классов. Ученики ответили, что в таком случае и младшие классы откажутся учиться.

Наконец, воспитанники послали телеграмму в Училищный совет при Св. Синоде, прося удалить о. Илиодора и прислать ревизора для расследования. Ответа не последовало.

В свою очередь, политические друзья о. Илиодора — совет ярославского отдела «Союза русского народа» — телеграфировали в Синод о поведении семинаристов.

Правление семинарии передало дело на усмотрение высшей власти. В свою очередь, архиеп. Иаков отправил рапорт в Св. Синод (12.III) и затем устроил нечто вроде плебисцита среди духовенства Ярославской епархии, прося обсудить положение семинарии на предстоящих 27–28.III благочиннических собраниях. «Главный недуг ее в переполнении юношами, совершенно несочувствующими задачам семинарского образования и тяготящимися тем, чему семинария должна учить и действительно учит. Ради Бога, не посылайте таких юношей в семинарию». Одновременно преосвященный повторил свое старое предложение — удержать дома до экзаменов тех учеников, «которые наиболее нервны, впечатлительны и неспокойны или наиболее испорчены».

Но не успел состояться этот плебисцит, как учебный комитет при Св. Синоде распорядился (определение от 23–28.III) закрыть три старшие класса семинарии до осени. Ученики признавались уволенными, с правом на будущий год вернуться в те же классы, и то по прошению и после «тщательного разбора» семинарским правлением. Положение этих юношей было не из легких. Они теряли целый учебный год, что особенно затрудняло тех учеников 6-го класса, кто собирался продолжать образование в высшей школе. Родителям воспитанников трех младших классов было разослано грозное предупреждение, что если их сыновья из «ложного товарищества» поддержат своих старших друзей, устроив забастовку, то подвергнутся той же участи.

Положение семинарии обсуждалось сельским духовенством на благочиннических съездах в марте и особенно в мае. Если в марте обсуждение шло вяло, затрагивая главным образом реформу семинарского образования, то после решения Св. Синода вопрос приобрел особую остроту, тем более что в числе сельских священников были, очевидно, отцы уволенных семинаристов. О. Сергий Лилеев обратился ко всем священникам Ярославской епархии с призывом просить владыку дозволить бывшим старшеклассникам держать переходные экзамены, чтобы осенью перейти в следующий класс. Соответствующее постановление приняли съезды 2-го и 4-го благочиннических округов Мышкинского уезда и 4-го округа Рыбинского уезда. 5-й округ Угличского уезда попросил, кроме того, совсем открыть три старшие класса, а 4-й округ Ростовского уезда — осенью принять всех назад без «разбора». Впрочем, звучали и противоположные мнения. 3-й округ Мологского уезда высказался за исключение крамольников, что некий семинарист прокомментировал так: «…остается только пожалеть, что среди наших духовных отцов есть такие, для которых важнее какой-нибудь головной убор, чем судьба целой семинарии».

Многие священники оказались настроены против лично о. Илиодора. О его удалении из семинарии ходатайствовали съезды 5-го округа Угличского уезда, 4-го округа Ростовского уезда и Великосельского благочиния Ярославского уезда. Вскоре высокопреосв. Иаков отметил, что о. Илиодор возбудил против себя не только всех семинаристов, но «чрез них и все городское и сельское духовенство».

О. Илиодор не поладил и со своими сослуживцами по семинарии. В отличие от него, они были далеко не монархисты. Показательно, что день открытия Государственной думы I созыва 27.IV.1906 семинария отпраздновала с молебствием и даже с праздничным пирогом, хотя правительственные учреждения в Ярославле работали как обычно. Осенью 1905 г. преподаватели не только не препятствовали революционной деятельности своих воспитанников, но порой даже вместо уроков «читали газеты и занимались разговорами с учениками, как бы заискивая у них расположения». О. Илиодор с самого начала ужаснулся и подал преосвященному письменный доклад, указывая, что как воспитанники, так и педагоги семинарии отличаются левыми убеждениями. Получил ответ, «что это не его дело».

Тем временем Св. Синод разослал по семинариям проекты семинарской реформы. Ярославские педагоги составили собственную редакцию «в самом современном духе», предлагая отменить даже обязательное для учеников посещение богослужений. На педагогическом совете возмущенный о. Илиодор, стуча кулаком по столу, высказал коллегам следующее: «Вы — кусочники, а не преподаватели. Почувствовали, что истинные ревнители и защитники Церкви теперь в загоне, так и уклонились влево. Нет, если вы, действительно, честные и искренние люди, так покажите это на деле. Проявите храбрость и не следуйте рабски за толпой безбожников и разрушителей». Когда же его попросили не стучать, он возразил: «Нет, стучать надо, только не по столу, а по физиономиям тех, кто страха ради иудейска забыл совесть и честь и примкнул к банде разбойников…».

Когда начались первые столкновения с учениками, о. Илиодор попросил назначить педагогическое собрание. Указание на предстоящую первую неделю Великого поста позволяет датировать это заседание началом февраля 1906 г. Присутствовали представители местного духовенства, в том числе законоучитель Ярославского кадетского корпуса, либеральный священник о. А. М. Кремлевский. Оскорбленный преподаватель добивался наказания для своих учеников, чтобы заставить их извиниться. Однако вместо поддержки получил ряд упреков за деятельность в «Союзе русского народа». Не оставшись в долгу, о. Илиодор нанес своим противникам «жестокое словесное оскорбление». В знак протеста группа преподавателей вместе с о. Кремлевским покинула заседание.

Затем начальство и педагоги семинарии составили журнал о невозможности совместной службы с о. Илиодором и подали на него преосвященному несколько жалоб. О. ректор желал привлечь неуживчивого преподавателя к духовному суду, а педагоги — к светскому, окружному, для чего просили копии с официальных бумаг о. Илиодора, который на письме был не менее резок, чем на словах. Со своей стороны, о. Илиодор убеждал преосвященного, что его коллегам как «развратителям» и «революционерам» не место в семинарии.

Архиеп. Иаков признал, что священник «стал в невозможные отношения» к начальству и сослуживцам. Однако, «имея в виду молодость и неопытность иеромонаха Илиодора, владыка до последнего времени старался сдерживать его и охранять». Поэтому не давал хода полученным жалобам. Самому же иеромонаху он сказал: «Так нельзя, вы человек несуразный, то есть сумасшедший!».

Не найдя понимания, о. Илиодор направился в Петербург, чтобы подать в учебный комитет при Св. Синоде жалобу на своих сослуживцев, но и там получил ответ: «Так говорить и делать нельзя!».

28. III скончался викарий Ярославской епархии преосвященный Сергий (Воскресенский). На его кафедру назначили ректора о. Евсевия. О. Илиодор, считая его ответственным за укоренившиеся в семинарии революционные настроения, побудил «Союз русского народа» добиваться отмены назначения. Соответствующие телеграммы — в сущности, доносы, — были посланы Государю и духовному начальству, однако никаких последствий не имели. О. Евсевий был рукоположен во епископа, а положение о. Илиодора в епархии еще больше осложнилось.

Семинарское дело завершилось следующим образом. Младшие воспитанники благополучно занимались до летних каникул, которые ввиду осенних неурядиц начались позже обычного — 10 июня. Что до уволенных учеников, то среди них были заметны две тенденции: если 4-классники надеялись восстановиться в семинарии, то 5- и 6-классники махнули на нее рукой. Некоторые бывшие воспитанники 4 класса попросили учебный комитет при Св. Синоде о разрешении держать в августе переходные экзамены в 5-й класс. Ходатайство было передано на усмотрение преосвященного, вслед за чем, несмотря на просьбы благочиннических съездов и положительный отзыв педагогического совета семинарии, оказалось отклоненным. Воспитанники 5 и 6 классов обратили свои взоры на ближайшее высшее учебное заведение — Демидовский юридический лицей, профессора которого спешно исхлопотали у министерства разрешение принимать после экзаменов лиц, окончивших 4 класса духовных семинарий.

В глазах общества ответственным за семинарские неприятности явился о. Илиодор. Бывшие семинаристы писали в «Северной мысли», будто бы семинария закрыта «без особого повода со стороны учеников и лишь для того, чтобы удовлетворить самолюбию оскорбившего все семинарское правление Илиодора». Некий «Доброжелатель» призывал удалить неугодного преподавателя: «Нельзя в школе работать человеку, которому перестали верить, нельзя палкой гнать слушать уроки того, кто одобряет телеграммы „Союза русского народа“, допускающего „легкое избиение“ (?!) его же питомцев, союза, позволяющего при свете дня, при существовании ответственного за все воспитательного и начальственного персонала всех степеней и рангов попрекать его же учеников „крайне безнравственным поведением на улицах“ (??!)».

Совсем с другой стороны на дело смотрел архиеп. Иаков. В своем воззвании к ярославскому духовенству 16.III он изобразил инцидент с о. Илиодором как всего лишь один эпизод общей картины разложения духовной школы, картины, нарисованной в этом письме весьма яркими красками: «Вдумайтесь только в такое положение вещей и скажите по совести, не охватывает ли вас чувство ужаса? не делается ли вам страшно и за себя и за несчастных детей?». Рассматривая столкновение о. Илиодора с его учениками, преосвященный отмечал, что грубые замечания делались преподавателем «по молодости и неопытности», а нападки молодежи на его монархические убеждения есть вмешательство в оценку его «частной проповеднической деятельности», «посягательство на его свободу в исполнении им своего прямого долга по пастырскому проповедничеству с преднамеренным извращением характера его пастырской деятельности».

В защиту о. Илиодора выступил на страницах «Русского народа» А. И. Кругликов, сам себя аттестовавший «горячим почитателем» священника. В пространной статье с характерным заголовком «Подвиги семинаристов» автор изложил хронику сходок и выступлений, произошедших в семинарии с начала учебного года. Кругликов утверждал, что «о. Илиодор совершенно не при чем во всей семинарской крамольной истории, а травля против него поднята исключительно из-за проповеднической деятельности в „Союзе русского народа“».

Ответил на эту статью некто «Петрович», с большим знанием дела набросавший портрет преподавателя гомилетики как грубияна, не умеющего работать с молодежью: «С самого своего приезда о. Илиодор выказал себя грубым фанатиком, деспотически требующим непосильных трудов от воспитанников. Оторванный только что с академической скамьи, он был совершенно не подготовлен к педагогической деятельности, что и видно было из его некорректного грубого обращения с питомцами. … Вообще по всем поступкам о. Илиодора заметно было, что он совершенно не желал жить в мире с семинаристами и всегда демонстративно шел навстречу (так в тексте) им, было ли это справедливо или несправедливо с его стороны». Судя по намекам, сделанным Кругликовым в следующей статье, псевдонимом «Петрович» прикрылся кто-то из сослуживцев о. Илиодора. Следовательно, убийственная характеристика дана ему лицом, хоть и небеспристрастным, но зато компетентным.

Впрочем, входить в оценку педагогической деятельности о. Илиодора бесполезно, потому что она продолжалась всего 40 дней, как сорокоуст. Анонимный «Доброжелатель» находил, что священник оказался «не на месте в учительской роли», о. ректор, напротив, остался доволен уроками гомилетики, а некоторые ученики о. Илиодора якобы признавались, что он «прекрасный преподаватель и он так возвысил преподавание гомилетики, что заниматься у него приятно и легко». Сам он, по-видимому, пришел к выводу, что преподавание — не его путь. Апологетическая биография о. Илиодора передает его ощущение, «что теперь не время заниматься мирной педагогической деятельностью», а позже он вспоминал, что «нашел преподавание несколько неподходящим».

Любопытен политический подтекст конфликта о. Илиодора с семинарией. Разделяй он убеждения своих воспитанников и коллег, они закрыли бы глаза на его профессиональную неопытность. Он пострадал в первую очередь за свои монархические взгляды, как то будет и впредь.

«Духовная школа, Государь, совсем разложилась и пала, — сетовал он. — Академии и семинарии обратились в гнезда революционеров и пустых бездельников. Людям, преданным Тебе и своей Вере, там нечего делать, и их оттуда гонят как неуживчивых и не считающихся с духом времени».

Политика

За исключением краткого периода усиленных занятий с воспитанниками весь остальной учебный год, проведенный в Ярославле, о. Илиодор был совершенно свободен. Неожиданный досуг он посвятил патриотической деятельности, внезапно раскрыв в себе талант политического вождя.

Первый же поступок о. Илиодора в этом качестве на ярославской земле запомнился местному населению надолго.

Ярославская большая мануфактура (она же фабрика Корзинкина) была охвачена беспорядками. Распропагандированные рабочие примкнули к всероссийской забастовке. Их демонстрация была разогнана казаками. Похороны манифестантов, погибших при этом столкновении, состоялись 11.XII.1905. По какому-то удивительному совпадению бунтовщики пригласили для отпевания именно о. Илиодора.

Позднейшие легенды приписывали инициативу прихода на фабрику самому иеромонаху, но он прямо говорил: «Меня пригласили отпевать убитых бунтовщиков сами рабочие, и я как пастырь Церкви не мог отказаться от этого: я пошел».

Войдя в здание фабричной школы, где, по распоряжению заводской администрации, стояли гробы, о. Илиодор понял, что угодил прямо во вражеское логово.

«В театральном обширном зале я увидел ужасную картину. Я увидел пять мертвецов, озлобленные лица рабочих и развратников-полугоспод с зажженными свечами, знаменовавшими не огонь любви, а огонь сатанинской ненависти к людям и вечной смерти; я увидел массу черных и красных кровавых знамен с самыми зловещими и диавольскими надписями… Тяжело мне было видеть такую картину: я был подавлен глубокой скорбью и в первые минуты не мог даже произнести к литии возгласа».

Словом, люди собрались не для молитвы о погибших товарищах, а для новой демонстрации, в которой священнику была отведена роль статиста.

Тут-то о. Илиодор и показал себя. «…ревность о святыне христианской, о драгоценности народной, Русской, влили бодрость в мою душу, и я заговорил». Впервые обращаясь к такой многочисленной аудитории, он не ударил в грязь лицом.

«Я сказал рабочим, чтобы они не кощунствовали, не обращали печально-торжественный обряд церковный христианского погребения в грубую шутку и пошлую демонстрацию; я просил и умолял их со слезами не нарушать смертного покоя убитых своими пошлыми песнями; я убеждал их понести пред гробами покойников не знамена смерти и крови, а хоругви — знамена победы Христа над смертью, понести Святой Крест, наше избавление от вечной смерти, понести Святое Евангелие, где обещается верующим жизнь вечная…».

Его услышали. «От прочувствованно сказанного о. Илиодором слова тысячи народа плакали», — рассказывал очевидец. Гробы перенесли в фабричную церковь, где о. Илиодор начал чин отпевания.

Видя успех юного монаха у толпы, зачинщики вмешались. От о. Илиодора потребовали отпевать рабочих как «убиенных». Но у него язык не поворачивался применить этот термин к «пятерым революционерам-разбойникам, которые шли в толпе арестовать представителей власти царской — черносотенцев, а на их место поставить жидов и безбожных мошенников». Он смело отказался.

Отпевание завершилось в сумбуре: о. Илиодор провозгласил анафему зачинщикам, а те запели похоронный марш.

После службы положение священника стало угрожающим. «Главари, побуждаемые интеллигенцией, вознамерились убить святого человека, но он остался тверд, заявив, что душа его во власти Бога, а с телом его враги могут распорядиться, как им угодно; он готов пострадать за Веру и Царя». Спасли друзья, которые «выхватили о. Илиодора из толпы разъяренных фабричных хулиганов-озорников и тем спасли его от явной смерти».

Рабочие же понесли тела товарищей из церкви на кладбище. Как и боялся о. Илиодор, это шествие имело характер манифестации. Вместо крестов и хоругвей толпа несла красные флаги, вместо молитв пела «Марсельезу».

«…меня не послушали: у дверей сердца рабочих лежала печать злобы… — сокрушался о. Илиодор. — Они не исполнили моих просьб; не исполнили даже ради рыдавших родственников убитых; они воспользовались трупами убитых для политической кощунственной демонстрации. Со слезами я встретил их ожесточенность и безумие, а духовный взор мой зрел над злобной толпой безбожников самого диавола, который держал в сетях своих всю толпу… последователей Христа…».

О. Илиодор думал, что потерпел поражение. Но в тот день он выдержал экзамен на звание патриотического проповедника. Легенды о бесстрашной речи юного хрупкого священника полетели по России, дополняясь разными подробностями. Говорили, будто он пришел на фабрику босиком по снегу или, наоборот, примчался верхом на коне, будто «наутро вся мятежная толпа, по слову монаха, мирно стала на работы» и т. д.

По-видимому, после того случая о. Илиодор продолжал проповедовать среди рабочих уже с разрешения духовного и светского начальства. Об успехе этих проповедей свидетельствовали и архиепископ Иаков, и политические единомышленники. «Духовная мощь слова о. Илиодора особенно сказалась у нас в Ярославле во время забастовки на Ярославской большой мануфактуре с 12-тысячным составом рабочего класса, — писал И. Н. Кацауров. — Если бы не беседы о. Илиодора, Бог знает, к каким ужасам привело бы начавшееся у нас 9 декабря вооруженное восстание».

Вскоре после переезда в Ярославль о. Илиодор примкнул к образовавшемуся здесь отделу «Союза русского народа». Взгляд священника на эту организацию отражен в письмах, которые он «с глубокой верой в добродетель людскую» рассылал состоятельным лицам с просьбой о пожертвованиях:

«Вам известно, что в г. Ярославле существует „Союз русского народа“, отстаивающий самые святые начала жизни христианской и священные основы общественной. Задача этого союза нисколько не затмевается той грязной клеветой, которая возводится на него представителями так называемого освободительного движения. Христос, несмотря на то, что Его называли бесноватым, остался святым Богочеловеком; нет сомнения, что если бы Он явился теперь в России, то Его бы не замедлили назвать „черносотенником“».

Архиепископ Иаков отнесся к политической роли о. Илиодора отрицательно: «Так нельзя! Что вы распинаетесь за Самодержавного Императора, ведь он ввел в России конституцию!». В одном из писем преосвященный называет деятельность о. Илиодора сомнительной, ссылаясь на определение Св. Синода о недопустимости участия духовенства в борьбе политических партий.

Сам о. Илиодор не мог согласиться с таким взглядом на роль пастыря: «Не назову тех не-добродетелей, которые прикрываются этими громкими фразами, а отошлю их за наставлениями к мученикам — патриархам Гермогенам, Святым Сергиям, Филиппам, Алексиям, Петрам, мудрым Филаретам! Все эти люди были великими патриотами; они устроили, собирали Русскую землю и рука об руку шли с великими князьями Московскими, с Самодержавными Царями Всероссийскими! Они встанут на суд с этими недостойными пастырями, которые оставили свою паству в это трудное время; восстанут и непременно осудят их; осудят этих предателей родной страны!».

Позже, вспоминая это время, о. Илиодор прямо назвал своих бездействовавших «наставников» «низкими и жалкими трусами, носящими в защиту своей трусости оправдание, что якобы непристойно пастырям церкви вмешиваться в политику». Рассказывал, как, не дождавшись их выступления, «один», при поддержке лишь союзников, «с поднятым кулаком стоял» против мятежников.

Наряду с доктором И. Н. Кацауровым о. Илиодор внес большой вклад в становление ярославского «Союза русского народа». Один из публицистов иронически писал, что тут «орудуют» двое — «доктор да монах», причем «оба преданы своему делу до фанатизма».

Кроме упомянутого сбора пожертвований на нужды союзников, о. Илиодор работал и в других направлениях — составил текст всеподданнейшей телеграммы против требуемой Думой политической амнистии, боролся против предполагаемой сдачи евреям в аренду подвала храма Ильи Пророка; известно также, что 25.VII священник ездил с какой-то загадочной целью в Шую Владимирской губернии к председателю местного «Союза православных русских людей» Петрову.

По некоторым сведениям, о. Илиодор участвовал в II Всероссийском съезде русских людей в Москве 6–12.IV.1906, перед которым обратился к прот. Восторгову и Грингмуту с чудовищным провокационным предложением: «Устройте так, чтобы вас двоих убили революционеры в тот момент, когда вы будете идти с монархическими знаменами. Тогда посмотрите, как на защиту монархизма и православия встанет вся Первопрестольная…».

Активному участию в Союзе о. Илиодор был обязан радостным событием — встречей с глубоко чтимым им о. Иоанном Кронштадтским, посетившим Ярославль 16–17.VII.

Но больше всего о. Илиодор помог ярославским союзникам своими проповедями, которые, по словам его биографа, «быстро создали популярность новой организации и привлекли громадные толпы простого народа». «Труд твой не пропал даром, — говорил о. Илиодору член совета ярославского отдела „Союза русского народа“ М. И. Зверев, — люди шли на твой призыв, жаждали слышать твои поучения, и около тебя собрались тысячи людей, готовых в полном единении положить жизнь свою за правое дело». В большинстве это было простонародье, «те люди, которые носят сапоги бутылками, а кулаки имеют здоровые».

Поначалу беседы не имели партийного характера и на них, по-видимому, допускались все желающие. Вот первое объявление о подобном собрании, напечатанное в «Ярославских губернских ведомостях»:

«Во вторник, 20 сего декабря в 5 час. вечера в здании городской народной читальни на Власьевской улице, против церкви Вознесения Христова, назначена религиозно-нравственная беседа иеромонаха Спасского монастыря отца Илиодора».

Вскоре «Северная область» известила, что «известный ярославской публике проповедник» о. Илиодор «решил вести беседы по различным вопросам христианской религии на станции „Ярославль-город“».

Параллельно священник выступал на собраниях ярославского «Союза русского народа». Например, 11.XII.1905 о. Илиодор в присутствии четырех сотен союзников, собравшихся в глазной лечебнице, предложил слушателям пропеть Символ веры и «Спаси Господи люди Твоя», а затем произнес речь, начинавшуюся словами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет…».

Весной объявления о «духовных беседах» о. Илиодора регулярно появляются в «Русском народе» — органе ярославского «Союза русского народа», неизменно сопровождаясь уведомлением: «Вход по членским билетам. Посторонним по рекомендации членов». Очевидно, это уже партийные собрания, для своих. Такие беседы проходили по воскресеньям в манеже или Спасских казармах.

Другой важной стороной политической деятельности о. Илиодора была публицистика. Несколько его статей было помещено в «Русском народе», всегда на первой полосе. Первые из этих сочинений носили пышное название «Слова» на такой-то случай или такую-то дату. Это были, в сущности, проповеди, недаром вышедшие из-под пера преподавателя гомилетики и написанные по всем законам своего жанра. Светскому читателю, непривычному к церковным речам, нелегко давалась подобная литература.

Один из недругов о. Илиодора отозвался о его статье в № 2 «Русского народа» следующим образом: «В этом слове нет ни логики, ни сильного и последовательно развивающегося чувства: мысли „слова“ скачут друг на друга, как бы играя в чехарду, вместо чувств какие-то беспорядочные выкрики и надрывы, язык слова темен, напыщен и витиеват, точь-в-точь в блаженной памяти византийско-схоластических предиках, что некогда вещали и глаголали „учены по церквям“! Это слово говорит лишь одно, что автор его, к стыду воспитавшей его средней и высшей духовной школы, человек крайне неразвитый, ничего не читающий настоящим образом, ни в прошлом, ни в современном культурного человечества ничего толком не понимающий, но возомнивший себя чуть ли не Златоустом!».

Самого себя о. Илиодор превзошел в слове при погребении преосв. Сергия. Это сочинение — образчик цветистого духовного красноречия, переполненного образами и восклицаниями. «Убита неумолимой смертью золотая ласточка наша, услаждавшая нас своим щебетом. Пал столп, который держал на себе тяжесть святительского служения. … Защити, Христе, нас беззащитных, потому что пала ныне наша ограда!». Наконец после скорбных излияний автор вспоминает о воскресении Христовом, цитируя знаменитое слово Иоанна Златоуста: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа?». Поэтому вторая половина сочинения о. Илиодора наполнена ликованием: «Ангелы радуются! Зачем же нам отставать от них? Почему и нам не подражать им, хотя мы и видим лежащего мертвеца?».

В следующих номерах газеты о. Илиодор перешел от высот гомилетики к обычному публицистическому жанру и передовые статьи стали именоваться не «Словами», а более содержательными названиями. Он писал о злободневных политических вопросах — деятельности только что созванной Государственной думы, статусе самодержавия после манифеста 17 октября, либерализме, Японской войне и т. д. Проповедуя традиционные монархические взгляды, о. Илиодор призывал своих читателей сплотиться вокруг Государя и понести его крест вместе с ним: «Понесем, если придется, до самой Голгофы, и если понадобится, то там и умрем: чашу страданий будем испивать вместе с Ним!». И заканчивал одну из статей такой молитвой: «Господи! Призри на народ Свой исстрадавшийся, на родину нашу, врагами внешними и внутренними истерзанную и обесславленную! Положи конец жестокому и безумному неистовству крамольников, избавь Святыню Свою от их поругания! Прогони свиней, которые топчут чистейший бисер Твой! Пошли Ты нам Мининых и Пожарских, мучеников — патриархов Гермогенов, ибо настало время и приспел час! Аминь».

Из этого цикла политических статей хорошо заметно, что, вопреки укорам недругов, кое-что их автор все же читал — газету «Русское знамя». Оттуда и факты (панихида по «Шмидтам»), и стиль, и настроение. Но в целом публицистические сочинения о. Илиодора можно признать вполне литературными, особенно со скидкой на молодость автора и его простое происхождение.

Общая неприязнь к о. Илиодору

Кроме политической деятельности, о. Илиодор больше ничем в Ярославле не занимался. Он числился иеромонахом Спасского монастыря — ярославского архиерейского дома, но даже не посещал монастырских богослужений.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он совсем отдалился от епархиальных дел. Наоборот, он в них вмешивался, шокируя окружающих лиц своей бестактностью. Уже тогда о. Илиодору было свойственно поучать всех встречных и поперечных. Если в семинарии он как педагог еще имел некоторое право распоряжаться, то в монастыре при живом архиерее такое поведение выглядело вызывающим.

Однажды, увидав группу глазеющих на него семинаристов, о. Илиодор скомандовал им: «Шапки долой!..», получив в ответ «несколько нелестных» «эпитетов». В другой раз, сослужа на торжественном семинарском молебне перед Толгской иконой Божией Матери, о. Илиодор закричал «на всю церковь» дьякону, забывшему перекреститься при прошении ектеньи о царствующем доме: «Крестись!!!». Наконец, после хиротонии о. Евсевия (28.V) во епископа Угличского, увидав у него посох, священник тоже обзавелся посохом, с которым, к общему недоумению, и шествовал по монастырю.

Семинарское дело, монархические проповеди и личная грубость и несдержанность о. Илиодора восстановили против него все ярославское общество, кроме союзников. В либеральных газетах шла травля. О. Илиодор стал неизменным персонажем бездарных фельетонов, печатавшихся в «Северных откликах»: «А монах святой сидел в кельице и донос строчил на крамольников…». Точно так же на священника нападала «Ярославская колотушка», за что некий «рабочий Петров с девятью товарищами» угрожал ее редактору Куприянову убийством, если тот не прекратит «издеваться и порочить досточтимого монаха Илиодора и доктора Кацаурова».

Перевод

В конце концов преосвященный согласился с недругами о. Илиодора, что ему не место в семинарии, и предложил священнику перейти на должность епархиального миссионера. Как уже говорилось, тот и сам не хотел больше преподавать. Поэтому согласился. Затем произошло странное недоразумение: о. Илиодор не подал прошения, а преосвященный поспешил назначить миссионером другое лицо. Кажется, владыка решил расстаться со слишком харизматичным иеромонахом. По письмам преосвященного легко проследить, как изменилось его отношение к о. Илиодору от марта к июлю. Поначалу владыка заступается за священника, но летом, после доноса на еп. Евсевия, «вызывающего» поведения о. Илиодора в Спасском монастыре и истории с посохом, тон меняется и преосвященный прямо признается, что стал остерегаться своего подопечного.

30. VI Св. Синод утвердил решение своего учебного комитета о переводе о. Илиодора в Новгородскую семинарию — решение, принятое, вероятно, не без участия архиепископа Иакова. Взамен из Новгорода в Ярославль переводился преподаватель семинарии иеромонах Алексий.

На ярославских союзников эта весть произвела самое грустное впечатление. Совсем недавно они провожали в ссылку на Соловки основателя «Союза русского народа» игумена Арсения (Алексеева), проехавшего через Ярославль 31.V. И вот теперь новый удар!

Союзники направили к архиеп. Иакову депутацию, составив ее из самых разных людей — от простонародья до генералов. Посетив архиерея, депутаты прежде всего напомнили ему об известных событиях на Большой мануфактуре: «Вы знаете, владыко, что в это страшное время ни вы, ни кто из ваших подчиненных, украшенных царскими милостями монахов и протоиереев, не пошел в толпы бунтарей, кроме отца Илиодора». Если верить правой печати, преосвященный отнесся к этой речи очень невежливо. Не дав гостям договорить, он будто бы затопал ногами и закричал: «Ступайте вон, — я вас слушать не хочу!». На том аудиенция и завершилась. По-видимому, гнев преосвященного вызвали не слова депутации, которая вела себя «в высшей степени почтительно», а само имя о. Илиодора. Но своего позорного изгнания из архиерейских покоев союзники не забыли и с тех пор рассматривали архиеп. Иакова как либерала и «изменника», считая, что он изгнал о. Илиодора «по злобе и зависти». Кацауров даже подал жалобу высшей духовной власти.

На этом столкновения союзников с преосвященным не закончились. Он получил анонимное письмо с угрозой, что в случае перевода о. Илиодора будут разоблачены происходящие в Спасском монастыре безобразия и обнародованы соответствующие документы. Адресат заподозрил, что к этому письму приложил руку сам священник, якобы выкравший из обители указанные материалы. «А крайне жаль молодого иеромонаха, запутавшегося в партийных сетях нечистоплотного отделения ярославского „Союза русского народа“, если только не сам иеромонах Илиодор является главным виновником его нечистоплотности», — писал владыка.

По-видимому, в действительности никаких компрометирующих архиеп. Иакова документов у союзников не было. Как его «Вече» ни бранило, оно так и не поставило ему в вину ничего противозаконного, только раз обмолвившись:

«О поступках ярославского архиепископа Иакова, не отвечающих высокому положению, им занимаемому, „Вече“ имеет сведения из разных уездов Ярославской епархии.

Кто объяснит, какую связь имеет Толгский монастырь с жидами?».

Ярославские союзники вместе с губернатором А. А. Римским-Корсаковым ходатайствовали за о. Илиодора и перед Св. Синодом. Но ввиду твердой позиции архиепископа Иакова, настаивавшего, что «пребывание поименованного иеромонаха в г. Ярославле совсем нежелательно», высшая духовная власть отказала. «Пятнадцать тысяч народа православного, верующего, любящего свою Веру и Церковь, просили Св. Синод оставить меня в Ярославле, но Правящая Церковь и не подумала услышать вопль народный! — негодовал о. Илиодор. — Другое дело, если бы просьба шла от крамольников, тогда бы кое-кто заходил прямо-таки на задних лапках».

Тогда союзники обратились (28.VII) к Государю со «слезной телеграммой в 1000 слов». Подписи занимали 9 листов. «В чем дело», — начертал Государь, и дело было ему доложено в таком виде, что он больше не вмешивался.

Тем временем о. Илиодор отправился в Петербург, чтобы ходатайствовать о своем оставлении в Ярославле «не ради меня самого, а ради народа православного, ради правды, ради Веры Христовой». По-видимому, он дошел до митрополита Санкт-Петербургского Антония (Вадковского). На его мольбы «владыка митрополит только улыбался и говорил: „так нельзя вам говорить и делать; нужно ехать туда, куда вас посылают!“».

В конце концов о. Илиодор смирился с переводом и даже, кажется, поехал было в Новгород. Позже вспоминал о посещении Юрьевского монастыря, где «еле-еле не умер от горя», глядя «своими заплаканными глазами» на хранившиеся там драгоценности, лежавшие втуне вместо того, чтобы быть проданными для насыщения голодных. Однако преподавать ни в Новгородской, ни в какой другой семинарии он не желал.

Поэтому он «выпросил себе такое место, где можно было бы свободно говорить правду». Для этого он избрал Волынскую епархию, на что последовало согласие как преосвященного Волынского Антония, так и Св. Синода (28.VII).

Прощание ярославских союзников с о. Илиодором состоялось в городской читальне 30.VII и было очень трогательно. Присутствующие рыдали, мешая «многолюбимому пастырю» говорить. В прощальной речи он призвал своих единомышленников отнестись к его переводу спокойно и покориться воле Божьей. Затем Кацауров прочел составленный союзниками адрес, пронизанный теплым, дружеским, даже родственным чувством: «Ты, как крепкий дуб, не гнулся, и сломить тебя было нельзя, поэтому враги захотели вырвать дуб с корнем и пересадить его на другую почву. … Прими же от нас, родной наш, горячее русское спасибо за все, что ты для нас делал… Прости нас, благослови и помяни в святых твоих молитвах; верь, что и наши молитвы за тебя будут всегда возноситься к Господу. Да воздаст Он тебе сторицей и в этой, и в будущей жизни за все добро, которое ты для нас делал». Образ «ярославской семьи „Союза русского народа“», характерный, по-видимому, для речей местных монархистов, присутствует и этом адресе, и в ответе о. Илиодора, напомнившего о словах Спасителя: «кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь». «Долго, долго с горьким плачем подходили собравшиеся по очереди к о. Илиодору, чтобы принять от него последнее благословение перед разлукой», — писал очевидец.

Священник покинул Ярославль вечером 1.VIII. На перроне собралась толпа, каким-то чудом узнавшая день и час отъезда. Газеты писали, что «народ с обнаженными головами подходил под благословение со слезами на глазах, многие громко плакали», а сам «о. Илиодор благословлял и со всеми целовался». В последний раз обратившись к своим ярославским единомышленникам, он коротко призвал их молиться, не падать духом и «и выразил надежду на возможность возвращения его в Ярославль и радостного свидания с дорогой ему семьей „Союза русского народа“».

Мы верим слову… (Даже тем словам,

Что говорятся в утешенье нам,

Что из окна вагона говорятся…).

Такая же надежда на возвращение о. Илиодора была выражена и в адресе, оглашенном Кацауровым, и в телеграмме, которую служащие станции «Ярославль-город» послали на Высочайшее имя 11.VIII, то есть через десять дней после отъезда священника. Рабочие просили Государя возвратить назад их «светильника», «сильного и неустрашимого борца с крамолой».

Газеты писали о еще более любопытном прошении, касающемся ярославского изгнанника: иркутский отдел «Союза русского народа» будто бы ходатайствовал перед Государем о замене архиепископа Иакова… иеромонахом Илиодором!

Духовная связь между о. Илиодором и его ярославской паствой продолжалась и после его отъезда. По меньшей мере дважды священник обращался к «своим ярославским сиротам» с письмами, которые, как в старые добрые времена, печатались на первой странице «Русского народа». Подражая апостолу Иакову, о. Илиодор начинал свои послания так: «Возлюбленным о Господе защитникам и защитницам Святой Веры и дорогой родины — радоваться!», «Возлюбленным и благословенным членам ярославского „Союза русского народа“ о Господе радоваться».

В первом письме автор сообщает, что «Господь взыскал» его «Своей беспредельной милостью»: в Почаеве удалось возобновить патриотическую деятельность и даже в большем масштабе. Ссылаясь на свой пример, о. Илиодор убеждает своих чад, что и они будут утешены.

«К Вам прислал меня Господь; Он же и взял меня от Вас. На кого же Вам обижаться? Что же, неужели идти против Господа, пути Промысла Которого неисповедимы? Я был у Вас ради Вас, и взят от Вас ради Вас и народа Православного. … мужайтесь и крепитесь, ибо верен Бог: Он не попустит Вам пострадать более того, что Вы можете понести, но непременно с искушением подаст Вам и подкрепление во время благопотребно».

В заключение «грешный иеромонах Илиодор» сообщал, что молится за ярославцев у стопы Пресвятой Богородицы, и просил молиться за него пред иконой Толгской Божией Матери.

Во втором письме о. Илиодор известил «своих ярославских сирот», что намеревался приехать к ним, но болезнь воспрепятствовала этому намерению. Далее следовало «маленькое назидание» на обычную патриотическую тему.

Ярославцы следили за деятельностью своего бывшего пастыря и сопереживали ему. Осенью, узнав о его тяжелой болезни, три десятка человек собрались в Толгском монастыре и отслужили молебен. Любопытно, что молодые монахи отказались служить, а согласились только старые.

Заместитель о. Илиодора

Обращаясь к ярославцам из Почаева, о. Илиодор обещал им, что Господь пошлет вместо него «мужа, сильного словом и крепкого духом». По-видимому, формат партийных встреч, руководимых иеромонахом, пришелся союзникам по душе. Поэтому прибывший на место о. Илиодора иеромонах Алексий естественно рассматривался монархистами как заместитель их пастыря и в «Союзе».

По приглашению союзников о. Алексий провел для них пару духовных бесед, но сравнение со старым пастырем оказалось слишком невыгодно для нового. «О. Илиодор был горячим патриотом, даровитейшим проповедником, а о. Алексей — это самый обыкновенный монах. … Помещение, прежде едва вмещавшее слушателей, ныне пусто», — писал некий «Ярославец». Политические взгляды, проводившиеся о. Алексием, расходились с программой «Союза», и даже личное благочестие нового священника вызывало сомнения: например, он носил клобук, «как лицедейка, в коробочке». Заподозрив в о. Алексии тайного масона, союзники отказались от его услуг, чем он был очень задет.

Вывод

Оглядываясь из Почаева на предыдущий год, о. Илиодор вспоминал его как тяжелый период, не имевший «просвета среди горя и страданий».

«Я на алтарь служения бедному и страдающему человечеству принес, живя среди Вас, первые мои желания послужить народу православному, начальные свежие порывы моего духа. Но недолго мне пришлось бороться со злом; недолго пришлось указывать людям те сети, которые диавол, как искусный птицелов, расставил везде для их уловления… Свидетель мне Бог, что я стремился быть полезным сотрудником у своих начальников в деле спасения бедных людей, другом питомцев дорогой мне духовной школы, помощником их отцов в деле воспитания детей, стремился указать обществу христианскому путь к Правде и самую Правду Евангельскую… Но начальники мои презрели мои Святые убеждения, питомцы мои посмеялись над ними, отцы их надругались надо мной, передовое общество ярославское встретило и проводило меня издевательством. Я не сажаю их на скамью подсудимых и сам не сажусь в судейское кресло. Предоставляю Господу и Богу моему судить их, ибо они нарушили закон Божий, презрели слова Святаго Израилева: „Мне отмщение и Аз воздам!“. И только Ваша любовь святая, Ваше христианское расположение ободряли меня, веселили сердце мое и давали мне силу идти по скорбному пути». Так он писал ярославской пастве.

Десять месяцев, проведенных о. Илиодором в Ярославле, — бледный период яркой биографии священника. Однако именно здесь произошло его становление как политической фигуры, чему он был обязан неожиданно свалившимся на его голову досугом. Если бы Ярославская семинария весь 1905–1906 учебный год занималась по плану, то, возможно, мы бы не знали того о. Илиодора, которого знаем.

Уже в эти десять месяцев он стяжал политическую славу. На выборах городского головы даже нашелся какой-то шутник, подавший за о. Илиодора записку. Слава распространилась и за пределы Ярославской губернии. Летом 1906 г. печать отмечала: «Нравственная физиономия знаменитого ярославского монаха теперь, благодаря газетным сообщениям, известна всей грамотной России».

Взгляды и характер деятельности молодого священника уже в Ярославле совершенно определились. На проводах один из союзников метко назвал своего пастыря русским Савонаролой.

В то же время духовная карьера о. Илиодора была испорчена. Для ученого монаха преподавание обычно становилось первой ступенью к высоким чинам, а впоследствии и к архиерейству. Покинув сферу духовного образования, священник сошел с этой лестницы. Позже поклонники с восхищением писали об отречении о. Илиодора от карьерных успехов. Но дело не в недостатке честолюбия. О. Илиодора привлекала не духовная, а политическая деятельность, для которой в Почаеве оказалось полное раздолье.

Почаев (1906)

Почаевская Успенская лавра

Вынужденный сменить место служения, о. Илиодор вспомнил об одном архиерее, с которым познакомился еще в январе 1904 г., будучи студентом Санкт-Петербургской духовной академии. Тогда только что постриженного и рукоположенного иеродиакона повели в гости к «большому другу и покровителю ученого монашества» архиепископу Волынскому и Житомирскому Антонию (Храповицкому). Перессорившись с духовенством Ярославской епархии на политической почве, о. Илиодор наверняка надеялся обрести взаимопонимание с архиереем-монархистом. Потому, видимо, и объяснял свой выбор возможностью «свободно говорить правду» на новом месте.

О. Илиодор сообщил о своем желании преосвященному Антонию и 28.VII.1906 был зачислен в состав братии Почаевской Успенской лавры. Согласно биографии, иеромонах сам избрал эту обитель. Однако, по-видимому, это был выбор преосвященного, которому требовался образованный редактор для задуманной газеты: как раз в те дни, когда решалось назначение о. Илиодора, архимандрит Виталий начал печатать пробные выпуски «Почаевских известий» — общедоступного издания, которое с 1.IX.1906 и до конца года предполагалось выпускать ежедневно.

Сам же о. Илиодор не только не рвался в Почаев, но даже, узнав о назначении, подумал: «Теперь упрятали, — сиди в щели!».

Край, где отныне предстояло подвизаться молодому священнику, в Российской Империи именовался «Западным». Двести лет эти исконно русские земли принадлежали Речи Посполитой, подвергаясь тяжким испытаниям. Католическое государство стремилось искоренить в своих границах православную веру. Насмешками, притеснениями, угрозами, подчас зверствами (епископ Иосафат Кунцевич) насаждалась уния. Православные храмы сдавались в аренду евреям, которые, как кассиры, взимали плату за вход. В Галичине, разделявшей с правобережной Украиной эти мытарства, во времена о. Илиодора еще была в ходу пасхальная песенка:

Иде, иде Зельман.

Иде, иде его брат.

Он растворит церковь Божу,

И мы споем песню свят.

Если же сговориться о цене не удавалось, то арендатор не отдавал ключи от церкви. На одной старой Псалтири сохранилась запись о прихожанах, желавших покрестить ребенка, но получивших от еврея отказ, поскольку бедняки наскребли только 2 злотых и 7 грошей, а запрошено было 3 злотых.

С разделами Речи Посполитой большинство старых русских земель вернулись в российское государство. Екатерина II распорядилась выбить памятную медаль с ликующей надписью: «Отторженная возвратих». Но прошло еще много десятилетий, прежде чем русские власти догадались взять в Западном крае национальный курс.

В начале XX века межэтнические противоречия здесь были по-прежнему сильны, и Император Николай II говорил волынцу В. В. Шульгину: «Ведь у вас много национальностей… кипят». Если в белорусских губерниях на первом месте стояли раздоры с поляками, то на Волыни — с евреями, взявшими в свои руки всю торговлю и благодаря этому имевшими огромное влияние.

Конечно, крупный православный монастырь, стоявший в этом краю, не мог не приобрести политического значения. Почаевская лавра испокон веков была оплотом и символом православия и русской государственности, «маяком в безбрежном бушующем море». Дух прп. Иова Почаевского, борца против унии, сохранился здесь, как и его нетленные мощи. Издавна волынские крестьяне считали лавру своей «спасительницей», прибегая к ней в скорбях.

«Если бы вы знали, — писал о. Илиодор, обращаясь к врагам лавры, — сколько пролито слез в том месте, которое вы намеревались уничтожить, сколько оставлено в нем горя народного, сколько излито скорби и печали, когда наши братья изнывали под быдлом поляков и жидов, когда поляки-помещики в летнюю пору запрягали наших единокровных и единоверных в сани и ездили по полю, а жиды держали церкви в аренде. Все это видела Почаевская лавра, все горе народное принимала, скорбные души врачевала, утешения подавала. И теперь она без слов свидетельствует о пережитых печальных временах, когда она стояла твердо на страже Православия и Русской Народности».

Осенью и весной на большие праздники в Почаев собирались десятки тысяч богомольцев. С униатских времен эти дни именовались отпустами, в память о продававшихся тогда отпустительных грамотах — индульгенциях. Паломники шли и ехали со всей Волыни, со всего Западного края, да и из внутренних губерний.

«Сходятся крестными ходами за десятки-сотни верст (их встречают, устраивают местные крестные ходы), говеют, исповедуются, причащаются (вместо прежних индульгенций), получают и накупают разных иконок, листков, святощей, памяток.

Бывают полны не только все церкви: великая с двумя приделами (вместимостью 5000), теплая, Иовлевская, Антониевская, Больничная, Трапезная-Варваринская, Типографская, но и обширный двор, где непрерывно идут службы и проповеди. В церквах вдоль стен сидят и исповедуют по 10-ти и более духовников. К чашам (по 3–5 чаш за раз за ранними литургиями) приступают сотнями».

Перебравшись в Почаев и впервые увидав это, воистину, торжество православия, о. Илиодор пришел в «неизъяснимое умиление» и с восторгом написал своим ярославским соратникам: «Сколько прелести в этом собрании народа православного!? Сколько духа, сколько мужества! Как удивительно цельной сохранилась душа его! Каким смирением, какой простотой веет от этих глубоко благочестивых душ! И стоит только поражаться силой сатаны и его окаянных и проклятых клевретов, которые успевают и эти смирные и ангелоподобные существа поднять на бунт и измену».

Пожалуй, на всей Руси не было обители, более подходящей для о. Илиодора. В лавре, как и в его душе, тесно переплетались религиозное и политическое начала, а масштабы и самого монастыря (свыше пятисот насельников), и бесчисленной паствы давали простор кипучей энергии молодого иеромонаха. Он сразу это осознал и горячо полюбил свою «величайшую обитель».

Однажды, прочтя в «Биржевых ведомостях» заметку, где лавра именовалась «захолустной», он разразился следующей филиппикой: «Дорогие мои, Православные Русские люди, страдальцы мои оплеванные и опозоренные, поверьте мне, что я привожу эти слова нахального лгуна, а сам мучаюсь и… плачу! Поверьте мне, что я не могу перенести хладнокровно того, что подлый жид называет великую Православную Святыню — Почаевскую лавру захолустной. То место, где находится славный чудотворный образ Божией Матери, где сияет Ее целебоносная стопа, где струится вода целительная из Ее чудесного источника, где почивают нетленные мощи великого подвижника и непоколебимого стоятеля за русское дело Преподобного Иова, наглый жид называет захолустным! То святое место, которое в продолжение многих веков стояло на страже Православия и Русской народности, нахальный жид назвал захолустным!..

То великое и прекрасное место, куда ежегодно осенью и весной стекаются для духовного назидания триста тысяч волынского крестьянства и благочестивых паломников со всех концов необъятной России Святой, дерзкий жид назвал захолустным!».

Негодовал о. Илиодор и потому, что некоторые враги отрицали подлинность нетленных мощей прп. Иова Почаевского. «Как это язычники смеют клеветать на святыню и мощи, которые я сам видел, они лежат как живые», — говорил иеромонах.

Впоследствии о. Илиодор сохранял «самые светлые воспоминания» о лавре, в которой «встретил таких же простых, глубоко верующих и чутких к правде людей, как у себя на Дону».

Послушание, порученное в Почаеве о. Илиодору, тоже как нельзя больше ему подходило. По воле преосвященного Антония он был назначен помощником заведующего типографией и редакцией «Почаевского листка». Огромная монастырская типография, основанная еще прп. Иовом, распространяла свет православной веры в Западном крае и за его пределами.

«Все церкви Волыни, Подолии, Холмщины, Полесья, Галичины, Буковины, Прикарпатья, а отчасти и Балкан пользовались и доныне пользуются богослужебными и вероучительными книгами почаевского издания. Еще на моей памяти октоихи, минеи, евангелия, триоди, апостолы печатались в Почаевской типографии по 2, по 5, по 10 тысяч, а псалтири, часословы, буквари, начатки, молитвенники, богогласники и другие народные книги — по 100 тысяч за один наклад.

Перед мировой войной, когда посетил лавру Почаевскую блаженнопочивший Патриарх сербский Димитрий, типография занимала огромный трехэтажный корпус за лаврской колокольней, имела до 100 000 кг. шрифта, 8 машин скоропечатных, одну ротационную, механический двигатель, словолитную, переплетную, стереотипную, фотографию, цинкографию, слесарную, столярную мастерскую, две книжных лавки, выпускала кроме богослужебных, школьных и народных книг еще 5 периодических изданий. Работающее при ней типографское братство доходило до 120–150 человек, а ежегодный оборот в последние перед войной годы превышал 150 000 рублей. В находившемся при типографии огромном цейхгаузе-складе был такой запас почаевских изданий, что когда временно занявшие Почаев австрийские войска пожелали очистить тот цейхгауз под конюшни, то трое суток выносили книги».

Заведующий этой изумительной типографией архимандрит Виталий (Максименко), впоследствии архиепископ РПЦЗ, был человек незаурядный. Рано осиротев, он сумел выучиться в семинарии и поступить в Киевскую духовную академию. Изгнанный оттуда за участие в мелком студенческом бунте, год просидел школьным учителем в глухом селе, добился отмены волчьего билета, заодно приведя в порядок разваленную школу, и поступил на второй курс Казанской духовной академии, где позже принял постриг. В Почаев был назначен в 1902 г. и вскоре возведен в сан архимандрита.

Вспоминая в одной из своих книг о. Виталия как «аскета-монаха, страшно худого, с выразительными глазами», в другой книге В. В. Шульгин описывал первое впечатление от него так:

«Худое лицо, впавшие глаза. Он строго постился и спал на голых досках, быть может, на этой деревянной скамье, где я сидел.

Редкая бородка, не стриженная, а потому, что не растет волос. Я не думал тогда, что так же изображают Христа. От этого человека исходило нечто трудно рассказываемое. … архимандрит Виталий как будто бы „что-то“ знал, чего я не знал, а может быть, никто не знал. И это единственно важное „что-то“ было настоящей сущностью этого человека. А внешность его и слова, которые он негромко произносил, были то неважное, что соединяло его с миром. Так тихо горящая лампадка есть то, что самое важное в келии. А остальное, стены, пол и потолок, скамьи и стол с куском хлеба, на нем лежащим, — только неизбежная дань суетному миру.

Простые люди чувствовали благостное „что-то“ этого аскета. И шли за ним».

В защиту о. Виталия Шульгин выступил даже с кафедры Государственной думы: «Во-первых, это аскет, затем это настоящий подвижник, который душу и тело отдал народу. Ведь многие из вас, гг., только говорят о народе, а этот человек день и ночь с ним, он всего себя отдал народу, он всегда с ним, и когда он с многотысячными массами, стекающимися в Почаев, и когда он проходит по Волыни».

Действительно, архимандрит Виталий, еще юношей заявивший: «пойду в народ служить, как уже давно решился», принимал по двести человек в день, терпеливо разбирая их духовные и житейские просьбы. «…доступ в мою келию никому не возбранен, идут все, кому нужно, — писал он. — В дни собраний народа я всегда почти бываю с ним на дворе».

Всего семью годами старший о. Илиодора, его начальник стоял гораздо выше его по силе духа, по авторитету. Впрочем, у двух монахов было много общего: личный аскетизм, нацеленность на общественное служение, крайне консервативные политические убеждения. Поэтому сработались очень легко.

Через несколько лет биограф о. Илиодора писал:

«О. Виталий нашел в нем очень деятельного помощника.

В свою очередь о. Илиодор был полон глубокого почтения и уважения к своему учителю. И даже теперь он говорит о нем с чувством глубокой благодарности…

Около 1½ года провел о. Илиодор бок-о-бок с о. Виталием и многое позаимствовал у этого знаменитого пастыря».

Единение с паствой, бесчисленные проповеди с амвона и под открытым небом, патриотический дух, крепкие выражения, даже жесткое ложе — все эти обычаи о. Илиодор перенял у архимандрита.

Проповеди под открытым небом

В дни отпустов на лаврском дворе проводились беседы «на животрепещущие для народа темы», своего рода лекции, заполнявшие внебогослужебное время. Например, на праздник Троицы 1907 г. такие беседы происходили днем и затем после вечерни.

Здесь-то в полной мере проявил себя ораторский талант о. Илиодора. Получив в свое распоряжение огромную аудиторию под открытым небом, он с жаром взялся за дело.

«— К колокольне, братья, к колокольне! — звал он богомольцев. — Беседовать будем.

И посылал собирать народ.

— А мы в это время песни петь будем. Ну, начинайте за мной!

И все запевают „Царю Небесный“».

Говорил, конечно, на свою излюбленную тему, — о трагическом положении, в которое попала Россия, отступив от седой старины и исконно русских начал. Атмосферу этих бесед он передал со свойственной ему нескромностью:

«Под открытым небом у Почаевской высокой колокольни стояло несколько тысяч простого народа. Это он собрался послушать беседу монаха. Монах стоял на высоком месте и громким голосом рассказывал народу о том, что теперь делают на Руси Святой проклятые безбожники. Народ слушал, плакал, а по временам, когда монах особенно возвышал голос и поднимал руки к небу, он, тоже поднимая руки и смотря на небо, громко вопиял: „умрем, умрем за Царя, за Русь, за Веру!“. Беседа монаха чередовалась с могучим народным пением молитв. Картина была величественная, поразительная».

Впрочем, даже апологетическая биография о. Илиодора вынуждена признать, что «флегматичные хохлы» «сначала довольно равнодушно отнеслись к его проповеди»: «Бреше щось таке монах и нехай его».

Но он быстро нашел путь к сердцу волынского землероба. Явившийся вскоре в Почаев столичный корреспондент отмечал, «что монах имеет огромное влияние на толпу, знает ее психологию, умеет завладеть ее вниманием. Он говорит с народом на понятном ему языке, пересыпая свою речь шутками и анекдотами». Выходцу из простой семьи, о. Илиодору ничего не стоило сбросить с себя интеллигентский флер и заговорить так, как говорили на его хуторе, с «острыми казацкими словцами».

Не имея в своем распоряжении никаких технических средств, священник ухитрялся говорить так громко, что его проповедь была слышна на базарной площади.

Беседы имели успех. Слушатели занимали не только лаврский двор, но и деревья и заборы. «Часто можно было видеть, как в базарные и ярмарочные дни продавцы и покупатели бросали свои воза и целыми часами слушали горячего проповедника».

Без доли смущения о. Илиодор описывал царивший вокруг него ажиотаж: «Но вот монах кончил свою проповедь. Он сделал жест, чтобы народ расступился и дал ему дорогу. Народ разбился на две стороны и всюду слышалось: „спаси, Господи! спаси, Господи! Батюшка, побеседуй еще!..“. Но батюшка шел в свою келью, так как был слишком утомлен двухчасовой непрерывной речью. Народ за ним валил. Тогда он быстро повернул в одну боковую калитку и исчез в густом лаврском саду. Здесь он в изнеможении опустился на ближайшую скамейку, склонил на ствол векового дерева свою мокрую от пота голову и скоро задремал».

Прожив в лавре каких-то две-три недели, о. Илиодор торжествующе извещал своих старых друзей: «Дуб принялся на новом месте и уже начал пускать корни. … В Ярославле меня слушали тысячи, здесь же на Святой горе Почаевской внимают слову моему десятки тысяч благочестивых душ, жаждущих слова истинного, правдивого. И слово мое действует на сердца людские».

Внимание огромной аудитории быстро вскружило голову молодому проповеднику. «Илиодора бабы испортили своим неистовым обожанием, — говорил архиепископ Антоний. — Благодаря им он так возомнил о себе, что если толпа меньше десяти тысяч человек, то он и говорить не хочет».

Приписывая внимание тысяч богомольцев только собственным заслугам, о. Илиодор, конечно, льстил себе. Если бы слушатели не перенесли на него авторитет Почаевской лавры и вообще православной веры, то аудитория бы существенно уменьшилась. Но ораторский талант все-таки был бесспорен.

Архимандрит Виталий, который, как уже говорилось, всегда был с народом в дни его собраний, тоже проводил подобные беседы. «Лидора и Италь цiлый день мучат народ, не дают ему ни поiсты, ни поторговаты», — сокрушались недруги. Но о. Илиодор мгновенно затмил своего начальника.

Почаевский СРН

13. VIII.1906 в дни очередного отпуста «десять тысяч богомольцев Волынской, Подольской, Люблинской, Черниговской, Киевской губерний выразили непреклонное желание также откликнуться на призыв Самодержавного Императора сплотиться вокруг Царского Престола и образовать на родине „Союз русского народа“». У истоков этой организации стояли оба монаха-типографа. Главой Союза стал о. Виталий, но собственно замысел, вероятно, привез из Ярославля о. Илиодор, ибо только с его приездом появился Почаевский союз.

«Когда наступила смутная пора, — писал о. Илиодор, — враги Церкви и Родины подняли высоко голову, начали издеваться над Русским народом, поносить его святыни. Полилась кровь по всему лицу необъятной России, изо всех концов ее послышались мучительные стоны и страдальческие вопли верных сынов Родины… Эти вопли и стоны тронули сердца почаевских монахов; души их загорелись огнем ревности о славе Божией, о счастье многострадального Русского богатыря. И вот они выступили против врагов: жидов, поляков и русских изменников».

Спустя две недели (30.VIII) состоялось собрание союзников, на котором присутствовали три архиерея, включая преосвященного Антония, и гости из «Киевской монархической партии». Впрочем, высшее духовенство быстро удалилось. Выступал, в частности, о. Виталий. Последнюю речь сказал о. Илиодор. Его речь передана в «Почаевских известиях» наиболее подробно, вероятно, потому что заметку писал он сам. Как сообщает газета, он «раскрыл членам Союза лукавство демократов, которые, несмотря на то, что обещают народу золотые горы и землю, являются его врагами и наглыми обманщиками. Собеседник подробно указал на пагубность их посулов, которые могут только обещаться людьми безнравственными и сумасшедшими. Крестьяне были очень довольны, что им указано на лукавство демократов, и вполне согласились с тем, что они их враги, злодеи, губители и развратители».

На этом и следующем (3.IX) собраниях были определены ближайшие задачи Союза: открытие чайной-читальни, потребительной лавки, отпор евреям и т. д.

Первая чайная-читальня была открыта в Почаеве 1.XI и разместилась в трех комнатах лаврской новой гостиницы. Такие чайные — визитная карточка общероссийского «Союза русского народа». Все они руководились одной идеей — замена пьяного досуга культурным, отсюда и чай вместо крепких напитков. «Свободное время нашлось у тебя или недоразумение какое встретилось или тоска напала — не ходи в кабак, иди к своим в чайную. Там тебе будет хорошо», — объясняли «Почаевские известия» союзникам.

Особый интерес представляет замысел потребительной или общественной лавки. Основная ее цель в том, чтобы передать торговлю из еврейских рук в русские и работать «без еврейских процентов и без обмана». Для этого решено было устроить в Почаеве главную лавку и склад, а по селам — филиалы. Для поиска вкладчиков Союз избрал по одному уполномоченному на каждое село. Минимальная сумма вклада составляла всего 5 рублей

Бурная патриотическая деятельность Почаевской лавры была немедленно оценена местной либеральной печатью, отметившей, что благодаря приезду о. Илиодора черная сотня на Волыни крепнет. Он ответил шутливой благодарностью за бесплатную рекламу.

О.о. Виталий и Илиодор поставили перед собой грандиозную задачу: объединить в Почаевский союз всю Волынь и открыть его отдел в каждом волынском селе. Для этого энергично принялись распространять в народе весть о своем почине. При обычных проповедях в лаврском дворе они призывали богомольцев записываться в Союз. Те и сами следовали призыву, и односельчанам о нем рассказывали. Не удовлетворяясь этой сложной цепочкой, создатели Союза сами стали колесить по селам: например, 17.IX о. Илиодор выезжал в Борецкую волость, а 24–25.IX о. Виталий ездил в с. Бережанки.

В помощь своим сельским единомышленникам руководители Союза напечатали в «Почаевских известиях» разжеванную донельзя инструкцию по открытию отдела, вплоть до образца извещения пристава о предстоящем собрании.

Не менее доступно растолковывались и цели Союза: «Поймите же, православные люди, что в Союзе между собой и под защитой Самодержавного Царя никто вас не обидит, будет вам хорошо, дойдет ваша мольба до Государя». Подчеркивалась монархическая, а значит и законная, подоплека нового дела: «мы, объединяясь в Союзы русского народа, делаем дело Царю нашему Батюшке угодное». Нередко вопрос переносился на религиозную почву: враги Союза обвинялись в том, что они «вторично распинают Христа», «смеются над Самим Христом».

Но, как ни бились почаевские монахи, малограмотным крестьянам все-таки тяжело было уразуметь цели Союза во всей их полноте. Народ смотрел на дело проще, ставя знак равенства между монастырем и руководством Союза. Авторитет лавры был так силен, что народ сразу поверил новому учреждению. О.о. Виталий и Илиодор иногда прямо апеллировали к этому авторитету: «Крестьяне, на Лавру как свою спасительницу смотрели ваши отцы и прадеды; относитесь к ней и вы так же. Знайте, что ведь Лавра никогда вам неправды не говорила», а иногда, наоборот, разграничивали свое детище и монастырь: «Лавра Союза не касается. Союз находится при редакции „Почаевского листка“».

Немалую роль сыграло доверие крестьянства лично к руководителям Союза. В. В. Шульгин писал об архимандрите Виталии, что «волынские мужики слушали его беспрекословно — верили ему… Верили, во-первых, что он — „за них“, а во-вторых, что он учит хорошему, божескому». Глубокое впечатление должен был производить и о. Илиодор своим аскетическим видом, ярким красноречием и неподдельной искренностью.

Успеху Почаевского союза способствовал и распространившийся по Волыни слух: «все говорят, что не записавшийся в лаврский Союз земли не получит». Кто «все»? «Батюшка, старшина и даже мировой посредник». Откуда взялся этот слух, непонятно: насколько можно судить по материалам периодической печати, руководители Союза никогда не прибегали к таким примитивным лозунгам. Недруги долго еще попрекали двух монахов «грандиозной, чисто революционной провокацией».

В селах нашлись свои общественные деятели, свои ревнители и ораторы, щеголявшие союзническими значками, выписывавшие «Почаевские известия» и душой болевшие за Союз. Эти-то патриоты и стали движущей силой нового дела на местах. С легкой руки дореволюционных либеральных газет в исторической науке утвердилось мнение, что эту роль играло приходское духовенство. Оно, конечно, помогало, но далеко не всегда, и почаевские руководители Союза метали громы и молнии в священников, не желавших помогать патриотическому делу. По бесчисленным крестьянским письмам, публиковавшимся в «Почаевских известиях», заметно, что Союз принял характер подлинного народного движения. Это засвидетельствовал и В. В. Шульгин, вспоминавший: «Села совершенно добровольно делали „приговоры“ о том, что хотят образовать „союз“, и образовывали: такой союз был и в нашей деревне, и я был его почетным председателем».

Агитация против Почаевского союза была весьма разнообразна. Далеко не полный свод ходивших в народе небылиц, составленный «Почаевскими известиями», включает 11 пунктов. Тут и разные кары, которые правительство якобы применит к союзникам, и фантастические намерения, приписываемые Союзу и непопулярные среди народа (союзники выступают за восстановление «панщины»), и разоблачения якобы меркантильных намерений лавры.

Особую роль сыграли «пiврубли», полтинники — 50-копеечные членские взносы, взимавшиеся с крестьян при записи в Союз. Расставание с этой суммой давалось хлеборобам нелегко:

— Нет уж тогда тае… не надо, не записывай батюшка…

— Да ведь ты, глупый человек, все равно пропьешь эти деньги.

— Взаправду, батька, — соглашался крестьянин.

Какого только назначения не связывали слухи с этими деньгами! Наиболее оригинальное заключалось в том, что на союзные деньги будет выкуплен некий архиерей, попавший в острог. А наиболее простое — что народные деньги прикарманил самый яркий из почаевских монахов.

«Жиды говорят вам, что Илиодор на ваши полтинники купил себе шелковую рясу и отрастил во какое брюхо! — говорил народу худощавый до прозрачности о. Илиодор, для убедительности хлопая себя по животу. — Смотрите же, православные, такое ли у меня брюхо? Шелковая ли у меня ряса? Видите, как врут все пархатые. От меня же вы услышите одну только правду. Клянусь вам вот этой святой лаврой!».

Осенью 1906 г., когда о. Илиодор тяжело заболел, стали говорить, что он сам отравился, боясь нареканий за растрату чужих «пiврублей», и… умер. Но даже когда все убедились, что он жив, евреи продолжали говорить крестьянам: «на шо вы даете тi пiврубли, их монахи соби берут. Ну, хоште, записуйтесь в Союз, а грошей не давайте».

«Почаевские известия» были убеждены, что имеет место целенаправленная агитация против Союза, которая ведется «жидками» и другими врагами. Газета печатала то пересланное редакции письмо «жидов» к старшинам и старостам: «Монахи вас обманывают самым поганым способом», то жалобу какого-то жителя Мирополя на местных евреев, которые в агитационных целях «не жалеют водки на магарычи».

Сельским союзникам приходилось очень солоно. Над ними смеялись волостные писари и старшины, односельчане препятствовали открытию отделов Союза, а лица, сталкивавшиеся с союзниками по каким-то сельским делам, так и норовили содрать лишнюю копейку, выставляя следующий довод: «як маете даваты монахам до Почаева по пиврубля, то также ще добавте и до штукы товару по пиврубля». Какие-то крестьяне с горя даже написали в «Почаевские известия»: просим-де выдать в каждое село бумагу, запрещающую насмехаться над союзниками…

Особенно сильная борьба развернулась вокруг потребительных лавок, которые союзники открывали по селам. Для устранения новоявленных конкурентов евреи-торговцы стали перебивать им цены. В Почаеве евреи-портные отказались шить костюмы из ткани, приобретенной в союзной лавке: «хай тоби там и шьют». Наконец, в двух селах — Лысогорке и Кропивне — потребительные лавки почти одновременно были сожжены, что «Почаевские известия», конечно, отнесли на счет того же самого гонимого племени.

Несмотря на все препятствия, Союз быстро рос. 24.X.1906 «Почаевские известия» писали о 14 тыс. членских билетов, 3.I.1907 — о 65 тыс. домохозяевах, 6.VI.1907 — о 130 тыс… О. Илиодор впоследствии похвалялся, что в Почаеве «соорганизовал под Русское знамя 2 миллиона народа», имея в виду, кажется, не численность Союза, а население Волыни, в том числе инородцев.

Гордясь своей многочисленностью, Союз не постеснялся показательно исключить из своих рядов двух крестьян за контрабанду и перевод евреев через австрийскую границу.

Стремясь расширить деятельность Почаевского союза на местах, руководители приняли решение оставить членские взносы за 1907 г. в распоряжении сельских отделов.

Росла сеть союзных потребительных лавок. Заводя в селе собственную торговлю, крестьяне вешали гордую вывеску: «Русская лавка». К началу 1907 г. таковых было уже несколько десятков, а через год о. Илиодор говорил о 400-х. «Со всех концов Волыни шлют крестьяне просьбы помочь им завести общественные потребительные лавки», — писали «Почаевские известия».

Почаевский союзный склад процветал. Его ревизия, проведенная в мае 1907 г., определила, что с начала года получено 1518 р. 35 к. прибыли, половина которой пошла на содержание лавки и служащих.

В среде союзников складывалась традиция экономической взаимопомощи, чему способствала газета «Почаевские известия», бесплатно размещавшая объявления о поиске работы или рабочих, продаже и покупке изделий и т. д. Через газету сельские ремесленники искали материал и заказы «из русских рук». А житомирский инженер Александров объявил о готовности бесплатно помогать бедным членам Союза сметами по строительной части.

В подражание Почаеву сельские союзники заводили собственные чайные-читальни. К началу 1907 г. их было более десяти. В то же время Союз боролся против казенных винных лавок, которых удалось закрыть до 300.

В январе Почаевский союз открыл собственную адвокатскую контору. Работа адвоката оплачивалась из союзных средств, посетители не платили ни копейки. По-видимому, контора работала с перебоями: в апреле вел прием уже не почаевский, а петербургский адвокат. Судя по его графику — ежедневно от 8 часов утра до 8 часов вечера — это были кратковременные гастроли.

Ввиду насмешек еврейских портных Союзу пришлось завести и собственного портного. Заказы он принимал прямо в почаевской чайной.

Словом, по выражению одного современника, о. Илиодор «хлопнул по карману» «революционеров и волынских еврейчиков».

«Почаевские известия»

По приезде в Почаев о. Илиодор сразу же стал соредактором «Почаевских известий», которые объясняли свою задачу так:

«…на весь наш край нет ни одной дешевой русской газеты, где бы простым, понятным языком всю правду писали. Теперь чуть ли не все газеты издаются если не евреями, то на еврейские деньги. …

Чтобы до народа скоро доходили правдивые вести и мог бы он сам изо дня в день следить за ходом дел в России, намереваемся мы с первого сентября издавать ежедневные известия. Писать будем кратко, ясно и правдиво.

Наша цель — помочь народу знать правду. А лучшей наградой для нас будет счастье русского народа и благополучие России».

Так писал о. Виталий. А вот объяснение о. Илиодора: «Цель этой газеты — раскрыть народу Православному глаза на то, что теперь происходит в России, ибо он окончательно растерялся и сам заявляет, что ему непонятно, что делается в его родной земле; он ожидает объяснения всего происходящего».

Тон газете был задан о. Виталием еще до приезда о. Илиодора. Это эмоциональные комментарии на злобу дня, изложенные предельно простым языком.

«Евреи отовсюду шлют телеграммы, чтобы правительство запретило крестные ходы, потому что от них начинаются еврейские погромы. Вот дерзость и клевета на нашу веру! Не хотят ли евреи возвратиться к прежним временам, когда наши деды без их разрешения не могли ни церкви отпереть, ни службы отправить?».

«План революционеров и инородцев состоит в том, чтобы разделить Россию между финляндцами, поляками, латышами, армянами и другими народцами. Во главе этого заговора стоят евреи. Спите, русские, пока все это исполнится, а тогда и плакать в пустой след можно будет невозбранно».

«Большинство газет в руках у евреев. Что евреи хотят, то и пишут, а что им невыгодно, о том замалчивают. Слушайте, христиане, их сладкие песни».

Отсюда виден политический характер, который о. Виталий желал придать своему начинанию, характер самый черносотенный.

Появившись в Почаеве, о. Илиодор привнес в газету характерный для него пафос:

«Православные граждане, неужели пришла пора отказаться от всего святого, русского! Да не будет этого, пока мы живы. Умрем за все это; оросим по примеру предков мученической кровью родную землю. Тогда на нашей душе не будет греха за измену и предательство своего отечества!..».

С 1.IX.1906 стали выходить полноценные выпуски «Почаевских известий». Они сразу же получили характерную заставку: на переднем плане группа крестьян читает эту газету, а на заднем плане сияет в солнечных лучах лавра и шествует крестный ход. Действительно, «Известия» были посвящены вовсе не церковной тематике. Они представляли собой, в сущности, вестник почаевского отдела «Союза русского народа». Позже редакция сделала попытку сменить заставку на изображение знака «Союза», с крестом и св. Георгием Победоносцем. Но почему-то не смогла определиться и печатала газету то так, то эдак.

«Почаевские известия» появились раньше, чем Почаевский союз, и, значит, вовсе не на его «пiврубли». Отвечая на обвинения в расходе членских взносов на газету, редакция писала: «Слушайте, брехунцы, вы видали приходо-расходные книги Союза, что так говорите? „Почаевские известия“ издаются на свои собственные средства, на них не взято ни копейки союзных денег». Собственные же средства газеты складывались, по-видимому, из сумм, выделяемых лаврой, и дохода от подписки. Крестьянские и союзные объявления в «Известиях» печатались бесплатно, а коммерческой рекламы почти не было.

Цензором «Почаевских известий» числился наместник Почаевской лавры архимандрит Амвросий, редакторами — о.о. Виталий и Илиодор. По-видимому, главную роль играл последний из них. Он часто писал передовицы от первого лица, твердя «я, иеромонах Илиодор», почему-то звучащее, как «мы, Николай Второй». Рассказывая о своей деятельности на страницах «Веча», он вовсе не упомянул о существовании второго редактора: «Я редактирую маленькую газету „Почаевские известия“».

Впрочем, оба монаха-типографа работали так дружно, что трудно провести грань между их текстами. Оба выражались крайне резко и бранили инородцев. Но различить их писания все-таки можно. Для статей и комментариев о. Илиодора характерны жестокость и потоки ругани. А о. Виталий придерживался провокационного тона:

«Терпи, проклятое быдло, православный народ».

«Исключительная привилегия только для русских»: «право бить битым и даже в остроге сидеть».

«Русские люди, верноподданные Самодержавного Государя! Сидите же себе пока спокойно, сидите, сложа руки, и ждите, пока заговорщики на казенные деньги и, прикрываясь высоким званием народных представителей, все это подготовят» (о будущей революции).

«Слушай, народ, похвалу себе и своему Царю от твоих избранников. Левая Дума говорит, что ты трус, а Царя твоего Самодержавного нужно сбросить. Это тебе думская писанка к празднику» (о зурабовском инциденте).

Ориентация газеты на простого читателя чувствуется не только в низкой цене, но даже в стиле объявления о подписке:

«Цена за нашу газету такая: с 1 сентября по 31 декабря один рубль, а вместе с „Листком“ и прибавлениями к нему — 1 руб. 25 коп.

Деньги и письма шлите так: м. Почаев, Волынской губернии. Типография Лавры».

Этого простого языка газета неуклонно придерживалась. Сложные для народа термины («автомобиль», «интеллигенты», «химера», «фонтан») разъяснялись. «Известия» превзошли самих себя, когда им довелось растолковывать читателю выражение «активный бойкот»: «В Харькове господа студенты избили своего профессора, т. е. учителя за то, что он стоит за Царя. Это студенты по-своему благородному назвали активный бойкот. Вот и пойми, что это за штука такая. По нашему б просто сказали: злодiи розбышаки побылы ни за що чоловiка. А они скажут, и не поймешь: может быть, и в самом деле что-нибудь хорошее это — активный бойкот».

В таком духе «Почаевские известия» из номера в номер печатали целый отдел под названием «Последняя почта». Здесь помещались тенденциозные пересказы новостей из других газет:

«В университетах студенты продолжают с жиру беситься и на кровные деньги народа устраивать революцию».

«По 22 января избрано от волостных сходов, рабочих, мелких землевладельцев 19 136 кандидатов в Государственную Думу, из них 4626 — люди, 8239 — похожи на людей, а остальные 6271 за малыми исключениями…, ну, сам, читатель, догадайся: кто?».

Как правило, новости снабжались краткими разъяснениями или нравоучениями:

«Вот чем господа занимаются! И мертвым-то они покоя не дают. Одно слово: неугомонные!» (о консервации мозга Менделеева в стеклянном сосуде).

«А зачем подбивали народ? Сами в дураках остались» (о земских служащих, оставшихся без податей в полном соответствии с пропагандируемым ими же Выборгским воззванием).

Характерны рассуждения газеты о женском вопросе:

«С 10 по 13 января в Петербурге чинами полиции задержаны 492 демократа, в том числе 35 женщин. — И бабы туда же лезут, а ведь пословица говорит, что курица не птица, а баба не человек. Ну, да положим, оне хорошую для себя компанию подыскали; ведь демократы тоже не люди, а черти с человеческой образиной».

О женском равноправии: «Вот искушение-то! И чего бабам нужно? одна беда, да и только. Ведь они уже вместе с мужчинами и бомбы бросают, и царских слуг убивают. Мало того, они волосы стригут, как мужчины; вместо платков и шляпок женских носят картузы мужские. Так какого же им еще равноправия нужно? Ну, пусть еще штаны надевают вместо юбки-то».

Нарочито разговорный стиль не был изобретением «Почаевских известий». В подобном духе писало и «Русское знамя». «Точно ассенизационный обоз проехал», — стонали интеллигенты, но Дубровин знал, что делал. Позиционируя себя как народное движение, «Союз русского народа» поневоле вынужден был примеряться к уровню своего основного контингента.

Вслед за Почаевским союзом его газета быстро завоевала народное доверие, причем не последнюю роль опять-таки сыграло обаяние древней обители. Один из читателей, обращаясь в редакцию, прямо писал: «мне страшно заявить святой Лавре», не делая различия между газетой и монастырем.

Редакцию «Известий» заваливали жалобами на евреев, поляков и прочих обидчиков. Вот, например, прямо анекдотическое письмо из с. Пустоиванья: там-де не могут заверить приговор о союзной лавке у сельского старосты, «так как он постоянно находится в пьяном виде и его нельзя застать дома, потому что постоянно находится около монопольки и пьянствует с крестьянами, которые не участвуют в „Союзе русского народа“». Перепечатывая полученные жалобы, газета порой напоминала забор, исписанный всеми желающими.

Многие читатели сами являлись в редакцию, в частности, к о. Илиодору. Но он не умел вести приема и сознавался, что «у него не хватило бы терпения хладнокровно и внимательно разобрать все эти просьбы», с которыми обычно шли к о. Виталию. Это и понятно. По справедливому замечанию Шульгина, о. Виталий любил народ «таким, каков он есть». О. Илиодор этой любовью к людям не отличался. Он сам рассказывал о своих насмешках над просителями, откровенно забавляясь их неученостью:

«…на днях приходит ко мне крестьянин и спрашивает: „Батюшка, я человек одинокий: хочу свою хату обратить в странноприимный дом. К кому с этим обратиться, чтобы дело это, как говорится, оформить по закону“. Я ему дал записку и направил к союзному адвокату. Крестьянин взял записку, не идет, переминается с ноги на ногу, желает что-то сказать.

— Ну, что еще тебе, человек, нужно? Что еще хочешь мне сказать? Говори, не стесняйся!

— Мне бы… в Думу попасть, деньжонок на поправку хаты нужно…

Я, еле удерживаясь от смеха, сказал: „Это дело очень серьезное; над ним нужно подумать. Ты сейчас иди к адвокату, а я подумаю…“».

Крестьяне глубоко верили всему, что печатали «Почаевские известия». «Моим голосом заговорила вся Волынь», — нескромно писал о. Илиодор, имея в виду не только усвоение читателями его идей, но и любопытный способ фальсификации общественного мнения, применявшийся газетой. Для обоснования какого-либо проекта она бросала клич: пусть каждое село пришлет в Почаев соответствующий приговор. Однажды напечатала даже шаблон такого приговора, куда оставалось вставить только название села, волости, уезда и дату. Получив таким путем кипу бумаг, руководители Союза без зазрения совести считали свой проект общенародным: «…весь волынский народ как один человек всколыхнулся и взволновался. Почувствовал могучий и отзывчивый землероб, что пронзили копьем и его сердце, и его оскорбили, поругались над его драгоценной святыней. Не перенес этого измучившийся страдалец и вот, в самое короткое время он передал в тысячах сельских и волостных приговоров свое грозное, крепкое предупредительное слово в Петербург».

Идеология «Почаевских известий» представляла собой обычную черносотенную систему взглядов с поправкой на местные условия.

В области государственного устройства газета выступала за неограниченную самодержавную монархию. Редакция напоминала читателям, «як було у нас на Волыни за польского права при конституции», «когда жидам церкви на аренду сдавали и наших дедов на собак паны меняли».

«Годи, господа депутаты, пойдите других кого учить, а мы мужики на конституции уже объезженные.

Нам нужен Самодержавный Царь-Батюшка, чтобы вы нас опять не оседлали».

Поэтому все политические течения, начиная от «Союза 17 октября», газета считала левыми, а их представителей под общей кличкой «демократов» бранила на все лады: «Демократы на все способны; для них — зверей, ведь, нет ничего святого»; «Лгут они, подлецы, что они любят народ. Они любят родину так, как любил Иуда Христа. Смерть им, извергам и кровожадным псам, смерть такая, какой удостоился предатель нашего Спасителя».

Газета поддерживала правительственные репрессии, направленные против революционеров, и однажды прямо провозгласила: «Слава военно-полевым судам!».

Когда «иллюминации» — поджоги помещичьих усадеб — перекинулись и на Волынскую губернию, «Известия» призвали крестьян не слушать агитаторов, не пытаться захватить помещичьи земли, а прокламации сжигать, как саранчу:

«В Волынской, Киевской и Подольской губерниях по деревням появились жидки ораторы, которые подбивают крестьян на забастовки.

Люди, имейте на плечах головы и живите своим разумом».

Сугубо отрицательно газета отнеслась к деятельности Государственной думы двух первых созывов. Особенной живописностью отличалось объяснение отъезда за границу председателя Думы С. А. Муромцева — «атамана шайки разбойников». Он-де уехал, «чтобы там встретиться и поцеловаться с своими друзьями-иудеями». «Вот-то будет там пир и веселье после удалых набегов на Россию-матушку в Таврическом дворце!.. Пить будут заморское зелено вино, а закусывать чесноком, да фаршированной щукой!..».

Недолюбливала газета и правительство, считая его недостаточно консервативным. На первых порах, правда, П. А. Столыпин был охарактеризован как «честный русский человек», «крестьянский благодетель», подвергшийся покушению «жидов и демократов» за намерение отдать крестьянам на выкуп удельные и казенные земли. Газета приветствовала жесткие меры правительства: военно-полевые суды, закрытие левых газет и т. д., но находила применяемые репрессии недостаточными, негодуя, что оно «продолжает снисходительно относиться к разбойникам-демократам. Нужно, например, повесить или расстрелять сотню, а оно только одного казнит, а 99 сажает в тюрьму, то есть на народную шею».

«Почаевские известия» критиковали кабинет Столыпина и за недостаточно национальный, по их мнению, политический курс, выразившийся, например, в попытке отмены черты оседлости и допущении евреев в высшую школу: «Пропала наша родная русская школа! Совсем ожидовели наши министры. Нужно жаловаться на них Царю, чтобы Он их строго наказывал за такую измену русскому народу!».

Одной из главных тем «Почаевских известий» был еврейский вопрос. Именно ему газета посвятила передовую статью первого номера. В дальнейшем «Известия» писали о евреях много и откровенно. Антисемитизм о.о. Виталия и Илиодора отражал примитивный взгляд волынского крестьянства на евреев. В своей публицистической деятельности оба монаха зачастую шли на поводу у своей паствы вместо того, чтобы подняться над ней.

Поэтому газета была переполнена самыми грубыми оскорблениями в адрес евреев. Их именовали «ядовитыми насекомыми», «паразитами», «болячкой, которая наросла на теле Русского Государства», «заразой, угрожающей заразить и погубить его», «пиявками», клопами, «пауками», «иноземными паразитами, пригодными лишь к гешефту и надувательству». Ставили их в один ряд с экспортируемыми товарами и с животными. Газета печатала антисемитские вирши, а излюбленной аллегорией о. Илиодора было сравнение еврейского народа с червем, засевшим в ране животного, а монархического дела — с истребляющим эту беду порошком синего камня. Все эти чудовищные формулы должны были импонировать волынским хлеборобам, которые и сами неоднократно свидетельствовали о своем антисемитизме на страницах «Почаевских известий».

Сравнение с пиявками и пауками было не случайно. Редакция била тревогу по поводу опасного явления, которое сплошь и рядом можно было наблюдать в Западном крае: коренное население находилось в кабале у инородцев.

«…в каждом селе можно встретить постоянно несколько евреев, которые, присосавшись как пиявки к местному населению, высасывают из него кровь. … Кровью сердце обливается, душа терзается, когда посмотришь на изможденные лица крестьян, на грязных их ребятишек; а наряду с ними увидишь чистеньких еврейчиков и заплывших от жиру евреек и евреев».

«…евреи кричат, что им худо. Всем известно, что им лучше живется, чем нам, русским; что все деньги у них; что они везде держат себя господами; что если случайно обидеть еврея на грош, то он шуму и гвалту наделает на сто руб.; что не было примера, чтоб еврей носил воду русскому, а русские евреям — всегда».

«И мы, близко стоящие к жизни народной, не можем не признать, что и теперь (без еврейского равноправия) в черте еврейской оседлости простой народ русский находится в сильной экономической зависимости от местных евреев и, отчасти, в их даже рабстве. Последняя Хайка ныне уже черной домашней работы не делает, а имеет у себя русскую крестьянку-служанку».

На этой теме «Почаевские известия», так сказать, собаку съели, располагая богатейшим фактическим материалом в виде писем и устных рассказов волынских крестьян: кого евреи пустили по миру, кого ограбили, на кого возвели напраслину перед сельскими властями, кого унизили и т. д. Письмо какого-то крестьянина так и напечатали под заголовком «Как я терпел муки через жидов». Но большинство недоразумений происходило на экономической почве: сбыт урожая, поставка материалов для ремесел, продажа готовых изделий — все это шло через евреев, которые, таким образом, едва ли не полностью подчинили себе рынок. Например, по всей Волыни была одна закупочная цена на хлеб. Расценки евреев обычно не удовлетворяли крестьян: «если [за] яйцо плотится в городе три копейки, то в селе жид дает уже две, много — две с половиной», но выбирать не приходилось. Потому-то «Почаевские известия» и твердили, что «иудей высасывает кровь из русского крестьянина».

Другой причиной антисемитизма газеты была ведущая роль, сыгранная евреями в недавней революции. Именно этим обстоятельством Шульгин объяснял призывы о. Виталия к борьбе с еврейством. «Да, православные, — писала газета, — мы не перестанем твердить всем, что причиной всей нынешней смуты, всех волнений являются евреи. Во всех кровавых событиях последних лет и подстрекателями, и заправилами, и исполнителями сплошь и рядом являются евреи». Это мнение, высказанное, кстати, со ссылкой на Столыпина, «Почаевские известия» то и дело подкрепляли фактами. Относительно прошлого газета перепечатала статистику государственных преступлений 1901–1904 гг., из которой было вижно, что большинство преступников относится к гонимому племени. А о настоящем времени черпала материалы из хроники: «Убийцы С.-Петербургского градоначальника Лауница и главного военного прокурора Павлова — евреи! — Где злодеяние — там и евреи! Пора положить этому конец!». «…куда ни кинься — везде иудеи, иудеи и иудеи, и не с пустыми руками, а все с револьверами, бомбами, прокламациями», — негодовала газета.

Словом, и за экономическими неурядицами, и за революцией газета усматривала еврейскую руку, относя на ее счет чуть ли не все русские беды. «Все зло на Руси происходит от жидов», — так говорилось в одном из антисемитских стихотворений, помещенных в «Известиях».

Неудивительно, что обоих редакторов обычно считали ярыми погромщиками, приписывая им призывы к насилию над евреями. Но позиция «Почаевских известий» на этот счет была сформулирована в передовой статье самого первого номера газеты: погромы — ошибочный путь для борьбы с «еврейским ярмом». «Бедный хозяин земли Русской! — писала газета. — Он думает погромами наказать своих обирателей-гостей. А того и не видит, что эти погромы — путь к еще большему бедствию. Самое главное то, что он часто в таких случаях проливает невинную человеческую кровь и навлекает на себя гнев Божий за человекоубийства. Да от погромов-то кто страдает: еврей ли? Никак нет; русский страдает больше еврея, так как дело обыкновенно кончается тем, что еврейские убытки покрываются казной, а русских сажают в тюрьмы. Значит, ясно, что погромами не избавиться от жидов».

То же самое о. Илиодор вскоре подтвердил от своего имени: «Я враг еврейских погромов; я решительно осуждаю тех русских людей, которые, будучи выведены из границ терпения вашими разбоями, грабежами, поруганием наших святынь, проливают вашу кровь». Успокаивая «иерусалимских граждан», он утверждал, что и устно отстаивает тот же взгляд: «В проповедях же своих народу православному и под угрозой страшной ответственности пред Богом запрещаю употреблять над вами какие-либо насилия, а тем более проливать вашу кровь. Что я, действительно, это проповедую, об этом могут свидетельствовать тысячи крестьянского люда, бывшего на осенних праздниках в Лавре».

Тем не менее, отношение газеты к погромам было самое снисходительное. О. Илиодор неизменно с оттенком пренебрежения называл их распарыванием «иудейских животишек». Газета рассматривала самосуд над евреями как естественный и неизбежный ответ народа на притеснения с их стороны.

Законным же выходом «Почаевские известия» считали «экономическую самооборону» — бойкотирование еврейских торговцев, врачей, адвокатов и развитие сети союзных потребительных лавок. Газета надеялась, что экономическая изоляция лишит евреев дохода и заставит покинуть Россию и «искать народ поглупее нас, чтобы обирать его, как до сих пор они обирали нас». «Гоните жидов не дубьем, а рублем!».

Изгнание евреев вместе с другими инородцами за пределы Российской Империи «Известия» рассматривали как непременное условие ее благополучия.

Нетрудно догадаться, как раздражало редакцию то обстоятельство, что представители гонимого племени жили перед самым ее носом — прямо в м. Почаев. «Известия» писали, что «богоубийцы-иудеи», живя тут, «оскверняют своим присутствием святыню нашу», и ратовала за изгнание их со святой Почаевской горы.

В другом насущном для крестьянства вопросе, земельном, газета неизменно призывала читателей надеяться на Царя, а не на «горластых краснобаев». Но по части подробностей сплошь и рядом впадала в противоречия с самой собой. Дело в том, что о. Илиодор был сторонником популярных проектов принудительного отчуждения частновладельческой земли в пользу крестьян. А о. Виталий, по-видимому, держался более умеренной аграрной программы. Поэтому газета то называла радикальные проекты грабежом, напоминая, что «только кроткие наследуют землю», то выступала против хуторов и прочих полумер и с явным одобрением перепечатывала речь депутата Государственной думы эсера Кирносова: «мы пришли сюда, господа, не искать землю, мы ее уже нашли!», выпуская лишь скандальные слова «пришли сюда взять ее».

Особое внимание «Почаевские известия» уделяли многочисленным случаям народной расправы над ворами, поджигателями и бунтовщиками, тщательно расписывая издевательства над жертвами: скольких человек ранили, скольких изувечили, скольких убили. Несмотря на бесстрастность изложения, из каждой строчки этих поучительных сообщений выглядывало подстрекательство. Старательно отмечая каждый случай Высочайшей милости к самосудникам, равно как и к погромщикам, газета намекала: дерзайте, вам ничего за это не будет!

Законного способа водворить порядок на местах «Почаевские известия» не видели: «Такими решительными действиями только и можно будет водворить спокойствие в приходской общине, так как административные и судебные воздействия мало влияют на искоренение злых действий местных хулиганов и грабителей». Поэтому крестьянам оставалось только самим браться за топоры: «Нет, должно быть, не уничтожит наше правительство революцию. Для этого нужно подниматься всему русскому народу».

Кроме частных случаев самосуда, газета порой рисовала образ объединенного русского народа, идущего крушить своих врагов: «Бедный русский народ! И когда ты, страдалец мой, избавишься от этих злодеев? Должно быть, тогда, когда возьмешь в руки метлу с собачьей головой Ивана Грозного, копье Ермака, меч Пожарского и громко крикнешь: „прочь, грабители, прочь, самозванцы-благодетели, прочь, жиды! Русь грозная идет!“». Эта картина, собственно говоря, составляла мечту о. Илиодора. Подобных угроз, часто за крестьянскими подписями, на страницах «Почаевских известий» очень много.

Жестокость о. Илиодора

Первые же номера «Почаевских известий» выявили в о. Илиодоре неожиданное качество — вопиющую, чрезмерную жестокость. Один из первых текстов, где она проявилась, сразу прославил «Известия»: его с ужасом процитировала петербургская газета «Речь». Касаясь известной легенды о крике «Мало!», которым будто бы встретила Государственная дума I созыва исчисление жертв революции, о. Илиодор писал следующее:

«…нужно было бы у Таврического дворца в Петербурге устроить виселицы, исполнителями казни взять демократов и перевешать по порядку, начиная с председателя Думы, всех ее членов, заявивших себя кровожадными разбойниками и сребролюбивыми иудами предателями. Тогда бы уж число убитых демократами было достаточно. Хотя это было бы и жестоко, но зато как поучительно — просто залюбуешься».

В том же духе о. Илиодор продолжал и далее. Особенно острый пик пришелся на январь 1907 г. Как правило, жестокости мелькали в отделе «Последняя почта» в качестве комментариев к злобам дня.

Если свести воедино все эти заметки, то кровожадные вожделения о. Илиодора представляются следующим образом. Всех демократов надо перевешать, «потому, что демократы не люди, а как звери!». Также казнить «подстрекателей — газетных лгунов». «Убийцам проклятие и позорная виселица!». Агитаторы, поднявшие на бунт кронштадтских матросов, должны «мотаться, как собаки, на виселице». Адвокатов, защищающих в суде революционеров, надо «тянуть на виселицу».

Из всех уголовных наказаний о. Илиодор признавал только смертную казнь. Иначе преступники «сидят в тюрьмах и едят народный хлеб, а народ-то голодает». Сообщения о ссылках и присуждении к каторге неизменно сопровождал замечанием, что надо было этого человека повесить. Даже когда очередной преступник-еврей расстрелян, о. Илиодор все-таки не удовлетворен: «Один раз расстрелян? — Если один, то нужно было бы два раза казнить вонючего». Двойная смертная казнь рекомендовалась и в некоторых других случаях.

Вообще по части способа казни фантазия о. Илиодора разыгрывалась не на шутку. По его мнению, Одесское коммерческое училище, в котором обнаружена семифунтовая бомба с горевшим фитилем, надо было взорвать вместе со всем еврейским населением города. Точно так же революционеров, приготовивших адскую машину для взрыва охранного отделения, следовало взорвать этой самой машиной. Вообще во всяком случае казнить надо непременно «смертью самой лютой» и «позорной».

О. Илиодор оказался также сторонником телесных наказаний. «Газетным брехунцам» нужно отрезать языки, если сами не прикусят. У присяжного заседателя поляка, отказавшегося присягать по-русски, «так как он граф, то нужно было бы отнять графский титул и высечь плетками». Князя Пав. Д. Долгорукова за либеральную речь и ему подобных князей «нужно нагайками уму-разуму учить». Начальство гимназии, распустившее воспитанников, если оно и «само такое», «нужно сечь» «Баб», добивающихся равноправия, нужно высечь, «чтобы разная-то дурь из голов у них вышла». Наконец, либеральное духовенство следует отправить «в строгие монастыри возить камни и кирпичи и рубить дрова».

Так он писал в «Почаевских известиях». А вот как он выразил свой взгляд на страницах «Веча»: «Нисколько не смущаясь, но призывая во свидетели Бога и Христа моего, громко говорю: разбойников нужно вешать, изменников нужно вешать, газетных еврейских и русских лживых писак нужно вешать, потому что они строки свои пишут народной кровью, надругающихся над нашей св. Верой нужно вешать! Вешать, вешать и без конца вешать!».

Впоследствии, покинув Почаев, о. Илиодор несколько умерил свой пыл, но нет-нет да и мелькали в его речах призывы «сечь» неправедных судей, «загнать» политических ссыльных «в трущобы сибирских лесов и там заморозить» вместе с царицынскими богохульниками, а для благоустройства Царицына «разложить гласных по выбоинам, которыми кишат городские улицы, да проехаться по ним раза три-четыре».

«Илиодор раньше всего — злой человек, — написал позже А. А. Столыпин. — В частных разговорах его первое слово и главный довод: „повесить!“. Если бы его слово обладало магической силой, половина России покоилась бы под надгробными памятниками».

Даже архиепископа Антония, по мнению о. Илиодора, следовало бы за крамольные речи «много бить шелепами и спровадить на каторгу».

После этого вполне правдоподобным выглядит свидетельство начальника Петербургского охранного отделения А. В. Герасимова, будто о. Илиодор ему лично «совершенно серьезно говорил о том, что нужно бросить бомбу в левую часть Государственной думы».

Напоследок — целый протокол, сочиненный о. Илиодором для предполагаемой им казни графа С. Ю. Витте и опубликованный в «Вече»: «Непременно нужно повесить этого изменника; нужно повесить при такой обстановке: на Красной площади в Москве построить нужно высокую виселицу из осины; ударить в набат на колокольне Ивана Великого; собрать весь Православный народ; около виселицы поставить всех министров; тогда привести великого преступника на место казни; привести, как следовало бы, не в ермолке и лапсердаке, а во всех орденах и графской короне; это нужно сделать для того, чтобы показать министрам и высшим сановникам, что от виселицы никто за измену и предательство не может убежать. Потом архиереям или священникам благословить палача на святое патриотическое дело, а он после того должен вздернуть графа на перекладину двух столбов. И все это должно устроить среди бела дня, а не тогда, когда казнят обыкновенных злодеев, о которых пишут в газетах: „на рассвете был повешен такой-то!“. Имущество великого злодея должно быть отобрано в казну Государеву».

Кровожадные призывы, подписанные не кем-нибудь, а иеромонахом Почаевской лавры, вызвали в обществе шок.

«Речь» посвятила «Почаевским известиям» фельетон, закончив его так: «Архимандриты Амвросий и Виталий, иеромонах Илиодор! Вы не верите в Христа, под знаменем которого вы выступаете. Вы сделали себе из Христа ширму и под смиренными одеждами вашими вы прячете красную рубаху палача. Вы волки в овечьей шкуре. Вы не верите в небесный суд, а земной безмолвствует… Неужели он будет безмолвствовать всегда и не отнимет от вас священного знамени, которое вы, заслужившие анафему, влачите в грязи и купаете в крови?..».

«Русь» писала о «бесноватых монахах».

«Биржевые ведомости», изучив сочинения о. Илиодора, напечатанные в «Вече», отметили: «Читая его вопли и завывания, невольно думаешь, что кровожадным монахом давно пора заняться казенному психиатру…».

Шокированы были и церковные круги. «Церковный вестник», издаваемый при Санкт-Петербургской духовной академии, назвал деятельность о. Илиодора безнравственной. А архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), бывший ректор этой же академии, сказал своему бывшему воспитаннику: «Вы слишком резко выражаетесь; в статье, в которой вы предлагаете повесить графа Витте, вы прямо-таки смакуете смертную казнь. Так нельзя».

Защищаясь от многочисленных нареканий, о. Илиодор доказывал, что смертная казнь необходима для государства, не противоречит Евангелию и даже являет любовь к «народу Православному», защищая его от зла. Уверял, что любит и революционеров: «Когда я грожу проклятым безбожникам, губителям дорогой Родины и развратителям народа Православного народным самосудом, то я в данном случае руковожусь не жестокостью, не человеконенавистничеством, не кровожадностью, как это хочется думать владыке митрополиту, а, свидетель мне Господь Бог мой, любовью к взбесившимся людям, состраданием к потерявшим разум созданиям человеческим. Мне не нужна их кровь; я не могу смотреть на их кровь; я, да будет это известно всем моим гонителям, ненавистникам моим, ругателям, я скорблю о их гибели… Вот предо мной лежат карточки убийц Павлова, Лауница, грабителей на Фонарном переулоке [так в тексте], злодеев — участников взрыва на Аптекарском острове и много других убийц и грабителей… Все они повешены… Неужели враги мои и судья мой митрополит Антоний думают, что я услаждаюсь, смотря на них?.. Нет, нет, я, я… плачу о них и молюсь о них, ибо нет греха, превосходящего милосердие Божие».

Однако о. Илиодор считал их достойными смертной казни и в доказательство перебирал другие фотографические карточки — изуродованных жертв взрыва министерской дачи на Аптекарском острове — беременной женщины, полковника, восьмилетнего мальчика. «Ох, ох, не могу смотреть! Плачу, не могу не плакать. Душа переполняется скорбью, рука дрожит, слово прерывается…».

Сама по себе его идеология не нова. У смертной казни всегда были и будут сторонники. Беда не в том, что о. Илиодор примкнул к ним, а в очевидных садистических наклонностях, которые в нем неожиданно обнаружились. В его желании всех перевешать есть что-то патологическое. Преосвященный Сергий очень верно подметил, что о. Илиодор «смакует смертную казнь». Вот что шокировало людей, а вовсе не гимны военно-полевым судам.

Но, может быть, эта жестокость — просто свойство его личности? Как раз наоборот. В быту он был веселым общительным человеком, привлекавшим к себе людей. Умел и сострадать. В одной из статей, касаясь трагического случая, произошедшего в Ярославле, — гимназистка, совращенная своим учителем, отравилась полученным от него же ядом, — о. Илиодор разразился трогательными строками: «Бедная ты моя девочка! Невольно за тебя, соблазненную развратником, хочется молиться, хотя ты и самоубийца, хочется плакать у могилы твоей, которая так рано сокрыла тебя, чтобы люди не указывали на тебя пальцами за позор твой! Бедная, бедная, бедная ты, горькая, горькая участь твоя!». Но таким о. Илиодор был лишь тогда, когда его не кусала революционная муха.

Позже, в царицынский период, когда о знаменитом монахе писали все газеты, С. И. Смирнова посвятила ему очерк, отчасти раскрыв эту загадку характера о. Илиодора: «Что же такое случилось в его жизни, что из скромного студента он превратился в неукротимого борца, объявившего войну на все фронты: Синоду, светской власти, евреям, купцам, полиции? Какая душевная буря пронеслась над ним, ожесточила его и сделала из него царицынского Торквемаду, как называет его еврейская печать? То, что вывело его из душевного равновесия и нанесло ему неизлечимую рану, многими переносилось сравнительно легко — это была наша несчастная война и последовавший за ней внутренний разгром России. Казак Труфанов постригся и с крестом в руках пошел на защиту своих святынь: Православной Веры, Царя и Родины. Кругом лилась кровь, и вид этой истекающей кровью родины распалял его ненавистью к врагам. … Своими угрозами он хотел только предупредить, а не вызвать кровопролитие. Но вид русской крови, которая лилась по-прежнему, застилал ему глаза туманом, и он уже не владел собой».

Есть и другая любопытная сторона этого дела. С юридической точки зрения призывы о. Илиодора перевешать всех революционеров были абсурдны. Статья 84 Основных законов гласила: «Империя Российская управляется на твердых основаниях законов, изданных в установленном порядке». Это правовое государство, где нельзя просто взять и повесить неугодного властям человека. Уразуметь это о. Илиодор не мог. Он руководствовался инстинктом — инстинктом выходца с Большого хутора Мариинской станицы. И этим импонировал своим малограмотным читателям, представлявшим себе решение государственных задач на том же самом уровне.

Жестокость и примитивность всех текстов о. Илиодора в «Почаевских известиях» подчеркивалась изобилием грубой ругани («подлые твари», «вонючий пархач», «поганая и вонючая газетка», «поганая тварь», «еврейская погань», «русские дураки-пропойцы» и т. д.). Отчасти это тоже дань уровню читателя. О. Илиодор признавался, что пишет в своей «народной газете» «намеренно резко», поскольку, обращаясь к волынскому крестьянину, «революционера нужно назвать не „освободителем“, а непременно разбойником, гадом и подлецом. Это будет для него понятно». Однако этот стиль был присущ о. Илиодору в любой аудитории. Молодой проповедник был слишком прямодушен, чтобы соблюдать светские приличия.

Интеллигентного человека брала оторопь от поведения о. Илиодора. Характерно, что газета «Русь» приняла его, прошедшего полный курс духовной школы, за «темного, некультурного» монаха. А знаменитый публицист М. О. Меньшиков писал об «отвратительном монахе Илиодоре, фанатике, крайне дурного тона».

В глубине души он и сам сознавал, что перегибает палку: «я … острее других чувствую боль народную, яснее других, смею думать, вижу неправду, ложь, предательство русских дураков и подлецов, по своей природной пылкости духа пламеннее люблю свою Родину, свой многострадальный забитый народ, свою Веру, родную идею Царского Самодержавия! Все это не дозволяет мне спокойно относиться к тому, что происходит вокруг меня и… чрез это я часто погрешаю. Но спешу оговориться: погрешаю не в существе дела, то есть не в том, к чему я стремлюсь, а в том, как я стремлюсь, в какие формы выражения я облекаю Правду Христову, правду Народную Свято-Русскую. В этом, признаюсь, я грешен и поэтому взываю постоянно к Божьей Матери: „Исцели души моея болезнь!“. Но эта болезнь не уничтожает дела, не слишком опечаливает меня, эта болезнь — не гангрена: не съест она организма».

Испытания

После первых же номеров «Почаевских известий» местное еврейское население стало принимать меры самозащиты, опасаясь погрома: жаловались преосвященному, губернатору, в Синод и куда-то еще в Петербург, для чего был командирован «один богатый еврей». Архиерею, например, написали, что над Почаевом нависли «погромные тучи». Вызвали в местечко стражников, превратив его «в военный лагерь».

Тем временем местные крестьяне, очевидно, под влиянием Союза, подали преосвященному опровержение: «Свидетельствуем Вам пред святой Лаврой, что все это — еврейская выдумка. Мы слышали проповеди и беседы о. Илиодора, читаем его „Известия“ и видим, что он старается нас объединить в мирный союз и избавить от еврейских злоухищрений. Против погрома и бунта он всегда нас предупреждает, и мы о погроме даже не думали».

Первой репрессией, примененной духовными властями к «Почаевским известиям», было запрещение употреблять в газете слово «жид». О. Илиодор старался, как мог. Даже изобрел эвфемизм — «иерусалимские граждане». Но выдержал всего две недели. Будучи запрошен о причинах непослушания, ответил, «что ему назначили епитимью, забыв указать срок ее окончания», так что он, о. Илиодор, восполнил этот пробел по своему усмотрению.

В другой раз преосв. Антоний письменно запретил редакции нападать на министров. Но и эта мера имела лишь кратковременное влияние.

Что до светских властей, то они установили за деятельностью обоих руководителей Союза негласный надзор. Однако официально еврейские жалобы неизменно признавались бездоказательными.

Борьба против «Почаевских известий» велась и на бытовом уровне. Номера газеты нередко пропадали, не доходя до подписчиков. «…мы „Известий“ не получили, в волости сказали, что нет, а послал я к жиду лавочнику за сахаром, то он мне сахар в эти самые наши „Известия“ завернул…» — рассказывал один из союзников.

Среди недовольных газетой были не только евреи. Позже, летом 1907 г., на «Известия» подал исправнику жалобу некий помещик, уязвленный тем, что газета именовала революционеров «панскими выродками». А некий пристав Бутенко, названный в «Известиях» пьяницей, судился с редакцией и выиграл дело. Тщетно о. Илиодор просил судей «осмотреть в качестве вещественного доказательства нос господина Бутенко». Священник был приговорен к 2 неделям ареста или к 50 руб. штрафа. Неизвестно, как выплачивал эту сумму монах-нестяжатель. Впоследствии в подобном случае он отговорился неимением средств.

Покуда тучи сгущались не над евреями, а над о. Илиодором. Наместник лавры архимандрит Амвросий в беседе с корреспондентом либеральной газеты выразил недовольство проповедями своего подчиненного: «Ведь это мой крест тяжелый! Ведь к нам теперь порядочные люди стыдятся ездить». На голову о. Илиодора сыпался с разных сторон поток выговоров:

«Сказал правду о жидах, наших притеснителях и поработителях; мне сказали: „так нельзя“.

Сказал правду о помещиках-поляках; мне из Петербурга передали: „так нельзя говорить“.

Сказал правду о министрах; мне опять прозвучало знакомое уже „так говорить нельзя“.

Сказал горькую правду о революционерах, которых нужно тянуть на виселице; мне опять из Царственной столицы сказали: так „нельзя говорить; что вы, сумасшедший, что ли?“.

Моим голосом заговорила вся Волынь; мне по поводу этого написали власти: „так говорить и делать нельзя“.

А я продолжал говорить…».

Болезнь о. Илиодора

В конце сентября о. Илиодор заболел так тяжело, что, казалось, уже не выздоровеет. Тогда-то по Волыни и пронесся слух, будто бы священник отравился, растратив членские взносы Почаевского союза. «Известиям» пришлось печатать опровержение.

Вынужденный досуг заставил больного обратиться назад, к Ярославлю, куда он как раз собирался ехать для патриотической агитации.

«Не успел я опомниться от нравственных страданий по поводу гонения за правду, как Господь послал мне и Вам новое испытание, — писал о. Илиодор своим ярославским друзьям. — Он поразил мое тело тяжкой болезнью, которая отняла у меня силы и лишила возможности продолжать служение народу православному, страдающему. … Слава Богу и за это. Будем верить, что Господь послал для меня это испытание для того, чтобы дать мне возможность отдохнуть после трудов, понесенных мной во время пребывания моего на Святой горе Почаевской, а Вам для укрепления Вашей веры, терпения и любви».

Вспомнил он и о своих ярославских недругах и написал письма обоим преосвященным — архиепископу Иакову и епископу Евсевию, — прося у них прощения за прошлое.

Болезнь заставила о. Илиодора отойти от редакторской деятельности. Номер «Почаевских известий» от 2.X.1906 был еще в илиодоровском стиле, затем наступило затишье: ни ругательств, ни ярких интонаций. Газета понемногу деградировала. Передовые статьи собственного производства заменялись перепечатками. Даже выздоровление редактора не улучшило положение, поскольку он уже увлекся другой идеей.

Проповеднические выезды

Дело в том, что ярославские союзники, огорченные разлукой с о. Илиодором, обратились к обер-прокурору П. П. Извольскому с просьбой позволить их пастырю наезжать в Ярославль и, как раньше, проводить беседы в местном отделе «Союза русского народа». Это ходатайство председатель отдела доктор И. Н. Кацауров передал Извольскому при личной встрече в Петербурге на съезде председателей и уполномоченных Союза. Затем повторил в форме письма (14.IX.1906).

«…патриотический огонь, горящий в душе о. Илиодора, и его пламенное, проникающее в глубину сердца слово могут в настоящие тяжелые дни, переживаемые нашей родиной, сослужить великую службу для внесения мира и успокоения в души русских людей. В высшей степени желательно, чтобы о. Илиодор получил возможность применить данный ему от Господа талант на пользу страждущего человечества не в одном каком-либо месте, как Ярославль или Почаевская лавра, но везде, где для наболевших сердец людских требуются успокоение и подкрепление. …

Позволяю себе от имени ярославского „Союза русского народа“ почтительнейше ходатайствовать перед вашим высокопревосходительством принять под ваше особое попечение нашего горячо любимого проповедника о. Илиодора и дать ему возможность преподавать людям духовное утешение и наставление везде, где того потребуют обстоятельства дела. …

Усердно просим ваше высокопревосходительство исполнить нашу просьбу и дать о. Илиодору великую миссию проповедника по всей великой и ныне только страдающей родине нашей».

Таким образом, теперь речь шла уже не только о Ярославле. Кацауров придумал грандиозный проект — сделать о. Илиодора всероссийским проповедником патриотизма и монархических идей! Да, это был его масштаб!

Обер-прокурор снесся с преосвященным Антонием. Тот (20.IX) ответил «полным согласием», обусловив его лишь разрешением архиереев тех епархий, куда будет выезжать о. Илиодор. 22.IX Извольский дал Кацаурову положительный ответ.

О. Илиодор был очень рад, считая такое дозволение «благоприятным оборотом»: «Я уже мечтал о том, что вот скоро увижусь со своими ярославскими сиротами для совместного утешения в молитвах и поучениях. Но Господь судил иначе».

Выздоровев, он действительно приступил к проповеднической деятельности, которую потом описывал так: «Покинув Почаев, я путешествовал с одного конца России на другой, через горы и долины, города и деревни, проповедуя повсюду. Люди следовали за мной тысячами и десятками тысяч. Религиозные процессии тянулись милями». Трудно оценить достоверность этих сведений, тем более что далее Сергей Труфанов без перехода рассказывает о событиях 1911 года.

Известно, что в декабре 1906 г. о. Илиодор посетил Ростов-на-Дону, где провел две беседы в местном отделе «Союза русского народа». При отъезде произнес прощальную речь с площадки вагона, обращаясь к собравшейся толпе союзников. И увидел возле себя союзника со свернутым флагом: не было разрешения градоначальника. «Вот тебе на, подумал я, в православном русском государстве нужно еще испрашивать разрешение на проявление своей любви к Царю… Тяжело мне сделалось на сердце; поезд тронулся, я отвернулся от народа и… горько, горько заплакал… О чем я плакал, поймет каждый православный человек, который прочтет эти строки, написанные кровью моей и нервами…».

Ездил он и по Волыни. Одноименная региону либеральная газета писала о его патриотических речах для крестьян разных местностей. Хотя «Почаевские известия» опровергли это сообщение, вскоре (17.IX) он посетил Борецкую волость, где после его проповеди почти вся волость вступила в Почаевский союз. От лица местных крестьян о. Илиодор послал верноподданническую телеграмму Государю, за что вскоре удостоился Высочайшей благодарности.

Существует малоправдоподобный рассказ об усмирении о. Илиодором революционного Житомира по ярославскому образцу: после краткой патриотической речи иеромонах вышел на площадь, поднял крест, «и все то, что пряталось и боялось назвать себя русским, последовало за Илиодором, а из старообрядческих молелен вынесли кресты и хоругви и присоединились к православной процессии. Красные флаги исчезли, и революционная толпа разбежалась, губернатор и все власти возвратились, вот какова сила проповеди Илиодора».

О перемещениях своего подопечного преосв. Антоний узнавал из письменных укоров губернатора, после каждой поездки о. Илиодора докладывавшего архиерею об очередном скандале, вызванном речами неистового монаха.

Итоги 1906 г. в Почаеве

Таким образом, за четыре месяца 1906 года Почаевский союз стал для Волыни влиятельной политической силой. Как уже говорилось, о. Илиодор утверждал, что организовал здесь под русское знамя 2 млн. чел. Точно так же положение видел с севера некий «Ярославец»: «Стоило о. Илиодору появиться в Почаеве, как после первых же проповедей весь край превращается в громадный „Союз русского народа“». Конечно, огромная ошибка — приписывать успех этого народного движения одному человеку, но заслуга о. Илиодора несомненна.

Наступивший 1907 год поставил перед Союзом новые задачи. Предстояли выборы в Государственную думу II созыва. Союз рассчитывал принять в них активное участие и провести в Думу своих членов. Поэтому о.о. Виталий и Илиодор вскоре с головой погрузились в предвыборную кампанию…

Идеология о. Илиодора

Не довольствуясь работой в «Почаевских известиях», о. Илиодор вышел на общероссийский уровень, став сотрудником газеты «Вече». По-видимому, он ее уже давно почитывал и много позаимствовал из ее стиля — жестокость, грубость, антисемитизм, даже написание слов «Русский» и «Православный» с прописной буквы. О. Илиодор очень ценил и «достоуважаемую газету „Вече“», и ее редактора В. В. Оловенникова — «честного и прекрасного Русского человека», «„гениального“ патриота», «верного друга народа».

О. Илиодор как редактор «Почаевских известий» и о. Илиодор как сотрудник «Веча» — это два разных человека. Для интеллигентной аудитории он писал совсем не так, как для волынских крестьян. Видно, что он любит и умеет писать. Впрочем, не стоит обманываться мнимой интеллигентностью сочинений о. Илиодора, в глубине души навсегда оставшегося простым сыном дьячка с казачьего хутора.

Если в Ярославле письменная речь о. Илиодора часто походила на проповедь с церковного амвона, то теперь стилистика претерпела значительные изменения, утратив гомилетический характер. Условности и шаблоны отброшены ради главной цели — донесения своих чувств и мыслей до читателя.

Автор бьет по нервам, не скупится на краски и преувеличения:

«Неужели же не пришло время этого восстания? Пришло, пришло! И не один раз пришло, а двадцать раз пришло».

При этом с очевидной легкостью умеет определить любое положение меткой формулой:

«Ведь посмотрите сами, сколько у нас употреблено усилий на учреждение разных „управ“, „подправ“, „переправ“, „заправ“, а воз, с великой скорбью должно сознаться, стоит на месте».

«В этом меня могут только обвинять люди, которые, хотя и называют себя Русскими, но они горе одно, а не Русские люди!».

Благодаря подобным приемам о. Илиодор добился крайней доходчивости своих текстов. Даже на письме его эмоции передаются читателю, прямо-таки заражают.

Здесь настало время сделать обзор его идеологии, поскольку главная ее часть изложена именно в статьях для «Веча». Дополнения можно позаимствовать из статей ярославского периода и царицынских речей, но к последним следует относиться с осторожностью, поскольку они известны лишь в передаче вражеского лагеря.

Славянофильство

Система взглядов о. Илиодора сформировалась под влиянием патриотического воспитания, полученного им в духовной школе, о чем он сам говорил сначала с одобрением, а потом, наоборот, с отвращением.

Прежде всего следует сказать, что он был славянофилом. Он полагал, что русский народ «призван Самим Богом к устроению Царства Божия на земле, к вере православной». Но на смену прежнему единению Церкви и Государства пришел разлад. Через прорубленное Петром I окно на Русь хлынуло нравственное развращение, охватившее уже интеллигенцию, студенчество и тех крестьян, которые перебрались ради заработка на городские фабрики.

Выход из положения, по мнению о. Илиодора, — отступить назад, «сузить до крайних пределов» опрометчиво прорубленное окно в Европу. «Прочь все, что пахнет заграницей!». «Мы покинули пастбище предков своих, мы оставили знамя родное, так возвратимся же к старине».

Патриотизм

По мере угасания юношеского пыла патриотизм о. Илиодора принял более суровый характер. Поздние речи и беседы иеромонаха поражают своей неприязнью к «пьяной, грязной и развратной России». «Русский народ — вороватый народ, большинство все воры»; «Народ наш грязный, пьяный, больной». Впрочем, этот взгляд не исключал сочувствия к соплеменникам: «Господи, ведь это ужас!.. Чем его исцелять? Евангельским словом».

Самодержавие и демократия

Свое политическое кредо о. Илиодор определял так: «Знамя мое следующее: Святая Вера Православная, Царь Самодержавный, но ограниченный Правдой Божией и историческими заветами Святых подвижников, и счастье всего многострадального Русского народа». Самодержавие он именовал «спасительным» и «священным», видя в нем «самодовлеющую идею, полную жизни и Божественного происхождения». О. Илиодор писал, что «по отношению к Царю со стороны Его верноподданных не может быть дерзости, а может быть только одна дерзновенность. Царь для нас — бог земной, высшая правда на земле, последняя наша надежда. Вот поэтому-то мы Царя и Бога Небесного называем на „ты“». Предсказывая, что когда-нибудь «страна Владимира Святого» лишится самодержавных Царей, о. Илиодор называл эту эпоху «временами антихристовыми». Самодержавие он именовал «основой торжества Веры Православной», «несокрушимой броней Православия», и оба этих понятия объединял под общим именем «святынь». Ему казалось правильным не разделять религиозную сторону вопроса от политической. В старину, писал о. Илиодор, для духовенства и монашества «не было различия между Церковью и Государством: они одинаково полагали жизнь свою за то и другое».

Царское Самодержавие, с точки зрения о. Илиодора, действительно было ограничено — не имело право на самоуничтожение. «Самодержавие не право Твое, а обязанность»; «Ты во всем волен, но не волен отказаться от Самодержавия!» — обращался он к монарху. Эту же мысль священник развивал в беседе с полк. Герасимовым.

Кроме того, самодержавная власть ограничена волей народа, выраженной единодушно: «…Самодержец-Царь, воплощение Высшей Правды на земле, этою самою Правдою обязывается исполнить просьбу голоса Православного истинно-Русского народа!». Собственно говоря, о. Илиодор проповедовал настоящую демократию: Царь лишь слуга народа и действует по его указке. Однажды даже написал так: «Наступает время истинного народовластия над властительством Самодержавного Императора». Из контекста видно, что имеется в виду не «над», а «под», но это оговорка по Фрейду!

За собой же о. Илиодор оставлял право критики власти в случае ее отхода от «Правды Божией»: «Я защитник власти, но, когда она отступает от Закона Божия, от заветов предков, то я — ее строгий обличитель».

Действительно, после известной сочувственной резолюции о кончине гр. Л. Н. Толстого, написанной Государем по черновику Столыпина, о. Илиодор во всеуслышание заявил: «если Царь думает о Толстом так, как написал, то я, как священник, могу с Ним не согласиться и думать иначе, и если бы мне пришлось говорить с Царем с глазу на глаз, то я сказал бы Ему: Царь-Батюшка! Ты Помазанник Божий, волен Ты распоряжаться над всеми подданными, но я — священник, и служба моя выше Твоей, я имею право не согласиться с Тобой, ибо Богом мне разрешено учить и Тебя, и министра, и графа, и простого мужика; для меня все люди равны. Вот что я сказал бы Царю».

Отстаивая первенство самодержавной власти, о. Илиодор не стеснялся выражать свое мнение о личности царствующего Императора. В «Русском собрании» прямо заявил: «По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!». В печати ту же мысль выразил осторожнее, вложив ее в уста некоего «петербургского крестьянина»: «Говорят, что вся беда в России оттого, что Царь-Батюшка нерешителен. Как это так может быть? Любому, например, крестьянину дать пятьдесят рублей, да две хороших лошади, так он Бог знает что сделает! Ведь неправда, что Царь нерешителен. Его кто-либо делает слабым. Вот мы, крестьяне, побросаем зернышко в землю, да и пойдем в Питер узнать: какой это такой злодей, который делает нашего Царя-Самодержца нерешительным!». Не скрывал своего недовольства и некоторыми действиями Императора: «Долетели до тебя такие слова Его: „Самодержавие Мое остается таким, каким оно было встарь“. Ах, да Царские ли это слова? Не ослышалась ли ты, моя страдалица? Ведь когда они звучали, то в это время выбрасывалось из первой статьи Основных Законов слово „неограниченный“. Оставлено-то это слово далеко от начала: авось не всякий до него докопается, а если докопается, то черная сотня успокоится, а тем временем можно в России ввести конституцию. Какое уж тут Самодержавие, когда Царь-Батюшка твой не изменил закона о выборах в Думу Свою Царскую, закона, дающего жизнь неверным детям твоим, а верных убивающего!».

Впрочем, взгляды о. Илиодора на государственный строй, установленный в Российской Империи манифестом 17 октября 1905 г., были противоречивы. Если в приведенной выше цитате священник от души вздыхает: «Какое уж тут Самодержавие», то в другой статье повторяет популярную в монархических кругах теорию о том, будто этот акт не уничтожил самодержавную власть: «…мы не признаем за манифестом такого значения в вопросе о Самодержавии, какое придают ему враги Твои и наши. Мы только тогда признаем, что рухнуло Самодержавие Императоров русских, когда Ты взойдешь на священный амвон Успенского собора и отречешься от самодержавной власти; ибо Ты принял ее от Бога пред народом и должен отдать ее Богу пред тем же православным народом!». 17 октября Россия «вступила на новый путь исторического развития», но «устои государственной жизни остались непоколебленными!». Для о. Илиодора акт 17 октября ценен только тем, что подчеркнул разделение общества на монархистов и революционеров, позволил «вытечь» «гною» из «раны России».

На Государственную думу священник смотрел с уважением («…волостные власти, чтобы быть достойными писем члена Государственной думы, должны…») и даже с некоторой надеждой как на инструмент донесения народного голоса до ушей монарха, однако ее левый состав ненавидел. По открытии первой Государственной думы о. Илиодор говорил о ней с осторожностью, еще не зная, как покажет себя новое установление и как к нему отнесется верховная власть. О. Илиодор выражал тревогу по поводу заблуждений, царящих среди новоиспеченных депутатов. Им «кажется, что они говорят и действуют по совести, по долгу перед родиной», а на самом деле от их прежних речей «кости почивших праотцев в недрах земли стонали, а действительно истинные патриоты с боку на бок в своих гробах переворачивались…».

Но вот Дума показала свое революционное лицо, тем самым позволяя раскрыться и о. Илиодору. Теперь он не скрывал своего гнева: «Карлики и лилипуты! Они хотели добраться до Главы Государства… Безумные! они не уразумели того, что если отнимется глава, то тогда последует разложение всего тела! Безбожники развратные! Они стремились развенчать Богом венчанного, доползти до Богом превознесенного». Автор именует членов Государственной думы «изменниками, мошенниками, плутами, безбожниками, клятвопреступниками», сравнивает их с «Емельками Пугачевыми», обвиняя не только в «буесловии», но и в возбуждении фабричных рабочих.

Считая свои политические взгляды абсолютной истиной для монархического государства, о. Илиодор не терпел инакомыслящих, будь то сам монарх или кто-то из его подданных. «Черные миллионы принуждают Правительство стать на их сторону потому, что те начала, которые они проповедуют, господствовали на Руси тысячу лет, имеют за собой историю, заветы предков, а самое главное они — непреложная истина. Если так, то тут нечего лебезить пред инакодумающими, их нужно заставлять думать так, как должно. Если же они еще начнут идти против этих святых начал и надругаться над ними, то тогда их нужно бить, вешать и расстреливать».

Поэтому в борьбе со своими оппонентами, порой просто случайными обывателями, о. Илиодор не стеснялся обращаться к помощи полиции точно так же, как он действовал относительно лиц, не снявших шапку:

«Дальше я не мог слушать подлеца и крикнул на него: „Замолчи, пес вонючий! Подлец ты, негодяй! Я тебя сейчас арестую!“. Кагал закричал: „Не имеете права!“. Я ответил: „И рук не буду марать; я именем закона заставлю жандарма арестовать этого подлеца! Жандарм, сюда!“. Жиды испугались и моментально разбежались…».

«Тогда я попросил полицию разогнать сборище нечестивых поганцев, и площадь очистилась от наглого и бессовестного народа…».

Либеральный кабинет Столыпина

Не щадя даже верховной власти, о. Илиодор тем более не скупился на обличения по адресу правительства и особенно его главы:

«Первый-то министр, самый Столыпин Петр, называет верных детей погромщиками. Крестьян он собирается забросать прокламациями, а если они и тогда будут смиренно заявлять о земельной нужде, то он собирается их расстреливать! Ах, как это делать легко, привлекательно. Ах, Столыпин, Столыпин, Петр Аркадьевич, да ты сначала накорми, напои крестьян, научи, как свой клочок земли с пользой обрабатывать, ты повыгонь из них развратителей, демократов, социалистов, безбожников, а потом увидишь, что их не за что расстреливать: они почти все смиренны, кротки, верующи. Придет ведь время дать ответ пред судом народным, судом Божиим! Хорошо говорить тебе, когда у тебя 10 000 десятин земли: семь родовых, да три приобретенных, или наоборот, — хорошо не запомнил, как о том в одной книжечке написано».

О. Илиодор открыто называл Столыпина изменником за его нежелание поддерживать «Союз русского народа» и попытки наладить отношения с левыми. Главная претензия заключалась в том, что правительство на черносотенцев «косо смотрит». Открыто примкнуть боится, иногда «приласкивает». «Но все-таки общее впечатление получается то, что черный миллион — враг правительству, и последнее не упускает из виду, чтобы по временам бросить косой взгляд на черносотенцев, а подчас и дать хорошего пинка». Особенно раздражали о. Илиодора вышеупомянутое обвинение в организации погромов: «Нас-то, нас, желающих мира своей обесславленной родине, министры считают погромщиками!» и запрет патриотических манифестаций: «Да откуда такой порядок пошел? Кто его выдумал? Без сомнения, он — порождение не русского ума, а какого-либо жидовского. Ведь это есть не что иное как то, что в православном русском государстве, находящемся под скипетром самодержавного Императора, нужно испрашивать позволения любить этого Императора и веровать по-православному. … Что за порождение тупого ума и изменнического сердца!».

Будучи совершенным младенцем в юридических вопросах, о. Илиодор нападал на правительство и за его стремление твердо придерживаться законности. Ради «преступной, предательской закономерности», писал священник, министры «забыли свое человеческое достоинство и обратились в холопов хулиганов и разного тюремного сброда». Слишком часто прислушиваясь к голосу либералов, власти продолжают «вилять хвостом и служить и нашим и вашим».

Заявление Столыпина о том, что военно-полевые суды будут применяться лишь в самых исключительных случаях, вызвало новый поток нападок на его голову со стороны о. Илиодора: «Если прямо говорить, то нужно признать, что Столыпин открывает свои карты и открыто становится в ряды врагов Русского народа. Напрасно он сказал громкие слова: „не запугаете“! … Если бы Столыпин, действительно, не боялся крамольников, то он не стал бы слушать их безумных, преступных, оскорбительных речей и немедленно сказал бы кому следует, что нужно сказать зазнавшимся и завравшимся злодеям: „вон отсюда!“ и… вздернуть их на виселицу. … Но да будет ведомо господину Столыпину, что Русский Православный народ только посмеется над его словами „не запугаете“, когда настанет время, а это время наступит скоро…».

Изменниками о. Илиодор считал и других министров, «всех почти»: министров народного просвещения и военного, допускавших проникновение евреев соответственно в школу и в армию, министра юстиции и обер-прокурора. В вину последнему вменялось гонение на самого о. Илиодора, «стоящего за исконные Русские начала», а следовательно как бы и вообще на эти начала.

Словом, о. Илиодор видел в членах столыпинского кабинета своих политических антагонистов, не имеющих «ни любви к Родине, ни Веры в Бога» и смеющихся «сатанинским надменным хохотом» над народным плачем и деятельностью «Союза русского народа». Правительство, ни много ни мало, «желает погубить Православную Русь!».. Поэтому следовало добиться его отставки: «Дальше с настоящим кадетским, крамольным, трусливым, малодушным Правительством жить, а тем более мириться нет никакой возможности. … Нет, все говорит за то, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним столыпинским министерством и спасать Родину, Церковь и Трон Самодержца Великого самому народу!».

«Союз русского народа»

Лучшей формой народной самоорганизации о. Илиодор считал «Союз русского народа»: «Благословенна ты, черная сотня; благословенны дети твои, потомки твои! Благословенна ты за то, что ты в это смутное и тяжелое время, когда люди устремились за сатаной с дикими криками „хлеба, воли, крови нам!!!“, всем благовествуешь Царства Божия, мира, торжества Веры Святой и благоденствия Царя Самодержавного и многострадального народа Русского!».

Однако даже в рядах этой «святой рати» о. Илиодор обнаружил изменников. Особенно его огорчали руководители «могучей патриотической» партии — «люди случайные, попавшие в нее по ошибке, по недоразумению», которые «стали под священное знамя за Веру, Царя и Отечество, побуждаемые корыстными целями». Будучи состоятельными людьми, они стоят за самодержавную власть лишь потому, что она декларирует неприкосновенность частной собственности. «Я не мог вынести, — вспоминал он, — что видел под этим знаменем людей, которые, представляя мои собственные идеи, думали только о своих шкурах — аристократы об аристократических прерогативах, землевладельцы о земельной монополии и т. д.». Такие лица, говорил он, «губят это „святое дело“».

Укорял он не только состоятельных людей. По мнению о. Илиодора, некоторые крестьяне и рабочие примкнули к Союзу «из малодушия, боясь Бога, но если безбожники пообещают им хороший кусок, то они пойдут осквернять святыни». К притворным союзникам священник обращался со следующими суровыми словами: «Уйдите, уйдите, обманщики; вы, действительно, недостойны стоять в рядах этой священной рати; ради вас враги клевещут на нее… Уйдите, уйдите!».

Да и вообще направление, которое придали деятельности Союза его руководители, о. Илиодору было не по душе: «Как это ни горько, а должно сознаться, что черная сотня, желая освободиться от ненавистной бюрократии, залазит на посмешище врагам в бюрократическую скорлупу, будку и боится показать оттуда свой нос, страшась революционного холода. Ведь посмотрите сами, сколько у нас употреблено усилий на учреждение разных „управ, подправ, переправ, заправ“, а воз, с великой скорбью должно сознаться, стоит на месте».

Народ и помещики

Демократичность взглядов о. Илиодора особенно хорошо заметна в его симпатиях к неимущим классам населения. «Родной мой многострадальный народ», «Бедный ты мой народ! Бедный страдалец, мой родной!», «мой родной страдалец» — эти выражения в риторике о. Илиодора прочно закреплены за русским народом, к которому он неизменно относится с родственным чувством. «Вечная тебе память, брат мой, мученик-крестьянин!» — пишет он о солдате, погибшем при очередной экспроприации.

Напротив, помещиков и интеллигенцию о. Илиодор недолюбливал. А. А. Столыпин даже утверждал, что «все образованные сословия без различия партий и направлений отмежевывались им во враждебный лагерь». Однако лично знакомый с иеромонахом кн. М. Н. Волконский оспаривал это мнение, указывая, что о. Илиодор не отделял дворянство, купечество и мещанство от народа и выступал только против революционной интеллигенции, отделившейся от народа.

Действительно, поначалу о. Илиодор, нуждавшийся в денежных средствах для поддержки своих проектов, старался воздерживаться от резких высказываний по адресу богачей, но позже, в Царицыне, отчаявшись дождаться от местного купечества финансовой поддержки, перешел к его безусловному обличению. Нередко противопоставлял простонародье, усердно посещавшее храм, богачам и интеллигенции, которые предпочитают посвящать досуг увеселениям и не слушают призывов к покаянию. В одной проповеди (10.X.1910) он угрожал фабрикантам народной местью: «озверелые люди бросятся на вас и распорют ваши животы и растащат ваши богатства», оговариваясь, что угрожает по любви, для предостережения.

Аграрный вопрос

Совершенно социалистических взглядов о. Илиодор придерживался в аграрном вопросе, будучи сторонником принудительного отчуждения частновладельческих земель. Обращаясь к Императору, священник писал: «Собственность земельная неприкосновенна для шайки разбойников, которые заседали 72 дня в Таврическом дворце, но для Тебя, Государь Великий, нет ничего из земного неприкосновенного. … И теперь Ты, Неограниченный, можешь взять без обиды за богатство Твоей казны землю, сколько такой потребуется, у имущих ее и дать верным Твоим крестьянам. Просим этого у Тебя как милости». Полумер — разрушение общины, переход на хуторские формы владения — о. Илиодор находил недостаточными: «Крестьянам — безземельным и малоземельным — надо дать землю. Без нее и ваш хутор, и ваша община бесполезны для них».

Однако со временем его аграрная программа поправела, и в июле 1907 г., беседуя с крестьянами-подводчиками в местечке Полонном, священник уже излагал им излюбленные доводы противников принудительного отчуждения: «Я им начал говорить, что в одной земле счастья не найдешь. Сегодня землю поделят, чрез десять лет опять нужно делить и так далее, как как примерно родится ежегодно людей 1000 человек, а умирает только 700.

Значит, придет такое время, когда нечего делить будет. Поэтому нужно подумать о других способах добывать себе честным путем кусок хлеба».

С другой стороны о. Илиодор призывал помещиков добровольно поделиться землей с крестьянами: «Горе вам, помещики, ибо вы живете вовсе не так, как заповедал Иисус Христос: „продай имение и раздай нищим…“. Почему вы, зная, что народу нужна земля, не отдаете свои земельные поместья ему? Почему у всех вас этой самой земли сотни, десятки тысяч десятин, а у бедных голодных мужиков хлеб не на чем сеять? Разве так нужно жить по Евангелию? Разве в такой жизни заключается смысл христианства?.. Отдайте вашу землю (она не ваша, а Божья) неимущим, иначе вы все погибнете…».

Инородческий вопрос

В инородческом вопросе о. Илиодор неизменно придерживался лозунга «Россия для Русских!»: «Пока мы живы, в России должен царствовать русский дух, должно Русью пахнуть!». Священник отстаивал права коренного населения, ссылаясь на слова Спасителя «Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам!».

Но в «забитой и закабаленной инородчеству России», по мнению о. Илиодора, это правило не соблюдалось. «…у нас в России так и ведется, что все богатство находится в руках жидов, поляков и немцев; эти люди хитрые, они обманут и проведут русского человека, а русский человек только разинет рот, почешет затылок и скажет: „не мое дело, моя хата с краю, я ничего не знаю“, а жиды и поляки друг за друга стоят». «Я ночей не сплю, — писал иеромонах, — я до смерти мучаюсь, что мой родной страдалец остается [нрзб] и голодным, а пришельцы жиды, поляки, немцы, французы и прочие — благоденствуют».

Присутствие немцев на государственной службе о. Илиодор считал недопустимым: «Ах, неужели у тебя, матушка-святая Русь, нет своих детей, способных служить Царю?». Даже фамилию министра народного просвещения Кауфмана называл «скверной». Обвинял немцев-чиновников в том, что они будто бы «ненавидят, презирают Русский, Православный народ, считают его варваром и разбойником, грубым, невежественным и суевером». Призывал Императора заменить всех таких инородцев русскими.

Но больше всего о. Илиодор негодовал по адресу иудеев. «Евреев я ненавидел всеми фибрами души, — вспоминал Сергей Труфанов. — В еврее я видел только потомков иудейских священников, которые, преследуя свои мелкие личные интересы, приговорили к смерти величайшего Еврея из когда-либо живших. О еврейском ученом, еврейском художнике, еврейском писателе и еврейском изобретателе я ничего не знал. Все, чему меня научили о евреях, сводилось к следующему: еврей пьет человеческую кровь, еврей считает благочестивым делом убить христианина, антихрист произойдет из еврейского племени, еврей проклят Богом, еврей — источник всего мирового зла. Поэтому моя ненависть к евреям основывалась исключительно на религиозном фанатизме. Еврея в личной жизни я не знал, и впервые я повстречал евреев здесь, в Америке».

Действительно, как и у многих монархистов, его антисемитизм опирался на религиозную почву. В одной из статей о. Илиодор привел огромную цитату из Ветхого Завета (Лев.26, Второзак.28) с обещаниями кар еврейскому народу, утверждая, что ныне все это сбылось: «Теперь вы рассеяны по всей земле. Над вами все смеются, издеваются; вас гонят, имя „жид“ стало обозначением чего-то мерзкого и отвратительного. Есть ли грех на тех людях-христианах, которые так к вам относятся? — Нет, скажу я прямо. Почему? — Потому что тот, кто вас гонит, исполняет только Волю Божию о вас». Напротив, потворствовать евреям — значит «идти против Бога, проклявшего их и определившего рассеять их по всей земле, чтобы над ними смеялись, гнали их».

О. Илиодор отлично видел и роль евреев в тех несчастьях, которые в его дни выпали на долю «родного страдальца». Во-первых, роль нравственную: «Избавь нас от проклятого Богом племени — евреев, ибо они главные виновники наших бедствий: они унизили и осмеяли нашу православную веру, вытравили из души многих русских людей любовь к Тебе и довели нашу родину до неслыханного позора!». По мнению о. Илиодора, евреи распространяли безбожие, чтобы подготовить почву для пришествия антихриста, который родится «от девки жидовки из рода Израильского».

Во-вторых, роль экономическую: «Ваши предки, уходя из неволи, обокрали своих притеснителей-египтян, а вы уже и теперь дочиста обобрали Русский народ, вы высосали из него последнюю кровь, последние соки, вы отняли у него кусок хлеба и пустили крестьянина-землероба с сумой по миру!.. Вот какие вы обидчики, вот какие вы кровопийцы, вот как вы поступили с народом, вас приютившим!..». А главное — в организации всероссийской смуты: «…вся революция кровавая, которую вы начали, вы продолжаете, вы и намерены продолжить, добиваясь какого-то равноправия!». Словом, «жиды — главные враги православной веры, самодержавного царя и многострадального русского народа».

Как уже говорилось, наилучшим решением еврейского вопроса о.о. Илиодор и Виталий считали изгнание «проклятого Богом племени» из пределов Российской Империи.

— Но неужели вы, действительно, так ненавидите евреев, что хотели бы передушить их? — спросил о. Илиодора один газетный сотрудник.

— И жидов, и всех иже с ними! Ха-ха-ха… Передушить — нет, но я был бы рад, если бы они куда-нибудь провалились.

Позже о. Илиодор, обращаясь к «народу израильскому», подытожил свою тактику в отношении него так: «На тебя я всех больше нападал; поверь мне: крови твоей я никогда не хотел, но людей против тебя настраивал».

Относительно далекого будущего о. Илиодор придерживался самых оптимистических представлений: «И вас так в конце века стеснят, что вы, наконец-то, обратитесь ко Христу. Об этом обращении говорит и св. апостол Павел, именно в послании к Римлянам он утверждает, что остаток Израиля спасется. Дай Господи! Только сейчас-то оставьте нас и наше исстрадавшееся Отечество в покое и уйдите от нас!..».

Любопытно, что в Ярославле о. Илиодору довелось стать восприемником крестившегося еврея, некоего Гершки Зеликова, прибывшего из Петербурга. Иеромонах согласился на это лишь по настоянию старшего собрата, прот. Феодора Успенского, говорившего: «Вы человек молодой, неопытный, ничего не знаете, нужно положиться на благодать Божию». О. Илиодор согласился, кое-как вытерпев даже попытку крестника отказаться от погружения в холодную воду. Однако следующий подобный эпизод кончился скандалом: на предложение собрата Зеликова: «пойдем на Волгу, я три раза окунусь в прорубь, вы мне дадите записочку, что я крещен», — иеромонах ответил возгласом: «Вон из моей кельи, жидовин поганый!».

С возвращением в центральную Россию из риторики о. Илиодора стали исчезать чисто антисемитские выпады. Во-первых, вдали от черты оседлости они утратили актуальность. Во-вторых, он понял, что они могут быть истолкованы как призывы к погрому. Иеромонах перешел от борьбы с народностью к борьбе с враждебной идеологией, объединяя «жидов и русских дураков-безбожников». В этом смысле он говорил, что признает в России только две национальности — «русские православные люди, — это те, которые верят в Бога, чтут священников и признают Царя самодержавного, — и жиды, — все те, кто не верит в Бога, порицает духовенство и не признает Царя самодержавного».

О. Илиодор уверял, что его неприязнь к инородцам — дело принципа и не касается отдельных частых лиц: «свидетель мне Бог, что я первый помогу инородцу и русскому безбожнику, если увижу их в беде».

Церковные вопросы

О чисто церковных темах о. Илиодор писал очень редко, но если уж писал, то со своей обычной откровенностью. Как и все мыслящие люди, отмечал отход «народа-богоносца» от веры предков. «Надругались твои дети развращенные над святынями народными. И за это Господь начал отнимать их от тебя. Отнял же Он Великую икону Божией Матери Казанскую. Прежние удостоились ее за свое благочестие, а нынешние дети лишились ее за свое нечестие. Осмеяли развратники посещение Божие, сатанинским хохотом они встретили Икону Божией Матери Порт-Артурскую и явление Креста в Курской губернии во время мобилизации. А ведь это были знамения Божии. Никто на них не обратил внимания. Не подняли ни крестов, ни хоругвей, ничем не почтили посещения Божественного».

О. Илиодор отстаивал первенство православной церкви, выступал против пропаганды иных вероисповеданий, требовал карать богохульников — разумеется, «самой лютой смертью», — и не разрешать работы в праздничные дни. Называл «безумными и дикими мечтаниями» проекты передачи церковно-приходских школ в ведение светских властей.

Наравне со светскими властями о. Илиодор обличал и духовные: «Отняли святители Церковь у Христа и завладели ею сами». Обвинял архиереев в карьеризме, любостяжании и, конечно, в нежелании поддерживать «Союз русского народа» и вообще монархическую идею. «Два года тому назад они признавали Царя Самодержавнейшим, а теперь только в храме Божием, закрываясь Святой Чашею, они говорят „Самодержавнейший“, а за порогом Дома Божия проповедуют крамолу».

С неменьшим жаром о. Илиодор нападал на духовную школу, которая «совсем разложилась и пала»: «Академии и семинарии обратились в гнезда революционеров и пустых бездельников», на священников, отходящих от благочестивых традиций, на монастыри, не пекущиеся о просвещении народа, а заодно и на их часто сменяющихся настоятелей-архиереев, «которые сегодня здесь, а завтра там».

Любопытны взгляды о. Илиодора на самые злободневные вопросы церковной жизни. Он оспаривал популярную теорию о порабощении церкви государством: «Ох, неправду, неправду говорят святители!.. Оттого-то вся беда пришла, что в душах у них нет огня ревности: все они почти заняты карьерою, повышением, да наградами». Почувствовать достоверность этой теории на собственной шкуре ему еще только предстояло. Что до проекта Поместного собора, то о. Илиодор был недоволен составом предсоборного присутствия: «Поназвали туда нигилистов, демократов, безбожников и давай решать вопросы Веры и церковности. А до тех старцев Божиих, что во святых обителях Богу молятся, они не вспомнили. Ох, не вспомнит о них Бог в их трудах, в их подвигах».

Японская война

«Новое время» справедливо заметило, что «из душевного равновесия» студента Труфанова вывели «наша несчастная война и последовавший за ней внутренний разгром России». Об этих двух темах о. Илиодор писал с особым надрывом.

Как и всякий патриот, он тяжело перенес позор Японской войны. Нападал на правительство и за ее развязывание, и за преждевременный из нее выход. «Мы в своей-то стране не управимся, а то понесло еще нас к океану Тихому. Положились там наши братья тысячами. Но правители не дали вернуться оставшимся победителями… Заключили они, подписали мир позорнейший и всю славу твою прежнюю они зарыли в могилах военных полей и накрыли бумагами Порт-Смутскими».

Позорное поражение о. Илиодор объяснял, во-первых, утратой народного благочестия и безнравственным поведением солдат. Живой пример тому он видел на своей родине: по его словам, донские казаки привезли с войны награбленные деньги, по тысяче и более на брата, за что станичный священник отказался, по обычаю, встречать воинов с крестом, не отслужил молебен и даже не допустил в церковь, «назвав их такими сынами, мать которых начинается с буквы „с“». В целом эту войну о. Илиодор именовал «пьяной».

Другой причиной поражения о. Илиодор считал государственную измену со стороны «иуд-предателей», в решительную минуту подорвавших силу своего отечества. В первую очередь это революционные агитаторы. «Они, как гадины какие, ползали среди войск по долинам дальневосточным, попуская из себя заразительный и смертельный яд в души христолюбивого русского воинства. Делали они это для того, чтобы привести нашу родину к позору, к бесславию, а потом всю вину за военные неудачи свалить на плечи правительства. О, пагубная, адская, сатанинская затея, достойная своего родителя — диавола и его усердных клевретов! Кровопийцы и безбожники, кровожадные волки, жестокие шакалы, куда девалась ваша человечность, куда припрятали свою совесть и сердце? Вас не тронули стоны солдатские, несшиеся из уст положивших души свои на бранных полях с верой в светлое будущее войны России с неверным врагом! Вас не расшевелили слезы сиротские, вы не услышали вопля народного. Проклятие потомства падет на вас, суд Божий и суд человеческий грядет на вас!».

К этой же категории о. Илиодор относил других агитаторов, действовавших в тылу и угрозами заставлявших бастовать рабочих особенно тех предприятий, работа которых необходима для военных нужд. «Иуды-предатели» — те, кто убивали царских слуг и священников, оскверняли святыни. Автор метко сравнивает революционный террор со змием, описанным в житии св. Георгия Победоносца: «Там сами люди выдавали чудовищу своих детей, а ныне в русской земле, в нашей родине сам революционный змий кидает жребий и пожирает верных слуг Царя самым жестоким образом».

Наконец, о. Илиодор обвинял в предательстве даже своих собратьев-священников, сочувствующих революции или примыкающих к ней, как Гапон.

Виноваты не только «иуды-предатели», но и другие русские люди. Когда началась японская война, они, подобно иудеям при входе Спасителя в Иерусалим, предвкушали земную победу. Но, увидя поражение, некоторые соблазнились и стали кричать о своей стране: «да будет пропята! Нам не нужна такая Россия!».

В другой статье о. Илиодор ярко изобразил итог войны для России: «военная ее слава оставлена на далеких полях Маньчжурских, богатство ее разбросано по шпалам Великого сибирского пути, пучины Цусимские насыщены трупами наших братьев, твердыни Порт-Артурские орошены кровью мучеников, недра долин Маньчжурских скрывают кости наших единомышленников».

Однако, по мнению о. Илиодора, это несчастье было промыслительно послано России, чтобы она поняла гибельность своего пути: «Ведь Господь для того и послал нам испытания, чтобы наконец-то очнулись мы и увидели, как далеко мы ушли от спасительных заветов наших предков, преданных Вере Православной и Самодержавным Императорам…». Россия пошла в Манчжурскую землю на распятие, «на позор, на унижение для того, чтобы после устроить жизнь свою на новых началах, на возвращении к благочестию предков, на смирении». С Дальнего Востока словно гремел призыв: «Покайтесь! Если не покаетесь, то все так же погибнете».

О науке и интеллигенции

Одной из любимых мишеней о. Илиодора была интеллигенция. Он с откровенной неприязнью писал о «самозваных радетелях народных», которые «только на словах много делают, звезды с неба хватают, а на деле — жалкие ничтожества, до последней степени развинченные, пустые, способные только кричать о земном рае, дебоширить, творить разные безобразия, насильничать…».

В одной из статей о. Илиодор набрасывает любопытный портрет современной учащейся молодежи: «Она бросила уже давно серьезный научный труд, лишилась самовольно, преступно, беззаконно возможности приобрести серьезное научное мировоззрение; окончив среднюю школу в 18–19 лет с скудным, жалким жизненным запасом знаний, она приобрела эпикурейские взгляды на суровую жизнь; она привыкла предъявлять к жизни чрезмерные требования для удовлетворения своей чувственности и отвыкла почти совершенно от охоты и привычки к упорному и производительному труду… Суя нос туда, куда не следует, желая скорее пережить то, что пройдет в свое время, она изнервничалась, опустела, нравственно растлилась…» и т. д. Будучи отчасти развращенным, настоящее поколение растрачивает мощь, унаследованную от предков.

Недолюбливал о. Илиодор и науку, которую сравнивал с «покровительницей мудрости и разврата» Венерой, и технический прогресс. За это газеты обвиняли иеромонаха в мракобесии, насмешливо отмечая, что он «несколько запоздал … своим рождением на свет» и «ему было бы уместнее жить в времена пещерные». А. А. Столыпин обвинял о. Илиодора в «невежестве», которое «натолкнуло его на излюбленные пути фанатиков: на проповедь истребления и искоренения не только всего враждебного, но и всего непонятного, всего невместимого в узко очерченный кругозор негибкого ума и раздраженной воли».

Однако о. Илиодор подчеркивал, что, будучи сам «академиком», не выступает против образования и науки как таковых.

«Когда я летней лунной ночью еду на пароходе, то я стою на палубе, смотрю на небо и говорю: „слава Тебе, Господи, за тот разум, который Ты дал человеку!“. То же самое я думаю, когда я мчусь на поезде».

Но все научно-технические достижения в глазах о. Илиодора имели лишь прикладное значение: «я ничего не имел бы против, если бы всего этого не было… Была бы только в народе крепкая вера в Бога. Пусть Русь святая будет такой, какой она была 1000 лет назад. Пусть Русь ходит в лаптях, переезжает от деревни до деревни на телегах и санях. Пусть крестьяне сеют хлеб так, как сеяли его деды и прадеды».

Соответственно, все научные светила не имели для о. Илиодора большого авторитета: «Что такое Ньютоны, Спенсеры, Эдисоны, Канты и другие ученые в сравнении с Василием Великим, Иоанном Златоустом, Николаем Чудотворцем и др. святыми отцами нашей православной веры? Все Ньютоны и другие ученые — ничто…».

Тем не менее, наука претендует на мировоззренческую функцию, поддерживая атеизм и становясь «богиней» для «освободителей». «Ясно, что она — ни что иное, как работа дьявола. Она убивает веру православную, отрицает Евангелие и все священные книги».

Таким образом, о. Илиодор выступал лишь против ошибочного направления, которое принимает наука (скатываясь в атеизм) и которое проповедует интеллигенция (почти поголовно исповедуя либерализм). Для ясности иеромонах часто употреблял термин «ложнообразованные люди».

Антидуховность либеральных учений

Либерализм рассматривался о. Илиодором как антидуховное течение, выдвигающее на первое место «человеческую животность», внешнее благополучие: прирезка земельного надела, восьмичасовой рабочий день и т. д. Эти земные блага он противопоставлял духовным.

«Люди! а где же вечность, где наша бессмертная, богоподобная душа? Куда сокрылись вопросы о вере, о спасении, о призвании последователей Христа, о загробной жизни?». Внешняя гражданская свобода хороша тогда, когда душа свободна от страстей, а иначе только помогает обнаруживать человеческие пороки. «Для немощного человека победа над самим собой трудна, и вот он отчаянно стремится к свободе внешней, думая найти в ней облегчение, и запутывается в сетях мирового зла окончательно».

Добиваясь построения «царства земного», «освободители» отвлекают людей от «царства небесного». «…что вы делаете, куда ведете народ? Ведь вы ведете его к гибели, к страшной пропасти, к одичанию, к нравственному падению и разложению, вы играете на грубых народных страстях, на животных интересах».

О. Илиодор полагал, что предлагаемые народу земные цели имеют глубокий духовный смысл: они родственны яблоку Евы, чечевичной похлебке Исава, сребреникам Иуды и, наконец, мнимым благам, которыми диавол искушал Христа в пустыне. Все это не что иное, как сатанинское искушение. Искусители, ставящие простеца-крестьянина перед этим выбором, продолжают дело сатаны. В их духовном родстве с адскими силами о. Илиодор не сомневался:

«Прокляты вы, безбожники, грабители, кровопийцы, разбойники, клеветники, кощунники, все идущие против Бога и Царя; прокляты ваши дети и потомки; вы идете за сатаной. Вы требуете благ земных, чести и славы, все то, что когда-то сатана предлагал Христу, но Христос отказался; вы же приняли это предложение; пошли за сатаной; он убийца, и вы убийцы…».

«Вы сыны диавола! Вы исполняете рабски его волю. Он был человекоубийцей с самого начала, лгал, обманывал, истины не знал. Вы ему подражаете во всем; без лжи, крови, обмана, зла вы не можете жить. …

Диаволу место Господь указал во аде; там и ваше пристанище. Диавол с позором был низринут с неба, и вас должно проводить с этого света с позором на тот свет прямым сообщением без пересадки, то есть или чрез виселицу, или топор, или меткую ружейную пулю».

Эта аналогия нередко встречается в сочинениях и речах о. Илиодора. Например, депутаты Государственной думы именуются им «таврическими служителями исконного человекоубийцы», Марсельеза — «гимном сатане», «освободители» говорят словами «диавола», интеллигенция — «служители сатаны», либералы ждут «пришествия Антихриста, как своего Царя и Учителя» и т. д.

Первым конституционалистом о. Илиодор считал дьявола, предъявившего Богу свои требования и низвергнутого с неба. «Христос был распят тоже благодаря парламентаризму, потому что Пилат, сам не желая Его смерти, послушался голоса парламента».

Соответственно, «революция есть дело сатанинское», «не что иное, как борьба темной силы с христианством».

На отпевании убитого царицынского жандарма о. Илиодор говорил: «Восстал сатана на Христа и руками своих слуг убивает верных сынов Его…».

О. Илиодор не верил, чтобы народ мог поддаться на сатанинское искушение: «…я не думаю, дорогие мои братья, православные крестьяне, чтобы среди вас нашлись такие неверные Христу люди!». Однако бил тревогу по поводу развращающего влияния интеллигенции на «свежую деревенскую жизнь»: «Теперь в русском Православном народе место преданности своей вере заняло Валтасарово кощунство; место любви к Родине и верности Царю — Иудино окаянное предательство, место братолюбия — Каиново братоубийство; место смирения и простоты — диавольская Навуходоносорова гордость». Но передовое общество пойдет еще далее. «Оно само оторвалось от родного русского берега и старается оторвать от него и русское православное крестьянство».

В перспективе о. Илиодор предсказывал постепенное обмирщение святой Руси и превращение ее в светское государство. Излюбленным образом иеромонаха был мир, где трубы фабрик и заводов «будут выше глав церквей Божьих», а «свист пароходных и фабричных гудков заглушит звон колоколов церковных».

Это в перспективе, а пока налицо гражданская война. «Земля наша залита братской, христианской кровью. Улицы мирных городов, как военные поля, покрылись трупами убитых. Везде слезы, стоны, рыдания».

Народное возмездие

Слабое правительство, заигрывающее с левыми, не сумеет дать отпор ни революции, ни либерализму. Не справится с этим делом и судебная власть, где «царствует кривосудие предательское, изменническое, безбожное…», «преступная гуманность», куда «набивается всякая шушера из еврейского племени». Поэтому действовать должен сам народ.

Неприязненно относясь к интеллигенции, о. Илиодор возлагал свои надежды на «крепких людей», которые «живут по своим убеждениям». Это простой народ, но «Господь скрывает Свою Истину от премудрых и разумных и открывает ее младенцам душой». Спасение России придет от них, как раньше пришло от «мясника Минина» и «неграмотного крестьянина Ивана Сусанина».

Грядущее народное возмездие — главная тема всех публицистических сочинений о. Илиодора. Он образно представлял русский народ то как Георгия Победоносца, поражающего «революционного освободительного жестокого змия», то как спящего Илью Муромца или какого-то другого богатыря, который, проснувшись, порвет свои путы.

Обращаясь к народу, он призывал не допустить поругания веры и самодержавной власти даже ценой жизни: «Пусть враги наши строят конституцию на трупах наших и пишут законы новые нашей мученической, святой кровью, чтобы мы не видели позора Святой России и не слышали диких победных криков безбожников». Посему «настала пора дать последний бой проклятой революции!».

Однако о. Илиодор подчеркивал, что речь идет не о преступном бунте, а об исполнении долга. «Неужели же я бунтовщик? Неужели же призываю народ к восстанию? Неужели же я стал на путь Пугачева, Разина и Лжедимитрия? О, нет, нет и нет! Я призываю народ не к восстанию, а к защите святынь поруганных. … Пусть будет это восстание, но восстание не бунтовское, а законное, святое, великое, Божие! Это — восстание правды против лжи, любви ко Христу против любви к дьяволу!». Словом, дело богоугодное, что особенно хорошо заметно по аллегорическому «Видению монаха», где о. Илиодор описывал, как черная сотня шествует на битву, сопровождаемая ангелами, с пением ирмосов Великого покаянного канона, а само сражение заменяется вмешательством высших сил. В то же время о. Илиодор не раз писал, что самосуд должен быть санкционирован монархом.

С другой стороны, о. Илиодор стращал революционеров народным гневом: «Неужели вы не предвидите того, что озверевший и одичалый под влиянием ваших сатанинских напевов русский народ, увидев в вас своих губителей и развратителей, сорвет с вас маски, обратится на вас и, как свирепый лев, как разъяренный медведь, растерзает вас, уничтожит, и память ваша проклятая погибнет с шумом, а народ потом будет с омерзением произносить ваше имя!». Позже он повторил это предупреждение в адрес помещиков и судей.

После всех этих громких заявлений о. Илиодор не стеснялся уверять, будто «не призывает народ вступать в бой, а только напоминает народу о его долге»; «народный самосуд, когда настанет для него время, придет сам собой, без всякого призыва его со стороны кого бы то ни было. Ведь народ не чурбан: он имеет живую душу, чуткое, мягкое сердце; он понимает хорошо, как над ним издеваются безумцы, подпольные гады». Более того, о. Илиодор якобы стремился не вызвать кровопролитие, а, наоборот, его предотвратить, желая страхом возмездия «удержать порывы проклятых русских дураков» и заставить их покаяться.

На простодушных волынских хлеборобов подобные речи о. Илиодора производили огромное впечатление.

— Готовы ли умереть за Святую Веру и Царя? — торжественно вопрошал он.

— Умрем, умрем прежде, чем откажемся от этих святынь!!! — был ответ.

Позже о. Илиодор с гордостью рассказывал, как «его хохлы» кричали: «Разреши нам, если находишь нужным, поехать в Петербург, где мы станем и справимся с этими жидами и др. на защиту Царя и Св. Православной церкви».

На апокалиптической картине грядущего народного восстания о. Илиодор изображал и себя самого: «Моя же роль как пастыря Церкви будет заключаться в том, что я буду идти с крестом Христовым впереди священной рати, ободрять ее, как это делают священники Божии на бранных полях!». Порой прямо приписывал себе роль полководца: «Я сам с Святым Крестом поведу эту рать против вас». То же самое повторил устно в «Русском собрании». Неудивительно, что один репортер сравнил его с вдохновителем крестовых походов Петром Амьенским.

Собственная миссия

Свою миссию о. Илиодор неизменно характеризовал в самых возвышенных тонах, считая себя, ни много ни мало, пророком. Однажды даже процитировал одноименное пушкинское стихотворение.

В «Видении монаха» он описывал свой воображаемый диалог с Богом:

«— Монах служитель Мой, что же ты ничего не говоришь этим народам?

— Что же я скажу им, Господи?

— Вам даны законы Неба, и разве ты не знаешь, что говорить стоящим по правую и по левую сторону?

— Знаю, Господи, знаю, только я не смею сказать людям грозное слово, ибо сам человек грешен.

— Ты не свое слово будешь говорить, а Мое; я знал твое недостоинство, но избрал тебя сосудом Своим, чтобы ты не возгордился и чтобы чрез твою немощь явилась Моя Сила; Я дал тебе право вязать и решать [так в тексте]; поэтому не убойся ничего и сделай то, что ты должен исполнить!

— Исполню, Господи, исполню! Не смею ослушаться слов Твоих».

О. Илиодор искренно считал, что передает современникам волю Божию. «Все это я сказал вам не от себя и не от диавола, словами которого говорят „освободители“, а от Бога и Христа моего: это Он повелел мне говорить как пастырю Церкви, как служителю Своему!». Поэтому намеревался «свободно говорить людям святую истину», пользуясь преимуществами монашеского положения. «Не умолкну добровольно до тех пор, пока не выскажу всякую обо всем и обо всех чистую святую правду. Если я этого не сделаю, то я не знаю, зачем мне жить на земле…». Таким образом, свое предназначение он видел в проповеди «правды и человеческой справедливости». «…я и в могилу сойду с моим дорогим знаменем; и никакая сатанинская рука не вырвет из моих объятий этого священного знамени; говорю „сатанинская“, ибо у христианской души не явится даже и намерения отнять у меня знамя правды, Истины, честности, справедливости евангельской!».

В силу этого принципа о. Илиодор и выступал против революции и либерализма, выступив на борьбу со «страшным зверем» — «проклятой революционной гидрой». «Со всей силой темперамента донского казака я боролся, используя свой авторитет, за церковь, царя и русский народ, — вспоминал Сергей Труфанов. — … Искренность и энергия моей борьбы против революционеров не знали границ».

Итог: монах-бунтарь

Таким образом, бесхитростное, но красочное мировоззрение о. Илиодора представляет собой обыкновенную славянофильскую систему взглядов с прибавлением религиозных и социалистических мотивов, а также убеждения в необходимости своего рода «революции справа».

Неудивительно, что современники зачастую гадали, правый он или левый, а некоторые даже причисляли о. Илиодора к революционерам. Шульгин находил, что он был «демагог» и «монархист для вида». Меньшиков писал о «столь близких ему бомбистах красной сотни».

Однако о. Илиодор неизменно настаивал на своей политической благонадежности: «Свидетельствуюсь собственной священнической совестью пред Вами, Ваше Преосвященство, что я — не бунтовщик, я — не революционер». Не выступая против законных властей, он лишь по долгу пастыря обличает их грехи. «…властям нужно повиноваться для Бога и власть должна служить для Бога. А если служит не для Бога, так кому служит? Диаволу. Так вот если диаволу служит, так обличай и борись, сколько можешь». Соответственно, он считал себя вправе не повиноваться тем распоряжениям властей, которые казались ему незаконными.

Точно так же о. Илиодор при необходимости был готов выйти из послушания духовной власти и обличить ее, основываясь на 15-м правиле Двукратного Константинопольского собора, одобряющем разрыв с архиереями-еретиками: «Ибо они осудили не епископов, а лжеепископов и лжеучителей».

Иеромонах настаивал, что и свою паству воспитывает в духе покорности властям. «Илиодор никогда не прольет крови, ибо он приносит Богу бескровные жертвы». Снова и снова о. Илиодор твердил: «От моих проповедей не прольется ни одной капли крови». Даже в дни противостояния с властями он повторил: «Ни при жизни моей, ни после смерти моей не прольется ни капли чьей-нибудь крови. Я вас всегда учил добру и теперь прошу, если мне придется скоро умереть, то никому не мстить за меня и пусть все они там знают, пусть знает полиция и все власти, что через меня никогда не прольется ни капли крови!».

С особенным жаром он открещивался от навязанного ему ярлыка погромщика: «народ, идущий за о. Илиодором, будет тогда совершать погромы, когда у козы вырастет хвост». «Я никогда не призывал к насилию и к погромам, а, наоборот, отвержением и проклятием небесным грозил за них»; «я никогда никого не подстрекал к какому бы то ни было насилию своими проповедями».

Когда его сравнивали с Гапоном и другими священниками крайних левых убеждений, он горячо протестовал: «я ни Гапон, ни Колокольников, ни Тихвинский; в своей деятельности руковожусь не личными страстями, а единственным желанием спасти Родину Святую, Трон Царя и Ограду Церкви».

Однако иногда он сам признавал свою духовную связь с разрушительными элементами.

«Я верю в искренность некоторых революционеров, признаю героизм за их поступками. — я, быть может, сам положил бы на плаху свою голову за их дело, но я убежден, что на безверии нельзя построить счастья народа.

Как бы ни были хороши моральные принципы, во имя которых наши революционеры призывают народ к протесту, они уже по одному тому не в силах оказать воздействия, что санкционируются не Богом, а человеком»

Впоследствии Сергей Труфанов повторил эту мысль в мемуарах: «В глубине души я тоже был крайним революционером, что подтверждается знаменитой русской писательницей Гиппиус, которая сделала меня героем ее романа „Роман-царевич“ под именем отца Иллариона. Я встал на сторону реакционеров, потому что революционеры не начертали на своем красном флаге имя Бога. Если бы они добавили к словам: „В борьбе обретешь ты право свое“ слова: „Так говорит Господь истины“, революция, несомненно, нашла бы меня в своих первых рядах».

Будучи бунтовщиком по своей природе, он в силу своих убеждений бунтовал не против власти, а против революции.

В статье с характерным заголовком «Монах-бунтарь» И. А. Родионов размышлял о направлении бунта о. Илиодора:

«Он идет против общего течения, идет ревностно, нетерпимо, воительски.

Он стоит за православную веру, за самодержавного Царя, за великую единую Россию.

Он громит революцию, громит интеллигентов — изменников родного народа.

Он ополчается против морального и материального засилия евреев, считает их злейшими врагами Христа, сеятелями всяческих смут и нестроений и кровопийцами народными.

Он пылок, невоздержан, обличает богатых, влиятельных, „уважаемых“ граждан, суровым словом своим бичует и народ».

В ответ на подобные доводы М. О. Меньшиков отмечал, что ведь и Пугачев с Разиным стояли за православие и самодержавие.

Три программные статьи о. Илиодора

В «Вече» о. Илиодор дебютировал в том самом октябре 1906 г., когда, тяжело больной, отошел от «Почаевских известий». Тогда у него достало времени для написания не только статьи в ярославский «Русский народ», но и ответа на нападки «Церковного вестника». Этот-то ответ и напечатало «Вече». Редакция тогда еще так плохо знала о. Илиодора, что ошибочно назвала его архимандритом, однако не удержалась от выражения своего восторга по поводу деятельности почаевских иноков, благодаря которым «скоро вся Волынь будет представлять единый могучий „Союз русского народа“».

В эмоциональной статье под характерным заголовком «Моя отповедь слепым книжникам и лицемерам» о. Илиодор устроил «писакам „Церковного вестника“» форменный разнос. Священник именовал их «зажиревшими мракобесами», не имеющими «ни любви к Родине, ни ревности о благе Церкви Православной, ни сострадания к народу своему», и грозил им казнью и народным гневом.

Затем «Вече» одну за другой опубликовало три программные статьи о. Илиодора — «Когда же конец?», «Видение монаха» и «Плач на погибель дорогого Отечества». Касаясь в мемуарах своей публицистической деятельности, Сергей Труфанов из множества статей вспоминает эти три с прибавлением еще одной («Моим высоким судьям»). Поэтому именно их следует считать программными. Да они и сами за себя говорят, значительно выделяясь из общей массы. Эти три блестящие сочинения — вершина его публицистического творчества. По-видимому, они были написаны за зиму 1906–1907 гг. Возможно, материалом для них послужили устные проповеди, произносившиеся у почаевской колокольни: биограф замечает, что в то время о. Илиодор «издавал свои речи».

Статья «Когда же конец?» была позже продублирована в «Почаевских известиях». Ввиду ее длины пришлось выделить отдельный номер, даже немного увеличив его формат.

Не считая предисловия, посвященного недоразумениям между правительством и «Союзом русского народа», статья представляет собой проект прошения, которое могла бы подать Императору гипотетическая монархическая депутация. Это эмоциональный призыв четко определить свое отношение к идеям, проповедуемым Союзом:

«Государь!

Скажи нам, Твоим детям, изнывающим и страждущим, кто мы для Тебя: враги Твои или друзья?».

А так как Император, безусловно, должен быть монархистом и консерватором, то ему следует вести соответствующую политику во всех направлениях — в церковном, инородческом, рабочем и других вопросах. Изложив со множеством восклицательных знаков подробности, о. Илиодор заключил свое обращение к Государю просьбой санкционировать народный самосуд над революционерами и либералами:

«Прежде повели, Великий Самодержец, поместному Церковному Собору, Тобою созываемому, проклясть всю эту нечистоту, а черным миллионам повели, Государь, убрать ее, куда следует…

Вот она, уже идет тесно сомкнутыми рядами верноподданная Тебе черная рать; вот уже раздаются звуки бубнов и литавр!.. Показались метла с собачьей головой Ивана Грозного, копье Ермака, меч Пожарского! Скажи, Царь, скажи свое властное слово, и Илья Муромец привезет к Тебе соловья-разбойника, а Георгий Победоносец тяжелым копьем с крестом насмерть пронзит проклятую революционную гидру!

Заботник наш!

Идет Святая православная Русь спасать своего Государя, Церковь и Родину!

Мы кончили, Царь! Повели, если угодно Тебе, казнить нас или миловать и счастьем дарить».

Таким образом, «конец», вынесенный в заголовок статьи, — это конец смуты или, в широком смысле, европеизации России. Настанет «конец» тогда, когда верховная власть даст ответ на эту петицию, которую еще предстоит подать.

Впоследствии, вспоминая свою знаменитую статью, Сергей Труфанов делал акцент на аграрном вопросе. Самой темой будто бы заинтересовался после беседы с солдатами в манеже Драгунского полка в Старом Петергофе и через неделю опубликовал свое «открытое письмо царю». Но, по-видимому, та беседа состоялась лишь весной 1907 г. Далее анахронизмы продолжаются: со ссылкой на Дубровина следует рассказ о совете членов императорской фамилии, где обсуждалась судьба удельных земель. Однако дневник Николая II датирует это совещание 30.VII.1906. Сама передача удельных земель Крестьянскому банку состоялась осенью 1906 г. Статья же о. Илиодора была написана позже.

«Видение монаха» — ключевое произведение для понимания всей политической деятельности о. Илиодора и, главное, его взгляда на собственную роль в судьбе России. Вдохновлялся автор, несомненно, Апокалипсисом. Подобно Иоанну Богослову, некий монах, в котором сразу угадывается сам о. Илиодор, сподобляется пророческого видения. Оно аллегорически изображает современное автору политическое положение, а также предстоящее сражение правого лагеря с левым и торжество черносотенцев. Сон, привидевшийся главному герою, переполнен яркими образами: оторванный край царской порфиры, народная кровь, сочащаяся со страниц левых газет, источающие смрад кадильницы и поломанные посохи в руках святителей-либералов…

Изображение левого лагеря с его трофеями невольно наводит на мысль, что о. Илиодор описывает грядущую Советскую власть: «на помосте в луже крови лежало в облачениях несколько священников; над ними была сделана одна общая надпись: „вот, как мы поступаем с попами, осмеливающимися в то время, когда мы кричим `долой Самодержавие`, у Престола какого-то Бога молиться за Самодержавных Императоров“. Далее следовали люди, которые в руках держали широкие чугунные плиты; на плитах было красными буквами написано: „на этих плитах мы жарили черносотенцев“. За этими следовали другие; эти держали иконы Спасителя, Божией Матери, святых угодников, церковные сосуды и другие священные вещи, но все это было осквернено; на всем лежала печать грубого кощунственного поругания; люди, которые держали эти вещи, были звероподобны; показывали свои большие зубы и как-то неистово кричали и, злорадно кивая в сторону черной сотни, говорили: „вот как мы разделываемся с вашими досками, святыми мощами, а вы еще толкуете о каком-то Боге, о каком-то небесном Правосудии; суеверы вы, темный народ!“». Но он не прозревал будущее, а описывал настоящее, увы, мрачное.

Над левым лагерем о. Илиодор поместил того, кого считал подлинным вдохновителем революции: «Монах … заплакал горько и возвел глаза к небу, но вместо неба он увидел… сатану». Но увидел и небесный престол, поддерживаемый, наравне с ангелами, душами людей, убитых революционерами. Седящего на престоле о. Илиодор описать не дерзнул, но зато передал свой воображаемый диалог с раздавшимся оттуда Голосом:

— Монах, служитель Мой, что же ты ничего не говоришь этим народам?

— Что же я скажу им, Господи?

— Вам даны законы Неба, и разве ты не знаешь, что говорить стоящим по правую и по левую сторону?

— Знаю, Господи, знаю, только я не смею сказать людям грозное слово, ибо сам человек грешен.

— Ты не свое слово будешь говорить, а Мое; я знал твое недостоинство, но избрал тебя сосудом Своим, чтобы ты не возгордился и чтобы чрез твою немощь явилась Моя Сила; Я дал тебе право вязать и решать [так в тексте]; поэтому не убойся ничего и сделай то, что ты должен исполнить!

— Исполню, Господи, исполню! Не смею ослушаться слов Твоих.

Покорный этому повелению, монах изрекает свой суд над обоими лагерями: левым — проклятие, правым — благословение. Затем призывает черную сотню выступить в последний бой за веру, Царя и права русского народа. Однако этому призыву монархисты следуют не ранее, чем является долгожданный гонец из северной столицы: как уже говорилось, о. Илиодор всегда ставил народное выступление в зависимость от царской воли.

Собственно битвы нет: «Вдруг рассеклось пространство небесное, и на облаках явилась Матерь Божия с омофором. По правую сторону ея находился Св. Георгий Победоносец. Он копьем поразил сатану, а поклонники последнего, видя гибель своего отца, начали в отчаянии избивать друг друга. Черной сотне не пришлось даже употребить в дело меча».

Торжествуя, монархисты направляются в столицу ко дворцу, причем упомянуто, что он находится на берегу реки, а на противоположном берегу похоронены предки царствующего Императора. Очевидно, подразумевается Зимний дворец. Дело в том, что о. Илиодор был недоволен удалением русских монархов из их городской резиденции, видя в этом факте признак средостения, разделяющего царя и народ. Соответственно, в день идиллического торжества монархических идей самодержцу следовало вернуться в Зимний дворец. Странно только, что не в московский кремль.

Следует длинный диалог между Царем и народом в лице его депутата. Это, конечно, сам монах? Нет, тут о. Илиодор предпочел смириться и передать эту роль глубоко почитаемому им о. Иоанну Кронштадтскому. Он-то и дает Царю подробный отчет обо всем произошедшем. Между прочим, выясняется, что после победы над врагом у черной сотни ноги в крови, а руки чисты и белы, как снег. В конце концов водворяется порядок, воздаются почести павшим, и остается только найти монаха, чтобы рассказать ему о победе.

Однако его уже нет, и люди находят лишь его послание, начертанное на земле: «не ищите меня, молитесь за меня, я хотел уйти на Старо-Афонскую Гору, чтобы там молиться за вас и за ваше обновленное Отечество, но Господь судил иначе: тело мое, истерзанное страданиями, не перенесло радости, когда вы, победители, шли в Северную Столицу, и сделалось неспособным носить сильный дух: я умер, не ищите моей могилы: она никому не известна: хоронили меня дикие звери».

В целом вся эта красивая художественная аллегория изображает мировоззрение черносотенцев довольно достоверно и наглядно. Точно выписана любезная сердцу о. Илиодора картина народного возмездия, начинающегося по сигналу из столицы и марающего у воинов ноги, но не руки. Любопытна фигура монаха, выходящего на свою проповедь по указанию свыше, как ветхозаветные пророки. Вот, значит, кем себя ощущал автор! А слова о монахе, увидевшем вместо неба сатану, прямо просятся стать девизом к биографии о. Илиодора! Удивительно и очень похвально, что он не отважился приписать себе роль оратора от народа. Еще удивительнее финал аллегории. О. Илиодора можно представить себе где угодно, только не на Афоне. Да и уходить туда из древнего и высокодуховного Почаева — это искать добра от добра. По-видимому, автор всего лишь попытался придать своему автобиографическому сочинению житийные черты: сюжет с начертанным на земле посмертным письмом перекликается с финалом жития прп. Марии Египетской.

В мемуарах Сергей Труфанов из всей статьи вспоминает только диалог монаха и притворных черносотенцев, которые, охваченные стыдом, покидают правый лагерь. Действительно, это один из ключевых эпизодов всего памфлета. Кроме того, мемуарист уверяет, что за это сочинение получил прозвище «Павший герой».

Третья программная статья о. Илиодора — «Плач на погибель дорогого Отечества» — начинается парафразом книги пророка Исаии (62:1–2,4): «Не умолкну ради тебя, Церковь Христова, и ради Святой России не успокоюсь, доколе не взойдет над всем правда твоя и счастье твое, как горящий светильник. И увидят народы правду твою и все цари — славу твою. И не будут уже более называть тебя „оставленной“ и землю твою „пустыней“ — обиталищем диких народов. Лучше я умру, чем не стану говорить то, что буду говорить сейчас. Какими же словами я буду изливать скорбь свою? Какими слезами я начну оплакивать падение Великой Державы?».

После этого вступления автор резко меняет литературный стиль и начинает подражать древнерусским сказителям: «Матушка моя родимая, Святая Русь! Что с тобою сталось, подеялось?! Знал я тебя двести лет тому назад, знал могучею, знал красивою. На главе твоей сиял убор родной; на груди и могучих плечах твоих красовались ожерелья коралловые, изумрудные; на руках твоих блистало золото самородное, подпоясана ты была поясом с бриллиантами; одета ты была в русский сарафан, на ногах твоих красовались туфли, золотом шитые…». Следует идеализированное описание благочестивой русской старины.

Однако затем являются некие «самозванные благодетели», пытающиеся переделать святую Русь «на иностранный лад». Она же умоляет: «ох, зачем вы меня набеливаете, нарумяниваете мою красу самородную, связываете по рукам, по ногам мою волю-волюшку, стягиваете вы могучие мои плечи в немецкий тесный кафтан. Связываете, стягиваете, да и принуждаете: ходить по полю, да не по паханному, работать сохой неприлаженною, похмеляться во чужом пиру, жить чужим умом, чужим обычаем, чужой верой, чужой совестью. О, не хольте меня, вы, отцы, вы, благодетели! Не лелейте меня вы незваные, вы непрошеные, вы дозорщики, вы надсмотрщики, попечители, строители, да учители! Меня давит, томит ваш тесный кафтан, меня душат ваши путы чужеземные. Как не откормишь коня сухопарого, не утешишь дитяти без матери, так не быть мне похожей на заморский лад, не щеголять красою немецкою, не заслужить мне у Бога милости не своей душой». Однако враги остаются глухи к этой блестяще изложенной о. Илиодором мольбе, и Русь теряет былые красоту, мощь и свободу.

Описывая современное положение отечества, потерявшего свою самобытность, автор постепенно сбивается со стихотворного размера и переходит к более привычному для себя жанру обличительного памфлета. Наконец, высказав свои претензии к монарху, чиновникам-инородцам, министрам, архиереям, иереям и монахам, о. Илиодор заканчивает в прежнем слезном тоне:

«Так вот какова ты стала, моя матушка родимая, Святая Русь! Еще бы оплакивал я твое падение, унижение, да мочи нет. Исстрадалась моя душа, истерзалось мое сердце, тебе преданное. Не отойду я от тебя, матушка, буду лежать ниц у ног твоих и орошать их своими слезами горькими. Если враги заставят тебя пойти в могилу темную, то я и все дети верные пойдут туда же за тобой… Лучше нам умереть, чем переживать среди врагов твоих погибель твою, кончину скорбную!».

Эта статья, пожалуй, лучшая из трех, раскрыла в о. Илиодоре, помимо публицистического, еще и литературное дарование. Старую славянофильскую теорию он сумел изложить на новый лад, коснувшись сердца читателя.

В воспоминаниях Сергей Труфанов объясняет создание этой статьи дошедшим до него известием: якобы Столыпин попросил помещиков распространять среди крестьян патриотические воззвания, пообещав в случае неуспеха агитации применить силу. Действительно, «Плач» упоминает об этом событии и обличает за него министра. Но главная тема статьи — вовсе не деятельность Столыпина.

Таким образом, вспоминая свои памфлеты, бывший священник пытается свести их к борьбе с отдельными личностями — с царем, с монархистами-корыстолюбцами, с главой правительства. Как глубоки статьи о. Илиодора по сравнению с этими примитивными объяснениями! Как плохо Сергей Труфанов понимает о. Илиодора…

Редактор «Веча» Оловенников сразу полюбил «пламенного и бурного Илиодора» и поддерживал его, как только мог. Страницы газеты были всегда к его услугам. За февраль 1907 г. «Вече» напечатало целых 10 статей о. Илиодора, в том числе 8 передовых. Весной священник, занятый большой политикой, отошел от литературной работы, но зато пользовался «Вечем» для полемики со своими оппонентами. Попытка вернуться на страницы газеты была сделана в июле. Наконец, в октябре были напечатаны две старые заметки о. Илиодора, ранее затерянные редакцией.

«Его пламенные статьи, написанные не чернилами, а кровавыми слезами патриота гибнущей и поруганной родины, разбудили усыпленное русское чувство, отрезвили опьяненных революционным психозом, — вспоминал С. Горский. — … Какое впечатление производили статьи никому не ведомого дотоле монаха Илиодора, это многие, в том числе и пишущий эти строки, имели случай наблюдать не раз. Случалось, что люди, весьма освободительно настроенные, читая случайно попавшуюся им статью монаха Илиодора, не могли скрыть своих слез, — слез просыпающейся русской совести!».

Мгновенно оценив сочинения почаевского инока, петербургские монархисты решили сделать эти талантливые вещицы достоянием всей России. Статьи «Когда же конец?» и «Видение монаха» были изданы отдельными брошюрами. 28.II первая из них раздавалась в Петербурге «на улицах, по трактирам и чайным», а в провинцию была разослана приложением к «Русскому знамени», «целыми тюками». Контора «Веча» вела розничную и оптовую продажу обеих брошюр, призывая распространять их в народе. Тысяча экземпляров первой из них стоила 12 руб., второй — 15.

Весной напечатали и портреты о. Илиодора кабинетного размера. Их тоже можно было приобрести у «Веча» как в розницу, так и оптом. Сотня портретов стоила 14 руб. О целях оптовой продажи газета умалчивала. То ли предполагалось, что некрасовский мужик понесет с базара о. Илиодора вместе с Белинским и Гоголем, то ли благонамеренный патриот должен был выписывать сотни портретов лично для себя, чтобы лицезреть знаменитого проповедника на каждой стене!

Но нашлись у творчества о. Илиодора и критики, в противоположных политических лагерях.

Монархисты укоряли его за призывы к самосуду. «…помилуйте, отец Илиодор! — говорили „истинные сыны Родины“. — Ведь вы призываете к восстанию; вы можете повредить этим и себе и Союзу! Ведь еще время не пришло защищать святыни кровью! Будем понемногу трудиться! воспитаем новое поколение в русском духе!». Священник ответил статьей с характерным заголовком «Я призываю народ не к восстанию, а к защите святынь!»: «Неужели же не пришло время этого восстания? Пришло, пришло! И не один раз пришло, а двадцать раз пришло».

Через несколько дней, когда та же претензия прозвучала в Синоде, к дискуссии присоединился Г. Бутми. Различая самосуд и самозащиту, он отметил, что ввиду очевидного попустительства властей революции остается народу только брать дело в свои руки. В современной России «народная самозащита является крайней необходимостью и, если вы ее выгоните в дверь, то она вернется в окно, но уже в образе грозного народного самосуда».

Еще один упрек, высказанный о. Илиодору его единомышленниками, касался резкости его выражений, неуместной в устах духовного лица. Но священник и тут не смутился: «Да будет ведомо всем! Я и впредь всегда буду называть так негодных изменников и предателей родного Отечества!». Эту статью даже перепечатало «Русское знамя», отметив присущую ее автору откровенность.

Если недовольны были многие друзья, то что говорить о врагах? Некая «группа христиан» написала о. Илиодору, укоряя его за погружение в явно немонашеское дело и отступление от евангельских идеалов: «Вы — Христов слуга. Но христианство ли ваша проповедь?». Напрасно анонимные корреспонденты перенесли вопрос на эту почву в споре с выпускником духовной академии! О. Илиодор ответил пространным обоснованием смертной казни, антисемитизма, национализма и монархизма с христианских позиций, а под конец дал волю своему раздражению:

«Эй, аспиды проклятые, пресловутые человеколюбцы, гадкие космополиты, отзовитесь! Что вы на это скажете! На виселицу нужно вас негодяев втянуть, языки поотрезать, чтобы вы не могли развращать Православный народ! Дождетесь вы этого, дождетесь непременно! Народ уже проснулся, он вашей кровью напишет законы о жидовском равноправии! Подлецы вы, негодяи! Вы ненавидите русский народ! Вам нужны только его трупы, чтобы из этих трупов сделать лестницу, склеить ее народной кровью и добраться до… священного Царского Престола. Пока не поздно, покайтесь, стервецы! Гроза идет! Гнев народный начинает бушевать! На Волыни образовалась стотысячная армия против вас, проклятых безбожников, человеконенавистников. Я сам с Святым Крестом поведу эту рать против вас, если вы не покаетесь и будете, поддерживаемые министрами, по-прежнему поносить народные святыни, издеваться над многострадальным родным моим Русским народом! Или кайтесь, или убирайтесь вместе с жидами и зловредными инородцами из нашего дорогого Отечества!..».

Завершая статью, нищий монах не смог скрыть своей досады от мелкого обстоятельства, понятного только беднякам: «Письмо подлецов подписано так: „Группа христиан“. Лучше было бы написать правду: „группа жидов“; или лучше всего: „группа разбойников-грабителей“, так как они прислали мне письмо без марки и ограбили меня на четырнадцать копеек!».

Через несколько дней сочинения почаевского инока удостоил благосклонным вниманием сам Проппер. Противопоставляя о. Илиодора знаменитому левому священнику о. Григорию Петрову, «Биржевые ведомости» предполагали в первом из них душевную болезнь, удивляясь, что «благопопечительное синодальное начальство не хочет призреть явно страждущего монаха». В свою очередь, о. Илиодор, уже вошедший во вкус газетной полемики, ответил, что «до глубины души тронут искренней любовью и теплым участием» «Биржевых ведомостей», что замечает в статье самого Проппера признаки «бешенства», грозящего перерасти в «беснование постоянное», и потому спешит успокоить «уважаемого приятеля»:

«Дело в том, что я уже обеспечен медицинской помощью в случае ее необходимости.

Я, по приезде в Петербург, остановился на квартире у доктора Александра Ивановича Дубровина».

Далее о. Илиодор без какого-либо перехода пускается в свои обычные брань и угрозы, обрушивая их на голову Проппера:

«…во избежание всяких неприятностей вплоть до печальной необходимости качаться на перекладине двух столбов, когда святая народная русская кровь смоет „жидовскую скверну“ с государственного организма, советую ему немедленно прекратить в своей грязной, подлой, мерзкой, лживой газетке смеяться над нашей Православной Верой, издеваться над самым истинным народным чувством, чувством религиозным, поносить народные, русские вековые святыни!

Пусть Проппер намотает себе на ус и запомнит раз навсегда, что каждая его подлая вылазка против Русского Православного Народа, против его святых верований и убеждений есть лишнее полено дров, брошенное в зажженный уже и пылающий костер народного гнева, гнева великого, святого, славного, небесного! Огненное пламя этого гнева не пощадит никого, когда настанет время, — сожжет всех ругателей Истины, Русского многострадального народа; вместе с другими нечестивцами оно сожжет и жида Проппера со всей его злой сворой лающих босяков-сотрудников!».

Но, чтобы вернее доставить это полено по назначению, о. Илиодор перенес дело на религиозную почву. Оскорбили не только самого инока, но и лавру: Проппер мимоходом назвал ее «захолустной». Это позволило о. Илиодору закончить статью очередным призывом к самосуду: «Проснитесь, Русские люди, и присоединитесь ко мне! Я, пастырь Церкви, зову вас исполнить свой долг пред Святой Православной Верой и Церковью Христовой! Откликнитесь! Довольно спать! Соединимся и положим конец проклятому издевательству над нашими святынями! Положим, хотя бы для этого пришлось смешать свою святую и мученическую кровь с кровью животных „нахальных безбожников“!».

Очевидно, о. Илиодор был совершенно не способен терпеть нападки, и они быстро выводили его из себя. Кроме того, следует отметить, что упреки, сделанные даже друзьями, не рождали в нем никаких сомнений по поводу правильности выбранного пути.

Почаев (1907)

Обострение с начала 1907 г.

С началом 1907 г. о. Илиодор вернулся в «Почаевские известия», вследствие чего у них началось обострение. Жестокость, ругань и призывы к самосуду превысили всякие допустимые пределы:

«Русский богатырь, встань и заткни онучей рот своим пришельцам, чтоб они не оскорбляли тебя, не поносили всего того, что свято и дорого для тебя».

«Твердо и уверенно идите вперед и вперед и давите жида, этого вонючего клопа».

Из номера в номер печаталась «дедушкина притча», явно илиодоровская: тут и «жиды вонючие», и интеллигенты-«подлецы», которые «учатся на наши пятаки трудовые».

Однако прибывший в лавру 17.I преосвященный Антоний особой резолюцией запретил редакции «руготню и угрозы». Газета поневоле покорилась, а сам о. Илиодор демонстративно, за своей подписью, напечатал почти приличную статью, разъясняющую крестьянам-союзникам их права. Почти — потому что одним из таких прав числилось право «гнать жида с своего двора по-русски, в шею и по морде». Крестьяне призывались к мирной борьбе — «без насилий, без угроз, без обиды, одним словом по-Божьи». Особо оговаривалась необходимость мира с помещиками: «они вам за ваш труд дают кусок хлеба». Словом, толковая статья, в интересах как правительства, так и Союза. По-видимому, именно в подобной пропаганде преосв. Антоний видел задачу «Почаевских известий».

Возможно, эта статья была экзаменом для о. Илиодора перед его повышением: сразу после нее он был назначен единоличным редактором «Почаевского листка» и «Почаевских известий». О. Виталий остался лишь цензором.

Повышение о. Илиодора показывает, что в целом направление его работы было преосв. Антонию по душе. В те дни он относился к молодому священнику сочувственно и защищал его перед Синодом и отчасти даже перед столичным корреспондентом, явившимся спросить, почему владыка допускает печатание человеконенавистнических статей в «Почаевских известиях». Преосвященный поразил собеседника-либерала его же оружием: «Ведь теперь свобода слова».

Карьера о. Илиодора наконец готова была взметнуться вверх, но снова вмешались неожиданные обстоятельства.

Угрозы взорвать Лавру

Стоило о. Илиодору опубликовать свой экзамен, как редакция получила письмо, которое от лица «народа православного» пригрозило ей террористическим актом:

«Ваши дела не доведут вас до добра, а напротив растерзают в пух и прах. А потому во избежание этого мы предлагаем вам немедленно уничтожить вашу редакцию с редакторами, иначе мы ее уничтожим бомбами, теперь столько бомб есть, что и перечесть невозможно. Имеете еще месяца 2 — больше вам времени не дадим, и кроме того требуем, чтобы вы опубликовали в листках, что редакция Почаевской лавры закрывается и переписок никаких не будет производиться.

Если не будет опубликовано, то будет взорвана Лавра в 3 ч. ночи».

Слухи о покушении евреев на Почаевскую лавру вообще и на редакцию «Почаевских известий» в частности ходили еще в августе-сентябре 1906 г… Угрожающие письма тоже были нередки — грозили, например, уничтожить лаврские святыни. Нынешнее безграмотное письмо походило на злую шутку, не имевшую под собой никакой реальной почвы. Будь о. Виталий в лавре, он бы сумел успокоить своего юного друга, но именно в те дни новоявленный цензор находился в Житомире, вероятно, занятый хлопотами предвыборной кампании. Предоставленный сам себе о. Илиодор ответил зложелателям на страницах газеты со всей мощью своего темперамента:

«Давно уже ждем с бомбами вас, подлые и вонючие жиды, неверные поляки-изуверы и проклятые русские безбожники-изменники! Идите, разрушайте святую Лавру, бросайте бомбы в св. мощи и чудотворные иконы! Убивайте нас, монахов, обличающих вашу подлость и измену: мы готовы пострадать за Веру, Царя и за счастье многострадального народа русского. Только ведайте, адские граждане, служители сатаны, поклонники антихриста, что звук от первой взорвавшейся бомбы разнесется не только по всей Волыни, но и по всей православной России. Он созовет верных сынов дорогой родины и Православной Церкви; он поднимет их на защиту своих вековых святынь… И… тогда конец вам, конец позорный. На горе Почаевской и около нее находится обильный вековыми деревьями лес; на этих деревьях вы, подлецы, будете качаться в назидание вашему проклятому и нечестивому потомству и во свидетельство последующим православным русским людям о том, как их предки защищали свою православную Веру.

Так идите же, аспиды, в злой час! Готовы встретить вас и днем и ночью!

А вы, православные, возлюбленные дети наши, готовьтесь к смертному бою за осмеянную и поруганную безбожниками Веру Христову!».

Меча громы и молнии в безбожников, якобы осмелившихся задумать покушение на святую обитель, о. Илиодор не задумывался о том, насколько чисто политические крайности его самого провоцируют подобные угрозы. Его откровенно вызывающее поведение не могло не вызывать неприязни определенных кругов, а эта неприязнь автоматически переносилась на весь монастырь, поскольку, как уже говорилось, на простодушный взгляд местного населения лавра, Союз и «Почаевские известия» были одним целым. Если бы дело действительно дошло до покушения, то о. Илиодору следовало бы в первую очередь пенять на себя и свою легкомысленную болтовню. Но искать собственную вину в событиях он не умел.

В Петербурге скандальная статья вызвала гнев. «Глубокое уважение к тем примерам Вашей доброты и справедливости, которых я лично был свидетелем, побуждают меня переслать Вам прилагаемый номер „Почаевских известий“, — писал П. П. Извольский преосвященному Волынскому Антонию. — Верю, что вы осудите слова и выражения, которым не место в этом издании … и которые не подкрепляют, а умаляют силу убеждения».

Открыл ли Извольский глаза своему адресату? В рапорте Св. Синоду владыка утверждал, что о. Илиодор действует за его спиной: «Мне почему-то не присылали ни одного номера „Известий“ со времени моего выезда из Лавры 24 января и о неразумных выходках редактора мне приходится узнавать от начальника губернии». Но ответ «аспидам» был напечатан 22.I, следовательно, в бытность преосвященного в лавре. Возможно, владыка сочувствовал и этому воззванию о. Илиодора.

Отвечая Извольскому, преосвященный, ранее обещавший ему, «что „П. Известия“ перестали дурить», пояснил: «Недельное отсутствие о. Виталия из Лавры дало возможность о. Илиодору опять написать нелепости. Я объявил ему строгий выговор, обещал при новой бестактности устранить его от издания вовсе; все это прописал в резолюции, но конечно впечатления этим не сгладишь». Выговор был объявлен 12.II, но к тому времени о. Илиодор уже выкинул новую штуку, превзошедшую все его предыдущие выходки.

Новое обострение: протокол казни гр. Витте

По-видимому, волнение от угроз обострило его душевную болезнь. Это чувствуется по возобновлению потока жестокости и ругательств в «Почаевских известиях». Но гораздо хуже была статья о. Илиодора, опубликованная вскоре «Вечем». В ней он призывает союзников перейти от слова к делу — в сущности, к террору.

Эта страшная статья родилась под впечатлением известия о покушении на гр. С. Ю. Витте, которое газеты приписывали черносотенцам, как и произошедшее годом ранее убийство Герценштейна. «Если только это правда, — писал о. Илиодор, — то я осуждаю и отрекаюсь от убийц вонючего жида и лиц, намеревавшихся убить подлого судейского прихвостня. Такое поведение черной сотни будет пошло, подло, а поэтому и недостойно ее».

По мнению о. Илиодора, «изверг» и «аспид» Витте подлежал только публичной казни, на которой следовало настоять черносотенцам. Автор набросал и протокол этого знаменательного действа: «Непременно нужно повесить этого изменника; нужно повесить при такой обстановке: на Красной площади в Москве построить нужно высокую виселицу из осины; ударить в набат на колокольне Ивана Великого; собрать весь Православный народ; около виселицы поставить всех министров; тогда привести великого преступника на место казни; привести, как следовало бы, не в ермолке и лапсердаке, а во всех орденах и графской короне; это нужно сделать для того, чтобы показать министрам и высшим сановникам, что от виселицы никто за измену и предательство не может убежать. Потом архиереям или священникам благословить палача на святое патриотическое дело, а он после того должен вздернуть графа на перекладину двух столбов. И все это должно устроить среди бела дня, а не тогда, когда казнят обыкновенных злодеев, о которых пишут в газетах: „на рассвете был повешен такой-то!“. Имущество великого злодея должно быть отобрано в казну Государеву».

Далее, рассуждая о политических убийствах, о. Илиодор обосновывает необходимость правого террора: «Правительство казнит преступников, убийц и грабителей. Так почему же православным патриотам не предавать смерти безбожников и развратников, осмеливающихся нагло осквернять народные святыни». Это будет не убийство, а казнь, и она должна совершаться открыто. «И подвижники-палачи не должны скрываться. Пусть их судят судьи, изменившие своему народу и своей Вере, но все Русские люди будут считать их мучениками, подвижниками-палачами».

Статья заканчивалась, пожалуй, самым ярким из илиодоровских призывов к народному самосуду: «Так выступайте же, черные миллионы, на подвиг! Я, иеромонах Илиодор, благословляю вас на святое великое дело освобождения Родины дорогой от проклятых Богом и осужденных людьми безбожников, грабителей, кощунников, бомбометателей, подстрекателей, газетных лгунов и клеветников!».

Таким образом, о. Илиодор своей властью пытался санкционировать самосуд над революционерами. Как писала сотрудница «Нового времени» С. И. Смирнова, «это было настоящее благословение мечей».

Что до неповешенного гр. Витте, то он, усматривая, очевидно, связь между покушением на себя и статьей о своей казни, выразил желание видеть у себя дома о. Илиодора. Однако встреча не состоялась.

Увольнение от редакторства (14.II)

«Благословение мечей», напечатанное не в маленькой провинциальной газетке, а в солидном «Вече», переполнило чашу терпения обер-прокурора. «Долгом считаю сообщить Вашему Высокопреосвященству, — писал он преосвященному Антонию, — что последние статьи иеромонаха Илиодора, в особенности же помещенная в № 13-м газеты были написаны в столь крайних выражениях, содержат в себе столь жестокие мысли, что Святейший Синод, только что утвердивший правила о литературной деятельности церковных должностных лиц, не мог отнестись к ним безразлично и должен был признать печатание таких статей делом прискорбным, несоответствующим достоинству Православной Церкви».

13-й номер — это статья в «Вече». В синодальном решении вместе с ней цитируется также статья о покушении на взрыв Почаевской лавры. Таким образом, редакторскую деятельность о. Илиодора погубили именно эти два сочинения, поднимающие народ на бунт. Следует это подчеркнуть, поскольку потом Сергей Труфанов утверждал, будто бы пострадал за упрек Столыпину в «Плаче на погибель дорогого отечества». По горячим следам о. Илиодор называл причиной отрешения от должности статью о взрыве лавры, что тоже не совсем справедливо. Наоборот, широкая публика, не читавшая «Почаевские известия», акцент делала на заметке из «Веча». «Долго смотрели сквозь пальцы на черносотенную проповедь и сумасбродные выходки Илиодора, — писала „Биржевка“, — но чаша синодского терпения лопнула, особенно после нарисованной им картины публичной казни видного государственного деятеля — С. Ю. Витте, являющегося бельмом на глазу у вдохновителя психически ненормального иеромонаха»

Итак, 14.II Святейший Синод, по предложению обер-прокурора, предоставил преосвященному Антонию уволить иеромонаха Илиодора от должности редактора обоих изданий — «Почаевского листка» и «Почаевских известий» и назначить наказание соответственно правилам 18–25 ноября 1906 г. об отношениях церковной власти к литературной деятельности церковных должностных лиц.

Сообщая владыке об определении Синода, Извольский пояснил, «что оно вызвано теми крайностями и излишествами печатного слова, которые только вредят силе и влиянию убежденного проповедника, и отнюдь не затрагивают святых чувств верности Церкви и любви к родине, на страже которых стоит молодой иеромонах».

Владыка счел наказание чрезмерным как с формальной, так и с идеологической стороны. Правила 1906 г., на которые сослался Св. Синод, предписывали менее строгие меры (п. «а», «б», «в» § 6): за статьи в чужом «Вече» — увещание, за направление собственных «Почаевских известий» — увещание и последующий запрет на редакторство в случае нового проступка, с правом дать объяснение или апеллировать к высшей инстанции, т. е. Синоду (§ 7). Иными словами, самая скандальная заметка — о казни гр. Витте — ничем существенным редактору «Известий» не грозила как напечатанная на стороне. А за статьи в «Известиях» наказания должны были следовать по нарастающей. О. Илиодора же постигли одновременно две кары с разных сторон — выговор от архиерея 12.II и отрешение Св. Синодом от должности 14.II. Таким образом, нарушены не только правила 1906 г., но и библейский принцип «да не отмстиши дважды на единем» (Ср. Наум.1:9).

Преосвященный был возмущен и тем, что патриот о. Илиодор наказан гораздо строже, чем церковные должностные лица противоположного политического толка: они «всецело посвятили себя в продолжение последних двух лет распространению противорелигиозных и революционных идей среди духовного юношества и духовенства и совершенно безнаказанно и беспрепятственно развращают тех, чьему духовному созиданию они обязаны служить по своему званию руководителей духовной школы, преподавателей закона Божия и нередко носителей священного сана».

Ходатайствуя перед Св. Синодом об освобождении о. Илиодора от дальнейшей ответственности, владыка дал очень точную характеристику своего подопечного: «Что касается до суждения об иером. Илиодоре, то сей пылкий и очень болезненный юноша 26 лет, совершенно бесхитростный и искренний, но аффектированный патриот, имеет самые благие намерения по отношению к церкви и отечеству, но не умеет их осуществлять с достаточной сдержанностью и завещанной в Евангелии негневливостью». Для газеты он казался «полезным в остальном сотрудником», однако «не имеющим собственного чувства меры и доселе не желавшим никому повиноваться».

Исходя из всего сказанного, преосвященный предлагал следующее решение: ограничиться новым выговором от духовного собора Почаевской лавры и установить строгий контроль над «Почаевскими известиями». Если ранее в отсутствие цензора о. Илиодор печатал, что хотел, то теперь в подобных случаях следовало бы получить подпись наместника или уполномоченного им лица. И лишь после новых выходок уволить редактора.

Не дожидаясь ответа Св. Синода, преосвященный привел свой план в исполнение. Духовный собор лавры утвердил постановление, которое о. Илиодор иронически назвал своим «наградным листом»: это был свод всех жалоб светских властей и выговоров от архиерея за полугодовое пребывание священника в лавре. Включая в себя резолюцию Св. Синода, документ заканчивался предложением архиерея: «Вы предупреждаетесь, что дальнейшие отступления от показанных правил (Правила Святейшего Синода от 1906 года § 6, пункты: „а“, „б“, „в“) и непослушание повлечет запрещение Вам литературной работы». Иронизируя над «этой интересной бумагой», о. Илиодор даже не заметил, на какой риск пошел ради него преосвященный Антоний, пойдя наперекор своему начальству.

Выборы в I Думу

Не подозревая о сгустившихся над его головой новых тучах, о. Илиодор вместе с о. Виталием с головой ушел в предвыборную кампанию. Предстояло избрать депутатов от Волыни в Государственную думу II созыва.

Первые выборы, состоявшиеся в 1906 г. вышли, как и во всей Империи, бестолковыми. Темные крестьяне-выборщики были оглушены потоками агитации, лившимися со всех сторон. На житомирских выборах правое духовенство постаралось собрать всех избирателей из простонародья на одной квартире, чтобы изолировать от левых агитаторов и настроить на консервативный лад. Позднейшие жалобы, поданные в Думу на волынские выборы, уверяли, «что крестьян держали взаперти и с них сняли клятву». С другой стороны, левые всячески пытались противостоять попыткам изоляции крестьян: «выборщиков встречали еще на Бердичеве и старались их растянуть в разные концы города, не допускали собраться на одну квартиру, обещали по 50 руб. за измену». По уверениям «Почаевских известий», агитаторы радикального лагеря — прибывший из Киевской губ. С. Т. Таран, Теслюк и учитель семинарии Тиховский — «мучили народ трое суток подряд, так что некоторые крестьяне дошли до умопомрачения».

В Западном крае выборы осложнялись национальным вопросом. Представители каждой народности желали провести в Думу своих соплеменников. Шел торг. В Минске поляки откровенно заявили русским, предлагавшим соглашение, что не дадут им «нi еднего кшесла». Ошиблись только в том, что одно кресло русским все же следовало дать согласно закону. Остальными восемью представителями чисто русской губернии оказались 7 поляков и 1 еврей.

Дамоклов меч чисто инородческого представительства висел и над Волынью. Поэтому священники-выборщики предложили объединение по национальному признаку — союз крестьян и русских помещиков. Эти последние, однако, предпочитали признак классовый и решили вступить в союз с польскими помещиками, следствием чего стало следующее распределение мест: 3 русских помещика, 3 польских помещика, 3 еврея, 4 крестьянина и ни одного священника. В свою очередь, остальные две группы — евреи и крестьяне — тоже начали переговоры, причем крестьяне вели их лишь для отвода глаз. Маневр оказался действенным: русские помещики испугались и соединились с крестьянами. В итоге оказались избранными 2 русских помещика, 3 поляка, 7 крестьян и 1 священник. Русские гордились тем, что «ни одного еврея не пропустили».

После роспуска Государственной думы принцип «нi еднего кшесла» был провозглашен польским съездом в Варшаве как руководство для новых выборов уже по всему Западному краю. Перед консервативным лагерем вновь встала задача провести в Думу своих наперекор инородцам.

Выборы на Волыни

Несомненно, почаевский отдел «Союза русского народа» создавался с прицелом на будущие выборы. Еще в одном из пробных выпусков августа 1906 г. «Почаевские известия» писали: «Нужно будет выбрать в Думу хорошего, честного, богобоязненного человека, чтущего Царя Самодержавного. Когда будут союзы, тогда всем будет известно, кто посылается в Думу, так как один союз известит другой о посылаемом депутате».

Самыми естественными кандидатами от почаевского Союза были бы оба его отважных руководителя. Но монахи не имели избирательных прав. Дело в том, что выборы в Государственную думу Российской империи были основаны на цензовом начале: избирательные права имеют лица, владеющие некоторым имуществом в известном размере. Монах, давший обет нестяжания, никакого имущества не имел. Однако епископат и белое духовенство принимали деятельное участие в выборах, поскольку церковь имела земельные владения, которые закон приравнивал к частновладельческому цензу.

О.о. Виталию и Илиодору оставалась организация предвыборной кампании, чем они и занялись. В «Почаевских известиях» печатались разъяснения о порядке предстоящих выборов и их важности. В декабре-январе в Почаеве состоялось несколько собраний Союза, посвященных этой теме. Совещание 7–8 января 1907 г. началось с молебна, за которым была освящена сооруженная Союзом икона Покрова Божией Матери. Затем оба монаха поочередно обратились к крестьянам с просьбой выбрать в Думу хороших, честных людей. О. Илиодор прочел свое любимое патриотическое стихотворение «Русь идет!» и предложил трижды исполнить гимн. Таким образом, это собрание, как, вероятно, и прочие, носило агитационный, а не организационный характер. Не рассчитывая на помощь этих простых хлебопашцев, монахи лишь просили их серьезно отнестись к делу. Реальная же организационная работа была, вероятно, проделана не почаевским Союзом, а его городскими единомышленниками — например, житомирским «Русским союзом».

На первый этап волынских выборов (12.I), проходивший по волостным сходам, союзники, по-видимому, влияли только идеологически. Тут крестьяне выбирали из числа своих соседей и, при должном настрое, могли справиться самостоятельно. Но на следующем этапе начинались сложности. Уполномоченным от волостей предстояло (20.I) съехаться в уездные города и там, в непривычной городской обстановке, произвести выборы в своей среде, то есть из числа совершенно незнакомых лиц. Тут союзники пошли по пути, испытанному в прошлые выборы, — приготовить для приезжих квартиры. Выборщику оставалось лишь обратиться в местный собор или (в Кременце и Житомире) монастырь, чтобы узнать адрес. Кроме того, «Почаевские известия» объявили сбор сведений о лицах, избранных на первом этапе, а также о помещиках, чтобы легче было определить кандидатов.

Благодаря заготовленным квартирам крестьяне получили даровой постой, возможность заранее сговориться о кандидатах и вообще держаться в чужом городе вместе, однако теряли часть необходимой избирателю свободы. Трудно сказать, злоупотребляли ли союзники приобретенной над выборщиками властью. Напечатанное в «Известиях» описание кременецких выборов, присланное одним из участников, больше напоминает рассказ о паломничестве, с поучением викарного епископа Амвросия и посещением богослужений.

Двумя днями позже прошли уездные съезды землевладельцев. В отличие от предыдущих чисто крестьянских выборов, эти собрали представителей всех местных народностей — русских, поляков, евреев, чехов и немцев. Поэтому «Почаевские известия» призывали выборщиков-землевладельцев соединиться по национальному признаку. «Если русские все: крестьяне, священники, помещики не объединятся — их инородцы провалят». Русские объединялись, но и поляки, руководствовавшиеся постановлением варшавского съезда, не дремали. В итоге по всем уездам прошла, так сказать, русско-польская битва. Там поляки победят и откажутся предоставить хоть одно место коренному населению (Староконстантиновский уезд), там, наоборот, русские не пропустят ни одного поляка (Житомирский, Острожский, Кременецкий уезды). В итоге по Волыни одержал внушительную победу импровизированный русский союз: избранными оказались 72 крестьянина, 14 священников, 20 помещиков при 40 евреях, 25–30 поляках и горстке лояльных коренному населению чехов и немцев.

Предстоял последний этап выборов, который должен был пройти в Житомире 6.II и, наконец, определить 13 будущих членов Государственной думы от Волынской губернии. Оба лагеря начали готовиться заблаговременно. Союзники, по своему обыкновению, устроили в Житомире квартиру для выборщиков-крестьян и разослали им по почте приглашение. «Почаевские известия» напечатали для них же доходчивую инструкцию:

«…какое бы у вас неотложное дело ни было, все равно бросьте его и спешите, чтобы 3 февраля быть в Житомире.

Помогите в этом, просим вас, все русские люди. Если уполномоченный ваш замешкается, настанет время ехать, а он еще дома, вы прямо гоните его.

… Если у него нет средств, дайте ему на проезд, последнее дайте, в складчину соберите, а только пусть едет и дела общего не портит.

… Прямо, как приедете поездом, садитесь на трамвай и берите билетик до Богоявленского монастыря на Большой Бердической улице. Там вас будем ожидать».

Понимая, что на этой квартире крестьяне будут под полным контролем духовенства, левые всячески старались не допустить их туда. Некие «молодые панычи», в том числе бывший семинарист, проехали по выборщикам, убеждая их не собираться в монастыре, а то «отец Антоний» запрет их там и они ничего не будут знать. В противовес левые заготовили собственную квартиру — у присяжного поверенного Теслюка — и при своих агитационных поездках оставляли выборщикам ее адрес, призывая остановиться именно там.

На съезжавшихся со 2 по 4.II крестьян велась настоящая охота. Левые дежурили на всех подъездах к городу, отлавливая гостей. Главная засада была устроена, как и годом ранее, в Бердичеве. К первой же подъехавшей группе выборщиков подсел здесь «удалой поляк Свентковский» и уговаривал вместо монастыря идти к Теслюку.

Несмотря на все ухищрения, левым удалось заманить «на какую-то еврейскую квартиру» лишь одного из семидесяти крестьян, да и тот вскоре сбежал в монастырь, куда все прочие проследовали сразу с дороги. Очевидно, они так легко сориентировались в губернском городе не без посторонней помощи. «Почаевские известия» писали только о проводниках из своей среды, которых ранее прибывшие выслали на вокзал к новичкам, но гораздо достовернее выглядит замечание В. В. Шульгина, что крестьян встретили на вокзале «ласковые монахи».

Что происходило там, в Богоявленском монастыре? По общим отзывам, духовенство воздействовало на крестьян. Шульгин писал, что их поучали «уму-разуму» о.о. Виталий и Илиодор; впрочем, второго из них в эти дни совершенно не было видно, так что складывается впечатление, что он и не приезжал в Житомир. Прогрессивные газеты обвиняли союзников в «беспримерном насилии» над выборщиками: «агитация „Союза русского народа“, Антония и Виталия, полная изоляция крестьян в монастыре, непрестанные молебны, присяга, письменные обязательства, угрозы, избиения, насильное вовлечение всех крестьян в „Союз русских людей“».

Частично эти сведения опровергли сами крестьяне в своем заявлении, составленном после выборов: «Слышим уже клевету, что нас будто в монастыре заперли и никуда не позволяют ходить и к нам никого не пускают.

Заявляем, что это обидная для нас наглая жидовская ложь. Мы ходили, когда и куда хотели невозбранно. Ради нас нарушен был даже монастырский чин: ворота всю ночь не запирались».

Несомненно, черносотенная агитация среди них велась, но и левые не дремали. Некий еврей Шейтих, например, встретил на дороге последнюю группу выборщиков и угрожал им бомбами, если не выберут ни одного еврея, на что крестьяне тут же пожаловались лично губернатору. В другой раз целая группа агитаторов явилась в монастырь с проповедью принудительного отчуждения частновладельческих земель, но по едва ли случайному совпадению крестьяне как раз ушли на обед.

Словом, агитация шла с обеих сторон, а недопустимые приемы объясняются нелепостью всего положения, когда невежественных людей от сохи заставляют выбирать членов законодательного собрания. Не возьми духовенство дело в свои руки, Дума получила бы от Волыни 13 инородцев.

Всего в Житомир приехали 193 выборщика. Абсолютного большинства не было ни у одной из групп, поэтому исход выборов зависел от их группировок. Лидерам групп предстояло совместными усилиями решить задачу о волке, козе и капусте на житомирский лад. Как и на прошлых губернских выборах, встал вопрос: объединяться по классовому признаку (русские помещики, поляки и евреи) или по национальному (все русские). Левые же навязывали крестьянам блок с евреями.

В кулуарных и общих переговорах на первое место из числа помещиков выдвинулся Шульгин. «О нем известно было, что он всегда стоял за русских, объединил весь Острожский уезд, что поляки и евреи его терпеть не могут». Он же оставил красочное описание хода переговоров: как виделся с о. Виталием в монастыре, причем вместо икон перекрестился на архимандрита, как затем встретились в одной комнате «серо-коричневое пятно свиток и кожухов» против «сюртучников в белых крахмальных воротничках при галстуке» и т. д. Однако его рассказ изобилует намеренными или случайными неточностями. Гораздо точнее подробный пересказ тех же событий, опубликованный «Почаевскими известиями» всего через неделю после них.

Торги между русскими помещиками и крестьянами шли два дня — 4 и 5.II. Вопреки воспоминаниям Шульгина, большинство его собратьев просили дать полякам хотя бы одно место, но благодаря отказу крестьян национальная идея все-таки победила. Теперь русским предстояло не переругаться, а это было мудрено. Крестьяне требовали себе 8 мест, помещики — 6 (а не 4, как пишет Шульгин). Духовенство готово было вовсе не пройти в Думу, лишь бы русские нашли общий язык, но крестьяне боялись ехать в Петербург без священника. Еще одно место следовало оставить верным союзникам — чехам с немцами. Итого 16 кандидатов на 13 вакансий.

Долгие упражнения в арифметике ни к чему не привели. Помещики уступили до 5-ти, затем до 4-х, но крестьяне им больше 3-х мест не давали. После этого, по словам Шульгина, помещики объявили, что воздерживаются от участия в выборах. Он красочно описывает совместный ужин своих собратьев в гостинице «Рим», в клубах табачного дыма, откуда его, Шульгина, вызвали на крыльцо к явившейся крестьянской депутации. Посетители настаивали на участии помещиков в выборах, но по-прежнему были согласны только на 3-х, включая своего собеседника.

Мемуарист умалчивает лишь о своем ответе, данном на этом историческом крыльце: Шульгин пообещал найти среди русских помещиков человек 7, которые пойдут вместе с крестьянами. Таким образом, предполагалось разбить группу помещиков и выбрать из них наиболее сговорчивых. Блок 8 помещиков, 14 священников и 74 крестьян составил бы как раз половину выборщиков, а вместе с чехами имел бы и большинство.

Из дальнейшего изложения непонятно, был ли этот план приведен в исполнение. Указано лишь, что помещики (все или только сговорчивые) выбрали 3-х кандидатов, в том числе Шульгина. Он же в мемуарах утверждает, что выбраны были четверо, но четвертого крестьяне потом забаллотировали.

Так или иначе, блок русских помещиков с крестьянами состоялся и 6.II были торжественно избраны в Государственную думу 13 кандидатов от Волынской губернии, те самые, кого наметили подлежащие группы: «обязательный крестьянин» М. Ф. Гаркавый, еще 7 его собратьев, три русских помещика (В. В. Шульгин, Г. Е. Рейн, Г. Н. Беляев), священник Дамиан Герштанский и православный чех И. Ф. Дрбоглав. Левые сняли свои кандидатуры, голосовали против кандидатов блока, но оказались в меньшинстве.

«Господь по молитвам Матери Божией Почаевской и преподобного отца нашего Иова смиловался над нашим краем Волынским; Он посрамил и сделал тщетными все усилия безбожников, изменников Царю, ненавистников своего родного отечества, — писали „Почаевские известия“ в передовой статье с характерным заголовком „Гром победы, раздавайся!“. — … С нами Бог, люди добрые! Господь еще не оставил нас и не до конца прогневался на нас».

Накануне все крестьяне-выборщики вступили в «Союз русского народа», и теперь все 8 новоиспеченных депутатов-крестьян щеголяли серебряными союзническими значками, надетыми на них накануне их собратьями. «Шаюз, шаюз», — перешептывались выборщики-евреи. Да, это был Союз, его победа. Именно его голос на житомирских выборах оказался решающим. «Крестьяне собирались в Богоявленском монастыре, и что они с вечера порешили, то на другой день утром и проводили», — вспоминал о. Виталий, умалчивая лишь о собственной роли в принятии этих решений. За свой предвыборный труд он получил от кадетов ироническое прозвище «диктатора Юго-Западного края».

«Почаевские известия» подчеркивали: теперь народ сам спасет Россию без участия господ. «Господа показали себя неспособными делать это великое святое дело, они только способны губить родину, развращать народ, потому что сами оторвались от родного народа и хотят переделать жизнь его на иностранный лад. Простой народ смотрел до сего времени на них как на своих просветителей, но в последнее время он понял, что не господам его просвещать, а ему нужно указывать господам дороженьку правильную, родную». «Народ в этот день вырос и сознал свою силу, он понял, что если и очумела русская голова, люди образованные, то он сам на своих плечах вынесет Россию из погибели: укрепит Царское Самодержавие, православную веру и сумеет устроиться в своем царстве без еврейских адвокатов».

Наказ депутатам

Прошлогодний опыт показывал, что само по себе избрание хороших людей не гарантирует их успешной патриотической деятельности. Один из волынских крестьян даже вошел в число лиц, занимавшихся популярным в I Думе видом предпринимательства, — торговлей своими входными билетами для желающих посидеть в депутатском кресле, а пожалуй и принять участие в баллотировке. Прочие ограничивались законным доходом, но тоже никакой активной политической роли не играли, и единственным итогом пребывания в Петербурге для них стали солидные заработки. «Почаевские известия» с негодованием писали, что экс-депутаты «зашибли себе денежку и теперь щеголяют, ни приступа», похваляясь перед односельчанами баснями о своих столичных кутежах.

Из всех волынских депутатов I Думы глаз патриота с удовольствием останавливается только на о. Авдии Концевиче, который в ответ на предложение проф. Н. И. Кареева отказаться от формулы «русский народ» внес ироническое дополнение: «чтобы Россия, населенная многочисленными племенами и народностями, потеряла свое своеобразие и даже самое свое имя». Но то образованный священник, а что могут сделать в парламенте темные крестьяне даже при самых лучших побуждениях?

Спустя месяц после открытия Думы I созыва волынские депутаты с отчаянием писали о. Виталию, что даже рады ожидаемому неутверждению своих полномочий, поскольку все равно ничего для блага родины сделать не могут. Публикуя это письмо в передовой статье под заголовком «Чего я боюсь», священник с грустью констатировал: сами по себе, без поддержки волынского народа, депутаты «малосильны».

Поэтому о. Виталий мечтал превратить своих депутатов в рупор всей Волыни. Ей-то Дума не заткнет рот, как горстке крестьян, робеющих в столичной атмосфере. Для этого был составлен наказ — программа, которую депутатам следовало проводить в Думе. Проект этого документа «Почаевские известия» опубликовали еще до губернских выборов, вынося его на общенародное обсуждение: «Думайте, люди, и извещайте!».

Что же о. Виталий хотел наказать депутатам? Не считая комичного первого пункта о запрете носить барское платье, долженствовавшего напоминать крестьянам о связи с пославшим их народом, это была почти точная программа «Почаевских известий»: восстановление неограниченной монархии путем превращения Думы в законосовещательную, наделение крестьян землей и развитие системы народного образования, ужесточение наказания ворам и бунтовщикам, запрет торговли и работы по праздникам, отказ от еврейского равноправия и введение новых ограничений для евреев, наконец, сохранение целостности Российской Империи в противовес сепаратистским течениям на окраинах.

Этот проект обсуждался нарочно собранным совещанием Союза и затем, постатейно, собранием уполномоченных из сел. Окончательный текст, врученный депутатам на проводах, отличался от первоначального следующими положениями: стоять за Царя и Самодержавие, с народом держать связь через почаевский Союз, с левыми и кадетами «компании не водить» и помочь крестьянам в малоземелье, причем смутно высказывался намек на принудительное отчуждение частновладельческих земель.

Этот наказ о. Виталий решил подкрепить голосами сёл и через газету бросил клич: присылать сельские и волостные приговоры по некоторым пунктам изложенной выше программы — о запрете торговли по воскресным и праздничным дням, о выселении евреев из Почаева, о том, чтобы волынские депутаты в Государственной думе стояли за Царя, о земельном вопросе. Собранные таким путем свидетельства народного единодушия пересылались своим в Петербург.

«Как пойдут в Думе решаться дела, мы будем просить, чтобы начали прямо с нужного, с крестьянского горя, — писали „Почаевские известия“. — Бунтовщики будут решать эти дела по-своему, а наши так будут решать, как народ напишет в приговорах, да как Царь и Бог в святом своем законе укажет».

Обращаясь к тем, кто не прислал приговоров, газета продолжала: «А вы, смеющиеся над Союзом и на задних лапках прислуживающие панам Гершкам и панам Болеславам, слушающие их больше, чем родного отца, что вы сделаете с своими насмешками? Ничего. Разве только батьковщины збудетесь и Россию продадите.

Бросьте же раздор и сомнения. Нашли же, кого слушать, от кого помощи ожидать. Приставайте к Союзу: с Царем, а не с евреями и с революционерами, — с Царем все сделаем.

Кто не прислал еще, шлите такие же приговоры».

Поскольку тема для приговоров задавалась «Почаевскими известиями», выходит, что якобы народный голос, который следовало озвучить депутатам в Петербурге, имел вполне конкретную принадлежность. Впрочем, о. Виталий не претендовал на роль серого кардинала, а лишь пытался оформить и направить то, что считал общенародным мнением.

В свою очередь, о. Илиодор формулировал задачи волынских депутатов со свойственным ему темпераментом:

«…эти люди едут в Петербург не за тем, чтоб возвратиться обратно ни с чем, но чтобы добиться своего или там умереть. Эти люди едут в Петербург для того, чтобы тесным кольцом стать вокруг церковной ограды и впредь не допустить поругания над Верой Христовой Православной, чтобы поднять Царский Трон, наклонившийся набок от натиска революционной банды, шайки разбойников, желавших своими обагренными невинной кровью руками совсем повалить священный Престол Самодержца; едут они, чтобы там крестьянской мозолистой рукой повернуть руль государственного корабля и направить его к родному, русскому берегу и постоять за счастье многострадального русского народа, — только русского; для них не будет существовать в России никакой другой народности до тех пор, пока они не добьются того, что нужно русскому страдальцу, именно позаботятся о том прежде всего, что их братья единоверные и единокровные будут обуты, одеты, просвещены и накормлены».

В другие минуты о. Илиодор выражался еще откровеннее: «Мы ни на минуту не скрывали, что едет в Таврический дворец черная сотня вышибать зубы красной сотне»; «волынские депутаты приехали в Таврический дворец подписать смертный приговор всем бунтовщикам, разбойникам и подстрекателям».

О. Илиодор надеялся, что представители других губерний разделят с волынцами эту патриотическую миссию в Думе. «Теперь там будет не так много разбойников; там много будет и верных сынов родины». Поэтому о. Илиодор призывал единомышленников молиться, «чтобы вторая Государственная дума была 4-м Всероссийским съездом русских людей».

14–15.II в Почаевской лавре прошли торжественные проводы новоиспеченных членов Государственной думы крестьян. Съехалось около 3 тыс. союзников из сел. Преосв. Амвросий отслужил напутственный молебен и благословил депутатов иконой, которую им предстояло отвезти в Петербург и поставить там в своей общей квартире. Ранее, еще в Житомире, все 8 крестьян вместе с другими депутатами получили благословение от волынского архиерея — крестики. Сюда преосв. Антоний не приехал, но прислал поэтическим слогом написанное обращение:

«Если будут осмеивать вас, как деревенских простецов или клеветать на „Русский союз“, будто он человеконенавистен, отвечайте им, что Христов закон и Христову правду деревня лучше поняла, чем столица, ибо за Христом шли всегда простые люди, когда Он был на земли, а жители столицы Его распяли; отвечайте им, что мы не имеем ни к кому ненависти, врагов наших сожалеем и желаем их вразумить строгими законами».

Несмотря на благословения, наставления, письменный народный наказ и проектируемая груду приговоров, руководители почаевского Союза все-таки опасались, как бы левые не сманили волынских депутатов на свою сторону. Поэтому изобрели изумительное решение: послать о. Илиодора в Петербург вместе с ними! Это была своего рода командировка от Союза и, вероятно, на его средства, ибо у о. Илиодора никогда не водилось денег на билеты. Преосв. Антоний дал отпуск, а редакция осталась на попечении о. Виталия.

Отъезд священника из Почаевской лавры совпал с его увольнением. Поэтому преосвященный Тамбовский Иннокентий заподозрил архиепископа Антония в предательстве, думая, что владыка нарочно «выслал» бывшего редактора. Едва ли это обвинение архиерея, всегда защищавшего своего подопечного, справедливо. Вероятно, произошло удивительно счастливое для о. Илиодора совпадение: не успел оказаться не у дел в Почаеве, как получил новое задание в Петербурге. «Биржевые ведомости» даже написали, что священник «оказался еще в выигрыше», променяв «захолустную Почаевскую лавру» на столицу.

Самой идее командировки преосв. Антоний от души сочувствовал, желая, чтобы о. Илиодор находился в Петербурге в течение всего времени работы Государственной думы для присмотра за депутатами-крестьянами.

Исполненный самых радужных надежд, священник выехал с крестьянами в Петербург и, глядя на торжественные проводы своих спутников, думал: «это только начало великого победного дела, которое совершит Русский Богатырь в скором времени».

В Петербурге (17.II — 13.IV)

Депутаты ехали с большой славой, напутствуемые на некоторых станциях речами местных патриотов. В ответ выступали о. Илиодор и, по возможности, сами народные представители. Не обошлось, впрочем, и без позора: в Здолбунове швейцар не распознал в мужиках будущих законодателей и гнал из господского зала.

Встречали проезжих депутатов и совсем нежелательные субъекты, как правило, евреи. В том же Здолбунове у о. Илиодора вышла стычка с одним из них:

— Что вам нужно? Зачем вы людей беспокоите?

— Помилуйте, ведь интересно же людям знать избранников народных.

— Интересно знать людям, но не вам…

В Вильне пересели на киевский поезд, которым ехали будущие коллеги — епископ Чигиринский Платон, избранный от Киева, представитель Кишинева П. А. Крушеван, редактор газеты «Друг», и депутаты от Киевской губернии. О. Илиодор поспешил представить своим подопечным знаменитого правого публициста: «Братцы, вот Крушеван». Крестьяне встретили его криками «ура».

В отличие от волынских депутатов, киевские не имели своего Илиодора и давно уже подвергались идеологической обработке слева. Некий случайный попутчик описывал, как по пути в Киев евреи спаивали этих бедолаг, внушая им крайние левые идеи:

«Как оказалось, каждого „депутата“ провожал особый его „водитель“ — еврей. И вот здесь евреи поставили Гуменюка в дверях вагона второго класса и его вожак-еврей настаивал, чтобы Гуменюк обратился к толпе евреев с речью. Гуменюк, совершенно пьяный, был поставлен в безвыходное положение, так как сам не мог сказать ни одного слова. Тогда стоявший у него за спиной еврей сказал Гуменюку: „Ну, говорите народу то, что я вам буду `сказать`“.»

Сейчас, когда киевские депутаты пришли знакомиться с волынскими, результат этой обработки был налицо. О. Илиодор не жалел красок, описывая незваных гостей: «Я всмотрелся в них и с ужасом заметил, что в них почти ничего не было человеческого: лица их были звероподобны, опухли от пьянства, голоса были хриплы, они ругали все русское, святое, народное…».

Киевские попытались совратить в свою социалистическую веру и волынцев: «чего вы так слушаете своих вожаков? мы сами должны знать, что нам нужно; нам нужно сторониться от своих врагов: правительства и духовенства». Другой депутат набросился на о. Илиодора:

— Что вы, монахи, суетесь не в свое дело; вам нужно Богу молиться, а не смущать народ!

Желая, по всей вероятности, прекратить спонтанный митинг, священник сдержался и ответил мягко:

— Голубчик мой, поверь мне, что спасут Россию теперь монахи и крестьяне.

Перед прибытием о. Илиодор устроил своим подопечным прием у преосв. Платона, чтобы крестьяне получили его благословение. «Это вас поведет монах к архиерею подговаривать!» — негодовали киевские друзья, но священник снова оказался миротворцем и настолько преуспел, что даже прихватил с собой двух из доселе игнорировавших своего спутника-епископа киевлян.

Словом, уже в дороге стало ясно, что почаевский Союз, прикомандировав к своим депутатам о. Илиодора, поступил весьма мудро.

Прибыв утром 17.II на Варшавский вокзал Петербурга, волынские депутаты-крестьяне прямо проехали к председателю главного совета «Союза русского народа» доктору А. И. Дубровину. Он жил неподалеку от вокзала, в 4-й роте Измайловского полка. Радушно приняв гостей, Дубровин распорядился на первое время устроить их в своем огромном доме. Затем они перебрались поближе к Думе — на угол Жуковской и Знаменской улиц (№№ 51–10). Жить всем вместе депутатам наказали почаевские союзники, провожая их в Думу. Слишком памятен был прошлогодний опыт, когда один из волынских депутатов поселился не с товарищами, а на «жидовской квартире», где проникся левой идеологией. Сейчас подобная квартира располагалась через улицу от волынской. Жившие там депутаты-трудовики постоянно подвергались обработке левых агитаторов. Чья-то щедрая рука не жалела денег ни на оплату этой квартиры, ни на содержание депутатов. К счастью, волынцы избежали этой золотой клетки.

О. Илиодор первое время жил тоже у Дубровина, а потом перебрался к своему давнему покровителю архимандриту Феофану (Быстрову). Двух лет как не бывало, и ученик воссоединился со своим учителем.

Появился и другой старый знакомый — блаженный Митя, изрекший на политическую злобу дня следующее предсказание: «правым партиям в Думе нужно брать криком сильным». Судя по последующим событиям, это пожелание дошло до адресата!

На правах бывалого столичного жителя о. Илиодор поводил своих крестьян по святыням. Накануне открытия Думы устроил с подопечными совещание, а 20.II впервые отправился с ними в Таврический дворец. Путь от Измайловского полка до Шпалерной улицы стал для о. Илиодора дорогой в большую политику.

Наконец, вот она, знаменитая цитадель русского парламентаризма, возле которой «Почаевские известия» еще недавно советовали построить виселицы! И это не унылое казенное учреждение, а наспех приспособленный для Думы дворец Потемкина! Отправив своих крестьян к воротам, о. Илиодор через Таврический сад подошел ко входу для публики и впервые в жизни переступил порог дворца. Роскошная обстановка смутила бедного священника. Вскоре он обмолвился, что «есть чего бояться в Думе, в величественном Дворце и собрании: там подчас и храбрый человек онемеет».

Места для публики в Таврическом дворце были устроены на хорах. Доступ сюда был строго по билетам, делившимся на «стоячие» и «сидячие». Частая посетительница этой ложи Е. Я. Кизеветтер писала, что полученное место всегда оказывалось «невозможным» — «самое заднее, ничего не видно и не слышно, да еще колонна торчит», поэтому приходилось занимать чужое и с опаской озираться: «а нет ли где барона Остен-Сакена или пристава какого, не водворят ли на место».

В идиллические времена I Думы все желающие толкались среди депутатов с утра до вечера, но сейчас власти из соображений безопасности понастроили в Таврическом дворце разные перегородки и заделали двери, ведшие из зала заседаний в места для публики. Поэтому наблюдать за думской жизнью разрешалось отныне исключительно сверху. Именно наблюдать, поскольку феноменально плохая акустика этого зала не позволяла слышать ораторов даже тем, кто сидел внизу.

Поднявшись на хоры, о. Илиодор заблудился и вместо ложи для публики угодил в ложу печати, которую В. М. Пуришкевич позже назовет «чертой думско-еврейской оседлости» из-за обилия корреспондентов-евреев. Охваченный «великим ужасом», священник спросил пристава, почему вокруг одни иудеи, и услышал в ответ: «Вы, батюшка, попали в место для сотрудников газет». Так о. Илиодор наглядно убедился, что современная ему прогрессивная печать созидается почти исключительно еврейским трудом.

К счастью для благочестивого инока, из «черты думской оседлости» был хорошо виден Екатерининский зал, где служился молебен перед началом думских заседаний. «Со слезами в сердце» о. Илиодор наблюдал небывалую картину.

Преосв. Евлогий (Георгиевский) вспоминал, что молились в тот день лишь священники и крестьяне. «Остальные члены Думы не только не присоединились к молящимся, но вели себя так непринужденно, что можно было подумать — они нас не видят и не слышат. По зале продолжали сновать люди, кто-то, хлопая дверями, пробегал с бумагами в канцелярии, слышались разговоры; в конце зала, кажется, даже курили…». Владыке отнюдь не показалось — о. Илиодор тоже наблюдал курящих во время молебна. Отыскал он глазами и своих новых знакомых — киевских крестьян. Они не молились, а «перевешивались через перила лестницы и смотрели на служение молебна как на какое-либо балаганное представление».

Еще менее молитвенное настроение царило в ложе печати. Корреспонденты шумели, перекликались со стоящими внизу — «нижними жидами», как выразился о. Илиодор. «А черт его знает», — крикнул кто-то на какой-то вопрос из Екатерининского зала. Обыкновенно столь щедрый на упреки, во дворце священник робел и смирялся. Выручила случайно оказавшаяся рядом женщина, сделавшая корреспондентам замечание, «что нехорошо галдеть над самым ухом». Тогда и о. Илиодор «ободрился» и поддержал свою соседку: «ради Бога, дайте нам возможность помолиться; весь сейчас служат молебен: мы имеем право просить вас усмириться!». В ответ услыхал слова: «отрешитесь от этого мира и молитесь», «здесь место не для молитвы!», но даже после такой дерзости не решился на перепалку. «Мне пришлось смолчать, потому что я лицо духовное, а если бы я был простой человек, то непременно бы разбил жиду проклятому морду противную за такое поругание нашей Святой Веры». Словом, о. Илиодор продолжал смущаться и стесняться. Он ограничился повторной просьбой, после чего еврей отошел.

После молебна члены Государственной думы перешли в зал заседаний, а обитатели ложи печати бросились от внешнего барьера к внутреннему. Там, в зале в этот момент происходил знаменитый эпизод, когда товарищ председателя Государственного совета И. Я. Голубев передал Думе царское приветствие, на что правые встали, а левые нет. К изумлению о. Илиодора, многие крестьяне остались сидеть.

«Я не поверил бы этому, если бы мне рассказывали, но я сам видел это, я сам был свидетелем этой глубоко потрясающей душу крестьянской измены! Я раскаивался в том, что пошел в Думу; я шептал себе: „лучше бы мне умереть, чем видеть такой позор, позор гнусный, дерзкий и неслыханный!“. Я тогда стоял за колонной, сердце мое ныло, глаза мои были влажны от слез, а окружавшие меня жиды и жидовки ликовали, задыхались от радости, вставших язвительно называли черносотенцами и „истинно русскими“…».

Разглядывая пеструю массу депутатов, следя за их поведением, о. Илиодор разделил их на две категории — «люди» и «ослы», то есть правые и левые. «Я на все это смотрел и думал: „зачем это в такое почетное место ввели ослов двуногих?“. Вопроса этого я не мог разрешить, да и не знаю: может ли кто из честных людей его разрешить».

Особенно наглядно было это разделение при долгой процедуре выборов председателя Думы, когда депутатов вызывали по губерниям, и вся группа вызванных поднималась кто на правой, кто на левой стороне.

При виде волынских «13 героев», всех правых, корреспонденты вознегодовали: «а, а, а, вот они, вот они черносотенцы, их прислали сюда из Почаевской Лавры, смотрите, смотрите, они даже в чуйках, значит, самые отчаянные черносотенцы; их выборы будут кассированы, их мы выгоним из Думы!». Слушая крики соседей, о. Илиодор предвкушал будущую борьбу: «посмотрим, посмотрим, жиды, кто кого выгонит: вы волынских депутатов из Думы, или они вас из России».

Но когда он увидел, как много других крестьян оказалось на левой стороне, то его радость сменилась скорбью. Особенно его огорчали «старички», выходившие вместе с левыми: «когда взглянул на одного благообразного, убеленного сединами, в русской поддевке крестьянина, то мне пришлось с своего лица рукавом рясы смахнуть две-три крупных слезы».

Бросился о. Илиодору в глаза его собрат, тоже вставший с левой стороны: «не священник, а воплощение всего того, что есть преступного и позорного для священников: он вел себя крайне непристойно, вызывающе, лицо у него страшное, волосы стриженые, на молитве Богу не молился, в зале не выпускал из зубов длинной-предлинной папиросы; всем своим поведением говорил: „я рясу по какому-то странному недоразумению ношу“».

Так о. Илиодор стал завсегдатаем Таврического дворца. Щедро делился своими впечатлениями с читателями «Почаевских известий», и его девять простодушных писем от лица волынских депутатов — ценный источник по истории Государственной думы II созыва. Порой в неожиданном амплуа парламентского корреспондента писал для своей газеты отчеты о думских заседаниях — наивные отчеты ничего не смыслящего в политике человека. Даже фамилию Пуришкевича поначалу коверкал, писал «Пурышкевич».

На хорах запомнили странного монаха в клобуке. Однажды в Думу явились два ходока с Волыни. О. Илиодора не оказалось. Ходоки спросили у публики, где он, наивно рассчитывая, что его тут так же все знают, как и на их родине. Оказалось, что его и впрямь знают, но не любят, поэтому толкуют его отсутствие на свой лад: «о, о, о, его уже здесь нет, его выгнали отсюда!!!».

Как уже говорилось, о. Илиодор возлагал на Думу большие надежды, рассчитывая, что она воплотит в жизнь ряд монархических идей. Не последнюю роль здесь должны были сыграть присланные с Волыни общественные приговоры, поэтому священник то и дело писал в Почаев, чтобы слали новые, «по всем статьям» (очевидно, статьям наказа, данного волынским депутатам). Второпях о. Илиодор был готов пренебречь условностями: «Лучше, если приговоры будут удостоверены сельскими и волостными печатями, а где несогласны, то и без того обойдется».

Вскоре на общей волынской квартире составилась целая библиотека: 1350 приговоров с протестом против того, что левые депутаты не встали на царское приветствие, до 1000 — с призывом депутатам стоять за Царя, около 1500 — против еврейского равноправия и т. д. Под каждым приговором стояло в среднем по 150 подписей домохозяев. О. Виталий, считая по 5 душ на дом, прикидывал, что своих депутатов поддержала уже половина губернии, а о. Илиодор удваивал эту цифру и говорил о голосе всей Волыни:

«…весь волынский народ как один человек всколыхнулся и взволновался. Почувствовал могучий и отзывчивый землероб, что пронзили копьем и его сердце, и его оскорбили, поругались над его драгоценной святыней. Не перенес этого измучившийся страдалец и вот, в самое короткое время он передал в тысячах сельских и волостных приговорах свое грозное, крепкое предупредительное слово в Петербург».

«Два миллиона православного русского народа протягивают с далекой Волыни свои мозолистые руки в ту сторону, куда уехали его избранники, и с страдальческими взорами на изможденных лицах, предчувствуя безысходное горе, возвышает свой голос: „сжальтесь над нами, освободите нас от еврейского рабства и полной[?] гибели!“».

«Спрошу я теперь: что же значат несчастные десятки приговоров от потерявших всякую совесть крестьян и полугоспод развратников, которые получаются в полгода раз бунтовщиками Государственной думы и с которыми они носятся, как с писаной торбой. Они на основании этих жалких выкриков, этого жалкого мышиного подпольного писка составляют суждение о настроении народных масс, о настроении трудящегося крестьянства!».

Но главной мечтой о. Илиодора в эти дни была давно задуманная им аудиенция у монарха. Проект обращения к Государю от гипотетической депутации был составлен священником еще в Почаеве — это статья «Когда же конец?», о которой уже говорилось. И вот теперь о. Илиодор намеревался собрать всех правых крестьян Государственной думы и пойти к Царю с этой петицией.

Цель аудиенции, по словам священника, заключалась в следующем: «представиться Государю, укрепить Его Самодержавную власть, рассказать Ему всю правду о тяжелом житье-бытье крестьянском». Но как можно укрепить самодержавную власть самим фактом встречи с народными представителями? Дело в том, что петиция о. Илиодора заключала призыв отказаться от либеральных поползновений в пользу неограниченного самодержавия: «Россия наша погибает! Кажется нам, что она стала на политические рельсы и с быстротой молнии мчится к пропасти погибельной. Мощной Царственной рукой опусти Ты спасительный тормоз, и народ Твой верноподданный запоет победный гимн!».

Убеждая полк. А. В. Герасимова в необходимости аудиенции, о. Илиодор почти дословно повторял тезисы своей статьи. «Меня он старался убедить в том, что игра с Государственной думой опасна, что ее надо уничтожить и твердо держаться старого догмата о божественном происхождении царской власти, ни в чем не отступая от этого принципа. Даже сам Царь, говорил он, не имеет права изменить этот основной закон. Уходя, он должен сдать свое царство таким, каким его получил при вступлении на трон. Именно для этого и приехал Илиодор в Петербург, чтобы добиться аудиенции у Царя и убедить его отклонить все новшества и вернуться к положению, существовавшему до 1905 года».

Другое важное положение проектируемой петиции — это просьба санкционировать народный самосуд. О. Илиодор с нетерпением ждал от верховной власти сигнала к бунту. В статьях, опубликованных священником в марте 1907 г., не раз проскальзывало желание подкрепить свои кровавые проекты царской волей:

«А этот народный самосуд освятится[?] волей Самодержца Всероссийского».

«Как всесокрушающий молот из-за гор и возвышенностей показывается… могучий русский Волынский Кулак! С благоговением посмотрите на этот страшный символ народной стихийной силы и умолкните, умолкните… Знайте, что этот Кулак только ждет мановения скипетра Богом венчанного Самодержца. Стоит только незаметно колыхнуться скипетру Великого Вождя, как Кулак опустится, уничтожит шайку разбойников, засевшую в Таврическом дворце, и раздавит голову проклятой революционной гидре!».

Воплощенная в жизнь, мечта о. Илиодора поставила бы Государя в крайне затруднительное положение. Пришлось бы делать окончательный выбор между монархистами и либералами, с самыми пагубными последствиями для проигравшей стороны. Лучшим выходом было бы наказать автора петиции за подстрекательство к бунту. О. Илиодор предвидел этот исход, предлагая адресату либо казнить своих посетителей, либо «миловать и счастьем дарить». В любом случае заварилась бы каша, подлежащая длительному расхлебыванию.

Уже 23.II священник телеграфировал в Почаев: «Крестьяне объединяются, хотят представиться Государю». Подробности раскрыл письмом: «Теперь одна у нас забота: сплотиться всем крестьянам верным Самодержавному Императору, представиться Государю Императору и поднести ему свой адрес, — не только одним крестьянам, но и всем верным Царю и присяге членам нужно идти к Царю».

Однако, вступив в переговоры с правыми крестьянами других губерний, о. Илиодор увидел, что имеет дело совсем с другим типом, нежели привычный ему волынский. Эту черту точно выразил епископ Евлогий, отмечая «ту огромную разницу, которую можно наблюдать между нашим молодцом ярославским крестьянином — бойким, свободным, свободолюбивым — и нашим западным крестьянином — угнетенным, забитым, раболепным, который при встрече хватает вас за руки, целует ваши руки, бросается вам в ноги; это, скажу, отвратительное это „падам до ног“, которое является лозунгом в этом польском крае в отношении низших к высшим. Эти черты забитости, угнетенности, раболепства Польша и польская культура должны считать своим тяжким грехом и должны нести на себе за это ответственность». Кроме того, в глазах крестьянина из внутренних губерний почаевский иеромонах не имел такого абсолютного авторитета, как для волынца. Поэтому переговоры с правыми крестьянами оказались безуспешны.

«…у них слишком много гордости, что они члены Думы, — негодовал о. Илиодор. — Они считают себя умнее всех и к доброжелательным речам не прислушиваются. Притом они живут не на одной квартире; энергии у них нет. Только выпивают и закусывают. Того же, почему так необходимо неограниченное Царское Самодержавие, они не понимают». В другой статье он уточнил, что правые крестьяне «вообразили себя настоящими законодателями, подняли нос кверху, лишились, как Навуходоносор, от гордости рассудка и думали, что им никто не должен ничего советовать, а всем должны руководить они; ведь на то они и члены Государственной думы, царские советники». Иными словами, они не пожелали подчиняться самозваному вождю из Почаевской лавры.

Суть их ответа на предложение пойти к Государю о. Илиодор передавал так: «да на что это? Да Царь и так знает, что мы Его верноподданные! Да чего мы у Царя не видели».

Привлечь на свою сторону левых крестьян оказалось и вовсе невозможно. Когда о. Илиодор явился к ним на собрание, то был попросту не впущен внутрь: «посторонние не допускаются». Пропавшую втуне речь напечатал в «Почаевских известиях». Чтение этого шедевра гомилетики заставляет сожалеть, что он остался только на бумаге. Будучи произнесен вживую, он бы, пожалуй, изменил всю историю II Государственной думы.

Обрушиваясь в своем послании на левых крестьян за то, что они «продали за кусок хлеба и клочок земли и Веру Православную, и Царя Самодержавного, и Русский народ», то есть пошли за теми партиями, где больше обещали, о. Илиодор поражает адресатов наиболее действенным для них оружием — религиозным. Левая сторона Государственной думы уподобляется левой же стороне на Страшном Суде, опасность дружбы с социалистами обосновывается словом Писания «с мужем неповинным неповинен будеши, а с развращенным развратишися». Поэтому уход в левые партии равносилен отречению от Христа.

«Нет достаточно слез, чтобы оплакать падение ваше, преступление. Но не отчаявайтесь, дети мои! Не падайте духом, ибо путь к покаянию еще не закрыт. Апостол Петр трижды отрекся от своего Учителя, но потом слезами, покаянием, апостольскими трудами загладил свое падение. Подражайте ему и вы, пока не поздно. Вы отреклись от веры, отреклись от Царя, отреклись от своего родного народа. Покайтесь и оплачьте свой тяжкий грех. Отвернитесь от своих врагов. Станьте под святое знамя: „За Веру, Царя и Отечество“. Соединитесь с волынскими крестьянами и дружно идите в ногу к тому, что вам нужно. … Спасите ограду Церкви, Трон Царя и Родину. Простите!».

Словом, о. Илиодор не нашел дорогу к сердцу левого крестьянина. В этом больше преуспели лидеры правых партий. Понимая, что левые завлекли крестьян земельным вопросом, правые, во-первых, стали выдвигать его на первую очередь в Думе, а во-вторых, устроили ряд частных совещаний. Первый шаг сразу привлек к правым симпатии крестьян, поскольку левые предпочитали обсуждать с думской кафедры политические темы, непонятные простолюдину. Что до совещаний, то они ни к чему не привели. Крестьяне признавали только один способ решения аграрного вопроса: чтобы помещики поделились с ними землей. Но те говорили о полумерах — о землеустроительных комиссиях и переселении в Сибирь.

«Крестьяне с этого собрания разошлись, как говорится, несолоно хлебавши, — писал о. Илиодор об одной такой встрече. — Покорно благодарим. Нет, Царь-Батюшка не так решит: Он сказал, что кто хочет, то может селиться на свободных землях в Сибири, а то и тут отыщет, земли много».

В провале совещаний о. Илиодор обвинял и левых крестьян, которые своими резкими речами с думской кафедры еще более озлобляют против себя помещиков. «Если бы все крестьяне были бы такие, как волынские, то тогда бы крестьяне получили и земли столько, сколько бы Царь распорядился взять за деньги у помещиков, и волю, и Вера бы наша не была поругана, и Царь бы царствовал на страх врагам…».

Таким образом, паства о. Илиодора в Думе свелась к восьми крестьянам, привезенным им с Волыни. Однажды он их так и назвал — «своими людьми». «Правые крестьяне следуют за своим пророком с безоговорочным послушанием хорошо обученных щенков», — отметили репортеры.

Волынцы составляли его утешение. Чуть не ежедневно он радостно писал на их родину: «Наши депутаты тверды». Твердость заключалась в следующем: «За Батюшку-Царя — Царя Самодержавного они готовы на всякие жертвы. Левых членов Думы ругают по-русски, не стесняясь».

Левые использовали разные уловки, чтобы сбить волынцев с избранного ими пути. Во-первых, угрозы. Самый любопытный случай произошел с депутатом Евсевием Басом. Он получил из своего местечка Деражны письмо с упреками за то, что он-де продался помещикам: «Ну, вже мы тоби покажем. Почуешь ты нашего кулака! Мы дом твой сожжем, детей убьем, все разорим!». Следовали знакомые подписи односельчан. Адресат ответил, что пересылает письмо губернатору, но крестьяне через посредство волостных властей уверили депутата, что ничего не писали. Представили и свидетелей. Судя по тому, что во второй раз понадобились посредники, поначалу действительно писал кто-то другой. О. Илиодор опубликовал всю переписку под заголовком «Жиды действуют из-за крестьянской спины», а редакция «Почаевских известий» от лица Союза прибавила, что отвечает за целость имущества и неприкосновенность депутатов. «Злодеи от нас не укроются, а убытки, ими причиненные, будут восполнены немедленно из союзной казны».

В другой раз на общей волынской квартире появился ходок из родных краев, которого уже успели обработать трудовики и который, по-видимому, попытался начать агитацию. Депутаты решили, что он подослан «жидами», и сдали его полиции.

Несмотря на твердость подопечных о. Илиодора, в начале апреля либеральная печать по каким-то причинам сообщила, будто бы волынские крестьяне перешли на левую сторону. Они поспешили напечатать опровержение, явно не собственного авторства.

Левые пытались одолеть волынскую крепость и физическим путем — устранив неугодных депутатов из Думы. Житомирские выборы со знаменитой монастырской квартирой напрашивались на кассацию. Та же угроза нависла над курянами, избранными при схожих обстоятельствах, и над многими другими правыми депутатами, включая Крушевана и Пуришкевича. Вообще казалось, что условием кассации будут не столько допущенные при выборах нарушения, сколько политическое направление избранных лиц. «Конечно, — писал о. Виталий в „Почаевских известиях“, — наши волынцы неправильно избраны, потому что между ними нет не то что еврея, но даже поляка. Помилуйте, разве так можно в Русском царстве».

Сплотившись перед лицом общей опасности, на случай отмены выборов правые придумали следующий план: «если хотя одного из них будут прогонять, они встанут, пропоют гимн и покинут Таврический дворец». О. Илиодору намеченная демонстрация пришлась по душе: «Этот день ожидаем с нетерпением».

Опасаясь, что за скандалом последует роспуск, руководящее большинство Государственной думы решило отказаться от массовой кассации, однако угрожающе затянуло вопрос с Волынской губернией. Остальные правые перевели дух, а подопечные о. Илиодора остались один-на-один со своей бедой. Поэтому он, ожидая рокового решения со дня на день, прибегнул к тому выходу, о котором думал и раньше, — апеллировать к волынскому крестьянству, вызвав «весь народ» в Почаев на совещание с депутатами. 2.III «Почаевские известия» обратились к народу:

«Отцы твои начинали великие дела с поста и молитвы, а теперь Думу открыли с папироской и насмешкой. Ой, поправь ты, крещеный народ, грех допущенный. Наложи на себя пост с молитвой. Вот наступает теперь пост великий. …

Кто может, просим на говение к нам на святую гору Почаевскую. Найдется здесь и угол, и кусок хлеба, а большего в пост не полагается. Попостим, помолимся, у Бога милости родине дорогой и прощения грехам нашим испросим.

А Святых Тайн приобщившись, в первое воскресение Великого поста на совет соберемся. Тогда с чистой душой легче мы правды добьемся и Божьего благословения».

Итак, почаевское совещание назначалось на 11.III. Но уже 6.III доклады отделов, занимавшихся проверкой выборов, были поставлены на повестку Государственной думы и полномочия депутатов большинства губерний оказались утвержденными. Экзекуция над волынцами откладывалась. Поэтому почаевским союзникам, съехавшимся в лавру, оставалось лишь телеграфно поторопить председателя Думы: «Зачем не решают вопроса о правильности волынских выборов и держат наших депутатов на положении неполноправных членов? Скорее отменяйте, если не верите; мы готовы десять раз избирать тех же самых и подтвердить, что они наши настоящие избранники».

Руководящее большинство Думы не вняло этому призыву. Рассмотрение докладов отделов продолжалось до самого роспуска, но самые спорные губернии и города (Волынская, Бессарабская, г. Кишинев и др.) так и не попали на повестку.

Осыпаемые угрозами, ослепленные блеском нависшего над собой дамоклова меча изгнания, волынцы при всей своей твердости не отваживались перейти в наступление. О. Илиодор с грустью отмечал, что они «все-таки боятся не только слово в Думе сказать, но и в газетах напечатать о том, какого они мнения держатся».

Однажды, когда священник убеждал подопечных написать ответ на письмо некоего ссыльного, крестьяне выразили опасение, что в таком случае будут убиты «думскими разбойниками». О. Илиодор не выдержал и написал сам.

Этот ответ — «Отповедь врагам за малодушных» — получился любопытным. Дело в том, что ссыльный просил добиваться в Думе амнистии, земли и воли, то есть обратился, очевидно, не по адресу. О. Илиодор ответил, что лицам, жаждущим земли и воли, в Думе делать нечего. «Государственная Дума не есть огород и волынские депутаты нисколько не желают сводить себя на положение свиней тех животных, кои должны быть прогнанными хозяином в места более или менее отдаленные… от огорода». По-видимому, «свиней» автор зачеркнул, а газета по ошибке их напечатала. Далее, воспользовавшись случаем, о. Илиодор изложил политическое кредо своих крестьян и закончил так: «Вы правду сказали, что с ними и за ними народ, но только не тот народ, к которому принадлежите вы, а тот, который в количестве десяти тысяч человек провожал их на Святой Горе Почаевской в Петербург. Между вашим и нашим народом утвердилась великая пропасть, — та пропасть, которая отделяет вас, государева бунтовщика, и волынских депутатов, верных Царских советников!».

Бездеятельностью волынских депутатов был недоволен и почаевский Союз. 18.III он телеграфировал им, распекая за молчание и призывая завтра же заявить в Думе, что народу не нужна милостыня от врагов, то есть что предлагаемое левыми решение аграрного вопроса недопустимо.

Однако ни один из волынских крестьян так ни разу и не появился на кафедре за два месяца существования Государственной думы II созыва.

Из пяти прочих депутатов Волынской губ. двое — о. Герштанский и Дрбоглав — тоже не произнесли ни одной речи, а Беляев успел выступить дважды.

Про о. Дамиана следует сказать особо. Когда на житомирских выборах крестьяне выразили желание ехать в Думу непременно со своим священником, им и в голову не могло прийти, что этот батюшка перейдет налево и попытается сманить за собой и их, что он будет отрицать перед ними существование самодержавной власти после 1905 г. и отстаивать еврейское равноправие. Более того, о. Герштанский, сам прошедший в Думу в том числе и крестьянскими голосами, не поддержал (3.IV) волынца Гаркавого при выборах в земельную комиссию, вопреки собственному обещанию.

«Стыдно Вам седовласому идти вслед за Колокольниковыми и Тихвинскими, с которых Св. Синод решил снять рясы, — писали о. Герштанскому волынские союзники, посетившие Петербург. — Как и Вам после этого носить рясу и отправлять православные службы, на которых возносятся моления за Самодержавнейшего Государя.

Помните, что когда-нибудь, и вероятно даже очень скоро, Вам придется возвратиться на Волынь и искать корму у того самого народа, которого вы так жестоко обманули, соединившись с врагами России. Что тогда Вы ответите народу? На его суд мы передаем Ваш поступок».

Оставалось только радоваться, что за волынскими депутатами присматривал второй священник, точнее, иеромонах.

Только остальные двое представителей Волынской губ. — Рейн и Шульгин — активно отстаивали с думской кафедры консервативные начала. Последний сразу вошел в число лучших ораторов правой. Однажды, например, он предложил шуточную поправку от гипотетической фракции «социал-капиталистов», прочтя социалистический аграрный проект с заменой слова «земля» на слово «капитал». Получился проект принудительного отчуждения капиталов в пользу государства. В другой раз Шульгин без какой-либо связи с прениями вдруг обратился к левым депутатам: «можете ли вы мне откровенно и положа руку на сердце сказать — а нет ли, господа, у кого-нибудь из вас бомбы в кармане?». В третий раз спросил министров: «для какой надобности, для чего, за какие грехи тяжкие заставляют нас, русских граждан, лояльных своему Царю, сидеть вместе вот с этой (жест влево) компанией?». Так началась яркая политическая карьера этого молодого и талантливого человека.

Слава Шульгина прогремела и на его родной Волыни. Даже поляк-управляющий, вымещая на крестьянах-союзниках свою злобу, отправлял их к депутату: «идить к Шульгину. Нинькы ныхай вин вам давымсь дров и выпас для товару».

За исключением утешительной горстки правых, картина, которую о. Илиодор наблюдал с хоров, удручала его все больше и больше.

«Дума бездельничает».

«Дума бездельничает».

«Дума бездельничает, левые безобразничают».

«Дума бунтарит, толку нет, добивается отмены военно-полевых судов, для народа страждущего ничего не делает, только деньги его пожирает».

«Дума бесчинствует».

«Простите, ради Бога, что так редко пишу. Так тяжело, так тяжело, что просто рука не поднимается описывать то, что здесь, в Государственной думе, творится. … Ничем не занимаются, только бунтуют и ругаются».

Раз, по пути из Таврического дворца, у о. Илиодора вышел следующий диалог с извозчиком.

— Откуда, батюшка, едете? из Думы?

— Из Думы. А тебе что нужно?

— Там, должно быть, все умные люди собрались?

— А как по-твоему: хорош и умен тот человек, который в Бога не верует, против Царя-Батюшки идет, русский народ ненавидит, а за жидов стоит?

Далее в пересказе о. Илиодора следует явно воображаемый монолог извозчика, высказавшегося, разумеется, о названных лицах отрицательно.

— Ну, так вот таких болванов и разбойников в Государственной думе триста пятьдесят человек! — заключил священник.

Изо дня в день о. Илиодор выражал свое негодование по поводу того, что Дума отстаивает интересы революционеров, добивается отмены смертной казни, еврейского равноправия, уравнения в правах всех вероисповеданий, оставив насущные для народа вопросы, прежде всего аграрный. Священник был глубоко возмущен пустой тратой народных денег на это учреждение — «кровью сердце обливается» — и особенно огромной для провинциального монаха суммой содержания, назначенного депутатам, — по 10 руб. в день. О. Илиодор полагал, что получать такие деньги — значит «обирать казну», и с члена Государственной думы довольно будет и 3-х рублей. К тому же лакомые суммы привлекают в Думу не честных крестьян, а корыстолюбцев, желающих заработать.

Вскоре о. Илиодор понял, что со своими восемью крестьянами ничего в Думе не добьется, хотя бы за ними стояли и все 2 млн. волынского народа: «Приговорами мало делу можно помочь. Что ж, ведь наших людей только горсточка. Они ничего не могут сделать. Сила на стороне большинства, а большинство членов — бунтовщики; они что захотят, то и сделают».

Отчаявшись в Думе, священник принялся укорять тех, кто откликнулся на его же просьбу присылать приговоры: «Бедный ты мой народ! Бедный страдалец, мой родной! К кому ты обращаешься? У кого ты, родимый, просишь помощи? Я почти каждый день вижу этих развратников, пьяниц, безбожников, человеконенавистников и бунтовщиков. И ты считаешь их своими благодетелями? Ты ожидаешь от них облегчения своей горькой и незавидной доли? Несчастный ты, несчастный и обездоленный! Не дойдет твой голос до ушей их. Слезы твои страдальческие не размягчат их окаменелых сердец! Они уже держат совет, составили планы, как отдать тебя, моего единокровного и единоверного страдальца, в полную кабалу иудейскую» и т. д.

Слоняясь по роскошным петербургским салонам, о. Илиодор всюду слышал один-единственный рецепт — роспуск Государственной думы — и быстро попал под влияние этой идеи. Уже 28.II священник писал в Почаев: «Необходимо нужно слать телеграммы Царю-Батюшке и просить Его, чтобы Он заставил бунтовщиков не забываться или прогнать их от Своего светлого Царственного Лица. Чем дольше просуществует такое сборище бунтовщиков, тем хуже. Нужно лечить болезнь в самом ее начале. Волынские депутаты надеются, что их в этом поддержит народ». Ту же просьбу о роспуске Думы о. Илиодор надеялся высказать и при задуманной им аудиенции: «Правые крестьяне собираются представиться Государю Императору и заявить Ему, что с бунтовщиками им работать нельзя. Помолитесь, чтобы это дело Господь помог нам довести до конца».

12. III о. Илиодор присутствовал при обсуждении Государственной думой законопроекта об отмене военно-полевых судов. Последние иллюзии развеялись. Вернувшись из Таврического дворца «под самым тяжелым впечатлением», священник сразу же написал в Почаев, что «еще раз убедился, что Дума ни к чему доброму не поведет». Вскоре телеграфировал свою просьбу: «Пусть вся Волынь шлет телеграммы Государю, чтобы Он выгнал бунтовщиков из Думы, иначе будет беда большая для России», изложив подробности в письме: «Я говорю и не перестану говорить, что настоящая Дума ничего не сделает; она за свои бунтарские деяния будет разогнана. Так это нужно сделать скорей, чтобы она не могла развратить население речами своих безумных членов-революционеров. Она ничего не даст народу, а только добьется того, что тюрьмы будут переполнены народом, совращенным с правильного пути».

О. Виталий поддержал своего друга и призвал народ «крикнуть на этих русских Иуд и инородный сброд» и «разогнать эту мразь». По сигналу «Почаевских известий» с Волыни был дан телеграфный залп соответствующего содержания. Волынские хлеборобы, внезапно освоившие политическую премудрость, в один голос просили Царя изгнать депутатов, желающих «республики, автономии, конституции, амнистии, разным инородцам равноправия», распустить Думу и изменить избирательный закон.

В те дни о. Илиодор смотрел на роспуск как на вынужденную необходимость, называл его «бедствием», вследствие которого «крестьянские земельные нужды останутся без удовлетворения», и бранил левых крестьян за их вызывающее поведение, которое-де всему виной: «их нужно прямо-таки перевешать всех за то, что они делают такое зло русскому народу».

Чем больше о. Илиодор разочаровывался в Думе, тем большие надежды возлагал на монарха, призывая «народ Православный» идти к нему с жалобами на врагов.

«Единственная надежда твоя, единственное спасение твое — Самодержавный Царь. Не будет Его, тогда никто за тебя не заступится, не защитит от жадных и жестоких евреев.

Обрати свои взоры, полные слез, на священный Трон Самодержца. От него, именно от него выйдет утешение для тебя».

Если ранее о. Илиодор думал поднести Царю только адрес, то теперь речь шла еще и о волынских приговорах. Не пропадать же крестьянским сочинениям!

Запасшись письменной рекомендацией от Дубровина, о. Илиодор вместе с подопечными явился к начальнику Петербургского охранного отделения полк. Герасимову, чтобы попросить его устроить аудиенцию. Описывая этот эпизод в воспоминаниях, Герасимов делает колоссальные ошибки. Мемуарист не помнит, что это члены Государственной думы, думает, что они приехали не с Волыни, а из Царицына, хотя малороссов с волжанами трудно спутать, утверждает, что затем они покинули столицу, а о. Илиодор остался, хотя было как раз наоборот, не знает, что аудиенция в конце концов состоялась, и вообще описывает депутацию в таких выражениях, которые никак не могли относиться к тщательно отобранным и получающим большие деньги волынским членам Государственной думы: «Все они, земляки Илиодора, принадлежали буквально, я не преувеличиваю, к оборванцам. Некультурные, малограмотные люди». Скорее всего, Герасимов путает своих гостей с какой-то другой депутацией, связанной с о. Илиодором и приехавшей, действительно, из Царицына, когда священник жил уже там, то есть не ранее 1908 г.

Мемуарист впадает в ошибку и тогда, когда приписывает организацию депутации Дубровину. Задумал ее о. Илиодор, а Дубровин лишь содействовал. Наконец, последний, разместивший волынских депутатов в собственном доме, никак не мог просить Герасимова приютить их, так что и вся дальнейшая история депутации в изложении мемуариста не выдерживает критики.

Зато главе депутации Герасимов дает меткую характеристику и очень точно передает его политические взгляды. Наслышанный об о. Илиодоре от недавно погибшего градоначальника В. Ф. фон дер Лауница, он «с большим интересом» изучал своего гостя:

«Он произвел на меня впечатление фанатика, почти нервнобольного человека: худой, кожа да кости, с небольшой реденькой черной бородкой, с блестящими глазами, горячей речью. В разговоре он все время сбивался на тон оратора, пересыпая свою речь цитатами из Священного Писания. Он несомненно должен был импонировать нерным людям, но на спокойного и рассудительного человека он не мог произвести большого впечатления. … Государственную думу Илиодор ненавидел с бешеной злобой и совершенно серьезно говорил о том, что нужно бросить бомбу в левую часть Государственной думы».

Докладывая П. А. Столыпину об этом разговоре, Герасимов заключил, «что эту депутацию ни в коем случае нельзя близко подпускать к царскому дворцу», с чем министр «вполне согласился».

Долго о. Илиодор не мог найти понимания и у других высокопоставленных лиц.

«Пошел я к одному чиновнику высокому, к другому. Оказывается, к Царю нельзя идти. Один сановник сказал, что если правых крестьян пустить к Царю, то нужно и левых пускать, а они могут бомбу бросить в Государя. Я говорю, что левые и проситься не будут; напрасно их опасаться. Сановник с этим не согласился.

Другой чиновник, правитель дел канцелярии первого министра Столыпина, сказал, что Царь — человек благородный и в Великом посту принимать крестьян не будет. Я об этом сказал депутатам своим, они очень обиделись и сказали: „что же мы какие разбойники, что ли, что нас нельзя представить Государю в Великом посту; ведь других же представляют?“».

Наконец, 28.III волынские крестьяне письменно попросили приема у самого Столыпина и через три дня были приняты. Выслушав их, министр пообещал устроить им аудиенцию. Вероятно, смягчился, увидев, что перед ним вовсе не «оборванцы».

Наконец-то о. Илиодор подошел к своей цели — оказаться лицом к лицу с Царем! Взамен старого проекта петиции священник якобы по крестьянской просьбе составил новый. Этот документ начинался со злобы дня — просил об удалении из Думы бунтовщиков:

«Заявляем Тебе, Великий Государь, попросту, по-крестьянски, что с такими людьми работать на благо дорогой родины никак не возможно. Поэтому всю надежду возлагаем на Тебя и верим, что Ты Своей Державной Властью прекратишь это неестественное положение вещей и на будущее время повелишь быть около Тебя людям, только Тебе преданным, в Бога верующим и русский народ любящим».

После краткой преамбулы следовала программа реформ, которую о. Илиодор рекомендовал Государю, так сказать, инструкция по управлению Россией. Основные положения совпадают со старым проектом. Вот они:

1) господство православной веры;

2) поддержка духовенством народа и наказание переметнувшихся налево архиереев и иереев;

3) декларация неограниченного самодержавия;

4) облегчение крестьянского малоземелья;

5) изъятие природных богатств из рук инородцев;

6) уменьшение пьянства;

7) помощь голодающим;

8) принятие мер против развращения рабочих;

9) устройство по селам банков мелкого кредита;

10) ограничение евреев в их правах;

11) расширение сети церковных школ, введение в их программу ремесел и сельскохозяйственной науки;

12) наказание неверных министров;

13) патриотическое воспитание в духовной и светской школах;

14) дешевизна и быстрота судопроизводства, давление на суд, чтобы он не оправдывал преступников;

15) ограничение свободы печати и слова;

16) смертная казнь для самых тяжких преступников;

17) увольнение чиновников, не разделяющих монархических идеалов.

В целом вся программа представляет собой квинтэссенцию чисто мужицких представлений о. Илиодора о государственном управлении и пронизана наивной уверенностью, что реформы совершаются в одночасье по первому же царскому слову. Ярче всего безграмотность автора проявилась в вопросе о судопроизводстве. Призывая адресата запретить судьям оправдывать преступников, о. Илиодор, очевидно, не имел понятия о принципе независимости суда.

Новый проект получился гораздо благоразумнее старого: исчез преступный призыв санкционировать самосуд, исключено требование принудительного отчуждения частновладельческих земель и вообще земельный вопрос смиренно отдается на усмотрение Государя, отсутствуют просьбы уволить придворных-инородцев и полностью избавить народ от евреев, а требование, чтобы чиновники обязательно вступили в «Союз русского народа», выражено обиняком: «Всем чиновникам, властям грозно повели служить Тебе верой и правдой, нас не обижать и стоять под знаменем „Вера, Самодержавный Царь и Русская Народность“».

Главное же отличие от старого проекта заключается в том, что если «Когда же конец?» призывает Государя определить отношение к «Союзу русского народа», то новый проект — определиться в отношении к самодержавной власти. Причем если в прошлый раз адресату предоставлялся выбор, то сейчас прямо декларируется, что у Царя выбора быть не может и он обязан быть монархистом уже в силу своего звания.

О. Илиодор призывал адресата провозгласить незыблемость самодержавной власти, всенародно подтвердив слова, сказанные ранее двум другим депутациям.

23. XII.1905 Государь принял депутацию «Союза русского народа» во главе с Дубровиным и П. Ф. Булацелем и фактически одобрил деятельность Союза, сказав им: «Объединяйтесь, русские люди, я рассчитываю на вас».

16. II.1906, принимая другую, менее представительную монархическую депутацию, Государь произнес знаменательные слова: «Передайте всем уполномочившим вас, что реформы, которые Мною возвещены Манифестом 17 октября, будут осуществлены неизменно, и права, которые Мною даны одинаково всему населению, неотъемлемы; Самодержавие же Мое останется таким, каким оно было встарь».

Ныне, по мнению о. Илиодора, пришло время пополнить эту коллекцию новым словом, самым определенным, сказанным не в узком кругу, а во всеуслышание. Противоречивому государственному строю, установившемуся после 17 октября 1905 г., действительно недоставало такой декларации, но она, очевидно, не входила в расчеты Николая II.

Кто же надоумил о. Илиодора так ловко переработать старый проект, чтобы исключить из него все заведомо неприемлемые положения и придать волынской депутации преемственность от депутаций зимы 1905–1906 гг.? Вероятно, те, кто слышал ранее сказанные Государем слова о самодержавии и жаждал услышать их вновь.

Прочтя адрес, волынские крестьяне попросили смягчить преамбулу и отказаться от именования левых депутатов «бунтовщиками», работать с которыми «никак не возможно». Скрепя сердце, о. Илиодор написал о «непокорниках», с которыми работать «почти не возможно». Получилось уже не «попросту, по-крестьянски», но автор смирился.

Завершив работу над текстом, о. Илиодор поместил его «в красивую, дорогую зеленую кожаную обертку» со значком «Союза русского народа» и золотой надписью: «Царю Белому, Православному, Государю Русскому, Самодержавному крестьян членов Государственной думы ЧЕЛОБИТНАЯ».

Некоторые другие правые крестьяне, «к которым раньше и на козе нельзя было подъехать», узнав о полученном разрешении, решили присоединиться к волынцам. Эти-то новички, числом 17 человек, и испортили весь план. Сами ли они инстинктивно почувствовали, что имеют дело с крупной политической авантюрой, или левые на них надавили, но повиноваться о. Илиодору эти крестьяне не желали.

Поздним вечером 12.IV, когда до аудиенции оставалось чуть более суток, они явились на волынскую квартиру и подвергли илиодоровский адрес критическому анализу. Потребовали, например, убрать слово «челобитная», почему-то показавшееся им французским. Возражения о. Илиодора были «резко и дерзко» оборваны. Он «смирился», рассудив так: «пусть меня мужики с грязью смешают, но святое дело нужно сделать».

Дискуссия продолжалась, причем, по выражению о. Илиодора, «депутаты-мудрецы» «понесли такую чушь, какую не всегда можно услышать и в комнатах домов для сумасшедших». Спор достиг апогея при обсуждении следующих слов адреса: «Твой верноподданный православный русский народ, откликнувшись на Твой зов, прислал нас к Тебе на совет, … как повернуть руль государственного корабля». К несчастью, среди гостей нашелся эксперт по поворачиванию корабельного руля, заподозривший в этом невинном образе покушение на самодержавную власть:

— Как руль! Какой руль! Я был вахтенным! Кто имел право вмешиваться в мое дело! Сам Царь это сделает!

Тщетно о. Илиодор пытался объяснить, что никакого преступления в повороте руля не заключается. Гости негодовали. По выражению о. Илиодора, «поднялся содом»:

«Я посмотрел на вахтенного и испугался: глаза его безумно блуждали, губы нервно дрожали, весь он трясся и качался из стороны в сторону… Я посмотрел на него и на прочих депутатов, которые были не в лучшем состоянии, и подумал: „бедные люди! достоинство депутата, законодателя дорого вам стоит; вы лишились рассудка!“. Между тем депутаты, кроме волынских, которые смирно сидели сзади, наступали на меня и продолжали кричать: „Как так! Руль поворачивать! А! Руль поворачивать!“… А их всех заглушал один дикий голос: „я вахтенный, я сам рулем управлял, я рулевой, я вахтенный!“».

Устав от спора, о. Илиодор апеллировал к присутствовавшему тут же ковенскому союзнику Г. К. Гнотовскому:

— Григорий Константинович! Можно ли мне еще разговаривать с этими людьми?

— Нет, отец Илиодор, здесь вам не с кем разговаривать. Здесь собрались какие-то болваны и остолопы!

С этого авторитетного разрешения о. Илиодор удалился, захватив злополучный адрес. На следующий день священник уехал в Почаев, предоставив своим подопечным самостоятельно выкручиваться из затруднительного положения.

О. Илиодор не подозревал, что уже завтра наслышанный о его подвигах Государь будет спрашивать о нем волынских крестьян, тщетно искать среди гостей представителей м. Почаев и сообщит, что знает Волынскую губернию и «читает все», что ему оттуда «постоянно пишут».

Прием прошел гладко. Один из крестьян прочел Государю адрес, в котором от илиодоровского осталась едва ли не одна фраза — «Благодарим Тебя, Царь-Батюшка, за то, что Ты оказал крестьянам великую честь быть Твоими советниками». Затем императорская чета обошла гостей, расспрашивая об их житье. «В Лазареву Субботу депутаты представлялись Царю и рассказывали, сколько у них детей, есть ли жены, где служили», — негодовал о. Илиодор, имея в виду обычные темы разговора на подобных приемах.

Впрочем, беседа с его достойным чадом Павлом Васюхником вышла поживее. Ободренный очевидным интересом августейшего собеседника к почаевскому Союзу, Васюхник рассказал, как народ провожал новоиспеченных депутатов в Думу и как они получили благословение архиепископа Антония. «Народ наш любит Тебя, Царь, и готов умереть за Тебя», — сказал бойкий крестьянин.

На этом о. Илиодор исчерпал свою роль незадачливого серого кардинала II Думы. Окончательно он осмыслил ее опыт в июне, после роспуска этой «шайки разбойников», в двух статьях — «На суд крестьянского народа» и «За что Царь разогнал вторую Государственную Думу?».

Теперь, когда Дума окончательно открыла свое революционное лицо, о. Илиодор уже ни о чем не жалел, кроме мягкости наказания: «Да после таких ужасных преступлений ее не только нужно было разогнать и часть ее арестовать, но нужно было всю ее, не выпуская из Таврического дворца, арестовать, а около Дворца построить виселицы и перевешать ослов-разбойников всех до одного. И эти виселицы оставить на память будущим членам Думы, чтобы они, входя в Таврический дворец, постоянно памятовали, что если они изменят Вере, Царю и Народу своему, то им придется, как подлым собакам, висеть на перекладинах двух столбов. Вот это было бы чисто по-русски, по-настоящему» и т. д. О. Илиодор не был бы собой, если бы не написал о виселицах!

Что до личных неудач, то больше всего о. Илиодор негодовал на своих подопечных, волынских крестьян, которые, согласившись было подписать его адрес, испугались скандала и стушевались. «…депутаты других губерний были совершенные болваны, сумасшедшие. Неужели наши избранники не могли обойтись без них и всецело довериться мне? Что же у них на плечах не головы, а кубышки?».

И в истории с адресом, и в думской деятельности, то есть бездеятельности, волынских депутатов о. Илиодор усматривал проявление одного и того же порока — трусости. «Боялись! Это есть преступление! Неужели же народ их посылал в Думу бояться? … зачем же они, когда народ провожал их из Почаева, чуть не клялись умереть за Веру, Царя и отечество. Они это ведь обещались сделать. Почему же они не сдержали своего слова? Они даже трусили тогда, когда смерть, что называется, не на носу была, а за десять верст».

Отдавая дело «на суд крестьянского народа», о. Илиодор напечатал свой проект в «Почаевских известиях», чтобы доказать читателям, что эта бумага, забракованная депутатами, заключала в себе точное изложение крестьянских нужд и пожеланий. Народные представители не выполнили свой главный долг.

Признавая, что волынские крестьяне, в отличие от киевских, по крайней мере не переметнулись налево, о. Илиодор обличал подопечных за нежелание играть активную роль: «Ведь быть депутатом — не шутка. Молчать-то и получать десятирублевки все могут. … Нужно было не только находиться на правой стороне, но и сражаться. А вот этого-то наши избранники и не делали».

Подводя итог всему сказанному, о. Илиодор именовал волынских крестьян-депутатов «изменниками» и призывал народ впредь «не промахнуться», выбирая своих представителей в III Думу.

Почему же такой горячий проповедник не сумел поднять на подвиг даже восемь преданных крестьян? Они оказались под двойным гнетом — в столице и на родине. Здесь угрожали им, там их семьям. В таких условиях спасовал даже награжденный Георгиевским крестом Гаркавый. Похваляясь направо и налево, что его подопечные готовятся «крестьянской мозолистой рукой повернуть руль государственного корабля», о. Илиодор переоценил и их силы, и собственные.

О. Илиодор провел в Петербурге два месяца — с 17.II по 13.IV. Весь этот период, за исключением 10-дневной болезни, был богат на события. Помимо наставления волынских депутатов, нашлось множество других дел.

По приезде он узнал, что уволен от редакторства «Почаевских известий», и сразу бросился к «своим судьям».

Прежде всего о. Илиодор посетил митрополита Санкт-Петербургского Антония, первенствующего члена Св. Синода. Здесь священника ждал выговор. «Вы призываете к кровавому самосуду, — сказал преосвященный. — Так пастырю делать нельзя! Вы призываете избивать крамольников! А где они? Царь их не указал!». Объясняя горячность о. Илиодора его молодостью, владыка Антоний, «как старший брат», посоветовал собеседнику бросить свою деятельность. Кроме того, запретил ему проповедовать в Петербурге.

Посетил о. Илиодор и другого преосвященного, архиепископа Финляндского Сергия, бывшего ректора Санкт-Петербургской духовной академии, который еще должен был помнить своего недавнего студента. Поэтому священник надеялся найти здесь заступничество, но не тут-то было. Владыка Сергий тоже сделал своему посетителю выговор: «Вы слишком резко выражаетесь; в статье, в которой вы предлагаете повесить графа Витте, вы прямо-таки смакуете смертную казнь. Так нельзя. Граф Витте — не враг России; он ничего не сделал худого; это на него налгали черносотенцы. Потом, вы призываете к убийствам. Разве у нас теперь война идет? Да и на войне с внешними врагами убивать людей грешно!».

Третьим «судьей», которого посетил о. Илиодор, был обер-прокурор Извольский. «…меня крайне интересовало, — писал священник, — по каким это побуждениям „око“ Самодержавного Государя могло решиться на гонение, на преследование защитника Самодержавия Императоров Русских…». «Око», во-первых, попыталось разъяснить собеседнику преступность его идей: «До тех пор, пока существует законное Правительство, вы не имеете права призывать народ к насилию», а затем упрекнуло его за угрозы по адресу лиц, якобы задумавших покушение на его монастырь. При этом у Извольского вырвалась фраза, особенно неуместная в устах лица, служащего по духовному ведомству: «Ведь Лавру еще не взорвали».

Тем временем единомышленники о. Илиодора, узнав о его увольнении, забили тревогу. Св. Синод получил ходатайства от нескольких монархических организаций и частных лиц. Особенно выделялось прошение из Киева с 397 подписями. Ходатаи писали, что о. Илиодора следует не уволить, а, наоборот, наградить.

Одновременно мобилизовал свои силы почаевский Союз, представив преосвященному Антонию более тысячи прошений от сельских отделов в защиту о. Илиодора. Ко владыке Антонию обратились и тамбовские союзники: «Тамбовский Союз русских людей, высоко чтя заслуги иеромонаха Илиодора в борьбе с [?] и крамолой, молит ваше высокопреосвященство оказать справедливую защиту выразителю истинных чувств Русского Народа и бесстрашному поборнику Православия».

Один из лидеров «Союза русского народа» Г. В. Бутми на страницах «Веча» предсказывал гонителям почаевского монаха, что когда-нибудь они будут нуждаться в его услугах перед лицом «справедливо негодующего народа». «Вы будете звать, как спасителя, иеромонаха Илиодора, чтобы он своей христианской проповедью смягчил вашу участь, во всяком случае незавидную. Но поспеет ли вовремя, при всем усердии, смиренный монах из далекого заточения, которое вы ему теперь уготовляете?».

«Русское знамя» напечатало заметку анонимного читателя, выражавшего глубокое негодование по поводу увольнения редактора «Почаевских известий». «Впрочем, хорошо уж и то, что иеромонах Илиодор только „устранен“, а не сослан на каторгу за свою деятельность в пользу Православия, Самодержавия и Русского Народа».

Главными же защитниками о. Илиодора стали преосвященный Волынский Антоний, чей рапорт Св. Синоду 28.II.1907 о «пылком и очень болезненном юноше 26 лет» уже цитировался ранее, товарищ обер-прокурора Синода Рогович и преосвященный Финляндский Сергий.

Поначалу «Биржевые ведомости» писали, что «дела о. Илиодора не так скверны» и хлопотами покровителей он даже получит повышение — «или место викарного епископа или, в худшем случае, настоятельство в каком-либо большом монастыре». Затем «Речь» сообщила, что «дело иеромонаха Илиодора окончилось полным оправданием». На самом деле определением 17.III — 6.IV Св. Синод отклонил ходатайство преосв. Антония.

Не находя понимания у высокопоставленных начальников, о. Илиодор апеллировал к общественному мнению. Свою горечь он выразил в статье «Можно ли говорить правду». Перебирая упреки, полученные от начальства за полтора года своего служения, о. Илиодор доказывал, что всюду, и в Ярославле, и в Почаеве, был гоним за правду. Осторожно, обиняками, автор говорит, что он, как монах, должен слушаться только Бога, имея «право и даже обязанность идти даже и против начальников, изобличая их измену, предательство или просто-напросто заблуждение». О. Илиодор отметил, что его, защитника самодержавной власти, гонят «по Указу Его Императорского Величества». Это намек на шаблон определения Св. Синода: «По Указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Святейший Правительствующий Синод слушали:» и т. д. Вот где измена-то!

Только в одном абзаце раздражение автора против начальства прорывается наружу, когда он упоминает о тщетной просьбе 15 тыс. человек оставить его в Ярославле. «Правящая Церковь и не подумала услышать вопль народный! Другое дело, если бы просьба шла от крамольников, тогда бы кое-кто заходил прямо-таки на задних лапках», — пишет как будто уже не о. Илиодор, а расстриженный Сергей Труфанов.

Доведя изложение своих страданий за правду до бесед с тремя «судьями», о. Илиодор приходит к следующему выводу: «Из этого я заключаю, что говорить правду теперь нельзя, а надо говорить и я буду говорить, потому что не могу не говорить, а моим судьям Бог судья!». Этот поток тавтологий означал, что повиноваться неправедному начальству автор не желает.

Но главный ответ был впереди. 25.III «Вече» напечатало огромную статью о. Илиодора «Мое оправдание перед высокими судьями», переполненную восклицательными знаками.

«Душа моя скорбит, дух смущен, сердце кровью обливается не от гнева, а от глубокой сильной скорби. Пред кем же я изолью свою скорбь, кому поведаю о своей печали? — Отечество дорогое! — пред Тобою! Родной мой многострадальный народ! — Тебе! За любовь к вам меня гонят и уже почти привели к могиле… Что я сделал своим гонителям и притеснителям? Почему они на меня так ополчились? С самых первых шагов моей деятельности, направленной ко благу Церкви Святой и Отечества, они меня не перестают преследовать! …

Меня осудили! Осудили за любовь к Родине дорогой, к многострадальному Русскому народу, к Православной Церкви Христовой, к спасительному Самодержавию Российских Императоров! Когда меня судили, то не потребовали у меня объяснения, не заглянули в мою скорбную душу, но осудили меня только за одну букву!».

За этим предисловием следовала пространная автоапология, построенная в виде ответов на выговоры, полученные от архипастырей и Извольского. Шаг за шагом о. Илиодор доказывал свое право как священника проповедовать радикальные политические взгляды.

Острота статьи была в ответных нападках автора на своих начальников. Цитируя и критикуя услышанные от них слова, о. Илиодор обвинял обоих преосвященных в холодности к православию и отечеству, в толстовском непротивлении злу, в потворстве освободительному движению и призывал их покинуть свои посты. При этом митрополит Антоний именовался «изменником, предателем, губителем» отечества, а архиепископ Сергий — «малодушным трусом».

О. Илиодор дважды отметил, что «нисколько не согрешает», нападая на архипастырей. «Я благоговею пред саном святителей, я не могу судить архиереев, но я как пастырь Церкви имею полное право и даже обязанность обличать их пред Православным народом, указывать на их беззаконные дела, когда эти дела переступают порог их личной жизни и простирают свое пагубное, развращающее влияние на жизнь Церкви и Государства».

Еще менее о. Илиодор церемонился с мирянином Извольским. «Этот чиновник, око Самодержавного Императора, не имеющий даже звания дьячка, осмелился судить за правду пастыря Церкви, у которого ему самому должно поучаться и слушаться наставлений». Из неосторожной фразы обер-прокурора о том, что лавру еще не взорвали, автор выводил, что для Извольского дороги крамольники, а не святыни. Попутно ставил своему противнику в укор то, что, как поговаривали в петербургских салонах, новый обер-прокурор не может отличить панихиды от молебна. «Не под стать таким окам держать кормило Церковного Управления».

Подводя итог своей отповеди неправедному начальству, о. Илиодор писал: «Судьи мои, судьи! Неужели и после этого вы будете гнать меня и преследовать, преследовать за высказанную правду святую. Не сомневаюсь в том, ибо вы уже привыкли к этому! Гоните и еще, пока не догоните до могилы. У вас жестокости на это хватит! Только знайте, что то значение, которое по прошествии нескольких лет вы и ваши преемники будете иметь в глазах народа Православного, отстоял я и подобные мне, выступившие на защиту Церкви Христовой!». И закончил призывом народу защитить свои святыни и самого о. Илиодора перед «неверными домоправителями».

Статья «Мое оправдание перед высокими судьями» касалась не только церковных властей. Пользуясь случаем, о. Илиодор напал на все «кадетское, крамольное, трусливое, малодушное Правительство». Этой темой автор так увлекся, что на время совсем позабыл о цели своего сочинения.

Он обвинил в измене русскому народу нескольких министров, в первую очередь главу правительства. Столыпину ставилось в вину, во-первых, его «противное заявление в Государственной думе», что военно-полевые суды будут применяться только в особых случаях. «Если прямо говорить, то нужно признать, что Столыпин открывает свои карты и открыто становится в ряды врагов Русского народа». Во-вторых, зло, причиненное черносотенцам. Ввиду всего этого знаменитые слова «Не запугаете!» казались о. Илиодору пустыми: «не чистый, внушительный голос твердой и верной души, а надтреснутое дребезжание оторвавшейся струны, мелкой души, далеко отстоящей от Русского народного самосознания». Никакой опасности для Столыпина крамольники не представляют, «так как они своего не тронут».

Поэтому о. Илиодор открыто призвал народ, ни много ни мало, свергнуть неправедное правительство. «Нет, все говорит за то, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним столыпинским министерством и спасать Родину, Церковь и Трон Самодержца Великого самому народу!».

Извлечения из этой статьи, касавшиеся Столыпина, Струве прочел с думской кафедры 23.III, обвинив правых в «политическом иезуитизме» за то, что они одновременно рукоплещут министрам и пишут подобные вещи. О. Илиодор ничего об этом заседании не писал — по-видимому, пропустил свой триумф.

Прочитав скандальную статью, преосв. Сергий обратился к своему бывшему студенту с письмом. Однако о. Илиодор, закусивший удила, не желал вступать в переговоры и вернул владыке его письмо «с грубой оговоркой».

Преосв. Антоний Волынский, признавая статью «неразумной выходкой», нарушающей канонические правила, ограничился одной-единственной мерой: когда о. Илиодор по телеграфу попросил продлить ему отпуск для дальнейшего присмотра за депутатами, то владыка поставил условием не поносить более иерархов. Когда же в «Русском знамени» появилась еще одна статья с «неразумным упоминанием» о таковых, владыка был вынужден отозвать священника из Петербурга для личных объяснений.

По-прежнему желая, чтобы о. Илиодор продолжал свою миссию, вл. Антоний отозвал его не тотчас же, а ко времени думских каникул. Однако священник уехал до их начала, поссорившись с крестьянскими депутатами из-за адреса, следовательно, покинул столицу по своему желанию, а не по требованию начальства.

Благодаря своей предыдущей патриотической деятельности о. Илиодор ко времени приезда в Петербург уже обладал именем. Читая героические признания почаевского инока о его готовности умереть за свои «святыни», многие монархисты принимали их за чистую монету и проникались к автору благоговейным чувством. Например, некий П. Хуртов из Одессы усматривал в о. Илиодоре «дух патриарха Гермогена». Слава священника дошла даже до петербургского градоначальника фон дер Лауница, который о нем «очень хорошо отзывался» как о «талантливом, патриотическом агитаторе». Сам Сергей Труфанов, вспоминая то время, без тени стеснения именовал себя «восходящей звездой реакции».

Появление этой «звезды» в столице, в центре событий, вызвало некоторый ажиотаж. «Приезд отца Илиодора обрадовал всех православных петербуржцев, — писало „Вече“. — Патриоты сильно и крепко уповали на то, что им можно будет использовать присутствие этого самоотверженного инока-патриота и послушать его поучений».

Прежде всего о. Илиодором заинтересовалось «Русское собрание» и пригласило его провести беседу для своих членов. Священник решительно отказался, ссылаясь на полученный от митрополита Антония запрет проповедовать в Петербурге. Однако частным порядком о. Илиодор стал появляться в «Русском собрании» и, конечно, не молчал.

Например, он говорил на обеде в честь правых членов Думы крестьян. «В числе ораторов был иеромонах Илиодор, произнесший пылкую речь, приведшую в восхищение все собрание. Некоторые депутаты плакали», — сообщили «Почаевские известия», и, собственно, кроме скромного о. Илиодора эту заметку написать было некому.

Другую его речь на заседании совета «Русского собрания» передает Шульгин. Это излюбленная идея о. Илиодора о народном самосуде:

«Слушаю я, слушаю вас и вижу. Не то вы предлагаете, что надо. Предки наши говорили: „По грехам нашим послал нам Господь царя Грозного“. А я говорю: „По грехам нашим дал нам Бог Царя слабого!“.

И вот что надо сделать — как подниму я всю черную Волынь мою и как приведу ее сюда, в город сей — столицу, в Санкт-Петербург ваш именитый, и как наведем мы здесь порядок, тогда будет, как надо».

Конец речи сопровождался угрожающим жестом, и «широкие рукава монашеской рясы повисли в воздухе, как крылья какой-то черной птицы». Шульгин в качестве представителя той же «черной Волыни» возразил о. Илиодору, что он, в сущности, предлагает бунт против Самодержавия. Однако остальные участники заседания не разделяли этот взгляд: «На меня взъелись тогда в „Русском собрании“. Послышались негодующие речи, восклицания».

На следующий день спор продолжился «в богато обставленной гостиной одного дома». Между о. Илиодором и благочестиво подошедшим к нему под благословение депутатом произошел следующий диалог:

— Что же это вы на меня вчера так напали?

— Отец Илиодор, неужели дозволительно, где бы то ни было, так непочтительно, можно сказать, трясти Государя Императора за шиворот?

— А что ж, если надо!.

Выступал о. Илиодор и на других собраниях. 8.IV он сделал доклад о Думе в Царском Селе для публики, преимущественно состоявшей из военных. При этом оратор не только требовал роспуска Думы, но, по словам газет, даже призывал слушателей покончить с ней.

По-видимому, в этот приезд завязалась дружба о. Илиодора с «известным великим деятелем на миссионерском поприще» В. М. Скворцовым. Священник даже призвал духовенство выписывать редактируемую новым другом газету «Колокол». «Цена этой газеты шесть рублей. Но вы этим, отцы духовные, руководители народа, не смущайтесь. Уверяю вас, что ни от одной патриотической газеты вы не получите столько пользы, как от „Колокола“».

Через него о. Илиодор, по-видимому, познакомился с гр. С. С. Игнатьевой. Семейное несчастье — ее муж, ген. А. П. Игнатьев, был убит эсером, — побудило ее искать утешение в религии. Однако свой великосветский салон графиня не закрыла, а лишь придала ему духовный оттенок. Здесь часто появлялось духовенство, в том числе, по-видимому, преосв. Гермоген, которому Скворцов писал: «Как изволите подвизаться во славу православия и родины? Жаль, что эту зиму нам не придется в Петербурге благовествовать под кровом гр. Игнатьевой». Салон считался рычагом церковной и даже светской политики, «предсинодьем».

Но не одним салоном гр. Игнатьевой ограничивался круг домов, куда был вхож о. Илиодор. «Как фаворит Феофана и заметный человек среди молодых выпускников академии» он легко вошел в высший свет, где произвел фурор. Молодой, красивый, фанатично преданный идеалам «Союза русского народа», гонимый священноначалием, почаевский инок привлекал к себе общие взгляды в светских салонах.

«Все меня таскали по домам, — рассказывал он. — Все хотели поглядеть, словно на какого-нибудь зверя. Придешь, бывало, в дом министра или графа, окружат тебя со всех сторон дамы, наставят на глаза монокли, да и смотрят, что, мол, за зверь, что за крокодил о. Илиодор. „Фи! — скажут. — Да он еще такой молодой! Совсем юноша!“. Остаются, конечно, недовольны…».

«Как говорят, он имеет большой успех в аристократических кругах, где в нем видят чуть ли не мученика за правду, — ехидно писали „Биржевые ведомости“. — За „проповедником“ постоянно присылаются кареты с приглашениями, и он развивает свои идеи еще более ярко, чем в „Почаевских известиях“, разыгрывая при этом роль жертвы».

Схожую картину набрасывает в воспоминаниях Шульгин: «…в богато обставленной гостиной одного дома я вновь встретился с Илиодором. Он в своей черной рясе восседал на блестящем шелковом кресле». Кажется, мемуарист вслед за «Биржевкой» пытается создать образ светского прелата. Но о. Илиодор таковым не был.

Отвечая «поганым „Биржевым ведомостям“» по поводу карет, он писал: «Советую Пропперу, чтобы не оказаться наглым и бесценным лгуном, присылать мне не карету, но хотя простого извозчика: я бы от этого не отказался, так как нанимать извозчика я, по совести говорю, как монах, не имею средств, а пешком ходить по улицам Петербурга не рискую, чтобы не подвергаться публичным издевательствам над моим монашеским клобуком со стороны общества, воспитанного подлыми, ядовитыми, антирусскими и антихристианскими писаньями Проппера, — что уже неоднократно и случалось». Впрочем, в другой статье о. Илиодор рассказывал, как ехал из Думы домой на извозчике и беседовал с ним. По-видимому, финансовый вопрос был решен и, надо думать, не Проппером.

Любопытно еще одно свидетельство, относящееся, правда, ко времени IV монархического съезда в Москве. «На вечернем благородном собрании, — пишет о. Илиодор, — я сидел однажды на диване в боковом зале, так как считал, что иноку неудобно быть там, где распеваются светские песни и все напоминает театральную обстановку». Вероятно, тем же принципом он руководствовался и в Петербурге. Поэтому образ светского прелата, восседающего на шелковом кресле, ничего общего с о. Илиодором не имеет.

Вскоре новый фаворит аристократии показал свое настоящее лицо, по обыкновению принявшись поучать и обличать. «Так нельзя, нехорошо, надо встать и подойти под благословение», — одергивал он светских дам, а затем объяснял, как это делается, не преминув заставить их снять перчатки. Однажды, за обедом в доме Е. В. Богдановича, о. Илиодор поднял гостей и заставил их помолиться перед трапезой: «Господа, вы православные, а за стол сели — лба не перекрестили». «Вставайте и молитесь…».

На этом светская карьера о. Илиодора была закончена. Его «перестали приглашать», определив как «кацапа» и «невежу», который «не умеет держать себя в хорошем обществе». Со своей стороны, неунывающий иеромонах подумал: «слава Богу, что Он избавил меня от них» — и вернулся «к своим невежественным черносотенникам».

Однако гр. Игнатьева не оставила иеромонаха, надолго обретя ярлык его покровительницы. «Она каждый раз, как я приезжаю в Петербург по делам, приглашает меня к себе; я обещаюсь быть, но не бываю, потому что там нечего делать, там одно ханжество».

В воспоминаниях Сергея Труфанова есть и еще один любопытный случай, относящийся к этому периоду. По словам мемуариста, высокопоставленные друзья якобы предназначали его на должность «проповедника патриотизма в полках императорской гвардии», расквартированных в Петербурге и его окрестностях. С Высочайшего согласия кандидату был устроен экзамен в манеже Драгунского полка в Старом Петергофе. Экзаменаторами выступили командир полка граф Федор Артурович Келлер и другие «Артуровичи и Эдуардовичи». Однако о. Илиодор отклонился от заданной ему темы проповеди, будто бы сказав, что царский трон стоит на трупах и что только Царь дарует крестьянам землю. Командиры недоуменно переглядывались, слушая эту речь, а затем исчезли. Зато солдаты одобрили проповедь криками «ура». Экзамен оказался провален.

Мемуарист сгущает краски, говоря, что из его проповеди вышел «страшный скандал». Будь она так революционна, она бы не сошла проповеднику с рук. Мысль о том, что крестьянам следует ждать облегчения земельной нужды только от Царя, часто встречается в сочинениях о. Илиодора, как и образ царского престола с трупами, с той лишь разницей, что по этим трупам революционеры карабкаются к трону. Вероятно, и вся проповедь в манеже не выходила из границ обычных илиодоровских идей, показавшихся, однако, командирам неуместными.

Любопытно, что в этом рассказе Труфанова фигурирует офицер, повесивший собственными руками 85 латышей. В книге он назван Мациевским, хотя в другом тексте тот же поступок приписан А. Э. Пистолькорсу. Наконец, в одной из проповеди о. Илиодор вспоминает рассказ «жандармского полковника» о 78 повешенных, из которых «только один умер спокойно. Он перед казнью перекрестился и сказал: „я не виноват, что меня обманули жиды“. Иные же при этом кричали, что жить хотят, а не умирать, и хватались за землю».

IV Съезд монархистов (25.IV — 1.V)

Вернуться из Петербурга в Почаев о. Илиодор должен был приблизительно 15.IV, на Вербное воскресенье. В пасхальном номере «Почаевских известий» появилась его передовая статья, в которой радость праздника противопоставлялась страданиям отечества, но, однако, выражалась надежда на его воскресение:

«Православные люди! Христос воскрес и прославился п о с л е крестных страданий и смерти.

Пусть же и наше сердце успокоится и утвердится в вере, что и наша родина святая, переживши годину страданий и смуты, воссияет в прежнем блеске, величии и славе…

Христос воскрес, несмотря на все старания врагов удержать Его в темном гробе.

Воскреснет и Россия, сколько бы враги и изменники не старались удержать ее в узах смерти и страданиях.

Христос воскрес, и апостолы, утешенные этим чудным событием, пронесли весть о нем по всей вселенной.

Воскреснет и Россия, и тогда народ православный запоет победный гимн, а вражеские дикие крики и змеиное их шипение прекратится!

Пред В о с к р е с ш и м Христом упали воины, стерегшие Его г р о б, пал мир языческий; пред воскресшею, обновившеюся св. Русью падет п р о к л я т а я крамола и сгинет революционный ядовитый змей!».

На 24.IV было назначено собрание почаевского Союза, где о. Илиодор намеревался сделать сообщение о Думе. Но, по-видимому, священник не попал на это собрание, поскольку после Пасхи уехал в Москву для участия в IV Всероссийском съезде объединенного русского народа.

Этого события о. Илиодор ждал с зимы, возлагая на него большие надежды. «4-й Всероссийский съезд должен положить конец революции и произвести строгий суд над всеми изменниками и предателями Родины. … Все, кто поедет в Петербург на Съезд, должен ехать как на смерть: быть может, придется спасать Родину, святыни своей кровью!».

Именно для предстоящего съезда о. Илиодор составил тот проект петиции, который был опубликован в статье «Когда же конец?». «…я писал своей кровью и нервами, писал [?] тогда, когда никто и не говорил о четвертом Съезде! Значит, мысль о депутации Государю Императору явилась у меня не на Съезде, а гораздо раньше… Я эту мысль выносил в сердце своем. Я ночи, быть может, не спал, дней спокойных не [?], я все думал, когда это мое святое желание исполнится и Русские люди пойдут к своему родному Самодержцу и расскажут [?] всю правду… Я ждал, я страдал, со мной ждали и страдали, быть может, миллионы[?] Русских людей. Я искренне верил, что эта депутация должна сыграть историческую роль; она должна быть гранью между концом революции и началом торжества [?]той России…».

Так было зимой. С созывом Государственной думы надежды о. Илиодора переключились на нее. Проект монархической депутации трансформировался в проект депутации правых крестьян. Когда же эти последние не поддержали о. Илиодора, то он вернулся к старому плану.

«…я приехал на Съезд со святым желанием во что бы то ни стало добиться посылки от Съезда депутации к Государю Императору. Я настойчиво добивался [нрзб] моего и почти всех участников Съезда желания. Депутация от Съезда — моя заветная мечта; в ней я видел спасение Родины…».

Уже после съезда о. Илиодор опубликовал набросок той речи, с которой депутатам от съезда следовало бы обратиться к Государю. Содержание приблизительно совпадает с проектом из статьи «Когда же конец?» за исключением всей программной части. Но по силе чувства, убедительности, образности этот текст значительно превосходит старый:

«Государь Великий! Терпеть больше нельзя. Терпение слуги Твоего Куропаткина стоило нам половины Сахалина, миллиардов денег, ста тысяч воинов, почти всего флота, а Твое, Царь, терпение будет стоить всей России, Церкви и Трона.

Корабль наш в опасности; взываем к Тебе: „Спаси нас, погибаем!“.

Сними со Креста страдающую Россию! …

Державный Император! Залей дымящуюся головню, находящуюся в Таврическом Дворце; она распространяет по всей России зловоние и смертоносный запах, отчего Русские люди умирают духовно, растлеваются нравственно, звереют не по дням, а по часам.

Царь Земной! Прокляни конституцию и поступи со всеми конституционалистами так, как некогда Господь поступил с небесными конституционалистами, восставшими вместе с первым ангелом против Бога!

Государь! Знай, что Русский народ еще не развратился до конституции и парламентаризм его до добра не доведет. …

Родной Наш Самодержец! Ведь Ты не имеешь права отказываться от Самодержавия; Самодержавие не право Твое, а обязанность. Твои неверные царедворцы втоптали в грязь эту великую святыню народную; очисти ее!».

Как и в «Видении монаха», о. Илиодор не претендовал в будущей депутации на руководящую роль и готов был предоставить ее кому угодно, лишь бы «вся правда» была оглашена перед Государем.

Но, приехав в Москву, о. Илиодор нашел там совершенно иное настроение. Устроители съезда выдержали тяжелую борьбу с властями, всячески противившимися этому начинанию. Кн. А. Г. Щербатов был вынужден дать градоначальнику слово, что вопросы о роспуске Думы и введении диктатуры не будут подняты. Даже единого помещения на все время работы съезда не удалось найти, поэтому решили делить его заседания между Московским епархиальным домом, гостиницей «Континенталь», Историческим музеем и Благородным собранием. Словом, устроители были уже по горло сыты подвигами.

Однако о. Илиодор ждал от своих друзей самопожертвования. Характерен его комментарий относительно опасности, которая грозила им при предстоящем крестном ходе по Москве. Если революционеры убьют вас, идущих с хоругвями, — заявил он о. Восторгову и Грингмуту, — то все неверующие обратятся в верующих и за вами пойдет вся Первопрестольная.

Накануне открытия съезда (25.IV) в Князе-Владимирском храме московского епархиального дома о. Илиодор в числе других священников сослужил епископу Можайскому Серафиму за вечерней. Затем после молебна совершилось торжество освящения более сотни союзнических хоругвей, несших на себе изображения святых и событий священной истории.

«…никогда не забуду того величественного зрелища, которое представляли собой поднятые высоко-высоко знамена, — писал о. Илиодор. — Я смотрел на них и радовался. Я видел, что воскрес русский народ, поднялся русский богатырь сказать свое грозное слово зазнавшимся жидам, полякам и прочим злобным инородцам, которые в последнее время особенно подняли голову и стремятся командовать русским народом. … Когда я смотрел на лики подвижников-патриотов, то душа моя ощущала, что все древние защитники Отечества духовно витали над собравшимся в Москву Русским народом …».

На следующий день (26.IV) торжественным крестным ходом хоругви проследовали в кремль и расположились на площади между Архангельским и Успенским собором вместе со своими владельцами. В Успенском соборе митрополит Московский и Коломенский Владимир совершил Литургию. Проповедь, как и накануне, произнес прот. Восторгов. Обращаясь к пока не прославленному патриарху Гермогену, мощи которого почивали тут же, проповедник спрашивал:

«Слышишь ли ты нас, адамант веры и патриотизма, несокрушимый столп русской веры и русского национального чувства? Соболезнуешь ли горю русскому? Готов ли в помощь страдающей земной твоей отчизне? Молишь ли Бога о прощении грехов народа нашего, навлекшего на себя праведный гнев Его?

Благослови и воодушеви нас с высот небесных селений, вымоли прощение и милость Господа твоему страдающему отечеству, явись нам духовным вождем на пути к его спасению!».

После Литургии высокопреосвященным Владимиром была освящена икона Покрова, сооруженная в память прошлого съезда, начавшегося именно на этот праздник.

Из кремля шествие отправилось к памятнику Минина и Пожарского на Красной площади. Окружив монумент, хоругвеносцы стали ждать духовенство. О. Илиодору показалось, что в эту минуту происходит молчаливый диалог. Народ спрашивает совета у «древних патриотов», а Минин в ответ указывает на кремль. «А этот безмолвный жест говорит: „Спасайте прежде всего Кремль; спасайте святыни, которые там; спасайте Веру, спасайте Церковь! Падет Кремль — падет и Москва; падет Москва — падет и Святая Русь, а место их займет беззаконная Русь языческая“».

После панихиды у памятника и молебна у Иверской часовни крестный ход по Тверской ул. направился к дому генерал-губернатора. Вопреки ожиданиям, ген. Гершельман воздержался от речей, ограничившись обыкновенным провозглашением «да здравствует Государь Император!». Народ, по словам о. Илиодора, «утешился речью мертвеца, но сейчас же огорчился молчанием живого человека».

Затем крестный ход проследовал к епархиальному дому, где состоялось торжественное открытие съезда, избрание председателя (Грингмут) и почетного председателя (кн. Щербатов). Здесь в числе ораторов оказался и о. Илиодор. Он построил свою речь на противопоставлении мятежной толпы рабочих, виденной им в Ярославле, и нынешнего собрания. Там революционные знамена, тут хоругви. Там политические лозунги, тут благочестивые и патриотические надписи. Там над толпой незримо витал диавол, тут на знаменах изображены Спаситель, Божия Матерь и святые угодники.

«Господи, во сне ли это я вижу или наяву? Наяву, наяву, братья мои возлюбленные и сестры. Я наяву вижу светлое, празднественное торжество могучего Русского народа. Душа моя возрадовалась до самых глубин души. Сердце мое переполняется радостью [нрзб] и от избытка этой святой радости уста мои говорят. Я всматриваюсь в эти священные знамена и что же вижу? Дорогие мои! Я вижу Крест Христов! Возлюбленные мои, я вижу Спасителя; дети мои, я вижу Пресвятую Богородицу — нашу Небесную Заступницу Усердную; драгоценные мои, я вижу покровителя своего — св. Георгия Победоносца; единомышленники мои, я вижу великих святых князей, устроителей Русской Церкви и Земли: Владимира Святого, Олега Брянского, ярославских князей-чудотворцев».

Да о. Илиодор ли это? Какой избыток любви к людям!

Сравнивая нынешнее патриотическое торжество с празднуемой ныне же Пасхой, о. Илиодор процитировал пасхальное слово Иоанна Златоуста и продолжил так: «воскрес Русский Народ, и крамола должна сгинуть; воскрес Русский Богатырь, и враги да падут и расточатся; воскрес Православный Многострадалец, и да радуются люди Русские; воскресла Святая Русь, да не умирает никогда!».

Все это о. Илиодор говорил «с неописуемым восторгом» и «со слезами». Плакали и многие слушатели. После гимна и обычного «ура» монарху священник прочел свое любимое стихотворение:

Русь идет!

…Смотрите, вороги!

С нею все ее сыны,

Для которых святы, дороги

Честь и жизнь родной страны!

Русь идет!

…Идет страдалица,

Вновь воскресшая душой,

Перед ней во прах провалится

Все, что дышит ложью злой!

Русь идет!

…Идет великая!

В рабском страхе перед ней

Расступись ты, сила дикая,

Шире дай дорогу ей!

Русь идет!

…Идет могучая,

Жаждой подвигов горя,

И полна душа кипучая

Верой в Бога и Царя!

Русь идет!

…Идет свободная

В единении с Царем,

И растет волна народная

Все грознее с каждым днем!

Русь идет!

…Идет победная

На великий мирный труд

Встрепенись, деревня бедная,

Встрепенись, рабочий люд!

Русь идет!

…Идет и нас в объятия

Как сынов своих зовет!

Все мы — други, все мы — братия,

Все мы — Русь и все — народ!

Все страдали мы и мучились

От невзгодушки лихой,

Стосковались все, соскучились

По Руси своей родной,

По святым ее преданиям,

По заветам старины,

Что сквозь тьму веков сиянием

Золотым озарены,

Что спасали в пору грозную

Русь-страдалицу от бед!

Бог мольбу услышал слезную

И зажег надежды свет!

Русь идет!

…Идет широкая!

Стариной своей сильна,

И дороженька далекая

Впереди пред ней видна!

Но дорога многотрудная

Не страшит святую Русь,

Цель великая и чудная

Дух ее животворит!

Русь идет!

…Идет на путь спасения

От былых своих невзгод,

Веря в то, что единение

Лишь с Царем ее спасет!

А не те мыслишки узкие,

Не безумный буйный бред,

Что враги желают русские

Навязать Руси во вред!

Русь идет!

…Идет с горячей верою

В святость всех родных основ,

А не с дикою химерою

Лживых, злобных болтунов!

Русь идет!

…Идет полна сознания

Богатырских сил своих!

Прочь безумные мечтания

Прочь полки видений злых!

Русь идет!

…Идет и ей, светлой, кстати ли

Слушать то, что враг поет.

Прочь, иуды все предатели,

Прочь с дороги!..

Русь идет!!!.

После каждого куплета слушатели вторили троекратным «Русь идет!».

«Бывшие на всероссийском съезде „Союза русского народа“ в Москве помнят, что сделалось с аудиторией в 2000 человек после речи Илиодора… а ведь эти 2000 не были простая толпа, это были все выборные представители отделов Союза и на одну треть состоящие из интеллигенции, здесь были и профессора, и ученые, и учителя, и (нрзб) земцы и литераторы…» — вспоминал Тиханович-Савицкий.

То был прекрасный день. Но к вечеру о. Илиодора вновь укусила революционная муха, и религиозно-патриотическое умиление его покинуло.

Съезд переместился из Епархиального дома в помещение ресторана «Континенталь», где после концертного отделения началась новая серия речей. О. Илиодор говорил после признанных лидеров монархического движения — кн. Щербатова, Грингмута, Дубровина, прот. Восторгова. Начал «слабым, но внятным голосом, прерывающимся иногда от волнения». Говорил долго, «с болезненной страстностью и пафосом».

«Христос Воскресе! — начал о. Илиодор. — Христос победил врага, но Русь все еще страдает. Кровь струится из ея ран. Она продолжает висеть на кресте, к которому пригвоздили ее изменники, крамольники и предатели».

Возвращаясь от пасхальных мотивов к темам Страстной седмицы, о. Илиодор указывал на современных Пилатов и Каиаф, распинающих «несчастную Россию», как Христа.

Каиафы — это священноначалие, сочувствующее революции, например, митрополит Санкт-Петербургский Антоний, который запретил духовенству политическую деятельность и молился при открытии крамольной Думы. «Около него была кучка людей, моих единомышленников, молившихся в это время, а остальные члены Государственной Думы ходили по коридорам, говорили между собой и даже произносили черные слова. И я тогда подумал: „около тебя, Антоний, стоит и молится моя паства, а остальные — это твоя паства“».

А Пилаты — это высшие чиновники, в первую очередь, Столыпин.

Не успел о. Илиодор произнести эту фамилию, как вмешалась «какая-то истинно-русская дама», резко протестовавшая против сведения «личных счетов».

После краткого спора, оборванного прот. Восторговым, о. Илиодор продолжил. Как Пилат отпустил разбойника и распял Христа, так и Столыпин, отменив военно-полевые суды, тем самым отпустил крамольников и подверг смертельной опасности русский народ.

В завершение речи о. Илиодор предложил избрать депутацию и поручить ей добиться от Государя роспуска Думы и увольнения «Пилата» с его высокого поста. «Если не сделать этого, то можно дождаться, что сам народ стихийной силой пойдет искать правды у Царя и обратит в щепы царский трон, а уничтожая крамольников, уничтожит и помещичьи усадьбы».

В следующие дни работы съезда о. Илиодор ограничивался частными беседами. Одна из них известна благодаря сообщению прогрессивных газет и опровержению самого священника.

Шел очередной музыкальный вечер с политическими речами, устроенный съездом в Благородном собрании. О. Илиодор сидел «на диване в боковом зале, так как считал, что иноку неудобно быть там, где распеваются светские песни и все напоминает театральную обстановку». Мало-помалу вокруг «восходящей звезды реакции» образовался кружок из участников съезда, и одна дама спросила: «а что, батюшка, как вы смотрите на крещение жидов?».

О. Илиодор «безнадежно махнул рукой» и ответил: «нет, положительно, никакого толка крестить жидов!», проиллюстрировав эту мысль примерами из опыта как собственного, так и Почаевской лавры. В заключение священник сообщил своим слушателям о средстве, слышанном им «от некоторых православных людей»: «жидов нужно непременно крестить в проруби и при третьем погружении пускать под лед; тогда только жид умрет христианином, а если только он на свет Божий выйдет из проруби, то он умрет жидом, хоть бы по наружности и казался христианином!».

Эта кровожадная рекомендация угодила в газеты. Получалось, что о. Илиодор советует так и поступать. В опровержение он изложил контекст скандального заявления, доказывающий, что рекомендация была лишь упомянута попутно, да и то передана с чужих слов. Сам же о. Илиодор предпочитал способ Иоанна Грозного — не крестить и топить, а крестить или топить. «Ах, если бы наш Царь-Батюшка так же бы сделал! Тогда еврейский вопрос сам собой бы разрешился; ибо произошло бы одно из двух! или бы жидов потопили, или же бы они убежали от нас куда-нибудь подальше, так как креститься нелицемерно они бы не пожелали». По-видимому, этот путь казался о. Илиодору более гуманным, чем прорубь.

О. Илиодор оказался не единственным оратором, кто не пожелал укладывать свои речи в прокрустово ложе, заданное властями. Например, Дубровин предсказывал, что Дума сама себя похоронит, а Пуришкевич требовал внести во всеподданнейшую телеграмму ходатайство о роспуске Думы. Наконец, и в число постановлений съезда вошли пожелания о ее роспуске и о введении военного положения во всей стране.

Московская администрация, внимательно следившее за работой съезда, мгновенно отреагировало на дерзновенные речи. В один и тот же день 30.IV градоначальник А. А. Рейнбот вызвал к себе Грингмута, а генерал-губернатор Гершельман — кн. Щербатова.

Вероятно, именно при этом случае Рейнбот сделал замечательное заявление, увековеченное в дневнике супруги Богдановича: даже революционеры на похоронах Иоллоса вели себя лучше, чем участники съезда возле дома генерал-губернатора, поскольку первые не пели революционные песни, а вторые пели песни политические. Но монархисты в ту минуту не пели ничего, кроме «Боже, царя храни».

Гершельман же, между прочим, коснулся о. Илиодора и пригрозил кн. Щербатову, что вышлет инока из Москвы, если он скажет еще хоть одну речь. Собеседник дал слово, что больше не предоставит о. Илиодору кафедру

Однако уже на следующий день начался такой скандал, перед которым померкли рассуждения о Пилатах и Каиафах.

О. Илиодор, не оставляя свою «заветную мечту», выступил на пленарном заседании съезда в гостинице «Континенталь» и призвал слушателей послать-таки депутацию к Царю, чтобы сказать ему «всю правду».

«Какую же правду он хотел сказать Царю в столь торжественной обстановке? — писал очевидец Л. Рагозин. — А вот какую: необходимо тотчас повесить Витте, а митрополита Антония и Столыпина заключить в крепость. — „А если Царь нас не примет, мы скажем об этом народу“.

Несколько раз повторял он это — и другой правды, приготовленной им для Царя, мы от него не слыхали».

О. Илиодор опровергал такую передачу своих слов: «Лжет нагло Л. Рагозин, что я говорил о Витте. Ничего об этом подлеце я не говорил. Также точно про Столыпина и Митрополита Антония я не говорил, что их нужно посадить в Петропавловскую крепость». Во всяком случае, несомненно, оратор требовал их увольнения. Намеченная депутация должна была добиться и этого вместе с роспуском Думы и возвращением к неограниченному самодержавию.

На людях устроители съезда не стали спорить, ограничившись просьбой, чтобы речи говорились отдельными членами депутации от себя лично, а не от съезда, от него же только вручить Государю принятые резолюции.

Открыли запись для тех, кто желал участвовать в депутации. О. Илиодор предпочел умолчать, сколько человек записалось, но уверял, что «почти все без исключения члены Съезда желали посылки депутации к Царю».

В частном же разговоре с о. Илиодором устроители не скрывали своего мнения о его плане: «Депутация — глупость и чепуха!». Так говорили все лидеры — прот. Восторгов, Грингмут и Дубровин. Первый из них выражался так: «Отец Илиодор хочет идти к Царю и рассказать какую-то правду».

В другой статье о. Илиодор передавал целый букет комментариев, полученных им от устроителей съезда: «чепуха, глупость, мальчишеская мечта, плод разбитого сердца, измышление большого[?] ребенка, желание душевнобольного человека, необузданность языка, вздор одурманенного успехом юного семинариста».

Надо отдать должное устроителям: они были серьезные взрослые люди, не чета юному иноку, и опасались ставить Государя в неудобное положение. Трудно себе представить, что о. Илиодор с его темпераментом мог бы вытворить на Высочайшем приеме.

Съезд закрылся 1.V. На следующий день группа участников отправилась в паломническую поездку в Троице-Сергиеву лавру. Вернувшись, собрались на частное совещание о депутации. Выяснилось, что все присутствующие, числом свыше трехсот человек, поддерживают мысль о. Илиодора. Тогда слово взял Дубровин, избранный председателем этого совещания: «Господа! Я первый подставил грудь под пулю революции. Слушайте меня! Я справлялся в Царском Селе о депутации и мне ответили: „момент неудобный!“. Что же мы за нахалы такие, что будем врываться к Царю в гости, когда Он нас не желает принять теперь! За мной идите!».

Авторитет Дубровина перевесил «святое желание» о. Илиодора. Собрание постановило отказаться от депутации и стало расходиться.

Тут о. Илиодор, «обливаясь слезами», стал что-то кричать, поднимая свой наперсный крест. Рагозин утверждал, что священник произносил анафему всем руководителям съезда поименно. Точно так же Дубровин уехал с впечатлением, что предан анафеме. Но как можно разобрать слова, пусть произнесенные громким голосом о. Илиодора, когда триста человек дружно отодвигают стулья и выходят, наверняка обмениваясь на ходу впечатлениями? Самые внимательные лица только видели поднятый крест и разобрали отдельные фамилии, а затем истолковали эту картину по-своему.

Сам священник, отрицая факт анафематствования, передавал свои возгласы так: «Люди Православные, остановитесь! Я вас не прошу идти к Царю; я только умоляю вас во имя Христа и ради Креста Его выслушать меня так же, как вы выслушали Восторгова и Дубровина».

Но собрание осталось безучастным к этим крикам, отвернувшись, по выражению о. Илиодора, «от креста Христова». Осталась лишь горстка участников — по разным сведениям, 23 или 28 человек. В их числе были херсонцы Фоменко и Волков, а также, вероятно, старый ярославский приятель А. И. Кругликов, вскоре покинувший ярославский отдел «Союза русского народа» среди прочего и из-за порицания этим учреждением деятельности своего былого вдохновителя.

Готовая «идти за Илиодором в огонь и воду», эта горстка вместе с самим иноком поехала в Петербург. По словам Дубровина, целью их приезда было добиваться аудиенции.

4. V представители обеих групп — большинства и меньшинства съезда — посетили ген. Богдановича, причем каждый бранил противника. По-видимому, поклонники о. Илиодора передали его визитную карточку, сохранившуюся в архивном фонде генерала. Судя по этой карточке, священник надеялся восстановить отношения с Богдановичем, оборванные великопостным скандалом. Возможно, даже добиться через генерала аудиенции. Но Дубровин и тут оказался авторитетнее.

Вместе с единомышленниками о. Илиодор посетил Царское Село. Им не удалось попасть во дворец, хотя спустя год иеромонах похвалялся, что «по собственному опыту» хорошо знает дорогу «в кабинет Государя Императора».

В Царском Селе о. Илиодор обнаружил любопытный факт. Оказалось, что ранее устроители съезда тайно телеграфировали дворцовому коменданту Дедюлину, прося совета относительно депутации. Ответ был уклончивым: «Это дело моему ведению не подлежит; обратитесь к министру внутренних дел». О. Илиодор решил, что это и был тот ответ Царского Села, который на последнем совещании Дубровин передал так: «момент неудобный!», то есть что имело место умышленное искажение телеграммы. «Ведь это же есть форменный, самый бесстыдный обман! — негодовал священник. — И обманут-то не иеромонах Илиодор, а весь Съезд, весь Русский Православный народ». Цитировал ли Дубровин какую-то другую телеграмму или эту прочел между строк — такие варианты почаевскому иноку не приходили в голову.

После съезда монархисты еще долго обсуждали вызванный о. Илиодором скандал. Общее мнение было не в пользу инока. Пуришкевич и Дубровин говорили, что о. Илиодор «вел себя безобразно».

Оскорбленный «обидами», полученными на съезде и в печати, о. Илиодор напечатал в «Вече» статью «Чем я виноват?». Единственная вина, которую автор за собой знал, — это «святое желание» организовать депутацию. Но «главари Съезда» воспротивились, не по существу дела, а из неприязни к лицу, внесшему это предложение.

«Ко мне они относились с каким-то особенным презрением. Все усилия употребляли к тому, чтобы поселить в сердцах съехавшихся Русских людей недоверие ко мне… Все это я видел, слышал, скорбел, но надеялся, что быть может мне придется победить врагов. Я обращался к единомышленникам своим и спрашивал у них: „Почему так ко мне относятся главари?“. Мне отвечали: „Зависть, зависть!“. Я начал присматриваться к главарям и, действительно, убедился, что они служение святому делу смешивали с служением своим страстям…».

Разоблачив якобы совершенный обман с телеграммой, о. Илиодор подытожил: «Итак, о. Восторгов, Грингмут, Щербатов, Дубровин, Пуришкевич, Михаил Шаховской на IV-м Всероссийском съезде русских людей в Москве продали русское православное дело!».

Заметка оканчивалась цитатой из январской статьи о. Илиодора «Видение монаха» о лицах, вступивших в ряды черной сотни по корыстным побуждениям.

Публикуя эту новую статью, В. В. Оловенников заступился за устроителей съезда: «Уверен, что указанные здесь главари не завидовали и не завидуют о. Илиодору, а только тяжелые обстоятельства не позволили им согласиться на желание о. Илиодора, хотя я уверен, что желание это они разделяли вполне, но идти наперекор Правительству они не нашли возможным и, конечно, имели весьма основательные причины».

Затем в передовой статье «Осторожность поневоле» Оловенников продолжил эту тему. Напомнив о «мытарствах», через которые пришлось пройти устроителям, он писал: «Что удивительного, что, спасая Съезд, устроить который стоило неимоверных усилий, главари его и сами были осторожны и от участников требовали такой же осторожности».

Давая волю своей горечи, Оловенников описал парадоксальное положение: предоставив революционерам свободу слова и действия, власти связывают монархистов позорными ограничениями. «Мы умышленно и во всех отношениях обезоружены, чтобы не мешать успехам революции. Ибо так решил жидовский бунд…».

Жертвой этого положения и оказался почаевский инок.

«О, как он неосторожен, этот пламенный и бурный Илиодор!

Он забыл, в своем стремлении послужить Родине, что Русские люди теперь должны быть осторожны. Говорить, писать и делать все, что угодно, это в настоящее время привилегия врагов России.

Им все можно. И нас самыми ужасными способами заставляют не мешать им…

Бедные Русские люди!

Несчастная Родина!».

Так Оловенников писал в мае. В июле же редактор, как граммофон, воспроизводил теорию о. Илиодора, утверждая, что союзники намеренно его травили, для чего «ухватились за депутацию», «провалили ее ложью», а когда он печатно выразил свое возмущение травлей, то они почувствовали, что «правда о. Илиодора „очи колет“».

Но другие монархисты были возмущены тяжелыми обвинениями, возведенными о. Илиодором на устроителей съезда. Священник получил целую груду анонимных писем, подписанных «группа 43 правых», «группа правых», «правая», «правый», «группа 30 правых». Адресат имел удовольствие узнать, что руководится честолюбием, сводит какие-то личные счеты и вообще стоит в одном ряду с Гапоном и думскими левыми батюшками о.о. Тихвинским и Колокольниковым.

Полемика велась и в печати. Пуришкевич ограничился тем, что объявил инока сумасшедшим: «Отец Илиодор болен. Слишком сильное напряжение духовное сказалось на бедняге: он стал заговариваться». Далее автор с исключительной прозорливостью писал: «кто знает, быть может, еще худшее несчастье ждет его — несчастье полной потери в душе Бога Истины, Бога Правды и Добра. Пожалейте же его, Русские люди, и помолитесь о том, чтобы просветлел вновь его несчастный, омраченный ум на пользу дорогой Родины, чтобы вновь, как прежде, встал он на путь служения народу, излечившись от злого, острого, душевного недуга. Аминь».

Оловенников не преминул заступиться за своего протеже: «Я очень люблю и уважаю В. Пуришкевича, но я не могу не возмущаться, когда не потерявший, кажется, еще рассудка человек не мог выбрать иных выражений, иного выхода, чтобы рассеять, весьма возможно, несправедливые обвинения со стороны своего брата». Позже Оловенников применил к лидерам монархического движения французскую пословицу «Если хочешь убить собаку — объяви ее бешеной» и вновь дал волю чувствам: «Признаемся, мы никогда не ожидали от г. Пуришкевича такой пошлой и глубоко возмутительной выходки, какую он дозволил себе по отношению к о. Илиодору!..».

Сам же инок откликнулся на «жалкую, оскорбительную, кощунственную, мальчишески-легкомысленную писульку» Пуришкевича огромной статьей. Напомнив, что, согласно православному вероучению, все человечество душевно повреждено, о. Илиодор обрушился на тех, кто, на его взгляд, был действительно душевнобольным, — на нечестных людей. Самая их уравновешенность — показатель болезни, бессердечия, эгоизма. Таковы революционеры и… ложные черносотенцы!

По мнению о. Илиодора, на IV съезде имевшаяся в монархическом движении «грязь сама себя объявила», когда одни восстали против посылки депутации, другие — против принудительного отчуждения земли, причем последние прямо пригрозили, что «все помещики завтра же выйдут из Союза». «Решительно во всеуслышание заявляю, что не патриоты они, а кусочники, шкурники».

О. Илиодор считал раскол, спровоцированный им на съезде, полезной «очисткой» Союза от таких лиц. «Вот предмет моей святой радости, вот основа моего успокоения».

А ответы на тяжелые обвинения продолжали появляться. Один из участников съезда Л. Рагозин изложил свою собственную версию событий, доказывая, что идея депутации провалилась не интригами устроителей, а единодушно выраженной волей всего собрания. Далее на правах «старика, много видевшего и наблюдавшего», автор предлагал своему оппоненту «добрый совет». Получилась восхитительная характеристика почаевского инока:

«Отцу Илиодору даны большие дары: твердая христианская вера, горячая любовь к Русскому народу, чрезвычайная искренность, не только готовность, но потребность отдать себя всего, без остатка, сейчас на служение делу его религиозной и политической веры. Но надо помнить и не забывать, что дары эти даны его [так в тексте] Богом.

Но, чем богаче одарен человек, тем больше искушений ставит ему дьявол, и в о. Илиодоре он посеял свои семена: самовозвеличение (все, несогласные с ним, несогласны потому, что „завидуют“ ему в его популярности), гордыни (он один знает и несет правду до такой степени, что считает себя вправе отлучать от Церкви несогласных с ним — анафема!), наконец, желание выступить на путь политического агитатора („святое“ желание доставить депутацию к Царю под самозванным своим водительством). …

Если о. Илиодор не остановится, а пойдет далее по тому же пути высокомерия, гордыни и жажды популярности, и играния роли, то пусть он знает, что это путь бунтовщика Гапона.

Пусть же он напряжет всю силу столь значительных данных ему Богом даров на одоление пут дьявольских и приложит все разумение и волю для победы над ними».

Даже столь доброжелательный укор вызвал у о. Илиодора взрыв негодования. Статью он именовал «гнусным воем», ее автора — «стариком-бесстыдником» и горячо отрицал, что действовал по личным страстям. «Как, однако, должна быть грязна душа Рагозина, что он не может допустить в душе юного монаха чистоты намерения в совершении патриотического дела?».

Обращаясь ко всем «лживым патриотам», писавшим ему письма, о. Илиодор заканчивал прямо анекдотически: «Поэтому перестаньте, бесстыдники, лгать и клеветать на меня. Знайте, что своими безумными и глупыми письмами и писульками вы меня расстраиваете, а мне нужны силы и спокойствие сейчас, так как приходится наставлять тысячи народа Православного в Правде и Истине. Если несмотря на все мои разъяснения, вы по-прежнему будете досаждать мне, то я напишу вам такое послание, что всем вам тошно станет! Аминь».

Вслед за Рагозиным еще одно мудрое письмо о. Илиодору напечатал председатель казанского отдела «Союза русского народа» проф. В. Ф. Залесский. Рекомендуя адресату иметь терпение и слушать «речи людей опытных», автор предсказывал почаевскому иноку великое будущее:

«Господь одарил Вас необычайной силой духа и предназначил Вам сыграть немалую роль в Русском деле, но пора не пришла еще. …

Горькая чаша бедствий не минует нас — теперь это ясно. В ожидании ее берегите себя, — и не 28 человек, а 28 миллионов пойдут за Вами…».

Достоинства о. Илиодора как патриота позднее признавал и опрометчиво заклейменный им как предатель прот. Восторгов. В 1911 г. он, вспоминая IV Съезд, охарактеризовал своего собрата как искреннего, преданного и полезного родине и церкви человека.

Потерпев поражение в Москве, о. Илиодор вспомнил о способе, рассматривавшемся им ранее, когда волынские депутаты находились под угрозой исключения из Думы, — перенести поле битвы в Почаев. В июне священник объявил, что предстоит новое совещание:

«Собирайтесь, люди Православные, на 5 Всероссийский Съезд. Собирайтесь не в Москве, не в Петербурге, не в Киеве, а… на Святой горе Почаевской. Посылайте на него работников умных, трезвых и серьезных, когда с Святой горы раздастся клич по всей России… Соберемся, помолимся, попостимся, обсудим все и тогда пойдем к Царю своему Родному Самодержцу! Он нас примет!».

Однако не успел о. Илиодор бросить клич для приглашения монархистов в свою обитель, как сам оказался из нее изгнанным.

Депутация от Почаевского СРН

Потерпев поражение с двумя депутациями, о. Илиодор совершенно упустил из виду третью, от волынских приходов. Задумали ее, когда священник был в столице, избрали в его бытность в Москве (29–30.IV), провожали тоже в его отсутствие (6.V).

Целью поездки было выражение верноподданнических чувств. В каждом из 12 уездов Волынской губернии собрали подписи «на Самодержавие». Получилось 12 толстых томов, которые предстояло доставить во дворец 12 представителям уездов.

«Беру одну из этих тяжелых книг в руки… Мелькают знакомые деревни, мелькают знакомые имена… „Бизюки, Сопрунцы, Ткачуки, Климуси, Романчуки“… Вместо неграмотных стоят кресты…».

Кроме того, депутация должна была заявить Государю о своих нуждах, главным образом о малоземелье.

Заготовленный заранее адрес приблизительно совпадал с программой «Почаевских известий»: укрепление самодержавия, неприятие конституции, памятной по временам польского владычества, решение аграрного вопроса исключительно по усмотрению Государя, сохранение земель западной пограничной полосы в руках коренного населения, удаление евреев из сел в местечки и города и т. д.

Душой этого дела стал о. Виталий, он и возглавил депутацию, в которую вошло 18 крестьян. У него, конечно, было что заявить Государю.

«За то мы стоим и за то боремся, чтобы оставаться нам с своей верой православной, Царем Самодержавным и с нашей русской народностью, — обратился о. Виталий к провожавшему народу. — Об этом мы и скажем Царю Батюшке. Так ли я говорю, православные? Так ли сказать Царю?». Народ, конечно, поддакивал.

В Петербурге вновь прибывшие волынцы встретились со своими земляками членами Думы, жившими тут с февраля. По сравнению с новичками было особенно заметно, что старички отошли от доктрины «Почаевских известий». Сказывалось влияние вольнодумной столицы и отсутствие о. Илиодора. Вышел даже спор о самодержавном Царе между новичком и старичком, к счастью, прекращенный приходом о. Виталия.

Здесь, в столице, оказалось, что конъюнктура не позволяет волынцам обратиться к Государю с полной откровенностью. Даже волынский депутат Калишук заявил своим землякам: «храни вас Бог просить Царя-Батюшку разогнать Думу». Когда же к депутации присоединились прочие волынские депутаты, включая помещиков, и архиепископ Антоний, то о. Виталий и его крестьяне вовсе отошли на второй план. Речь предоставили преосвященному. «Было решено, что никто не будет говорить ни из „панов“, ни из „хрестьян“». Адрес прочел председатель Волынского союза ген. Красильников.

Однако на приеме (12.V) крестьяне спутали господам все карты. Некий «невзрачный мужичок» Бугай внезапно отважился на длинную «неприличную речь». «Он кричал о том, что наш народ волынский не хочет, чтобы Дума была „старшей“, а чтобы царь был старший… И как царь с землей решит, пусть так и будет… А Дума „пусть себе не думает“; потому мы только царю верим, а на Думу сдаваться не желаем… И еще и еще…». В сущности, это снова программа «Почаевских известий».

Когда же императорская чета стала обходить представлявшихся, причем Государь христосовался с каждым, то высказаться стало еще легче. Долгополюк, между прочим, откровенно заявил Государыне: «Трудно нам жить, ваше императорское величество, стеснили нас сильно. Обижают нас жиды и паны. Помогите, ваше императорское величество», получив ответ: «Сколько сил — поможем».

Шульгин, ошибочно относящий эту аудиенцию ко временам III Думы, утверждает, что Государь спрашивал о его вчерашней думской речи, которую-де они с Императрицей прочли только что за завтраком. На самом деле накануне этого дня Шульгин ничего с кафедры не говорил и вообще было тусклое скучное заседание. Налицо, таким образом, очередная грубая ошибка этих интереснейших мемуаров.

Словом, аудиенция вышла сумбурной. Имея на руках такой козырь, как 12 томов верноподданнических свидетельств и 12 крестьян при них, руководители Почаевского союза могли бы смело изложить программу и уж, во всяком случае, сделали бы это лучше, чем Бугай. Но о. Виталий, по своему обыкновению, держался в тени, а о. Илиодор отсутствовал, пробираясь к этому же дворцу сложными обходными путями.

Газета в отсутствие о. Илиодора

Устранение о. Илиодора от редакторства было большим ударом для «Почаевских известий». По Волыни сразу поползли слухи, что газета закрывается. Но она стойко выдержала удар.

«Жиды и революционеры вновь принялись врать напропалую, что типография почаевская закрыта, союз запрещен, а нас в кандалах отправили в тюрьму.

Как сами видите, русские люди, „Известия“ печатаются, за Союз Царь шлет союзникам благодарности, а мы, хотя и с препятствиями и скорбями, работаем каждый на своем месте. Пусть врут враги. Им оттого легче. Да только русским слушать их брехни не нужно.

Архимандрит Виталий.

Иеромонах Илиодор».

Да, вопреки всем испытаниям газета была жива, трудами о. Виталия, который с 5.III.1907 официально стал единоличным ее редактором. Программа осталась та же, но исчезли жестокости и ругательства, даже отдел «Последняя почта» стал совершенно приличен. Внимание газеты было приковано к Государственной думе, где у «Известий» имелся свой корреспондент — о. Илиодор. Его отчеты о думских событиях занимали львиную долю каждого номера. Перепечатывались и материалы из других газет на ту же тему. При этом редакция старалась, по возможности, переводить тексты на доступный крестьянам язык:

«Думские бунтовщики, чтобы окончательно одурачить попавших в их сети крестьян, решили приглашать в комиссии Думы своих краснобаев, которым не удалось пролезть в депутаты и которые теперь ныкают в думских сенях».

«На голодающих приказано Государем отпустить еще 11 млн. руб. из казны, потому что пока дождется народ помощи от думской болтовни, то с голода попухнет».

Чем больше руководители Союза разочаровывались в Думе, тем более ироническим становился тон газеты. Высмеивались поступки отдельных депутатов. Сама Дума изображалась как учреждение, которое не приносит никакой пользы честным людям, зато покровительствует разбойникам. «Эх, господа думцы, и сами, видно, вы бомбовщики. Чего же от вас ожидать мирному народу?».

Поступок «армяшки» Зурабова, перед Пасхой оскорбившего с думской кафедры всю русскую армию, о. Виталий комментировал в своем обычном провокационном тоне: «Слушай, народ, похвалу себе и своему Царю от твоих избранников. Левая Дума говорит, что ты трус, а Царя твоего Самодержавного нужно сбросить. Это тебе думская писанка к празднику».

Будучи всегдашней сторонницей военно-полевых судов, газета болезненно восприняла их отмену Думой: «Теперь стреляй, революция, направо и направо [так в тексте], пока не выведешь из терпения мужика и он не задавит тебя, панский выродок, своими мозолистыми руками. Ой, хуже будет тебе от этих рук, чем от полевых судов».

С отказом Думы высказать порицание революционерам «Почаевские известия» призвали читалелей к самообороне: «Продавай теперь, россиянин, последнюю одежду и покупай браунинг: настало время самим защищать и себя, и родину, и царя».

6. V о. Виталий уехал в Петербург вместе с волынской депутацией. За редактора остался некто, очень близкий к крестьянству и потому печатавший советы, как доить коров и где рыть колодец. Газета заполнялась неадаптированными перепечатками из других источников.

Зато о. Виталий в столице воочию убедился, как далеко зашла преступная деятельность Г. Думы. По его приезду «Почаевские известия» напечатали обращение депутации к волынскому народу, написанное, конечно, редактором:

«Мы заявляем, что Дума идет против Царя. …

По своему искреннему и глубокому убеждению мы полагаем, что здесь дело неспроста, что здесь большой заговор против России, где продавшиеся левые, как заведенные куклы, пляшут по воле какой-то невидимо управляющей ими руки».

Именно в те дни стали известны подробности раскрытого заговора эсеров, задумавших цареубийство. Предполагалось, что к этому зверскому замыслу причастна одноименная думская фракция.

«Можно предполагать, — писала газета, — что заговор состоялся не без помощи, а может и участия революционеров, заседающих в Таврическом дворце и, конечно, на деньги жидов.

Итак, дорогие читатели, неужели же русский народ должен остаться равнодушным к тому, что происходит вокруг нас?

Злодеи революционеры, предводительствуемые жидами, решились на великое злодеяние, а мы… мы ничего не предпринимаем в борьбе с крамолой!».

На этих словах статья таинственно обрывалась. Продолжение, по-видимому, последовало двумя днями позже на собрании союзников в Почаеве.

Но не успел Союз ничего предпринять, как Дума, к восторгу «Почаевских известий», оказалась распущена.

Внушение от архиепископа Антония

Не успев оправиться от позорного поражения на московском съезде, о. Илиодор получил новый удар, на сей раз от своего архиерея. Преосв. Антоний предложил подопечному немедленно вернуться на Волынь для личной беседы. Очевидно, о «Каиафе».

Это был уже второй вызов. Первый, как уже говорилось, был сделан в начале апреля, но неуловимый инок мелькнул в Почаеве на такой короткий срок, что владыка, прибывший в лавру 5.V, уже не застал там о. Илиодора. Его, таким образом, ждали в Почаеве сразу два выговора — новый и старый.

13. V, наконец увидев перед собой о. Илиодора, преосв. Антоний одним махом запретил ему священнослужение, отлучки и проповеди впредь до раскаяния. Перед лицом такой опасности несчастный покорно дал подписку, обязуясь не поносить более святителей и ничего не писать о Государе, после чего все запреты были отменены. На следующий день владыка покинул Почаев. О. Илиодору оставалось только между делом жаловаться читателям «Веча» на «беззаконное начальство», которое через архиепископа Антония бросает в него «одну стрелу за другой».

Попытки мирной деятельности в Почаеве

Как и после январского внушения, о. Илиодор честно попытался направить свою работу в мирное русло. Его захватили новые проекты — сооружение на Почаевской горе иконы в память о воинах, павших на Японской войне и заказ знамен для сельских отделов.

Увидев на IV съезде величественные союзные знамена, о. Илиодор задумал перенести этот обычай к себе на Волынь. На съезде уже были три почаевских знамени. 8.V «Почаевские известия» призвали каждый отдел Союза последовать этому примеру. Крестьянские заказы шли через Почаев в Москву. Первая партия знамен была торжественно освящена преосв. Антонием на Троицу (10.VI). Тогда откликнулись далеко не все сельские отделы, очевидно, устрашенные ценой знамени — от 25 до 75 рублей. Поэтому о. Илиодор напечатал вдохновенное воззвание:

«Волынский народ! Наш Союз — самый большой. У нас на Волыни около 1500 отделов почаевского „Союза русского народа“, а знамен нет. Неужели же мы хуже других? Неужели же мы будем идти в хвосте?.. В разных городах, селах и местечках русские люди будут поднимать знамена, торжествовать и устрашать врагов, а мы будем оставаться в стороне и не примем участия в этом великом и победном шествии воскреснувшего многострадального Русского народа? Нет! Да не будет этого! Встанем и мы, дорогие братья-союзники! Поднимем и мы священные знамена по всей Волыни и громко запоем победную песнь».

Освящение следующей партии намечалось на праздник Успения.

Возобновил о. Илиодор и поиск спонсоров для своего Союза, начатый еще весной. Предыдущее обращение через «Русское знамя» принесло всего 110 рублей. Теперь о. Илиодор снова обратился ко всем русским людям с просьбой поддержать начинание почаевских иноков:

«Дайте нам возможность бороться с проклятыми гордыми и своенравными поляками. Вы слышали, как они недавно собирались на съезд в Варшаве и выражали неудовольствие на деятельность Почаевской лавры за то, что она, по их словам, распространяет в Западном крае „дикие идеи“ и поддерживает „российский дух“. Братья, помогите нам еще более распространять „дикие идеи“ и поддерживать „российский дух“. Дайте нам возможность прогнать с Волыни путем экономической борьбы поганых жидов и освободить крестьян православных от жидовского рабства. Жиды уже взбесились, предчувствуя беду; как синий камень приводит в бешенство и к смерти червей в больном месте животного, так и наша деятельность, направленная против жидов-обманщиков и грабителей народных, не дает им покоя: они уже приходили с бомбами разрушить Почаевскую лавру. Русские люди! Дайте нам возможность избавиться не только от жидов, но и от их бомб».

Особенную надежду о. Илиодор возлагал на помещиков, видя в них наиболее состоятельное сословие. «Почему они не идут впереди народа? Почему они не просвещают его? Почему не выписывают для своих соседей-крестьян полезных книжек, газет, листков? Вот мы в Почаевской лавре целый год уже бьемся, чтобы наставить крестьян на путь истинный, чтобы прогнать от них лгунов, чтобы обезопасить имения помещиков от разгрома поднятого на бунт разбойниками народа простого! И как к этому относятся помещики? Они не только не поддерживают нас, не выписывают наших изданий, не распространяют их в крестьянской среде, но всячески стараются препятствовать нам, жалуются на нас, что будто бы мы восстановляем крестьян против них. Один, например, умник на днях прислал г. исправнику жалобу на „Почаевские известия“ за то, что в них революционеры названы „панскими выродками“, которых народ скоро раздавит».

Как житель неземской губернии о. Илиодор не имел понятия об огромной работе по развитию просвещения и медицины, которую вело дворянство внутренних губерний, поэтому бранил помещиков за невнимание к крестьянству. «Им, кусочникам, жалко пожертвовать на народное дело несколько рублей. … Стыдно помещикам надеяться только на солдатские штыки, на жандармские шашки и на казацкие плети! Ведь они старшие дети в семье. Они должны ухаживать за малыми ребятами-крестьянами. А они что делают? Только пользуются крестьянской силой, чтобы набивать свои карманы, а на добро своим работникам скупятся потратить сотню рублей…».

Однако ссориться с состоятельными людьми о. Илиодору было невыгодно, поэтому он закончил так мягко, как только мог:

«Да простят меня помещики за резкое слово против них… Уж терпел, терпел я их алчность, жадность; уж звал, звал их на помощь, да больше мочи нет терпеть и звать, надо теперь их ругать, чтобы после их не побили и не разорили!..

… Помещики-дворяне! Не сердитесь на меня за такое резкое слово, а лучше подумайте, примите его к сердцу, покайтесь и будьте людьми, христианами, братьями, а не животными, откармливаемыми на убой, о которых говорят Апостолы Петр и Иаков».

О. Илиодор вернулся и к работе в «Почаевских известиях», для которых написал серию программных статей о роспуске Думы и о задачах «Союза русского народа». Эти статьи были обращены к крестьянам и написаны предельно понятным языком в лучших традициях «Известий».

Под давлением сверху поменялась тактика газеты в отношении крестьянских жалоб. Если раньше все они публиковались, то теперь, получив очередные письма, редакция переслала их губернатору. «Мы пока их не печатаем, потому что нам обещали, что таким путем, т. е. обращением к высшему начальству, скорее можно добиться правды и защиты, чем криком на весь свет. Вот мы и попробуем, как в самом деле верней можно помочь народу в обидах — докладывая ли начальнику или печатая и крича на весь свет».

Проповедь на Вознесение (31.V)

Смирения о. Илиодора, как обычно, хватило ненадолго. Уже в праздник Вознесения он произнес скандальную проповедь, призвав слушателей самостоятельно распоряжаться церковными деньгами и не платить епархиальные сборы. Богомольцы последовали призыву, следствием чего стали бунты на нескольких приходах, два из которых подверглись временному закрытию.

10 000 слушателей

К лету о. Илиодор решил возобновить свои проповеднические гастроли. «Вздумал я странником поехаться по Волыни, посмотреть, как живут крестьяне, как их дурачат подлые жиды, что делают помещики, одним словом, посмотреть свет Божий».

6. VI «Почаевские известия» напечатали воззвание о. Илиодора к крестьянам, призывавшее их организовывать в своих селах и местечках собрания и приглашать туда одного из руководителей Союза.

«Только это нужно устраивать так, чтобы в известное место, например, в какое-либо село или местечко, собиралось не двести-триста человек, а тысяч шесть, семь… десять. Тогда будет хорошо! Тогда не даром почаевские проповедники будут отрываться от своего прямого дела».

Десять тысяч человек! Вот какую аудиторию желал видеть перед собой смиренный инок.

Любопытно, что та же цифра фигурирует в убийственной характеристике, сделанной преосв. Антонием: «если толпа меньше десяти тысяч человек, то он и говорить не хочет». Выходит, что эта цифра не преувеличена!

Далее о. Илиодор объяснял читателям технические подробности: «Так вот, когда крестьяне порешат сделать в каком-либо месте собрание, то они должны оповестить окрестные села и местечки так верст на 70–100 вокруг сборного пункта, а потом уже и писать в Почаев: „такого-то числа там-то будет многолюдное собрание. Приезжайте“. И мы сейчас приедем. При этом православные люди могут пользоваться в этом святом деле отпустами. Туда, где отпусты бывают особенно многолюдны, они должны постараться пригласить почаевских проповедников».

Союзное торжество на Троицу (10.VI)

На Троицу в Почаевской лавре состоялось большое союзное торжество, растянувшееся на несколько дней. Внебогослужебное время заполнялось традиционными беседами под открытым небом. В саду вешали саженный царский портрет, вокруг которого ставили новехонькие союзные знамена. В этих живописных декорациях оба руководителя Союза вели свои беседы для тысяч богомольцев, собравшихся со всего Западного края, с Холмщины и Галиции. «Лидора и Италь цiлый день мучат народ», — сокрушались недруги. Помимо обычной агитации за Союз появилась и новая тема — о только что распущенной Государственной думе.

«И так выразно, так ясно говорил монах, что тысячи народа, как замерли, слушали его. Другие повылазили на деревья и заборы и все слушали».

В родительскую субботу союзники торжественно поднесли преосв. Антонию союзный знак, который владыка тут же себе приколол. На следующий день, как уже говорилось, были освящены новые знамена.

Торжество с самого начала было омрачено странным случаем. Во время одного из патриотических шествий со знаменами и царским портретом в народ полетел камень. О. Илиодор забрал себе это вещественное доказательство и с тех пор стал ссылаться на него в своих проповедях, относя его на счет «жидов». Еврейское население поспешило (в субботу) пожаловаться преосв. Антонию, прося запретить проповеди. Владыка предложил посетителям подать письменное заявление, которого, однако, так и не последовало. Камень о. Илиодор сохранил в своей келье.

В быту Западного края мелкие пакости, чинимые иноверцами православным, были обычным делом. Тому колодец испортят, тому посевы потопчут, тому не помогут тушить горящую хату. Казалось бы, не стоило придавать большого значения какому-то камню. Но ввиду неоднократных анонимных угроз, приходивших на имя обоих руководителей Почаевского союза, этот случай представал в ином свете.

Бомбы в Почаеве

Как раз перед Троицей о. Виталий получил очередную, по его счету третью, угрозу, подписанную неким социал-революционным комитетом: «Пришла пора и на вас, собак, и на вашу человекоубийственную типографию. Недолго еще будете печатать. Вы вознесетесь на воздух „БОМБАМИ“, как Илия на золотой колеснице».

В ответ о. Виталий напечатал в «Почаевских известиях» свое «завещание», в котором, как в капле воды, отразилась вся эта благородная и героическая душа:

«Против приговора я ничего не имею. Исполнить его легко могут охотники до человеческой крови всегда. Запоров и стражи особой при типографии нет, доступ в мою келию никому не возбранен, идут все, кому нужно.

В дни собраний народа я всегда почти бываю с ним на дворе.

Так что особых препятствий к исполнению приговора пархатые революционеры не встретят никаких. И если Бог удостоит меня положить жизнь за народ православный, буду считать себя счастливейшим.

Но, жалея свою родину и бедный, опутанный жидами народ, желаю, чтобы хотя эта последняя возможная от меня жертва принесла пользу народу, поэтому завещаю:

Пусть тогда пролитой моей кровью смоется жидовская болячка с России, пусть очистится святая гора от облепивших ее пиявок вроде пархатых Залцев, Якир, плюющих на святые иконы, Черняков или Пинхасов, сбывающих в Лавру все тряпное, Батей и прочей жидовской нечисти. Пусть не останется и духу их в России.

Они — жиды, добиваясь конституции и равноправия, заварили у нас все это кровавое беснование, пусть же они его и расхлебывают. С них да взыщется пролитая русская кровь. Аминь».

Потом было троицкое торжество и брошенный в толпу камень. Но вот разъехались богомольцы, Почаев опустел. Уехал в Житомир и о. Виталий. 15.VI о. Илиодор, выглянув в окно своей кельи, увидал группу евреев, бродивших вокруг лавры и особенно глазевших на типографию. Тех же лиц он заметил в этот день еще дважды. «Откуда это в будничный день к нам интеллигентные гости пожаловали», — подумал священник.

А на следующее утро пришло сенсационное известие: тут, в Почаеве, у самых стен лавры, на квартире некоей Ройтбурт обнаружен чемодан с 7 бомбами и материалами для их снаряжения! Страшное оружие принадлежало постояльцам этой г-жи Ройтбурт — двум евреям и одному русскому, — которая и донесла о них полиции. Та уже была начеку, предупрежденная прибывшими из Луцка жандармами, которые получили агентурные сведения о предстоящем покушении на взрыв лавры. Оставалось только взять злоумышленников с поличным.

По сведениям «Почаевских известий», заготовленного материала хватило бы для колоссальных разрушений. «Бомбы, которые жиды хотели бросить в типографию и Лавру, оказались очень большой силы. Длиной они почти две четверти, шириной более четверти. Тот человек, который их исследовал, говорил, что три бомбы уничтожили бы типографию и колокольню, а остальными четырьмя можно было бы разрушить Великую церковь. Сила арестованных семи бомб равнялась силе ста пяти обыкновенных бомб».

Несмотря на арест злоумышленников, опасность для обители не миновала. При обыске у них нашли письмо: «Дорогие товарищи! Приезжайте. Фабрика готова. Елена». Таким образом, арестованные лица имели сообщников, которые оставались на свободе. Власти вынуждены были прислать в Почаев солдат для охраны лавры.

Итак, угрозы оказались не голословны! В утренней проповеди перед случайной горсткой богомольцев взволнованный о. Илиодор был особенно красноречив. «Когда я утром после злополучной ночи рассказывал народу о том, что проклятые жиды и русские разбойники хотели сделать с Лаврой и монахами, то он прямо-таки рыдал, как обиженный ребенок». Тут же проповедник предложил слушателям подписать составленную им телеграмму царю с просьбой удалить, наконец, евреев с Почаевской горы и тем самым спасти лавру от разрушения, а ее насельников от смерти.

Отправив эту телеграмму в Петергоф, о. Илиодор засел писать новое обращение к народу, которое заняло все четыре полосы очередного номера «Почаевских известий». «Почаевская лавра спасена! За нее заступилась Божия Матерь и преп. Иов!» — так называлась эта статья. Однако она была пронизана не радостью, а тревогой за будущее: «Сегодня враги не привели своего сатанинского замысла в исполнение. Завтра они постараются это сделать. Если завтра не удастся, они совершат беззаконие в другое недалекое время, и Православным сынам святой России придется рыдать над развалинами Великой обители, как некогда пророк Иеремия оплакивал разрушенный Иерусалим».

Наученный горьким опытом, о. Илиодор был осторожен в выражениях. Он не пытался поднять народ на бунт, прося лишь обратиться к Государю, поддержать отправленную ранее телеграмму и вообще действовать словом и авторитетом, а не оружием. Но действовать, наконец. «Ты хозяин земли Русской; поэтому распорядись в своей земле по-своему. Обратись к врагам своим с грозным словом и на деле дай им почувствовать, что ты — сила, ты — мощь богатырская!». После статьи был изображен большой крест с надписью «Господи! Удали от нас жидов».

Очень осторожно о. Илиодор писал и о роли собственных начальников. Он-де пытался предотвратить покушение на взрыв лавры мирным путем, путем угроз на страницах «Почаевских известий», но «начальства и власти» пришли «на подмогу» к «жидам», запретили угрозы, да и еврейские погромы тоже, вследствие чего враги уверились в своей безнаказанности, «онаглели» и отважились на бомбы.

Откровеннее о. Илиодор выразил эту мысль в утренней телеграмме на царское имя:

«Защиты нам искать на земле, кроме Тебя, не у кого. Святейший Синод осудил иеромонаха Илиодора за то, что он грозил жидам за взрыв лавры народным беспощадным самосудом, а обер-прокурор Извольский сказал ему: „ведь лавру еще не взорвали, что вы грозите врагам!“. Православный народ этим соблазнился, а жиды сделались еще больше наглыми.

Великий Государь! Не надейся на своих слуг, ибо для них, должно быть, все равно: что Почаевская лавра, что татарская мечеть, что еврейская синагога».

Будучи вставлена непосредственно в текст статьи, эта телеграмма перечеркнула все усилия автора оставаться в законных рамках. Уговор с архиепископом Антонием был нарушен — о. Илиодор снова печатно порицал священноначалие.

Не успела на злополучном номере газеты высохнуть типографская краска, как владыка переслал его (20.VI) в Синод, присовокупляя: «на обещания иеромонаха Илиодора быть легальным полагаться нельзя; к послушанию он и сам не склонен, и народ возбуждает к самоволию, напр., в отношении платежей на епархиальные нужды». Преосв. Антоний просил перевести строптивого монаха в другую епархию, точнее, на его родину, на Дон.

Судя по скорости составления этого рапорта, владыка уже давно решил расстаться со своим подопечным и ждал только удобного случая.

О. Илиодора тем временем все никак не мог прийти в себя после пережитой опасности. Свое состояние он характеризовал так: «мозги от негодования не работают, мысль прерывается, сердце на части разрывается…». Пользуясь отсутствием о. Виталия, он заполнял «Почаевские известия» своими восклицаниями. Правда, был над газетой и еще один начальник — цензор иеромонах Иосиф. Но о. Илиодор его игнорировал и печатал «Известия», не дожидаясь его подписи.

Чувства священника в полной мере выразились в статье с красноречивым названием «Послание по поводу покушения на взрыв святой Почаевской лавры всем жидам, хулиганам революции, разбойникам, грабителям, газетным лгунам и клеветникам, бомбовщикам, человекоубийцам и всем поклонникам сатаны»:

«Кровожадные звери! Неужели же вы еще не напились той крови, которая ежедневно льется потоками по мирным улицам городов несчастной нашей родины — России? Что же побудило вас залить кровью святую обитель и свести в могилу сотни ни в чем не повинных людей? …

О, злодеи и беззаконники! Вы сами потеряли веру в Бога, из сердца своего извергли Христа, прикрылись одеждой благочестия, отвергшись, по Апостолу, силы его и хотели лишить измученный и истерзанный вами православный русский народ последнего утешения, отнявши у него драгоценную святыню. …

Злодеи-бомбовщики! Соображали ли вы то, что народ православный тогда бы, как рассвирепевший лев, набросился бы на ваших учителей и наставников и кровью бы их смыл тот позор, какой вы наложили своим беззаконием на Святую Русь?».

Снова и снова о. Илиодор советовал евреям «убираться с святой горы Почаевской подобру-поздорову», не дожидаясь неприятностей.

Продолжал о. Илиодор и тему о властях, чье попустительство революционерам чуть было не довело до беды. Вновь попрекнул Извольского его злополучной фразой о том, что лавру еще не взорвали. Нападал на министров за их мягкое отношение к «разбойникам». «Строго осудит Праведный Судия таких неверных домоправителей, Он взыщет с них пролитую невинную кровь, Он потребует от них отчета в том, как они охраняли народ от душегубов и как защищали его святыни!».

Газета следила за ходом расследования эпизода с бомбами и публиковала новости. Обещала даже поместить на своих страницах «изображения отвратительных рож жидов и „прекрасной Елены“, посягнувших на великую святыню народную и на жизнь ее насельников».

Вскоре по Волыни прошел слух, будто обнаруженные бомбы — провокация самого о. Илиодора, а не дело рук революционеров. «Скоро они взорвут Лавру и скажут, что это сделали сами монахи», — негодовал он.

По-прежнему сохраняя осторожность и не призывая народ к бунту, «Почаевские известия», однако, не отказали себе в удовольствии напечатать открытое письмо союзника Иосифа Иванчишина «волынскому районному жидовскому социал-революционному комитету», написанное еще до бомб, в ответ на угрозы, полученные о. Виталием: «Этим письмом вы сами себе подписываете смертный приговор. Если вы, жиды, сделаете что почаевским редакторам, то поднимется крестьянский народ и сотрет с лица земли собачий жидовский кагал, и память о жидах уничтожится на земле!».

Ввиду очевидной опасности о. Илиодор обзавелся неким телохранителем, без которого из лавры не выходил. Однако от гастролей по Волыни все-таки не отказался.

Новые проповеднические гастроли

В конце июня или начале июля он в сопровождении некоего Александра Николаевича ездил в с. Роговичи Староконстантиновского уезда. Взял с собой дубовую палку и мешок почаевских газет. По дороге устроил летучий митинг на привокзальной площади станции Полонное. Изложив свой рецепт решения земельного и еврейского вопроса, оратор по просьбе слушателей перешел к недавно распущенной Думе.

— Что вы здесь мутите народ! — вмешался некий еврей. — Здесь пред вами стоит голодный народ, а вы ему рассказываете разную чушь! Дума хотела дать этому народу землю, а помещики хотели убить Царя и заставили Его разогнать Думу!

Такой критики о. Илиодор не вынес и принялся, по обыкновению, браниться:

— Замолчи, пес вонючий! Подлец ты, негодяй! Я тебя сейчас арестую!

Но стоило священнику призвать на помощь жандарма, как оппоненты бросились врассыпную и митинг закончился.

Через несколько дней о. Илиодор направился в м. Рожище. Местные союзники постарались обеспечить гостю безопасность. Навстречу ему «чуть не в Почаев» выслали охрану, а по приезде встретили на вокзале. Особое внимание еврейского населения сопровождало о. Илиодора на протяжении всей поездки. На ст. Клевань у него вышло даже столкновение с группой евреев, которые глазели на него через окно и смеялись, причем один студент особенно нахально стал заглядывать в глаза знаменитому проповеднику. «Я хотел было подлого жида ударить дубовой палкой по морде, да палка в тесном купе I класса, в которое меня посадили железнодорожные союзники, не повернулась, так как она длиной ровно три аршина». Поэтому о. Илиодор ограничился угрозами и бранью через окно вагона.

Точно так же на гостя глазело и еврейское население самого местечка Рожище. Видя, как они выбегают из домов при его появлении, о. Илиодор с юношеским задором махал им рукой и кричал: «Можно не выходить, можно не выходить, — обижаться не буду!».

Здесь он отслужил вечерню и Литургию и провел для народа две беседы. Главная из них, в воскресенье 8.VII, началась после 4-х часов дня и закончилась на закате, заняв, таким образом, 4–5 часов. Беседа носила патриотический характер. «Крестьяне поклялись, что они не допустят, чтобы в м. Рожище взвилась красная тряпка и чтобы жиды кричали: „Долой Ему!“, как это было в октябре месяце 1905 года».

Беседы о. Илиодора привлекли и евреев, так, что они даже проникли в церковь, где он служил, и окружили церковную ограду, когда он беседовал под открытым небом. Он, однако, не обрадовался такому вниманию. Союзникам поставил ультиматум — или они не допускают «поганых» в церковь, или он уезжает домой. Незваных слушателей попытался отпугнуть оскорблениями, а когда этот способ не подействовал — обратился за помощью к полиции.

Самой скандальной вышла поездка о. Илиодора в г. Здолбуново (29.VI). В своей речи «перед многотысячной аудиторией» он отрицательно отозвался не только об инородцах, но и о чиновниках, причем заявил, что Государь окружен инородцами, тунеядцами, мошенниками и т. д. Власти были возмущены. О. Илиодора вызвал к себе волынский губернатор барон Ф. А. Штакельберг.

— Вы сказали, что царь окружен ворами, взяточниками и мошенниками?

— Сказал, ваше превосходительство.

— Вы абсолютно уверены в этом?

— Да, я абсолютно уверен в этом.

— Откуда вы знаете? Это написано у них на лбу?

— Нет; но я все равно это знаю. Если хотите, я перечислю вам этих людей.

Набравшийся весной разных столичных слухов о. Илиодор был готов назвать целый ряд имен, в том числе и самого губернатора, но тот предпочел не уточнять.

Дело дошло и до вышестоящего начальства. К обер-прокурору Синода полетели две жалобы на о. Илиодора от киевского, подольского и волынского генерал-губернатора Сухомлинова, одна через товарища министра внутренних дел Макарова, другая напрямую. В первой Сухомлинов просил запретить почаевскому иноку проповеди, во второй (10.VIII) — вовсе перевести его из Юго-Западного края.

Изгнание из Почаева

Итак, проповедь о епархиальных взносах 31.V, статья о бомбах 19.VI и речь в Здолбунове 29.VI окончательно настроили против о. Илиодора светское и духовное начальство. Сергей Труфанов будет связывать свое удаление из Почаева с обличением Столыпина в «Плаче на погибель дорогого Отечества». Но эта статья, опубликованная в феврале, никакой роли в летних событиях не играла.

Апологетическая биография о. Илиодора намекает, что распоряжение о его переводе пришло сверху, а преосв. Антоний «не захотел ссориться с сильными мира сего из-за простого иеромонаха». Однако, судя по документам, дело обстояло как раз наоборот: именно владыка первым стал требовать перевода, даже наперекор воле Синода, а светские власти заговорили позже.

За минувший год преосвященный разочаровался в своем протеже. «Илиодор — бунтарь! — говорил преосв. Антоний в 1907 г. — …В его выступлениях есть много мирского, митингового, что, несомненно, должно оттолкнуть от него скромных в своей вере ревнителей православной церкви. Илиодор — это тот же Григорий Петров. В лице последнего я вижу неудачника-священника, а в лице Илиодора — неудачника-монаха».

— Однако, теперь, говорят, он не благоволит к вам, и очень не благоволит, — заметил о. Илиодору саратовский журналист, когда речь зашла о волынском архиепископе.

— Ни-нет, — «позамявшись», ответил иеромонах, — мы друг друга уважаем.

Зато преосвященный не скупился на отрицательные отзывы об о. Илиодоре, которого называл «нахалом».), «честолюбцем», «карьеристом» и т. д. В Синоде он требовал для него всяких кар, а газетным сотрудникам расписывал его недостатки.

Личная неприязнь преосв. Антония к о. Илиодору сыграла большую роль в падении последнего. Неспроста о. П. Флоренский писал, что «Антоний [Храповицкий] погубил Илиодора, которого горячил и науськивал, а потом предал».

Труфанов отомстил врагу, оставив о нем разгромную аттестацию: «сквернослов и матерщинник», «расточитель народных денег», который поносит высочайших особ и существующий государственный строй, а своих сподвижников доводит до самоубийства.

Первая попытка преосв. Антония отделаться от строптивого монаха не увенчалась успехом. Изучив статью о бомбах, Синод (27.VI-5.VII) не нашел оснований к удалению о. Илиодора из Почаева и предложил владыке наказать редактора и цензора «Почаевских известий».

Однако преосв. Антоний настаивал на своем. Указав, что о. Илиодор выпускает газету как ему вздумается, игнорируя обоих упомянутых лиц, владыка выразил опасение, что бунты, уже вызванные проповедью слишком красноречивого монаха, продолжатся и впредь: «нельзя быть уверенным, что иеромонах[?] Илиодор не начнет открыто прибегать к исканию поддержки в народной толпе». Поэтому держать такое лицо в Почаеве — «многолюдном центре русской народной жизни и мысли» — опасно.

Тогда Синод согласился на перевод о. Илиодора, но не в другую епархию, а в Житомир, в Волынский архиерейский дом, под непосредственный надзор архиерея (18–26.VII). Тот пришел в ужас. В письме обер-прокурору (31.VII) преосвященный рисовал страшные картины возможных последствий: либо о. Илиодор поднимет житомирских союзников на еврейский погром, либо сам будет убит еврейскими революционерами, причем последние, чего доброго, снова попытаются подложить бомбы, на сей раз в архиерейский дом. Трудно сказать, что страшило архиеп. Антония больше, — бомбы или навязанное ему соседство с о. Илиодором. Во всяком случае, видеть его в Житомире владыка не хотел.

Однако указ Синода уже был получен, поэтому, прибыв в Почаевскую лавру на праздник Успения (15.VIII), преосвященный объявил о. Илиодору о воле начальства. Таким образом, тяжелое известие пришло почти в самую годовщину создания Почаевского союза и должно было показаться его руководителям хуже еврейских бомб. То, что не удалось «жидам», — заткнуть рот талантливому проповеднику — сделал архиерей.

«Почаевские известия» скрыли подлинную причину удаления о. Илиодора, объяснив его отъезд болезненным состоянием. Это объяснение перекочевало и в «Вече»: «Непомерная работа надорвала силы этого замечательного выдающегося по способностям человека и патриота, так прямо, грозно, никого не страшась громившего всякую нечисть, которая завелась всюду в нашей Родине».

Итоги почаевского года

Так закончился почаевский год о. Илиодора. Плоды этого периода были налицо.

«Ни в одной губернии нет такого большого Союза, как на Волыни», — писал о. Илиодор в июне 1907 г. Действительно, Союз рос и количественно, и качественно. К его потребительным лавкам и юридическим бюро прибавились товарищества для скупки сырья у крестьян и кредитные общества. Впереди был Почаевский народный банк, фонд которого образовался из полтинничных членских взносов, тех самых «пiврублей», собранных с бедных крестьян.

Конечно, главную роль играл о. Виталий. Союз был его любимым детищем. В старости уже архиепископ Виталий признается: «Из всех церковных предметов, которыми я владел в течение моей церковной службы, сохранился у меня, как самое дорогое, наперсный крест, поднесенный мне — архимандриту от Волынского „Союза русского народа“». Но кто знает, как выглядел бы Союз, да и возник ли бы он вообще, без того толчка, который придал ему бешеный темперамент юного о. Илиодора, чьи заслуги в деле становления монархического движения на Волыни признавали и друзья, и недруги. «Кто, как не он, своими вдохновенными речами сплотил в патриотическую дружину многомиллионное население Волыни в те дни, когда все распадалось».

Почаевский год показал, что потенциал о. Илиодора огромен и ограничивать его деятельность масштабом одного монастыря, как и одной семинарии, — значит колоть орехи микроскопом. Паства молодого проповедника не сводилась даже к тем тысячам богомольцев, которые часами слушали его в Почаеве. Херсонский союзник И. Фоменко писал, что о. Илиодора «вся благомыслящая Русь признала великим народным вождем», а В. В. Оловенников между прочим заметил: «О. Илиодор и так знает, что на Руси Святой есть не один миллион почитателей, болящих всегда душой за его жизнь».

Характерно, что пребывание в стенах древнего и славного монастыря побудило о. Илиодора не к молитвенному, а к патриотическому подвигу. Гражданская позиция взяла верх над монашеством, да и над священством.

Однако за прошедший год о. Илиодор показал себя не только талантливым проповедником. Проявились тревожные признаки, в первую очередь, привычка к жестокости и брани.

«…эта ожесточенная политическая борьба чуть не лишила меня душевного равновесия, — писал Сергей Труфанов. — Из скромного, непритязательного монаха, которым я был тремя-четырьмя годами ранее, я превратился в монстра дерзости».

Почти то же самое ранее написала о знаменитом монахе сотрудница «Нового времени» С. И. Смирнова: «То, что вывело его из душевного равновесия и нанесло ему неизлечимую рану, многими переносилось сравнительно легко — это была наша несчастная война и последовавший за ней внутренний разгром России. Казак Труфанов постригся и с крестом в руках пошел на защиту своих святынь: Православной Веры, Царя и Родины. Кругом лилась кровь, и вид этой истекающей кровью родины распалял его ненавистью к врагам. … Своими угрозами он хотел только предупредить, а не вызвать кровопролитие. Но вид русской крови, которая лилась по-прежнему, застилал ему глаза туманом, и он уже не владел собой».

Итак, душевное равновесие утрачено до умопомрачения. Так думали многие лица, сталкивавшиеся с о. Илиодором. Сумасшедшим его называли и в духовном училище, и в семинарии, и в академии. Такое же обвинение между делом предъявил ему ярославский архиеп. Иаков. То же подозрение высказывалось в Синоде, которому преосв. Антоний затем докладывал (30.V.1907): «все литературные выступления иеромонаха Илиодора свидетельствуют о его истерической ненормальности, почему считаться с ним необходимо как с человеком наполовину невменяемым».

В начале 1907 г., когда о. Илиодор напечатал свои яркие программные статьи, прогрессивная печать сразу объявила его «не вполне нормальным психически».

«Читая его вопли и завывания, невольно думаешь, что кровожадным монахом давно пора заняться казенному психиатру…

… Душевная болезнь, известная в медицинской науке под названием „мания величия“, смотрит из каждой строчки статьи. Неужели благопопечительное синодальное начальство не хочет призреть явно страждущего монаха».

После IV Съезда объединенного русского народа и последовавших резких высказываний со стороны о. Илиодора к тому же выводу пришел В. М. Пуришкевич: «Отец Илиодор болен. Слишком сильное напряжение духовное сказалось на бедняге: он стал заговариваться».

О. Илиодор подобные обвинения отрицал, сославшись, между прочим, на то, что остановился у врача — у доктора Дубровина. Действительно, последний не замечал в нем признаков умопомешательства ни в то время, когда жил с ним под одной крышей, ни на IV Съезде.

Да и сам преосв. Антоний со временем отказался от версии о сумасшествии, придя к такой формуле: «Илиодор вовсе не изувер-невропат, а хитрый и расчетливый интриган». В те же дни этому мнению вторил сотрудник «Речи»: «если это и безумие, то безумие систематическое», как у Гамлета.

Гораздо ярче в о. Илиодоре проявились черты не душевного, а духовного заболевания. В рапорте Синоду 12.VIII.1907 преосв. Антоний писал: «иеромонах Илиодор никого не слушает, пребывая в самообольщенной уверенности, что он избранный Богом спаситель России, которому нечего считаться с каким бы то ни было начальством».

Действительно, о. Илиодор свято верил в свое призвание пророка, посланного Богом страждущей России. Это убеждение было так сильно, что молодой священник даже не пытался воспринимать какую-либо критику в свой адрес. Все укоры о. Илиодор списывал на счет недостатков своих оппонентов, якобы преследовавших его из политических соображений (как Синод) или из личной зависти (как руководители IV Съезда). Но никогда не рассматривал полученные упреки по существу.

Некоторые современники определяли душевное состояние о. Илиодора аскетическим термином «прелесть». Этот диагноз ставили иеромонаху епископы тамбовский Иннокентий и тульский Парфений, а также другие лица.

Этот духовный недуг стал прогрессировать благодаря очевидному успеху, который имели почаевские проповеди у доверчивых волынских крестьян, — тому самому «неистовому обожанию», о котором так ярко сказал архиеп. Антоний.

Впрочем, во всех перечисленных отзывах преосв. Антония проглядывает его раздражение на доставившего немало беспокойства иеромонаха. С большей доброжелательностью о душевных болезнях о. Илиодора написал Л. Рагозин. Он противопоставляет богатые дары, данные талантливому священнику Богом, дьявольским «семенам» — самовозвеличению, гордыне, «желанию выступить на путь политического агитатора».

Душевные и духовные проблемы о. Илиодора сказывались во всех его делах. «Биржевые ведомости» справедливо замечали, что он «позорит свой иноческий сан». Точно так же о. Илиодор компрометировал и монархическое движение.

В Житомире. В Ростове-на-Дону (13–14.IX)

Узнав о своем переводе, о. Илиодор попросил отсрочку до 8.IX, то есть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, ссылаясь на кровотечение горлом. Действительно, эта болезнь начиналась у бедного инока чуть не при всяком нервном потрясении. Но настоящей причиной задержки, вероятно, было нежелание покидать Почаев.

Наконец, и этот срок подошел к концу. По сообщению биографии о. Илиодора, его прощание с о. Виталием «было чрезвычайно трогательное». Выразив сожаление, что охватить проповедью всю Волынь не удалось, архимандрит произнес сдержанное, но емкое наставление: «Но ты иди туда, а я останусь здесь, и оба не будем забывать простого темного и обездоленного Русского народа».

Покинув лавру, о. Илиодор приехал в Житомир к преосв. Антонию. Тот сразу дал понять, что вовсе не желает жить с «нахалом» под одной крышей: «мы предложили ему удалиться в донские степи: пусть он там успокоится и наедине обдумает безрассудность своих поступков». Послушно написав прошение на двухмесячный отпуск для лечения, о. Илиодор в тот же день уехал на родину.

Путь его лежал через Ростов-на-Дону. Местные союзники, обрадованные приездом знаменитого проповедника, попросили гостя провести беседу. Был как раз канун праздника Крестовоздвижения, и о. Илиодор отслужил всенощное бдение в помещении местного отдела «Союза русского народа». На следующий день состоялось торжественное шествие союзников к тому же помещению. Во главе шел о. Илиодор в клобуке, мантии и епитрахили, с крестом в руках. Увидав по пути группу зевак, потребовал, чтобы они сняли шапки перед религиозно-патриотической процессией. Не добившись своего, «выругал толпу в неприличных выражениях».

Послушать о. Илиодора собралось 2 тыс. человек. Он произнес речь в своем обычном духе — за Царя и отечество, против евреев и других инородцев. Затем предложил слушателям проводить его на пароход, пройдя до пристани пешком, то есть так же торжественно, как шли сюда, в помещение Союза.

Но о. Илиодор упустил из виду, что находится не в благочестивом Почаеве. Местные власти, как духовные, так и светские, непривычные к подобной риторике, были шокированы и резкостью проповеди, и вызывающим поведением проповедника. Опасаясь предположенного шествия на пристань, градоначальник распорядился не допускать манифестаций. Союзникам пришлось умерить пыл гостя и отвезти его на пристань, и то «по менее бойкой улице». Проводить о. Илиодора собралась большая толпа, но никаких беспорядков не произошло.

Вновь в Петербург отправились две жалобы. Преосвященный и градоначальник в один голос поставили о. Илиодору в вину откровенно антисемитскую проповедь. Кроме того, владыка Симеон отмечал, что гастролер из другой епархии служил и проповедовал без благословения местного архиерея, а И. Н. Зворыкин — что поведение гостя заставило мобилизовать на улицы сотню казаков и усиленный наряд полиции, отвлеченной, таким образом, от других обязанностей.

Синод снова о нем

Как назло, именно в эти тяжелые для о. Илиодора дни редакция «Веча» отыскала в своих закромах и напечатала его старую статью «Ну и народец!» об июльской поездке в м. Рожище. Эта заметка, написанная еще в победоносном духе, без предчувствия скорого провала, была переполнена грубейшими антисемитскими выпадами.

Выражая ужас по поводу как многочисленности еврейского населения местечка, так и рытвин на дорогах, о. Илиодор рекомендовал решить обе проблемы разом, потопив «паразитов» в дорожных ямах. «Так это же была шутка, — объяснял он потом. — Приехал в местечко; была суббота, — жидюги на улице так и кишат. Я и посмеялся: чего, говорю, у вас такая грязища по уличкам? Узяли б, похватали жидов, да и замостили». — «Вы-то „посмеялись“, а народ может понять иначе, натворить бед», — возразил собеседник.

В той же статье о. Илиодор прорекал скорый всероссийский погром: «скоро подымется русская мужицкая дубина, которая заставит вас, подлых паразитов, признавать себя и почтительно относиться к своему многострадальному хозяину!».

Публикацией этих рассуждений Оловенников невольно оказал своему сподвижнику медвежью услугу. Статья пополнила число бумаг, скопившихся у Синода против о. Илиодора.

Обсудив новые подвиги строптивого монаха (5–10.XI), Синод приказал преосв. Симеону вернуть гастролера в Волынскую епархию, а преосв. Антонию — наказать его за совершение богослужений в чужой епархии без ведома местного епископа, впредь выпускать с Волыни только по особому приглашению и цензурировать все его статьи.

В Бекреневском монастыре

Но о. Илиодор давно уже покинул Ростов-на-Дону и обретался в Бекреневском монастыре, таком маленьком и безвестном, что даже преосв. Антоний в рапорте Синоду поначалу не смог правильно написать название этой обители. Находилась она возле станицы Мариинской области Войска Донского, той самой станицы, где родился о. Илиодор и где до сих пор жили его родители. В каком-то смысле он вернулся домой. Больше идти было некуда.

После двух лет бурной общественно-политической деятельности он пришел к разбитому корыту. Что толку с «миллиона почитателей», если они остались где-то далеко! В этой глуши о. Илиодор со всеми своими талантами и образованием никому не был нужен, оказавшись в свои 27 лет фактически за штатом.

Немыслимым казалось и возвращение в Житомир. Не успел закончиться срок отпуска, как (в конце октября) о. Илиодор испросил себе новый, более продолжительный, до 15.I.1908. Преосв. Антоний согласился.

Протомившись в Бекреневском монастыре больше месяца, о. Илиодор наконец нашел выход. Бедный инок вспомнил о саратовском епископе Гермогене, имевшем, как и архиеп. Антоний, славу ярого монархиста. Кроме того, Почаевский союз был для Саратовской епархии в некотором роде благодетелем, поскольку весной прислал на имя владыки собранные для голодающих крестьян два вагона жита. Собирали все больше среди союзников: «Хохлы — народ добрый — кто копейку, кто две дают. Так из грошей тысячи рублей набираются», хотя о. Илиодор не упустил случая напечатать в «Вече» красочную статью «Царь-голод идет! Покайтесь и помогите!». Получив пожертвование для своей паствы, еп. Гермоген ответил благодарностью и за него, и за предыдущие, от Почаевской лавры. Так что это имя было у о. Илиодора на слуху.

Однажды он взялся за перо и написал следующую мольбу:

«+

Ваше Преосвященство!

Из Почаевской Лавры меня выгнали. Без дела жить скучно. Черные думы все чаще и чаще посещают мою бедную голову. Наклонности к порокам пробуждаются в моем почти разбитом сердце. Верю Вам, а поэтому и обращаюсь к Вам. Спасите меня. Дайте мне какое-либо административное место в вверенных Вашему руководству духовно-учебных заведениях. Если соблаговолите почтить меня благосклонным ответом, то адрес мой такой: „Донская область. Станица Мариинская. Бекреневский монастырь“.

Вашего Преосвященства,

Милостивейшего Архипастыря и Отца,

имею честь быть нижайшим послушником –

Иеромонах Илиодор

1907. XI, 2».

По этому слезному обращению видно, что падение о. Илиодора могло бы случиться на пять лет раньше. Но преосв. Гермоген над ним сжалился. Несмотря на то, что владыка был наслышан о неблаговидном поведении своего корреспондента, он все-таки пригласил его в Саратов для личных переговоров.

Встреча прошла благополучно, и уже 17.XII еп. Гермоген представил в Петербург прошение о. Илиодора о переводе в Саратовскую епархию, на что Синод 12–16.I.1908 изъявил свое согласие.

Иеромонах ожидал решения своей участи на Волыни. Пожил и в Житомире, где воочию убедился, что не смог бы тут служить. «После живого дела в Почаеве ему туго пришлось в мертвенной атмосфере архиерейских покоев, — писал биограф. — Он жаждал подвига, служения, а тут его лишили живой работы».

Впрочем, даже здесь о. Илиодор успел нашуметь. Выйдя на проповедь в праздник Сретения (2.II.1908), священник между прочим сказал с амвона кафедрального собора следующее: «Покайтесь! Покайтесь, помещики, пока не поздно! Ибо, если вы не покаетесь, немцы вторгнутся в Россию, как хищные птицы, и выклюют светлые очи русского народа».

Здесь же в Житомире к о. Илиодору пристал некий иеродиакон Феофан. «Когда я уезжал из этого города, то он на коленах просил меня взять его с собой; обещался и клялся служить мне верой и правдой до гробовой доски». Не имевшего никакого управленческого опыта и по природе очень доверчивого, о. Илиодора ничуть не насторожило, что этот иеродиакон пришелся не ко двору в Волынской епархии. Да и сам был в таком же положении. Поэтому спокойно взял несчастного с собой, не подозревая, какая беда выйдет из этого милосердного поступка.

Прощание с Волынью (февраль 1908 г.)

Окончательное прощание с о. Виталием и волынскими крестьянами биограф о. Илиодора датирует февралем 1908 г… Начиналась новая глава его жизни, и скоро все начисто забыли, что он когда-то был насельником Почаевской лавры…

На память о Союзе иеромонаху остался двухаршинный кизиловый посох, поднесенный ему от «50 000 волынского народа». По черному фону шли красные надписи: «Союз русского народа», «Надежная опора законности и порядка» со знаком союза. Посох был увенчан набалдашником в виде сжатого кулака, держащего четырехконечный крест. О. Илиодор толковал символическое значение этой фигуры так: «С врагами надо бороться сначала крестом, потом кулаком и, наконец, дубиной».

В пределах Саратовской губернии иеромонаха всегда видели с этим посохом. О. Илиодор расставался с ним лишь при поездках в далекие города, шутя, что-де «там люди живут мирные и можно ходить без палки, с палкой я хожу только по Царицыну, Саратову, да еще по некоторым городам». В январе 1912 г. он впервые привез посох в Петербург, затем взял его во Флорищи, откуда с верными людьми передал пастве в Царицын.

Царицын (1908)

О еп. Гермогене

О яркой фигуре саратовского епископа Гермогена (Долганева), милосердно откликнувшегося на мольбу о. Илиодора, подобает скорее гимнографу, чем историку.

Путь Георгия Ефремовича Долганева к священству поражает причудливостью маршрута — Николаевское мореходное училище, Одесское духовное училище, юридический факультет Новороссийского университета в Одессе, медицинский факультет Женевского университета, историко-филологический, математический и снова юридический в Одессе и, наконец, Санкт-Петербургская духовная академия. После долгих поисков духовно одаренный молодой человек наконец обрел свое призвание, приняв монашеский постриг. С 1901 г. преосв. Гермоген подвизался в Саратовской губернии сначала викарным, а затем и правящим архиереем.

Хотя витии многовещанные, которым посчастливилось лично знать владыку, не жалели красок для описания его исключительной натуры, самые точные его словесные портреты остаются жалкими набросками сравнительно с тем обликом, который предстает перед читателем его писем, рапортов и интервью.

В. В. Розанов характеризовал еп. Гермогена так: «В противоположность бурным речам и решениям, — это кроткий пастырь и человек, по личному впечатлению, кроткий, незлобивый и прощающий, с тем несколько детским сложением духа и облика, какое я наблюдал и у преосв. Феофана, инспектора и потом ректора Петербургской духовной академии, и какое вообще встречается у иноков чистой воды, не запыленных мирской пылью».

«Прежде всего епископ Гермоген действительно и глубоко верующий человек, — писал М. Ф. Паозерский. — Достаточно поговорить с ним хоть раз, чтобы понять, что вся жизнь этого архипастыря проникнута верой — и притом верой строго православной».

Любопытную характеристику еп. Гермогена оставил М. О. Меньшиков: «Это вовсе не темный фанатик и изувер, каким его рисуют еврейские газеты, — это человек очень ясного и трезвого мышления, но действительно православный архиерей, с головы до ног, каким Лир был — королем с головы до ног. Мне он показался епископом XVII столетия, эпохи Никона и Аввакума, когда духовенство наше в самом деле веровало по-православному и готово было идти за это на костер. Нынче всем нам до такой степени надоели рясофорные либералы и митроносные оппортунисты, что просто душой отдыхаешь на цельном религиозном типе, вполне законченном и строгом». Далее Меньшиков именует преосв. Гермогена «самородком православия, полновесным и чистопробным».

Н. Н. Тиханович-Савицкий от лица Астраханской народной монархической партии писал преосвященному: «В лице вашем, владыко, встает перед нами прообраз незабвенного патриарха Всероссийского, тоже Гермогена, в тяжелые дни смуты и „шатания“ правительственной власти боровшегося за то же, за что вы боретесь и теперь, приявшего за это венец мученика.

Верим, что в лице вашем незабвенный святитель, патриот-мученик нашел себе достойного соподвижника.

Верим, что и вы, владыко, не остановитесь ни перед гонением, ни перед смертью мученика и отстоите всей силой данной вам свыше апостольской власти то, что для нас дороже жизни самой: Самодержавного Царя — Отца народа, Свободную церковь, и под ее святым покровом Великую русскую Россию».

О. Илиодор познакомился с еп. Гермогеном в тот период, когда почти ничего не писал, но в устной речи не мог упомянуть это имя, не выразив своего крайнего восхищения «таким Архипастырем, какого нет и не будет».

Современники, далекие от литературной деятельности, были менее красноречивы, но тоже не скрывали своего восхищения еп. Гермогеном.

«Высокий, худощавый, с острым, ясным умом, аскет по внешности, он производил впечатление настоящего христианского подвижника, способного умереть за свою веру. Последующая его жизнь доказала правильность этого впечатления», — писал ген. Герасимов.

Даже недруги вынуждены были признать достоинства саратовского архипастыря. «Что касается личности еп. Гермогена, то он безусловно является человеком, заслуживающим известного уважения за прямоту его деяний», — говорил много лет враждовавший с ним гр. Уваров. А некий синодальный иерарх, пытаясь упрекнуть епископа за недостаточную деловую хватку, выразился так: «Дело в том, что преосв. Гермоген — человек не от мира сего и более занимается вопросами духа и религиозно-нравственными».

Ревнуя о благе как церкви, так и отечества, владыка внес большой вклад в развитие монархического движения Саратовской губернии, которая, будучи «революционным центром Поволжья», особенно нуждалась в контрмерах.

«Епископ Гермоген — один из редких по своей энергии и патриотической деятельности святителей русской церкви, — писал Н. Н. Тиханович-Савицкий. — В короткое время сумел он поднять дух патриотизма в такой распропагандированной губернии, как Саратовская».

Еп. Гермогена и о. Илиодора объединяли не только политические убеждения, но и некоторые черты характера — обличительный дух, большая эмоциональность, «известная впечатлительность». «Саратовский епископ, несомненно, искренний человек, но слишком резкий», — отмечал некий преосвященный.

Переговоры с еп. Гермогеном и первые встречи с царицынцами (ноябрь 1907 г.)

Итак, 2.XI.1907, находясь в Бекреневском монастыре, о. Илиодор написал еп. Гермогену слезное письмо: «Спасите меня. Дайте мне какое-либо административное место в вверенных Вашему руководству духовно-учебных заведениях». Вскоре пришел телеграфный вызов «для личных переговоров». О. Илиодор помчался в Саратов.

По пути священник впервые посетил Царицын, где местный отдел «Союза русского народа» торжественно встретил всероссийскую знаменитость хлебом-солью.

Царицынский отдел «Союза русского народа», носивший негласное название «союза трех Васильев», возглавляли Иванов (председатель), В. Н. Рысин и В. А. Пирогов. Главную роль играли купцы. Товарищем председателя отдела состоял Рысин, «человек еще молодой, убежденный, смелый, с независимыми денежными средствами». Второй важной фигурой в отделе был пожилой В. Ф. Лапшин, самородок, прошедший путь от крестьянского сына до богатейшего купца, лесопромышленника и владельца пароходства. Рогович отмечал, что Лапшин «отличается светлым умом, твердой волей и непоколебимыми русскими православными убеждениями». Оба купца одинаково преуспели в деловой, политической и общественной деятельности: Рысин был председателем попечительной комиссии по устройству Александро-Невского собора, а Лапшин ранее был городским головой.

Узнав, что о. Илиодор надеется перейти в Саратовскую епархию, союзники стали приглашать его остаться в Царицыне. При этом они энергично жаловались на местное и вообще русское духовенство, которое не поддерживает «Союз русского народа». Биограф уверяет, что иеромонаха сразу же насторожило злорадство, с которым царицынские союзники осуждали и местное, и все русское духовенство за бездеятельность, но, скорее всего, эти здравые размышления приписаны священнику задним числом.

Хотя о. Илиодору, рассчитывавшему на куда лучшую должность, вовсе не улыбалось оставаться в этом маленьком городке, союзники — «особенно купечество» — все-таки отправили преосвященному телеграмму с просьбой назначить гостя к ним в качестве председателя местного отдела «Союза русского народа». В свете последующих событий любопытно, что особенно об этом хлопотали члены Союза из числа купцов.

Первая встреча о. Илиодора с преосв. Гермогеном произошла, вероятно, около 20-го ноября. Биограф расписывает «радость и отеческое участие», с которым владыка встретил посетителя, но сам еп. Гермоген признавался, что поначалу был предубежден против него. «…упорная, настойчивая молва левых газет об иеромонахе Илиодоре, в течение некоторого времени по прибытии последнего в Саратовскую епархию, невольно влияла и на меня, и я недоумевал относительно истинных духовных и нравственных качеств этого пастыря-инока». Действительно, благодаря прогрессивной печати о. Илиодор явился в Саратов с репутацией погромщика и бунтаря в одном лице. Еп. Гермоген наверняка слышал и о недоразумениях между своим собеседником и духовными властями. За короткий период своего церковного служения о. Илиодор не сработался уже с двумя архиереями и печатно обругал еще нескольких. Все это не внушало надежду на плодотворность предстоявшего ему труда.

О. Илиодор, как видно из его письма, просил административное место в духовно-учебных заведениях, рассчитывая, следовательно, вернуться к своей карьере ученого монаха, прерванной незабвенным почаевским годом. Но вместо этого преосвященный предложил ему должность настоятеля архиерейского подворья в Царицыне. Справедливо отмечая, что «посылать ученого иеромонаха на голую степь — уж слишком смахивало на ссылку», биограф объясняет этот афронт отсутствием в епархии другого места. Но ввиду предубеждения владыки против незнакомого ему ранее о. Илиодора отказ в хорошей должности выглядит совсем иначе. Царицынский же вариант всплыл, очевидно, в связи с телеграммой союзников, которые, как потом говорил иеромонах, «выписали себе иер. Илиодора».

Вновь проезжая Царицын на обратном пути из Саратова, иеромонах по приглашению своих единомышленников выступил на собрании местного отдела «Союза русского народа» (25.XI). Послушать знаменитого проповедника собрались «огромные толпы народа», так что не уместившиеся внутри «тысячи людей стояли на улице перед окнами аудитории».

Согласно апологетической биографии, в тот день оратор говорил об интеллигентах и инородцах — двух ненавистных ему категориях лиц. По сведениям властей, речь была гораздо ярче и носила политический характер: «На собрании, с самого начала превращенном в бурный политический митинг, о. Илиодор выступил с резкой речью, направленной против Государственной думы и вообще нового режима, введенного, по его словам, подкупленными жидами и жидовскими прихвостнями вельможами и министрами, и против представителей правительства, которых он обвинял в казнокрадстве». Самой яркой частью выступления стало подхваченное слушателями пение анафемы левым членам Государственной думы.

Когда о. Илиодор закончил говорить, возбужденная толпа высыпала на улицу и, захватив иконы, хоругви и союзные знамена, пошла по городу. Впереди несли царский портрет. Пели гимн, молитвы и все ту же анафему. О. Илиодор «дирижировал» пением и кричал: «Долой крамольников!». Главным же лозунгом этого шествия стал обычный клич «Русь идет!».

По обыкновению, о. Илиодор требовал от встречных, чтобы они снимали шапки перед шествием и царским портретом. Сами участники шли с обнаженными головами. С лиц, не желавших последовать этому примеру, манифестанты сбивали шапки.

Узнав о происходящем, полицмейстер М. К. Бочаров распорядился прекратить импровизированное шествие. «К сожалению, — ответил о. Илиодор полицейскому гонцу, — не смею этого сделать: Русь идет».

Словом, отчасти повторились события, имевшие место при проезде о. Илиодора через Ростов-на-Дону двумя месяцами ранее. Как и там, власти были шокированы экстравагантным поведением заезжего проповедника.

О. Илиодору передали, что полицмейстер сказал Рысину и Пирогову: «какой-то монах приехал и ко мне не явился. Я его могу выслать из города в 24 часа и арестовать. Я не допущу, чтобы он был на службе здесь!». Эти слова будто бы прозвучали еще в первый приезд «какого-то монаха», хотя гораздо логичнее было бы связать их со скандальным шествием, после которого Бочаров, узнав о дерзком ответе священника на его распоряжение, «буквально взбесился». Как бы то ни было, о. Илиодор нажил себе могущественного врага, еще не успев даже официально перевестись на новое место.

Ни власти, ни газеты не интересовало, что шапки сбивались по патриотическим соображениям, а конечной точкой шествия стал храм. Царицынские подвиги о. Илиодора изображались в ярких красках. Печать сообщила, будто к шествию примкнули хулиганы, устроившие несколько избиений. Разъяренный Бочаров доложил дело губернатору гр. С. С. Татищеву в самом серьезном виде:

«Илиодор [на] воскресном собрании Русского народа [в] присутствии духовенства превратил собрание [в] митинг, говорил человеконенавистнические речи, пел [с] присутствовавшими анафему левым депутатам; идя крестным ходом, [в] присутствии благочинного, дирижировал пением толпою гимна, молитв, анафемы, „ура, Русь идет“, заставляя встречных обнажать головы. Хотя прошло благополучно, — [в] будущем подобная экзальтация темной толпы может породить [нрзб]. [В] воскресение ожидаю осложнений, союз [нрзб] моего, духовенства влияния». Словом, тенденциозное изображение действий о. Илиодора уже началось.

Промежуточный период (декабрь 1907 — февраль 1908 г.)

Так прошло первое знакомство иеромонаха с Саратовской епархией. Предложенное преосв. Гермогеном назначение в «голую степь» о. Илиодору было не по душе. Степей ему и на родине хватало. Если о губернском городе Грибоедов писал: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», то к уездному Царицыну эти определения относились в еще большей степени.

«Когда меня перевели из Почаевского монастыря в Царицын, я был сильно опечален этим, — вспоминал о. Илиодор. — Я поехал в Москву к митрополиту Владимиру и стал жаловаться ему на несправедливое распоряжение Свят. Синода. Митрополит Владимир, выслушав мою жалобу, спросил: „Там паства есть?“. — „Есть“, — ответил я. — „Ну, и поезжайте с Богом“».

О. Илиодор вернулся на Волынь, где стал дожидаться оформления своего перевода. 17.XII.1907 еп. Гермоген представил в Петербург соответствующее прошение, а определение Св. Синода состоялось 12–16.I.1908. 27.I преосвященный назначил о. Илиодора заведующим Царицынским Свято-Духовским монастырским подворьем и противосектантским миссионером в районе Царицынского уезда, с жалованьем 60 руб. в месяц, начиная с 1.II.

В конце февраля священник окончательно покинул Волынскую губернию и отправился в Петербург, где участвовал в III съезде «Союза русского народа». На открытии о. Илиодор произнес скандальную речь, призвав помещиков раздать свои земли крестьянам во исполнение евангельского завета. В той же речи оратор образно представил революцию в виде «гидры, у которой голова жидовская, брюхо армянское, ноги польские, а руки русские. Голова замышляет, брюхо обещает, ноги убегают, а руки попадаются».

Второй целью приезда в Петербург была, по-видимому, встреча с преосв. Гермогеном, который, как член Синода, находился тогда в столице. О чем шла речь — можно лишь догадываться, ввиду упоминания биографа о давлении, оказанном на преосвященного ввиду его покровительства строптивому монаху.

Сам Сергей Труфанов без пояснений сообщает, что «счел нужным заехать в Петербург», зато во всех подробностях описывает, как, будучи помещен на Ярославском подворье в комнате, соседней с кабинетом преосвященного, однажды подслушал любопытный разговор еп. Гермогена, архим. Феофана (Быстрова) и приват-доцента академии иеромонаха Вениамина (Федченкова) с Григорием Распутиным. «Дверь из моей комнаты была открыта, и мне было все слышно, что говорили в кабинете». Не удовлетворяясь услышанным и не узнав таинственного гостя по голосу, о. Илиодор не постеснялся даже заглянуть внутрь.

Получив от преосв. Гермогена документ о своем назначении, он окончательно перебрался в Царицын.

Заполучив, наконец, себе о. Илиодора, царицынские союзники ликовали, «так как ему предшествовала широкая слава смелых противореволюционных выступлений в Ярославле и в Почаевской лавре». Иеромонаха «восторженно встречали русские люди обеспеченного класса» — купцы, возглавлявшие Союз.

Царицын и его монастырь

Свое служение в этом городе о. Илиодор исчислял с 28.II.1908 — с четверга первой недели Великого поста и с предпоследнего дня зимы. С этого дня для самого священника началась тяжелая страда, а для местного простонародья — духовная весна.

О. Илиодор еще не понимал, в каком месте он оказался. Достаточно сказать, что в трех верстах от подворья находилась местность с говорящим названием «Вор-гора». Правая печать утверждала, что царицынский «народ» «сильно опошлился и пошел плясать под инородческую дудку, — стал забывать все родное, святое».

Развращение царицынцев та же печать объясняла инородческим засильем, в особенности еврейским: «…куда ни взглянешь, всюду натолкнешься на представителей „гонимого“ племени, забравших в свое исключительное пользование самые лучшие по прибыльности дела. Русских врачей, напр., у нас всего два, а жидов-эскулапов — около 50; затем главнейшие операции по торговле рыбой, углем, лесом, хлебом и т. п. — исключительно в жидовских лапах. Все лучше оплачиваемые должности, все видные места заняты тоже жидами. Из 7 типографий две жидовские (Гуревича). Далее гостиницы и номера для приезжающих — жидовские! Национально-русских предприятий по предметам главного производства и сбыта очень мало, — не более десятой части. Кроме жидов, в Царицыне масса поляков, армян, персов, горцев, а из русских много нецерковных раскольников и прочей сектантской швали».

Познакомившись с Царицыном, о. Илиодор в горькую минуту будет его бранить на чем свет стоит — «неверный и развращенный город», «разбойнический и окаянный город», «город плутов и разбойников», «Содомно-Гоморрский град», «большой портовый город с пыльными грязными улицами, с богатыми каменными домами, в которых живут богатые развратники, безбожники, пьяницы, блудники, газетные гады и разная нечисть», где «мошенник на мошеннике, вор на воре», где живут «безбожники, головотяпы», где отвратительны даже свиньи и собаки.

Благоустроенность города оставляла желать лучшего. Мостовые были так плохи, что осенью 1910 г. казанский архиепископ Никанор (Каменский) предпочел ходить по ним пешком, нежели ездить на извозчике, а И. Ламакин вспоминал, как «тащился» от вокзала до монастыря «по рытвинам и глубоким пескам недомощенных улиц».

Однако в Царицыне было и нечто родственное о. Илиодору — казачество. «По улицам Царицына то и дело мелькают оранжевые лампасы, и придыхательное „г“ слышится чуть не в каждой группе разговаривающих», — писал тот же Ламакин.

Свято-Духовское монастырское подворье только начинало свою славную историю. В 1903 г., по получении саратовской кафедры, преосв. Гермоген обратился к царицынской городской думе с просьбой выделить место под постройку монастыря. 17.II.1904 дума отвела участок размером 20 на 52 саженей на 771-м квартале, за полотном железной дороги. Как с негодованием отмечал потом о. Илиодор, «гласные дали места евреям под синагогу, старообрядцам под церковь, армянам тоже, полякам под костел», и все это в городе, на хорошем месте, а православный монастырь отправили на окраину, «где пасется скот».

Впрочем, когда трудами о. Илиодора подворье стало расти, благочестивое народное сознание наделило это пастбище сакральным значением. Оказывается, скот тут не просто пасся. Он часто останавливался, переставал щипать траву, утыкался лбом в землю и замирал, будто к чему-то прислушиваясь. Должно быть, слышал будущие зажигательные речи о. Илиодора! Ходили также легенды о чудесных видениях, появлявшихся на этом пустыре.

К приезду о. Илиодора тут уже разместились два бедных строения — церковка на сотню человек и крохотная пономарка — «три шага длины, да шага полтора ширины». Вокруг повалившийся забор. Братия подворья состояла из двух послушников.

Сам новоиспеченный настоятель был вполне под стать своему, с позволения сказать, монастырю, — 27-летний иеромонах с 3 рублями 7 гривнами в кармане и очень скверной репутацией.

Апологетическая биография сообщает, что, увидев, куда попал, священник смиренно заметил: «Такова воля Божия о мне, окаянном грешнике», но подобная благочестивая терминология для него совершенно не характерна.

Обозрев свои владения и разместившись, за неимением другого жилища, в холодной пономарке, о. Илиодор начал трудиться. «Я ходил с рулеткой и размерял места — братия глядела на меня и думала, что я умом рехнулся; так казались им несбыточны мои надежды и планы». Даже лидеры местного «Союза русского народа» отговаривали его: «Ты, батюшка, ничего в Царицыне не создашь».

Но планы у него были грандиозные. Как Петр Великий, стоя «на берегу пустынных волн», уже видел свою будущую столицу, так и о. Илиодор, бродя по пастбищу, предвкушал появление на этом месте совсем других овец и пастырей.

Он мечтал воплотить в Царицыне свой идеал обители, которая сочетает духовное служение с гражданским, собирая вокруг себя, объединяя и просвещая народ. В перспективе царицынское подворье виделось о. Илиодору монастырем, словно восставшим со страниц древнерусских летописей. «Сия обитель будет местом просвещения народа религиозно-патриотического. В ней будет собрана дружина миссионеров, проповедников. Насельники ее будут словом устным и печатным беспощадно бороться с безбожием, иноверием, вольномыслием, сектантством и крамолой супостатов». Целый монастырь таких же Илиодоров!

Обращаясь к горожанам с просьбой о пожертвованиях, он писал в своем обычном настоятельном тоне: «Помогите же подражать дням древним. Помогите устроить такой монастырь, чтобы он служил Русскому православному народу. Время требует такой обители».

Первые враги

С первых же дней пребывания в Царицыне о. Илиодор оказался в тяжелейшей атмосфере. Его невзлюбило буквально все местное культурное население.

Царицынская прогрессивная печать, изнывавшая от провинциального бестемья, с радостью ухватилась за колоритную фигуру нового священника. Его травлю местные газеты начали еще после ноябрьского шествия. С переездом же о. Илиодора каждый его шаг стал давать репортерам материал для новых статей.

Газет было всего две — старый «Царицынский вестник» и новая «Царицынская мысль», она же «Царицынская жизнь».

О первой из них о. Илиодор говорил, что то ли редактор, то ли издатель ее — «крещеный жид». Вероятно, речь идет о редакторе Е. Д. Жигмановском. Но, вопреки стереотипам, именно эта газета отличалась относительным консерватизмом. К о. Илиодору она приставила репортеров Е. В. Половинкина, Л. И. Сургучева и П. Д. Молчанова. Последний по совместительству был агентом жандармской полиции, что позволяло ему продавать одни и те же сведения дважды.

«Царицынская мысль» имела крайне левое направление. Ее редактировал П. Г. Булгаков. Как многие разночинцы, он учился когда-то в духовной семинарии, но не кончил курса. Недостаток образования не мешал ему писать весьма хлесткие статьи. Газета травила иеромонаха самым беззастенчивым образом, следя за каждым его шагом и сопровождая свои заметки ехидными комментариями. Даже полицмейстер В. В. Василевский признавал факт «систематической травли» о. Илиодора «Царицынской мыслью». Бумажное сражение Булгакова с о. Илиодором велось не на жизнь, а на смерть. Чего стоит одно только выражение «ораторские оргии неистового проповедника»! От «Царицынской мысли» на подворье командировались К. Миловидов и С. Н. Иванов.

Таким образом, илиодоровской темой кормился целый журналистский пул, материально заинтересованный в изображении бедного иеромонаха как пугала, о выходках которого можно было бы писать в каждом номере. Один фельетонист вложил в уста царицынских репортеров следующие слова: «Илиодор для нас — незаменимая доходная статья. Каждая его проповедь — 6, 7, а то и 10 рублей построчной платы. Глядишь — рублей 30–40 лишних набежит в месяц».

О. Илиодор сравнивал репортеров с собаками: одним бросают по 5–10 коп. за строчку, а другим — кусок хлеба, далее, те и другие «брешут на каждого встречного, с делом и без дела»: «И когда ко мне приходят на подворье собаки, я обыкновенно говорю — это пришел репортер из „Царицынской жизни“ или „Вестника“…».

Опровержений он не писал, уповая на то, что сотрудники «устанут „брехать“». Однако он вместе с паствой вел охоту на репортеров, пытаясь вычислять их в толпе богомольцев. Подозрительных лиц изгоняли вон. Но репортеры в погоне за хлебом умело маскировались. Например, когда упомянутый Иванов на суде заявил, что именно он пишет отчеты в «Царицынской мысли», о. Илиодор простодушно заметил: «В храме у себя я никогда его не видал».

Илиодоровской общине пришлось учиться сосуществовать с репортерами. Поначалу негодовавший, что все сказанное «завтра же будет разнесено собаками местных газет по всему городу, а потом и по другим городам», о. Илиодор затем научился пользоваться этим обстоятельством и нарочно говорить в речах то, что хотел бы видеть напечатанным. Случалось и наоборот требовать от газетного сотрудника не печатать о каком-либо инциденте.

Привыкнув находиться под наблюдением газетных сотрудников, о. Илиодор порой подшучивал над ними.

— Батюшка, здесь находится сотрудник «Царицынской мысли».

— Разве? любопытно, среди кого он встал? Налево, с теми, кто будет жертвовать с деньгами?

— Нет, с «провиантщиками».

— Э-э! Мы им самим жертвуем объедки от своего стола, — засмеялся о. Илиодор.

В другой раз, выйдя на балкон келии, он спародировал газетную заметку о самом себе: «…а вы, газетные сотрудники, особенно „Царицынской мысли“, бегите скорее и печатайте, что по окончании службы о. Илиодор взял палку и начал всех выгонять и побил в это время много голов и поломал много ног и т. д. Так беги скорей и печатай».

Благодаря столь богатому фактическому материалу местная печать читалась как роман с продолжением.

«Мне пришлось видеть обе царицынские газеты — „Вестник“ и „Мысль“. Сотрудники обеих положительно живут, кормятся „Илиодором“. Других тем почти нет, да оне и не интересуют».

«Я пробегаю газеты обоих царицынских лагерей и вижу, что оне живут именно монахом, — писал саратовский публицист. — Отнимите у Царицына Илиодора, и что же останется? Склады леса, нефти, мельницы, заводы, пристани, торговая и промышленная жизнь, наконец, кое-какая культура? Но разве это может пропитать бойкую газету. И даже полемизируют между собой газеты больше всего из-за Илиодора. Я окидывал взглядом быстро растущий город и думал: не слишком ли много внимания мы отдаем, господа, истеричному монаху? Где же другие нужды и вопросы края? И не успели ли вы уже надоесть читателю с этим слежением по пятам распоясавшегося инока?

Я вернулся в Царицын через полтора месяца… Произошли события, которые, казалось бы, должны вытеснить фигуру Илиодора на задний план. И что же? Царицынская печать все еще жевала Илиодорову резину. Почему монах не служил панихиды по Столыпине? Зачем он ездил в Москву? О чем он беседовал со своими слушателями утром, днем и вечером?».

«Царицынская мысль» откровенно сознавалась, что «была бы очень опечалена переводом иеромонаха Илиодора из Царицына. Помилуйте, ведь это же, в самом деле, знаменитость, не меньшая, во всяком случае, чем Пуришкевич, Думбадзе или, на худой конец, доктор Дубровин. И эта знаменитость из всех трехсот с лишком российских городов избрала своей резиденцией наш Царицын. Не счастье ли это? Как же лишиться этой знаменитости? Да упаси Бог!..».

Сотрудники этой газеты признавали, что без о. Илиодора «Царицын окончательно уснул бы и захрапел» и вообще «вероятно в России давно бы уже забыли о существовании Царицына».

Особенным успехом у репортеров пользовались беседы о. Илиодора с народом. Это был самый доступный источник информации о строптивом монахе, тем более что беседы, в отличие от церковных проповедей, носили общественно-политический характер и не пестрили непонятными догматическими формулами. А так как о. Илиодор умел вставить красное словцо и никогда не стеснялся в выражениях, то репортеру было что записать.

Но вот незадача — записывать-то как раз не удавалось. Вести стенографическую запись прямо перед носом проповедника корреспонденты благоразумно воздерживались. Приходилось задним числом восстанавливать услышанное по памяти. Это искусство тоже было не из легких. Даже при добросовестном отношении к делу точно или хотя бы конспективно передать сказанное было невозможно. Впрочем, сомнительные субъекты, поставлявшие материал в царицынские газеты, и не ставили перед собой такой цели. «Один, например, был записной алкоголик, который от проповеди до проповеди вместе с босяками, подонками общества, валялся у дверей трактиров». Главное — написать отчет так, чтобы он понравился редактору, то есть имел по возможности скандальную форму.

В итоге из-под пера репортеров выходили литературные произведения, имевшие мало общего с подлинными речами о. Илиодора. Говорит он, например, о духовной стороне бушевавшей тогда эпидемии холеры (18.VII.1910), а газеты громят его за мракобесие, упирая на том, что он якобы отрицал существование холерных вибрионов. Говорит он слушателям: «Не горюйте, что вы не образованы и не культурны, а заботьтесь о чистоте сердец», а «Царицынская мысль» печатает от его имени: «Как вы жили без образования, благочестивой, скромной жизнью, так и живите без него».

Впрочем, кое-какие его резкие выражения или шутки все-таки сохранялись, но, будучи вырванными из настоящего контекста, утратившие шутливую интонацию устной речи, выглядели, как бред сумасшедшего.

За эту привычку извлекать из каждой проповеди только худшее о. Илиодор прозвал репортеров «стервятниками»: подобно этим птицам, они интересовались только падалью. Неунывающие стервятники в ответ намекали, что, следовательно, иеромонах сам представляет собой эту падаль.

Силами простых провинциальных репортеров создавалась дурная слава, окружавшая иеромонаха. В силу удаленности Царицына от столиц настоящие журналисты долгое время в глаза не видали о. Илиодора и судили о нем исключительно по царицынским статьям и телеграммам своих царицынских корреспондентов, то есть, по-видимому, тех же самых репортеров «Вестника» и «Мысли».

О. Павел Беляев с удивлением отмечал, что «необычайную известность» его собрат приобрел благодаря левым газетам. «Они занимались и продолжают усиленно заниматься им до сих пор. Они создали не менее 2/3 его известности!!.». Этот взгляд разделял В. Г. Короленко, укорявший сотрудника «Царицынской мысли»: «Раздули вы его, батенька, раздули… Ну, зачем его так рекламировать? Сенсации создают газеты. Ведь и личность-то не такая уж интересная, а сколько говорят и пишут о ней. А всё печать. Кто сделал Пуришкевича? Печать. Кто создал Илиодора — тоже печать». Другой публицист всерьез рекомендовал решить илиодоровский вопрос запретом царицынской печати писать «об Илиодоре».

Газетный Илиодор и настоящий Илиодор — это два разных человека. «Таким, как изобразила меня левая печать, я сам себе противен, — говорил он. — Точно я разбойник или зверь какой кровожадный».

Охочая до сенсаций, царицынская печать окончательно испортила и без того плохую репутацию о. Илиодора. «Не менее ¾ обвинения о. Илиодора создала местная литература», — говорил преосв. Гермоген, отмечая, что «местная дьявольская печать» по делу о. Илиодора «сыграла громадную роль, так как ввела в заблуждение не только общество, Синод, но чуть ли и [не] Царя». «Левые газеты погубили меня…», — подытожил сам иеромонах впоследствии.

Самым могущественным противником о. Илиодора на новом месте стал полицмейстер Бочаров. Это лицо сыграло роковую роль в судьбе несчастного иеромонаха. Действия Бочарова выдают в нем самодура, упивающегося своей властью над городом и не терпящего никаких пререканий. «…кажется, Бочаров, действительно, — полицейская свинья», — писал Л. А. Тихомиров, ознакомившись с делом по газетным материалам.

Отношение полицмейстера к господствующей церкви наглядно показывает любопытный документ — рапорт Бочарова 21.VII.1908 о крестном ходе, совершенном в городе во время эпидемии холеры и затянувшемся допоздна. «В 12 часов ночи, видя, что звон не прекращается, я, находя, что таковой нарушает общественную тишину и порядок, нарушая без всякой надобности ночной покой обывателей, приказал чинам полиции прекратить звон, что и было исполнено, но толпы народа, с духовенством во главе, еще продолжали ходить по городу до 1 часа ночи, наводя на всех уныние своей обстановкой и пением». Таким образом, колокольный звон Бочарова раздражал, а церковное пение приводило его в уныние.

Возненавидев дерзкого монаха еще в ноябре, полицмейстер за зиму не остыл. Стоило о. Илиодору поселиться в Царицыне, как Бочаров принялся придираться буквально к каждому шагу нового священника, рассчитывая выжить его из города. Жертва справедливо отмечала, что отношение к ней г. полицмейстера обострилось «без уважительных причин». Вся беда была в самолюбии Бочарова, а не в каких-либо поступках о. Илиодора.

Полицмейстер и печать действовали против иеромонаха сообща. Материалы для доклада губернатору Бочаров заимствовал из газетных статей, к которым, по-видимому, имел доступ еще до выхода в свет. Вот, например, отрывок из рапорта полицмейстера 11.VIII.1908:

«Вся речь была построена на отождествлении понятий „вера православная“ и „личность иеромонаха Илиодора“, дабы внушить народу, что какие бы то ни было сообщения о личности Илиодора суть оскорбление веры православной и Бога».

А вот что на следующий день написала об о. Илиодоре «Царицынская жизнь»:

«В дальнейшем его речь была построена на том, что всякие оскорбления, наносимые ему лично, наносятся в то же время православной церкви.

— Я и православная церковь, — [нрзб] иеромонах, — это одно и то же. Говоря дурное обо мне, газетчики кощунствуют на православную церковь».

Полицмейстер не скрывал от репортеров, что пересылает их отчеты губернатору и что благодаря этому священник будет удален из Царицына. «Руководясь отношением полиции», сотрудники не стеснялись в выражениях.

Лишь 22.X.1910 губернатор гр. Татищев принял меры против травли, передав редакторам через другого уже полицмейстера, что если нападки не прекратятся, то газеты будут подвергнуты взысканию. Запоздавшее на пару лет предупреждение возымело свое действие: царицынская печать несколько приутихла, особенно «Вестник». Однако уход губернатора вернул положение на круги своя.

Первые политические шаги

Кроме монастыря, о. Илиодору было неофициально дано еще одно послушание — укрепление местного отдела «Всероссийского православного братского союза русского народа». Эту организацию, параллельную «Союзу русского народа», но в более церковном духе, создал преосвященный Гермоген, находя, что Союз недостаточно поддерживает господствующую церковь. Конфликт между архиереем и саратовскими союзниками был настолько острым, что вскоре дошел до скандала: 1.VIII.1908 владыка не допустил их участвовать в крестном ходе, а когда те стали спорить — с амвона предал весь совет Союза анафеме.

В Царицыне отделы обеих организаций мирно сосуществовали. Союзники и братчики проводили совместные беседы. Но численное преимущество оставалось на стороне Союза, а «Братский союз» пребывал в плачевном состоянии.

Пребывая в заблуждении относительно подлинного соотношения сил, преосв. Гермоген не сознавал сложность поручения, данного им о. Илиодору. В маленьком уездном городке, не богатом патриотическими силами, реанимировать «Братский союз» можно было только в ущерб «Союзу русского народа». Такая задача требовала от ее исполнителя исключительного такта, которым иеромонах никогда не отличался.

В ближайший воскресный день после приезда (2.III) о. Илиодор произнес первую речь на собрании союзников в городской народной аудитории. Был аншлаг. Собралось около 600 чел. Послушать всероссийскую знаменитость собрались представители всех сословий — кто с искренним интересом, а кто из пустого любопытства. «…на лицах не только светских, но и духовных, была видна злая и ехидная усмешка».

Сначала о. Илиодор как миссионер произнес религиозную проповедь с анафематствованием еретиков и обличением иноверцев. Затем, после доклада В. Н. Рысина о недавнем съезде «Союза русского народа», иеромонах продолжил тему рассказом про «другую сторону стены», т. е. изнанку этого учреждения. По мнению о. Илиодора, вместо раздачи своей земли крестьянам помещики вступают в союз, чтобы поддержать самодержавие, гарантирующее неприкосновенность частной собственности. Собственно говоря, это были излюбленные идеи иеромонаха, особенно тезис об изменниках в рядах «святой рати», проиллюстрированный им примером из собственной публицистики: «Вы читали мою книгу „Видение монаха?“. Кто читал, поднимите руки. (Слышны голоса: „не читали!“. Кто-то поднял вверх руку). Плохо же вы интересуетесь политикой. Вам ли, черносотенцам, не читать такую книгу?».

Разгромив, в конце концов, «Союз русского народа», точнее, его руководителей — «таких господ, как д-р Дубровин, Пуришкевич, Коновницын и др. помещики, графы и князья», — о. Илиодор противопоставил ему «Православный братский союз», который ставит на первое место православие, а не самодержавие, и которым руководит духовенство, а не помещики. И кончил речь предложением слушателям в следующее воскресенье сделать свой выбор между двумя союзами.

Потрясенный Рысин только и сумел на это возразить, что, мол, не дело духовенства вмешиваться в политику. Но, судя по возгласам с мест, слушатели свой выбор уже сделали и вовсе не в пользу оратора.

Объяснение о. Илиодора с вождями Союза на квартире Иванова вышло не из приятных: «Все так и накинулись на меня, злобные. Казалось, что они хотели разорвать меня на части».

Тактика о. Илиодора выяснилась на устроенном им совещании местного духовенства из числа членов «Братского союза». Иеромонах предложил отобрать у союзников помещение народной аудитории, начав уже с ближайшего воскресенья, а если те явятся с претензиями, то гнать «прямо по шее». После совещания о. Илиодор заручился поддержкой преосв. Гермогена, испросив и получив от него разрешение проводить в аудитории собрания «братчиков».

Союзники надеялись было сговориться на поочередном использовании помещения, но из телеграммы преосвященного очевидно следовало, что он передает ее всецело в руки о. Илиодора.

Второе воскресное собрание (9.III) состоялось при еще большем аншлаге, чем первое. «Присутствовало до 1500 человек и столько же осталось на улице… В самой аудитории страшная духота и давка… То и дело слышатся крики женщин и плач детей…». В этих условиях о. Илиодор доложил собранию о разрешении, полученном от преосвященного, а затем произнес новую речь, в которой продолжал нападки на союзников, включая на сей раз и местных, и призывал построить «Братский союз» на других началах, без помещиков, под руководством духовенства.

Поскольку красноречивый проповедник сам же вел запись в члены «Православного братского союза», вскоре туда перезаписались все бывшие союзники, вытребовав у старых вождей свои членские взносы.

Можно представить ужас лидеров «Союза русского народа», когда они поняли, что на свою голову зазвали к себе человека, развалившего их дело.

«Они думали: вот, мол, зарядили иеромонаха Илиодора, так он и начнет стрелять, куда ему прикажут эти невежды. А я вот по ним-то и выстрелил…» — посмеивался священник.

За считанные дни деятельный иеромонах отобрал у конкурентов и помещение, и людей. Вскоре слова «братчик» и «илиодоровец» стали синонимами.

В царицынском отделе «Союза русского народа» остались только руководители, составлявшие так называемый совет числом 15–20 человек. Они тщетно пытались противостоять илиодоровскому красноречию — нанимали новое помещение, жаловались Дубровину, выписывали из Петербурга оратора «за 2000 рублей». Позже В. Ф. Лапшин разместил совет в собственном доме на Анастасийской улице, а для собраний выстроил за р. Царица новую аудиторию. Из этой затеи тоже ничего не вышло, и помещение совета, сохранив гордую вывеску, стало работать как склад.

«Был у нас „Союз русского народа“, где он, — вопрошал о. Илиодор. — Распался, нет его, потому что в этом союзе были лицемеры, развратники земли русской, способные ловить рыбу в мутной воде. Остаток же „Союза русского народа“ примкнул к этому храму, как убежищу истинно русских людей, и соединился в одну семью».

Об исламе о. Илиодор «неуважительно» отозвался еще в первой речи: «Не спасутся магометане, ибо они последовали за учением сумасшедшего Магомета, которого назвали пророком. А какой он был пророк, когда любил женщин и вино…».

После этого «Царицынская жизнь» мимоходом сообщила, что двумя днями ранее в ее редакцию явилась группа татар и потребовала объяснения по поводу заметки о речи о. Илиодора. Один из посетителей говорил «суровым, даже злым тоном».

Узнав об этом, проповедник во второй речи подтвердил свои слова: «Да, Магомет был сумасшедший, припадочный человек. Какой же он святой, когда проповедует пьянство и многоженство?». И опрометчиво отпустил по адресу пророка несколько шуточек.

Проповедник был далеко не оригинален, поскольку об этом писали даже в гимназических учебниках. Однако начались разговоры о происходящем якобы волнении среди местных мусульман.

По распространенной версии, на втором собрании присутствовали два татарина, которые, услыхав новое оскорбление собственными ушами, пожаловались уже не редактору, а полицмейстеру. Впрочем, в делопроизводстве эта жалоба отсутствует даже в косвенной форме. Да и откуда на собрании «Православного братского союза» взялись татары? О. Илиодор полагал, что они «забрели» его послушать случайно, «продавая старые штаны», но такая наивность извинительна только для него.

Тем не менее, Бочаров, только и ждавший, на чем поймать своего врага, телеграфировал губернатору (13.III), что ввиду слов о. Илиодора царицынские мусульмане оскорблены, возможны осложнения. «Дальнейшее пребывание Илиодора Царицыне грозит общественной безопасности».

Даже когда разгорелся скандал, якобы оскорбленная татарская диаспора, насчитывавшая в Царицыне всего 1729 человек, т. е. 3 %, продолжала относиться к словам проповедника индифферентно. Лишь один татарин, «бойкий фельетонист одной из местных газет», подбивал своих соплеменников официально подать жалобу. Те долго отказывались, но энтузиаст в конце концов добился своего, и документ был подан, правда, не Бочарову, а сенаторам А. П. Роговичу и А. А. Макарову полгода спустя.

Тем не менее, Бочаров продолжал уверять губернатора, будто мусульмане волнуются, и настаивать на удалении о. Илиодора из Царицына якобы от их лица.

О. Илиодор, конечно, не ожидал такого эффекта от констатации общеизвестного факта. «Об этом говорит история. Я только повторяю ее голос. Так меня учили в школе. Не виноват же я, если курносый на меня обидится за то, что я назову его курносым». Признавая оскорбление чужой веры недопустимым, о. Илиодор подчеркивал, что «имел в виду православную аудиторию», поэтому и выражался откровенно: «пред русскими православными людьми я постоянно буду называть вещи своими именами». Знай он о присутствии татар, он был бы осторожнее: «я, как апостол Павел в ареопаге, быть может даже покривил бы душой, чтобы не обидеть их».

Действия двух татар-очевидцев о. Илиодор одобрял, находя, что каждый обязан стоять за свою веру: «Право — молодцы!». Притворно одобрял и принявшего меры против обидчика ислама полицмейстера, намекая, что Бочарову следовало бы точно так же защищать и членов господствующей церкви. «Итак, два татарина защитили свою веру, нашли защитника в лице православного представителя власти. А мы, православные, в своем царстве не только не имеем защитников, но нас гонят, гонят. Христа поносят, веру осмеивают, святыни оскверняют, а представители власти не заступаются».

Получив тревожную телеграмму Бочарова, губернатор принял самые серьезные меры. Во-первых, он написал преосвященному, прося успокоить о. Илиодора. Во-вторых, указал полицмейстеру не допускать ни произнесения проповедником новых светских публичных речей, ни публикации их в газетах. С этих пор у Бочарова были развязаны руки.

Ничего не подозревавший о. Илиодор 13.III, за три дня до очередного собрания, подал заявление полицмейстеру, как полагалось по закону. В ответ Бочаров запретил все собрания союза, ссылаясь на правила о собраниях, Высочайше утвержденные указом 4.III.1906, а именно на § 12, п. 2. Речь в этом пункте шла о следующем. Если «высказываются суждения, возбуждающие вражду одной части населения против другой», то председатель, в данном случае о. Илиодор, должен закрыть собрание. Аттестация Магомета как сумасшедшего и была таким суждением. Попутно Бочаров нашел и еще одно нарушение закона. На собрание союза были допущены малолетние, вопреки § 8 того же закона. Посему устраиваемые о. Илиодором встречи объявлялись незаконными.

Расписавшись на постановлении Бочарова, священник бросился искать защиты у властей церковных и светских. Вот что он телеграфировал губернатору: «Ваше сиятельство, епископ Гермоген благословил делать [в] церковной аудитории собрания православного союза под моим председательством. Полицмейстер теперь запрещает. Ничего противозаконного допущено не было. Он слишком широко толкует закон».

Тогда же, 14.III, о. Илиодор написал Бочарову вызывающее письмо, в котором предстает во всей красе своего бурного темперамента:

«В защите магометан Вы, Ваше Высокоблагородие, по всей вероятности потому приняли такое живое участие, что малосведущи в истории. Магомет был ненормальным человеком и припадочным.

Собрание в воскресенье будет в церковной аудитории и председателем буду я по благословению епископа Гермогена. Не исполнить воли своего начальника я не могу. А Вы что хотите, то и делайте. О Ваших действиях, направленных против меня и собраний, я сообщил Губернатору и Архиерею».

Перечисляя и другие грехи Бочарова — ноябрьское обещание не допустить служения о. Илиодора в Царицыне, недавнее именование его на письме просто «Илиодором» без указания сана, — автор призвал своего адресата покаяться под угрозой отлучения от церкви и причастия.

«Простите. Сказал все по совести», — так заканчивался этот исторический документ.

Поспешив пожаловаться губернатору, Бочаров продолжил борьбу. Он прекрасно понимал, что долго выезжать на весьма натянутых доводах о Магомете и присутствии детей невозможно. Поэтому снарядил комиссию, в которую вошли помощник полицмейстера, благочинный, гласные, инженеры, архитекторы и чиновники, для осмотра здания народной аудитории. Эта, по выражению о. Илиодора, «комиссия из жидов и поляков» сделала удивительные открытия: «входные двери все отворяются внутрь», «хоры деревянные недостаточно прочны», штукатурка потолка «отстала от обшивки и грозит падением», поэтому «устройство собраний в народной аудитории, впредь до перестройки здания, недопустимо». Какое, оказывается, опасное помещение стояло в Царицыне, не привлекая к себе внимания!

«Они, — сокрушался о. Илиодор, — нашли аудиторию опасной для собраний во всех отношениях: и пожар может случиться (это без огня-то!), и потолки обвалиться (хотя, сколько не стучали палкой по потолку, ни крошка штукатурки не отвалилась, так передавал сторож), и хоры рухнуть, хотя о. благочинный давал слово забить хоры и не пускать туда людей…».

После этого Бочаров торжественно, печатно, известил (15.III) жителей «вверенного ему города Царицына», что ввиду моральной и физической опасности всякие публичные собрания в народной аудитории воспрещены до особого распоряжения. На следующий день доложил губернатору, прибавив: «в будущем, если не получу особого распоряжения Вашего Сиятельства, намерен поступать так же до тех пор, пока или не приведу иеромонаха Илиодора с его союзом к полному порядку, или иеромонах Илиодор из Царицына не уедет».

Вообразив, что положение в Царицыне очень опасно, гр. Татищев телеграфировал преосв. Гермогену, прося запретить о. Илиодору публичные выступления, а в противном случае убедить его покинуть Царицын. В тот же день (18.III) губернатор пошел еще дальше. Он дал полицмейстеру полномочия на тот прием, о котором Бочаров мечтал еще в ноябре, — арест о. Илиодора в случае продолжения им публичных выступлений — и доложил в министерство внутренних дел. Позже оттуда было получено согласие: «Министр вполне одобряет образ Ваших действий [в] отношении иеромонаха Илиодора».

«Иеромонаха Илиодора с его союзом», — презрительно писал Бочаров… Да не Союз ли был главной мишенью?

О. Илиодор был убежден: за запретом собраний «Братского союза» стоит конкурирующая организация — царицынский отдел «Союза русского народа». Именно союзники подучили двух татар пожаловаться полицмейстеру. Именно после совета Бочарова с союзниками («что, дорогой Владыка, мне доподлинно известно!») в народную аудиторию нагрянула комиссия.

Уже 17.III о. Илиодор пожаловался преосвященному на своих былых друзей: «Простите ради Христа, что доставляю Вам беспокойство. Слишком тяжело. Союзники сатанински озлобились и из сил вон лезут, чтобы провалить наше святое, великое Русское дело. Заодно с ними по общему сговору действует и негодяй полицмейстер».

Вскоре (21.III) В. Н. Рысин сам приехал к настоятелю подворья, чтобы попросить прощения. Однако всего три дня спустя (24.III) о. Илиодор вновь поверяет архиерею свою скорбь: «Терплю большие напасти от союзников-скорпионов».

Преосвященный Гермоген поверил о. Илиодору, воспроизведя его версию в своих телеграммах, отправленных в Царицын 15.III.

Благочинному о. Каверзневу: «Боже мой, до чего мы дожили. Собрание православного народа Русского воспрещается ввиду возбужденного будто бы недовольства магометан, но вернее здесь агитация двух-трех членов политического союза, злонамеренно раздувших дело пред администрацией».

Бочарову: «Неужели не прекратятся прежние нападки на деятельность православного духовенства [в] Царицыне со стороны Рысина некоторых других союзников. Эта новая форма освободительного движения против исторического нашего уклада Русской православно-церковной жизни народной под руководительством пастырей, а не под руководительством политических вожаков, ужасно боящихся поставить православную веру в основу всей своей политической деятельности».

Кто в действительности интриговал против о. Илиодора — сказать сложно. Некоторые лидеры Союза в дальнейшем проявили большое благородство по отношению к весьма насолившему им иеромонаху. Они не только ему не мстили, но, наоборот, заступались за него, когда он попадал в разные передряги, — В. Н. Рысин и Лапшин перед сенатором Роговичем в 1908 г., а И. Н. Рысин перед духовным следствием в 1910 г… В ноябре 1909 г. по просьбе самого же иеромонаха братья Рысины справили гостившему у него Григорию Распутину новый полушубок. Позже в магазине Рысина продавались кружки с изображением о. Илиодора. Словом, по крайней мере трое из видных союзников вне подозрений.

Просьбы преосвященного о продолжении воскресных собраний остались тщетными. Бочаров ограничился повторением прежних доводов о митингах, указе 4 марта и магометанах. «Усердно прошу Вас, Владыко, привести иеромонаха Илиодора [к] порядку». Благочинный же ответил в том смысле, что, мол, о. Илиодор сам виноват и что возобновление собраний зависит от его поведения.

Приближалось очередное воскресенье, то есть обычный день собраний, а аудитория оставалась закрытой. Тогда о. Илиодор пригласил единомышленников собраться в Преображенском храме после вечерней службы, попросив духовенство передать это приглашение своим прихожанам.

В назначенное время к Преображенскому храму повалил народ. Собралось 5 тыс. человек по оценке полицмейстера или 7 тыс. по мнению о. Илиодора, но в любом случае еще больше, чем на прежние встречи в аудитории. Но и храм не вместил всех слушателей, и некоторым пришлось стоять снаружи.

Свою речь о. Илиодор начал так: «Возлюбленные братие и сестры. Мы должны поблагодарить полицмейстера Бочарова за то, что он так любезно заботится о нас. В аудитории нам было слишком тесно и душно, хоры ее, действительно, могли обвалиться под тяжестью людей. Здесь же высоко и просторно, и потому несколько лишних тысяч людей будут иметь возможность послушать мое слово. Особенно же должны мы порадоваться тому, что заменили аудиторию храмом!».

Бочаров заранее предупредил благочинного, что если этим вечером о. Илиодор, намеревавшийся что-то сказать о последних распоряжениях полицмейстера, отразит положение неправильно, то подпадет под действие п. «а» § 3 обязательного постановления саратовского губернатора от 2.VI.1907. Однако о. Илиодор все равно коснулся злобы дня и заручился поддержкой своих слушателей: «Народ весь возмущен. В Преображенской Церкви его было около семи тысяч. Все осуждают Полицмейстера и союзников».

Сказанную в этот вечер речь власти передавали по-разному: то ли она отличалась «от прежних сдержанностью», то ли, наоборот, о. Илиодор «произнес подобную же речь, порицая, с одной стороны, стремления крестьян отнять помещичьи земли насильственным путем, с другой — грозя помещикам небесными карами за их жадность и отказ в наделении крестьян землей добровольно, а в заключение снова вернулся к представителям правительства, которых обвинял в бесчестности и лихоимстве».

Как бы то ни было, а собрание-то состоялось вопреки всем запретам! Бочаров доложил об этом губернатору рапортом 17.III и телеграммой 19.III в обычном тенденциозном виде: «Илиодор перенес публичные выступления [в] церкви, [в] коих [под] видом проповеди продолжает митинговые речи». Но в этой сфере власти были бессильны, о чем губернатор и напомнил своему подчиненному 19.III: «Церковные проповеди вне ведения администрации. Сделано сношение [с] Преосвященным».

До Пасхи о. Илиодор продолжал свои беседы, перемещаясь из одного храма в другой. Было сказано еще четыре речи — в оставшиеся три воскресенья и в праздник Благовещения. По едва ли точным сведениям властей, эти выступления по-прежнему носили острый политический характер: «23 марта он [иеромонах Илиодор] произнес зажигательную речь против интеллигенции и против местных властей, коснувшись в заключение и окружающих Государя „жуликов и мошенников“, под которыми он разумел „высших сановников“; 25 марта — на тему о „новых порядках“, которые предавал проклятию, и 30 марта — на тему об упадке веры, особенно среди господствующих классов. Заканчивая эту речь, о. Илиодор апеллировал к толпе по поводу якобы чинимых полицией препятствий его полезной деятельности, призывал народ соединиться и защищать своих пастырей от обид и притеснений и не повиноваться властям, не придерживающимся правды Божией». Наконец, в Вербное воскресенье (6.IV), в Вознесенском храме, он провел беседу, в которой обличал «прохвостов-социалистов».

Речи по-прежнему пользовались огромной популярностью среди царицынцев. «…слушателей бывает масса, невмещающаяся в храме…» — отмечал благочинный.

Тем не менее, о. Илиодор надеялся вернуться в старую тесную аудиторию, считая храмы неподходящими для своих бесед: «В церкви ведь только проповедовать можно(?), а разговаривать неудобно».

Если верить «Царицынскому вестнику», то о. Илиодор собирался ездить еще и по селам, что вполне соответствует его должности уездного миссионера.

Невозможность сладить со строптивым монахом не давала Бочарову покоя. После очередной проповеди он снова повторил начальству свое ходатайство об отозвании о. Илиодора из Царицына (26.III). Тут не выдержал даже гр. Татищев и, почувствовав, наконец, что имеет дело с истерикой, призвал Бочарова к «большему хладнокровию [и] спокойствию».

Собратьям о. Илиодора очень не понравились его мартовские гастроли по храмам. «…попы взбеленились, — объяснял потом Кузьма Косицын. — Зависть взяла. Где батюшка служит — там народу — негде яблоку упасть, а в других церквах — хоть шаром покати». Перечить не посмели, боясь гнева еп. Гермогена, давшего иеромонаху большие полномочия, но затаили обиду на, как говорили священники, выскочку, добивающегося архиерейства.

В защиту своего подопечного преосв. Гермоген написал письмо, формально адресованное самому о. Илиодору, где с тревогой отмечал обостренное отношение к нему царицынского общества. Будучи прочитано на пастырском собрании 7.IV, письмо «произвело глубокое впечатление» и погрузило собравшихся «в тяжелые думы». От лица духовенства о. Каверзнев ответил преосвященному, что дела о. Илиодора и «Братского союза» обстоят благополучно, а также подал ходатайство о разрешении иеромонаху произносить речи как в народной аудитории, так и других публичных собраниях. Но отношение духовенства к «выскочке» оставалось неприязненным. Даже три года спустя владыка лично выговаривал за это царицынским священникам, в частности, о. Каверзневу.

Зато простой люд сразу полюбил нового священника. Это бросалось в глаза самым разным людям. «Его воодушевленные и правдивые речи привлекают сочувствующих и он, видимо, приобретет расположение народа», — отмечал о. Каверзнев. Подобное наблюдение сделал и саратовский губернский тюремный инспектор: «По тому глубокому уважению, с которым отзывались об о. Илиодоре многие из допрошенных мною лиц, по тем выражениям их при упоминании имени иеромонаха можно заключить, насколько велико его влияние на своих почитателей, насколько сильно он овладел умами своих слушателей».

На следующий день после собрания в Преображенском храме, 17.III, о. Илиодор вновь решил искать правды у властей одновременно духовных и светских и написал два письма.

Послать подробное донесение преосвященному он задумал в первые же царицынские дни, причем намеревался просить об отлучении от церкви «трех Васильев» и остальных союзников. Поэтому о. Илиодор заранее стал отказывать Рысину и Пирогову в благословении.

Сейчас, обращаясь к преосвященному, он изобразил положение как результат сговора полицмейстера и союзников.

«Дело ясно, как Божий день. Полицмейстер — изменник, преступник, подлец и негодяй. … Серьезно умоляю Вас: ради Христа, Православного Народа и Русского великого дела отлучите полицмейстера от общения церковного и Св. Таин Причастия. Так же поступите и с Рысиным и с Председателем Союза Ивановым».

Таким образом, о. Илиодор осуществил свою угрозу, изложенную в письме Бочарову тремя днями ранее. Даже сам этот срок, вероятно, не случаен.

Вложив в письмо преосвященному всю силу своего дара убеждения, автор снова и снова настаивал на наказании врагов: «Владыка! Не смущайтесь ничем. Я сказал Вам всю правду. Ничего не скрыл. Моей вины нет никакой. Все силы полагаю, чтобы восторжествовало Правое наше Дело. Уберите с дороги негодных людей».

Затем о. Илиодор написал губернатору, снова изложив свою версию событий, но на сей раз упирая на то, что полицмейстер неверно истолковал царский закон: «Вы, Ваше Сиятельство, изволили высказаться в телеграмме к г. Бочарову, что жаловаться на неправильное толкование полицией закона 4 марта 1906 года нужно начальнику полиции. Но как жаловаться начальнику, когда он сам безобразничает. Посему я приношу жалобу Вам, Ваше Сиятельство, и всеусерднейше прошу Вас или обуздать г. Бочарова, ставшего на путь широкого толкования закона в угоду своему самолюбию, или же убрать его из г. Царицына. Этого требует свято-Русская Правда». Для убедительности автор закончил письмо пословицей «законы святы, да исполнители их — лихие супостаты».

Однако ответов не было ни от одного, ни от другого адресата. Помедлив, о. Илиодор вновь обратился к обоим, уже помягче.

«Не могу не осмелиться сказать Вам, что Ваше молчание меня тревожит, — писал он преосвященному 24.III со своим обычным прямодушием. — Хоть что-либо напишите. Что бы Вы там ни думали, а я все силы отдаю Святому делу и ни малейшего беззакония не творю».

Тремя днями позже о. Илиодор телеграфировал губернатору: «Умоляю вас обуздать Бочарова. Его глупость, бестактность породит беду». Как в воду глядел!

Преосвященный Гермоген, конечно, не собирался уступать неразумным требованиям о. Илиодора об отлучении от церкви его врагов. С самого начала конфликта владыка собирался послать в Царицын комиссию во главе с епископом Вольским Палладием для расследования дела. Но благочинный попросил повременить до его доклада. Этот документ, полученный лишь 26.III, рисовал положение в более благоприятном для о. Илиодора свете, чем ранее упоминавшаяся телеграмма того же о. Каверзнева. В частности, отмечалось, что проповедник перестал говорить резкости.

На следующий день еп. Гермоген написал о. Илиодору увещательное письмо, в котором «с большой сердечностью и силой предостерегал его от увлечений и ошибок».

«Ради Бога, прошу Вас, — писал, между прочим, преосвященный, — не старайтесь пользоваться чисто внешней поддержкой народной толпы, как массы, хотя и благочестивой; не старайтесь употреблять эту мзду поднятого нервного воодушевления народной толпы как орудие борьбы с кем-либо или угрозы: это средство весьма опасное, подобное взрывчатому снаряду. Этим средством с величайшей опасностью и часто с совершенным вредом для себя и для своего дела пользуются политические митингисты. А между тем я глубоко верю, что Ваш дух, Ваша ревность ищут, собирают, привлекают к Богу народ как Божие достояние и не ищут своих си. Но весьма многие Вас не понимают и не поймут Вас долго, но не сердитесь на них за это».

В то же время преосв. Гермоген телеграфировал губернатору в Саратов, прося назначить расследование и обещая прислать свою следственную комиссию. А губернатор, как оказалось, по служебным делам находился здесь же в Петербурге и вскоре прибыл на Ярославское подворье для переговоров (27.III).

Перед отъездом из Саратова гр. Татищев получил две жалобы на о. Илиодора — одну от царицынского уездного предводителя дворянства М. Мишнина (17.III), другую от городского головы В. В. Кленова и членов управы, включая того же или другого Мишнина (20.III). Первый просил губернатора избавить землевладельцев уезда от «натравливаний» «крестьян со стороны этого монаха», вторые — прямо удалить проповедника из города. Поэтому теперь гр. Татищев с чистой совестью выступал от лица всего культурного населения Царицына, настаивая на отозвании иеромонаха.

Признавая нетактичность о. Илиодора, преосвященный обещал вызвать его в Петербург для вразумления. Если же и это не поможет, то удалить священника из города по первому требованию губернатора. Гр. Татищев согласился.

Затем обоим противникам было сделано внушение. Боярский, сообщая Бочарову об исходе петербургских переговоров, прибавил: «Вместе с тем подтверждаю вам необходимость сдержанности в этом деле и хладнокровия, дабы не давать оснований к обвинению вас в неправильных действиях, на которые указывают в своих телеграммах Епископ и о. Илиодор». Таким образом, даже в Саратове чувствовали, что Бочаров хватил лишку.

Одновременно в Царицыне по поручению владыки священник Скорбященской церкви о. Лев Благовидов посетил о. Илиодора для беседы. Близкий Бочарову и доставлявший ему сведения, о. Лев отчасти разделял его взгляд на положение и не смог найти общий язык со своим собеседником. Однако они сошлись на необходимости присылки духовной следственной комиссии и в этом смысле телеграфировали еп. Гермогену. Через несколько часов, под утро, о. Илиодор послал еще одну телеграмму, вновь надеясь убедить преосвященного, что скандал раздут искусственно: «Владыка, будьте покойны. Бочаров глупит, бесчинствует. Личную обиду он прикрывает общественными интересами».

По-видимому, встреча преосв. Гермогена с о. Илиодором состоялась не в Петербурге, а в Саратове и лишь на Светлой седмице.

Ссора с гр. Татищевым

Получив вразумление, о. Илиодор вернулся чрезвычайно обиженным на гр. Татищева, который, как ему, вероятно, казалось, настроил против него еп. Гермогена. Раздражение иеромонаха вылилось в скандальном письме, датированном 1.V, но написанном, вероятно, раньше, сразу после возвращения из Саратова:

«+

Ваше Сиятельство!

Из личных объяснений с Преосвященным Гермогеном и из письменных Его донесений мне я узнал, что Вы, Ваше Сиятельство, Ваш вице-губернатор, Царицынский предводитель Дворянства представили меня Его Преосвященству каким-то революционером, проповедующим отнятие имуществ у богатых и передачу его бедным, противление представителям царской власти и многое другое ужасное. Смею Вас уверить, что все это — ложь и клевета».

Поэтому о. Илиодор просил принять меры для восстановления его «чести патриота и достоинства пастыря Церкви Христовой», угрожая в противном случае обратиться в суд или к еще более высокой инстанции — «искать защиты правды … в кабинете Государя Императора, дорога в который, — сообщаю Вам это как тайну, — мне хорошо по собственному опыту известна». Для пущей дерзости иеромонах назначил адресату срок для ответа — не позднее 15.V.

Поток оскорбительных заявлений, словно в насмешку, завершался любезным речевым оборотом, общепринятым в духовной среде: «Пока простите. Остаюсь Ваш покорный слуга убогий богомолец — иеромонах Илиодор».

Таким образом, священник побил собственный рекорд дерзости, установленный при недавнем обращении к Бочарову.

Однако в постскриптуме о. Илиодор попытался смягчить свое письмо, переложив ответственность на полицмейстера: «г. Бочаров бесчинствует и Вас, Ваше Сиятельство, подводит под беду. Вы уже раз поверили его лживому донесению, передали Владыке клевету, как истину».

Затем иеромонах перенес вопрос в духовно-нравственную плоскость, в которой считал себя вправе обличать чужие грехи: «Эту ошибку нужно исправить и не повторять ее больше. Пишу это Вам по долгу пастыря. Вы — губернатор, а я священник, служитель Божий».

Постскриптум пропал втуне. Разъяренный гр. Татищев переслал письмо преосвященному (5.V), предлагая, согласно недавнему уговору, отозвать строптивого монаха из Царицына. Еп. Гермоген вызвал о. Илиодора к себе.

Примчавшегося в столицу о. Илиодора преосвященный заставил написать объяснение на свое имя. Судя по слогу, даже отчасти продиктовал. Вот что получилось: «Когда я писал его сиятельству свое письмо, то я руководился не желанием оскорбить г. губернатора, а только старался выяснить истинное положение вещей. Резкость же тона моего письма отчасти объясняется свойственной мне привычкой так выражаться, а отчасти теми неприятностями, которыми, в силу обострившегося без уважительных причин отношения ко мне г. царицынского полицмейстера, сопровождается ведение мною порученного мне вами святого дела». О. Илиодор отметил, что не разжигал никакой вражды, а оказался оболган полицмейстером. Доверяя донесениям Бочарова, воспроизводит ложь и губернатор. 25.V преосвященный переслал этот полуизвинительный документ гр. Татищеву.

Здесь же в Петербурге иеромонах вынужден был дать светским властям «соответственные объяснения», причем имел удовольствие выслушать окрики неких «министров»: «Вы татар оскорбили! Вы бунтовщик», которым он ответил, что не боится их.

Проезжая на обратном пути через Саратов, он, наконец, 28.V предстал перед своим гонителем. Губернатор предъявил ему все претензии. Упомянув об оскорблении мусульман, гр. Татищев повысил голос. «Виноват», — ответил о. Илиодор, а сам подумал, что губернатор, видно, такой же сумасшедший, как и Магомет.

По поводу оскорбительного письма о. Илиодора гр. Татищев заметил, что не обратился в суд только ввиду упоминания в этом документе имени Монарха. Собеседник «спокойно возразил, что в таком случае имел бы всегда возможность отказаться от этого письма и своей подписи под ним».

Вообще выяснилось, что о. Илиодор «чувствует за собой твердую поддержку, не считает себя в чем-то виновным и не намерен изменять своего образа действий». Он настаивал на своем праве обличать власти и «рекомендовал обуздать полицмейстера Бочарова».

Бессмысленный спор двух не понимавших друг друга людей завершился анекдотически. Пользуясь случаем, о. Илиодор попросил губернатора сделать пожертвование на монастырь. Гр. Татищев машинально полез в кошелек, но сразу опомнился: «Зачем же я буду поддерживать противников?».

С преосв. Гермогеном губернатор встретился вновь лишь в июле, когда тот вернулся в Саратов. Владыка защищал своего подопечного, указывая, что он «с 30 марта ведет себя спокойно и что он один среди местного инертного духовенства способен вызвать подъем религиозных чувств в народе». Губернатор согласился, «имея в виду, что о. Илиодор последнее время действительно агитационной деятельности не проявлял».

Перенос собраний в монастырский двор

При апрельской встрече еп. Гермоген и о. Илиодор обсудили, по-видимому, и формат дальнейших бесед. Продолжать гастроли по чужим храмам было невозможно ввиду неприязненного отношения настоятелей. Но о. Илиодор еще в марте предполагал летом перенести свои собрания под открытое небо, как в Почаеве, поскольку царицынская народная аудитория не вмещала желающих послушать проповедника. Преосвященный одобрил этот план.

Вернувшись в Царицын 19.IV, о. Илиодор стал выжидать наступления теплой погоды. Последние два воскресенья апреля прошли без бесед, но во дворе монастырского подворья шла подготовка — поставили возвышение и скамьи.

Бочаров забил тревогу, указав (26.IV) благочинному, что без разрешения полицмейстера такие собрания противозаконны. Полицмейстер ссылался на ст.2 отд. III указа 4 марта.

Тут не выдержала даже ненавидевшая иеромонаха «Царицынская жизнь»: «Не состоя в числе „поклонников“ иеромонаха Илиодора, мы, тем не менее, должны сказать, что, собственно говоря, иером. Илиодор имел право „беседовать“ с прихожанами не на основании закона 4 марта о собраниях, а на основании устава православной церкви, разрешающего духовным лицам говорить „проповеди“ не только в стенах храмов, с церковных амвонов, но и в оградах и дворах церковных. А проповедовать иером. Илиодору его духовным начальством до сих пор запрещено не было».

Тогда-то вконец выведенный из себя о. Илиодор послал губернатору упомянутое дерзкое письмо, посвятив постскриптум столкновению с полицмейстером: «Г. Бочаров, прослышавши об этом, уже кричит, что он собрания ПУБЛИЧНОГО не разрешит. Этим он смущает православный народ. Людям уже мерещатся пули и нагайки. Если Вы прочтете эти строки раньше 4 мая, то ради Христа обуздайте невежество, наглость, глупость Бочарова».

Не смущаясь отсутствием ответа, с 4.V о. Илиодор возобновил беседы в новом формате, и «начал стекаться народ густыми толпами на молитву и поучения».

Полиция внимательно следила за деятельностью иеромонаха. Еще 22.III губернатор приказал Бочарову вместо газетных статей доставлять полицейские протоколы о речах. Это распоряжение было исполнено самым варварским путем — пристав стоял в толпе с записной книжкой и строчил, а затем для засвидетельствования своих конспектов забирал в участок пару богомольцев.

Забавно, что увековеченные таким образом слова стали выглядеть гораздо приличнее, чем прежние революционные речи. Полиция, в отличие от репортеров, не стремилась раздуть сенсацию из слов проповедника, а бесхитростно записывала все как есть.

Да и сам о. Илиодор, вероятно, ввиду архиерейских вразумлений и явной слежки «тону поубавил», как говорили слушатели, старался держаться скромнее. Например, в речи 11.V он заметил, что сейчас, когда революция под страхом «поджала хвост и спрятала голову», «время кулачной расправы» миновало и следует сосредоточиться на мирных методах борьбы, в первую очередь на народном просвещении.

«Православная сказка»

Монастырь, точнее, церковка и пономарка, которые предстояло превратить в таковой, оставался главным послушанием о. Илиодора. Строительные работы он начал чуть не со дня приезда в Царицын. Уже 17.III о. Илиодор сообщил преосвященному: «Подворье строится», а 23.III в прошении, поданному городской управе, упомянул, что «по плану утвержденному нужно расширять храм». К 10.IV был почти готов первый деревянный корпус, а к лету — и второй; в них могли разместиться до 30 человек.

Что до совершения богослужений, то в марте священник, по-видимому, скитался по чужим храмам. Например, 30.III он произнес проповедь (не вечернюю беседу, а именно проповедь) за литургией в Покровской церкви. С приходом тепла он сделал свой двор местом не только бесед, но и богослужений, для чего распорядился поставить деревянный помост. Тем временем маленький монастырский храм подновили, и вскоре о. Илиодор туда вернулся. «Он очень часто, истово, усердно и молитвенно служит в небольшом храме царицынского архиерейского подворья, всегда переполненном народом, и почти ни одной службы не оставляет без проповеди», — писал о. Павел Беляев в августе 1908 г..

Летом началось строительство нового храма, на 7 тыс. чел., продолжавшееся почти год.

К храму о. Илиодор пристроил каменную аудиторию на 5 тыс. чел., взамен той, куда его никак не хотели допускать. Это сооружение служило как бы продолжением храма, вроде трапезной части. Сама конструкция нового сооружения, имевшего общий свод с церковью, была символична: именно в таком совмещении церковной и мирской сфер о. Илиодор видел свою миссию.

Свое завершение архитектурный комплекс монастыря получил в 1910 г. с постройкой двух 3-этажных каменных корпусов шириной 4 сажени и высотой 5 саженей. Судя по описаниям, в плане они имели вид двух букв «П», составленных основаниями и окружающих храм.

Нижний этаж корпуса, лежавшего с восточной стороны от храма, предназначался под типографию (70 кв. саж. в северном крыле), аудиторию (южное крыло) и гостиницу, предназначенную для 3000 чел… Остальные этажи занимали келии на 180 человек, «небольшие, но светлые, белые, с высокими потолками». Вдоль келий тянулся коридор с маленькими круглыми оконцами на улицу, сами же келии выходили окнами в монастырский двор.

В нижнем этаже корпуса, стоявшего к западу от храма, располагались кухня, кладовые и странноприимный дом на 50 чел., где бездомные, иногда просто рабочие, пришедшие в город на заработки и не нашедшие места, получали даровой кров и пищу. Второй и третий этажи западной части и половины южного крыла занимала трапезная на 100 чел. с двумя рядами таких же круглых окон на улицу и большими во двор. В остальной части южного крыла находились архиерейские покои. В дальнейшем предполагалось еще устроить крестовую церковь на 1000 чел..

Монастырь имел водяное отопление.

Храм разделял внутреннее пространство, образованное корпусами, на два двора. Северный, на котором помещалось 10 тыс. чел., часто заполняла паства. Южный, малый, с цветниками и фонтаном, предназначался для отдыха братии.

Словом, монастырь представлял собой огромную тщательно продуманную систему. Некоторые современники сравнивали его с «лаврой», а о. В. Саввинский отмечал: «Самый монастырь имеет вид древнеустроенных обителей».

Между тем о. Илиодор выстроил его за два с половиной года.

«Бывая[?] в Царицыне и видя все то, что сделано иеромонахом Илиодором из монастыря и для монастыря, — он соорудил целую гору — а также что сделано им для борьбы с политической смутой, сектантством, безбожием, пьянством и т. п., не можешь не подивиться энергии, пастырской трудоспособности и неутомимости этого гонимого и презираемого левым духом времени священнослужителя Православной Церкви…», — писал еп. Гермоген.

Рогович отмечал в своем докладе, что построением Царицынского Св. — Духовского подворья преосвященный «действительно всецело обязан распорядительности и энергии о. Илиодора» и что, «как признают все, в этом отношении о. Илиодор достиг удивительных результатов».

По мере строительства подворье все чаще стали называть монастырем, даже в официальных бумагах. В 1909 г. преосв. Гермоген упоминал о скором представлении монастыря к открытию. Однако подворье так и не получило следующего статуса до конца илиодоровского периода.

О. Илиодор предполагал выстроить еще один храм, на 15 тыс. чел., поскольку новая огромная церковь на 7 тыс. все-таки не вмещала всех прихожан монастыря. Кроме того, намеревался надстроить к монастырским зданиям четвертые этажи и покрыть стеклянной крышей церковный двор для использования его в качестве огромной аудитории.

Дилетантизм строительных работ, давший настоятелю выигрыш в стоимости и времени, имел и обратную сторону. Власти неоднократно указывали на опасность зданий, предсказывали обрушение хоров в храме. В 1912 г. это мнение подтвердило частное лицо — некий «владелец пароходства и нефтяных приисков, бывший горячий поклонник Илиодора», вероятно, Лапшин, говоривший Меньшикову, «что монастырь построен Илиодором так отвратительно, что того и гляди рухнет». В том же году новый настоятель нашел в монастыре потрескавшиеся стены.

Особенно много споров вызвала конструкция аудитории, которую о. Илиодор построил по собственному плану, далеко отойдя от одобренного губернским правлением проекта расширения храма. Полное отсутствие внутренних столбов в 16-саженном здании вызывало опасения, что крыша может обрушиться. Пришлось преосвященному прислать в Царицын только что назначенного епархиального архитектора В. И. Петропавловского для проектирования и строительства крыши.

Не довольствуясь строительством монастырского архитектурного комплекса, неутомимый о. Илиодор еще в 1908 г. обратился к городской думе с прошением о передаче монастырю прилегающей к нему площади — пустыря в 3120 кв. сажен. «На этой площади монастырем будет разведен парк, построено мужское и женское образцовое училище, богадельня, странноприимный дом и низшая духовная школа».

Кроме того, иеромонах просил городскую управу увеличить монастырский двор с западной стороны (для расширения храма) и с восточной (для удобства крестных ходов вокруг храма). Вместо этого управа прислала техника для обмера занятой подворьем земли. Он выяснил, что монастырский забор вышел за границу участка, отведенного городской думой под монастырь, вследствие чего монахи прирезали себе целых 16,93 кв. саж. (77 кв. м.), при том, что всего для подворья было выделено 1040 кв. сажен. Ни ничтожность прирезки, ни тот факт, что этот забор появился за два года до приезда о. Илиодора, не смущали его недругов, которые поспешили обвинить иеромонаха в самовольном захвате, как будто речь шла о целых улицах и площадях. К примеру, губернатор писал П. А. Столыпину 14.IX.1908: «Для полной характеристики о. Илиодора считаю необходимым отметить его упорное нежелание подчиняться всяким законным распоряжениям. Так, он захватил в Царицыне участок городской земли в то время, когда там городское управление и полиция принимали все меры к прекращению этих захватов, принявших громадные размеры».

Пришлось о. Илиодору подать второе ходатайство — о дополнительном отводе случайно занятого участка, «чтобы неразумный скот не тер свои бока о стены алтаря». В итоге монастырь претендовал теперь уже на 3136,93 кв. сажен.

Городская дума рассмотрела оба ходатайства 29.IX.1908. В ходе прений Ю. Ю. Филимонов призвал отклонить просьбы о. Илиодора, чтобы тем самым ограничить его «вредную деятельность» хотя бы «территориально». Кроме того, оратор отметил, что в прошении говорится о «монастыре», но «земля была отведена не под монастырь, а под подворье». Этот аргумент перекочевал в текст постановления: место было отведено «не под монастырь, а под архиерейское миссионерское подворье». Что такое «миссионерское подворье», гласные, пожалуй, не смогли бы объяснить, потому что в думском постановлении 1904 г. говорилось о «монастырском подворье». Но, во всяком случае, дума никак не рассчитывала, что в Царицыне появится огромный духовный центр.

Поэтому оставалось лишь, пользуясь случаем, насолить этому центру по мере сил. Площадь в 3120 кв. саж. о. Илиодору, конечно, не подарили. Судьбу остальных 17 саж. решила закрытая баллотировка: большинством одного голоса было определено «изъять из владения подворья излишне занятую землю».

Хорошо понимая, что гласные отказали «как бы назло» ему и еп. Гермогену, о. Илиодор негодовал: «Они думают, что земля нужна мне. Правда, мне земля нужна, но только, когда потребуется, всего только 3 аршина, которой мне и так дадут. Нет. Не мне они отказали, а Самой Богородице».

Откуда появились средства на строительство монастыря? В Волгограде до сих пор жива легенда, будто бы о. Илиодор приказал вырыть яму для пожертвований, и она за ночь наполнилась деньгами. На самом деле поиск денег стал для новоиспеченного настоятеля большой проблемой.

Добиться помощи от состоятельных людей не удалось. Лапшин, обещавший было денег на крышу, затем отказал. «…потом еще раз пять я чуть не со слезами умолял его оказать мне денежную помощь в постройке, но он ничего не сделал».

Со своей стороны, о. Илиодор, когда царицынские союзники попросили его освятить свое новое здание, выстроенное Лапшиным, согласился выполнить просьбу лишь в обмен на пожертвования, причем назначил даже конкретные суммы: 100 тыс. руб. с Лапшина и 25 тыс. с еще одного купца на постройку при монастыре школы и богадельни. Посланник Союза рассмеялся и заметил: «Да вы шутите, батюшка!», но о. Илиодор ответил, что говорит совершенно серьезно. Свои мотивы он объяснял просто: «раз ты согрешил рублем — рублем и кайся!». Впрочем, он выставил счет за свои услуги больше с горя, сокрушаясь, что купцы, которым ничего не стоит одним махом решить все его финансовые затруднения, отказывают ему в помощи.

Потерпев поражение с Лапшиным и его коллегами, о. Илиодор решил, что обойдется и без них: «На богатых рассчитывать много не приходится. Да и жертва их впрок не пойдет, ибо вряд ли кто из них нажил свое богатство чистыми путями». Позже, когда строительство было закончено, он предсказал (10.X.1910): «Придет время, когда сами богатые люди, которые теперь относятся к этому святому месту с ненавистью, придут сюда, принесут все свои богатства и скажут: „Возьмите все, Христа ради“». А покамест благодетелем о. Илиодора стала местная беднота.

Строительство монастыря велось благодаря людям скромного достатка: самое крупное отдельное пожертвование не превышало 1,5 тыс. руб. Главным принципом финансирования была складчина. Благодаря тому, что вдохновенного проповедника всегда окружала толпа, с миру по нитке составлялись внушительные суммы.

Средствами на строительство о. Илиодора снабжали прихожане, для каждого этапа отдельно: «собираются тут же на дворе и в подворье, соображают на глаз и на словах обязуются, кто какую часть берет на себя, и тут же деньги приносят». Так и говорили, что собрались, например, «делить крышу». Свою лепту вносили и бедняки. Даже школьники и гимназисты несли в монастырь «пятачки», сэкономленные за счет отказа от завтраков.

Тем не менее, о. Илиодору приходилось просить, убеждать, порой прямо требовать от богомольцев помощи, влезать в долги…

Кризис строительных работ пришелся на начало 1910 г. В марте о. Илиодор не нашел даже 700 руб. для уплаты рабочим. Он был этим настолько удручен, что во время Мариина стояния 31.III покинул службу до ее окончания: «я ушел в келью и бросился с плачем на койку…». «Но Бог услышал мою молитву и слезы мои и послал мне нужные деньги». Однако через несколько дней потребовалась еще большая сумма, и о. Илиодор обложил всех прихожан десятинным налогом с их недельного заработка, угрожая, что, если не соберет денег, доведет себя ежедневным служением до болезни. «Нужны деньги для расплаты с рабочими. И я прошу вас, я умоляю вас помочь мне расплатиться с ними». «…прошу вас, кланяюсь ради Христа», — говорил он.

Летом он был вынужден возобновить просьбы, облекая их на сей раз в сжатую форму: «Вы слышали две моих проповеди, а теперь я вам скажу третью, очень краткую, чтобы не утомлять вашего внимания. Слушайте! У меня нет денег для продолжения постройки монастыря. Поняли?».

Недаром он говорил, что на подворье каждый кирпич облит его «потом, кровью и слезами». «Вы не знаете, каких трудов стоило мне построить эти стены. Вы только любуетесь украшениями и удивляетесь: „ах, как великолепно, хорошо“… А помощи мне в то время ждать было неоткуда».

Но в общем люди помогали своему пастырю и деньгами, и материалами, и рабочей силой.

«Крышу купола надо было возводить, батюшка и скажи за вечерней, что касса у него пуста. И, Боже мой, что только было утром! Все железо раскупили в Царицыне. Кто тащит лист под мышкой, кто два, детишки вскладчину покупали по листку». В те дни случалось, что богомольцы снимали листы железа со своей крыши и несли в монастырь. О. Илиодор просил даже нести вершковые доски для пола и обломки золота, серебра и драгоценные камни для украшения храма.

Многие мастера работали на строительстве безвозмездно. «Скажет, бывало, батюшка после службы, что завтра надо, чтобы столько-то сот лопат на работу вышло, ну, на другое утро добровольцы и станут, а кто сам не может, — несет пищу рабочим…». На разных этапах строительства о. Илиодор мобилизовал прихожан, инструктируя их, какие орудия приносить с собой. Царицынские острословы иронизировали над илиодоровской «барщиной», а Рогович с нескрываемым восхищением писал: «по бедности, единодушию и религиозному одушевлению жертвователей, окружающих Преосвященного Гермогена, на его царицынском подворье, эта картина церковного строительства возвращает воображение к временам апостольским».

Однако медаль имела обратную сторону. Как указывали недоброжелатели, просьбы о. Илиодора о пожертвованиях вносили раздор в семьи: «Жена тащит в его монастырь то, что заработано мужем потом и кровью». «…бабы понесли по листу железа, отрывая на это подчас последние крохи из скудного заработка мужа-рабочего». Говорили, будто одна семья разорилась из-за иеромонаха. Много толков вызвал случай, когда одна женщина отнесла о. Илиодору 200 руб., тайком взяв их у мужа, а тот потом пришел за ними в монастырь. «И я деньги отдал, а бабу велел связать и отвести к нему», — рассказывал иеромонах. Удивительно, что дело не дошло до более серьезных столкновений.

Общая стоимость строительных работ исчислялась сначала в 30 тыс., затем в 40, 80, 150, 250, 300 или даже 500, а позже Сергей Труфанов говорил о 750. Из этих денег 70 тыс. было потрачено на строительство нового храма, 80 — на корпуса, 30 — на аудиторию.

Осуществление крупных строительных работ без собственных средств и крупных пожертвований всеми современниками воспринималось как невероятный случай, «чудо». Это мнение разделял и сам о. Илиодор, говоря, что построил монастырь «чудом Божиим», и объясняя быстроту строительства «особым покровительством Божиим» этим работам.

Мало-помалу илиодоровский монастырь приобрел славу поволжского феномена и стал царицынской достопримечательностью, привлекавшей к себе как паломников, так и любопытных.

«В Царицыне теперь не так интересуются холерой, как иеромонахом Илиодором, — писал о. П. Беляев. — Все путешественники и туристы с пароходов и железной дороги считают своей обязанностью остановиться в Царицыне и посмотреть знаменитого иеромонаха, монастырь и его братию. Здесь сложилась поговорка: „побывать в Царицыне и не посмотреть Илиодора — это все равно, что побывать в Страсбурге и не покушать знаменитого страсбургского пирога…“».

В отличие от других обителей, имевших, как правило, крупные земельные и другие владения, царицынский монастырь ничем не был обеспечен и существовал исключительно за счет пожертвований, опять-таки от людей скромного достатка и бедняков. Вокруг о. Илиодора их было так много, что их лепты вместе достигали огромных размеров: весь годовой доход монастыря приближался к 100 тыс. руб., а один свечной доход составлял 20 тыс.

При монастыре состояли особые сборщицы пожертвований, собиравшие деньги и провизию, например, рыбу.

Впрочем, были и крупные пожертвования. Казачка Денисова завещала монастырю земельный участок в Донской области, царицынская купчиха Тараканова — свои дома, земли и имение, купец Смирнов перед смертью выдал о. Илиодору векселей на 40 тыс. руб..

Многие пожертвования влекли за собой искушения. Родственники и наследники бывали недовольны, что деньги ушли от них к монахам. Семья Денисовой долго судилась с монастырем и выиграла дело, родственники Смирнова добились признания его векселей недействительными.

Ходили слухи о буксирном пароходе, подаренном купчихой Кашиной, но в Царицыне его так и не увидели.

Как уже говорилось, первые царицынские месяцы о. Илиодор жил в пономарке. Она располагалась непосредственно в здании храма, поэтому газеты определяли ее как «нечто вроде сени». Отделяясь от церковного пространства глухой стеной, пономарка имела в ширину 1 саж., а в длину — 2. «Комната эта носит характер кельи: вся обстановка заключается в простой плотничной работы кровати с таким же столом, небольшой шкаф и этажерка с книгами, в переднем углу — большая икона». Здесь иеромонах прожил четыре с половиной месяца.

Помещение, занятое настоятелем в новопостроенном корпусе, гость описывал так: «Отец Илиодор со своим келейником помещался в трех крошечных, чистеньких комнатках, производящих впечатление полной пустынности, точно тут никто никогда не жил. Ни пылиночки нигде, ни коврика на полу, никакой нигде одежды, или хотя бы шкафа. Желтый пол. Чуть-чуть пахнет краской».

Две свои комнаты — приемную и келию (в третьей, по-видимому, жил келейник) — о. Илиодор обставил с исключительной простотой: по дешевому столу в каждой, да для сна — вместо кровати «нары шириной четверти в две (на них еле-еле можно улечься боком)».

Да, перебравшись в Царицын, о. Илиодор решил по примеру о. Виталия, спать на голых досках.

По свидетельству того же гостя, аскетическое ложе настоятеля представляло собой «узкую сосновую скамью с приподнятым изголовьем», покрытую одеялом и простыней. Позже здесь появилась «белоснежная подушка-блин», принять которую прихожане «еле-еле уговорили» владельца кельи, «да и то недавно, когда уж очинно болен был».

Полдюжины венских стульев появились в комнатах о. Илиодора тоже благодаря доброжелателям. «Не догадайся они подарить — у меня посетителям и сесть было бы не на что», — говорил иеромонах.

Твердо соблюдая обет нестяжания, он говорил, что после смерти «не оставит и медного пятака». Он позволял себе владеть лишь тем имуществом, которое получил в дар:

«…все, что я имею, мне принесли люди, — и рясу, и крест, и чулки, и сапоги. Вот только четки за десять копеек купил сам, но это потому, что мне подносили дорогие, стоящие по 60-ти руб. четки, которые я продавал и раздавал деньги бедным.

Приносили мне и шелковые рясы, но я отдавал их моим поварам и дворнику, чтобы показать, как мало мне нужны подобные вещи.

На днях принесли мне к шубе бобровый воротник, стоящий 200 руб., я отказался, потому что это роскошь. Но от кареты и лошадей я не отказался, так как обязан беречь свое здоровье, нужное для моих ближних».

Клеветники не стеснялись обвинять его в требовании десятины не только на строительные работы, но и на покупку кареты и лошадей. «Но совесть моя чиста перед вами, — отвечал о. Илиодор не им, а пастве, — и вы сами знаете, что для себя я от вас не требовал и не просил даже на платок носовой», прибавляя, что «если и просил иногда, то просил на монастырь».

Однажды газеты напечатали, будто бы иеромонах заказал у германской фирмы роскошную мебель на 30 тыс. руб., но не оплатил, что вызвало дипломатический скандал. «Ах, Илиодор, Илиодор! от него, оказывается, нет покоя не только русским, но и немцам!..» — острил по этому поводу герой статьи, сообщив, что на самом деле его стол стоит 1½ руб., стулья — подарок, а мебель для братских келий заказана «на здешнем базаре: столы рублевые да табуреты по 25 коп.». Впрочем, самому о. Илиодору к клевете было не привыкать, что до прочих монахов, говорил он, то «сколько их ни черни, чернее монашеской рясы они не будут».

Из рассуждения о шелковых рясах и бобровом воротнике видно, что о. Илиодор был равнодушен к своему костюму. «Теперь для меня одежда не имеет ровно никакого значения. Пусть я — на Рождество, на Пасху ли буду одет в рваные лохмотья, все равно я в них буду чувствовать себя прекрасно». Когда газеты написали о золотых часах, якобы отданных им в починку, он подал на редактора в суд, где объяснил, «что у него нет не только золотых, но и деревянных часов; что ношение часов иеромонахом он считает безнравственным». Единственным внешним украшением о. Илиодора оставались его прекрасные волосы.

В быту он придерживался привычного аскетизма, постоянно держал строжайший пост, сидя буквально на хлебе и воде, а то и без воды: «поточит хлебца, как мышка — тем и сыт на весь день, к порции монастырской когда-когда дотронется, а часто совсем не пьет… рази летом, когда уж жарко очинно, хруктовой водицы немного выпьет или грушу скушает…» — говорил его келейник Емельян.

Постоянно находясь среди людей, о. Илиодор не жалел для них сил. В его сложном графике богослужения и проповеди чередовались с разъездами и собраниями.

«Возьмем пример трудов его праздничных дней 5 и 6 августа, — писал о. Саввинский в 1911 г. — Эти дни он буквально был неразлучен с народом, без сна, без пищи и несмотря на крайнее переутомление, он все же не отказался 8 августа, по окончании литургии, ехать с народом в двух вагонах, по приглашению почитателей его, в Сарепту служить молебен. Проведя там целый день, он возвратился в 10 часов вечера и еще добрый час пробеседовал с народом в монастыре».

Другой пример — день 23.X, за который монастырская аудитория увидела два многолюдных собрания — утром певчих, вечером строителей катакомб. Остается только изумляться неисчерпаемой энергии о. Илиодора, который за один воскресный день ухитрился отслужить две службы, произнести две проповеди и провести два организационных собрания. На первое из них он явился прямо со службы, не пообедав и даже не заходя в свою келию. Такой же самоотверженности он настоятельно требовал от лиц, присутствовавших на обоих собраниях, призывая «забыть на время свои животы» по его примеру: «Я вот забыл о том, что у меня есть живот, что ему надо хлеба, воды, я плюнул на свой живот».

Новопостроенные братские корпуса не пустовали. Прибыв в Царицын, о. Илиодор сразу попросил преосвященного перевести на подворье иеродиакона крестовой церкви Павла (Кусмарцева) и молодого иеромонаха из Саратова. Еп. Гермоген командировал о. Павла, иеромонаха Спасо-Преображенского монастыря Иоасафа и двух послушников, но все четверо, увидав, в каких условиях живет настоятель, быстро сбежали назад. За самовольное оставление места службы оба священнослужителя попали под запрет, и после пререканий с преосвященным о. Павел все-таки вернулся в Царицын. Через год настоятельства о. Илиодора под его началом было 4 монаха, в 1911 г. — 3 иеромонаха и 4–5 монахов, а к январю 1912 г. в число братии официально входили 4 иеромонаха, 3 иеродиакона, 2 монаха, старец, 16 послушников и 9 мальчиков. Общее же число насельников подворья составляло 70–80 человек. Одним из последних пострижеников о. Илиодора (22.X.1911) стал послушник Петр, получивший имя Адама.

Правой рукой настоятеля считался иеромонах Гермоген, который в саровском паломничестве и, вероятно, вообще в монастырском быту исполнял обязанности врача.

За исключением небольшого числа саратовских монахов, командировавшихся преосв. Гермогеном, и провинившегося духовенства (астраханский диакон о. Саввинский, саратовский иеродиакон Крестовой церкви о. Кусмарцев), братия подворья пополнялась из числа мирян. Позже о. Илиодор сетовал, что приходилось брать послушниками «мошенников, каторжников, потому что во всем этом Содомно-Гоморрском граде нельзя совсем найти более порядочных людей, а отказывать в приеме их в монастырь [нрзб] не мог, так как хотя они и грешники, но все могли покаяться, исправиться». Эти лица заставили о. Илиодора хлебнуть горя. Пьяные послушники посещали тайные притоны на монастырской площади, а один, 51-летний, даже попал под суд за то, что присвоил себе 287 руб., пожертвованные на монастырь.

О. Илиодора беспокоило, что круглогодичный наплыв богомольцев может препятствовать правильному ходу монашеской жизни. Поэтому он предполагал закрывать монастырь от мирян на 3–4 недели в каждый Великий пост для сугубой молитвы. «Не все мне и моим послушникам возиться с вами, учить вас… Нам некогда теперь подумать о своей душе и помолиться одним».

Устроению человеческих душ о. Илиодор уделял не меньшее внимание, чем строительству монастырских стен.

«…я служу не для себя, а для вас, — говорил он пастве. — Я хочу очистить вашу душу. Моя слава мне не нужна, она мне приела[сь?], для себя же служить я могу где-нибудь подальше, пожалуй можно и отдохнуть, будет, послужил».

Настоятельское послушание внезапно раскрыло в нем пастырский талант. «Я не монах! Я — пастырь, вот я кто!» — крикнул он однажды в сердцах.

Для успеха своего священства о. Илиодор располагал отличным образованием, данным ему духовной школой. В его церковной риторике чувствуется хорошая выучка. К сожалению, правильно распорядиться этим даром он не смог.

Его паству составляли царицынские рабочие и лавочники. Непривычные к церковному богослужению, они шумели и толкались, «держали себя, как на базаре», по выражению иеромонаха, или «как в кабаке», по словам одного его духовного чада. Немало приходило и «ротозеев», то есть любопытных. О. Илиодор отличал их от «молельщиков» так: на службе «не молятся, а только лишь раскрывают рот, зевают да своими буркалами водят по сторонам». «Эх, взять бы помело, да помелом их из храма-то и выгнать», — мечтал он.

Изо дня в день настоятель растолковывал пастве, как следует вести себя во время службы. Случалось, что в гневе уходил в алтарь.

Добиваясь благоговейной тишины, о. Илиодор распорядился, чтобы во время акафиста и полиелея все молящиеся держали в руках зажженные свечи. Этот расход вызвал ропот, но иеромонах был непреклонен: «Я скажу, что если ты пришел молиться в церковь, то должен молиться, а не зевать по сторонам, не щелкать семечки, не разговаривать, не шутить… Говорят, что стоять всем со свечами не всегда удобно и что у некоторых, может быть, нет денег, чтобы купить свечку… А я скажу, что этого не может быть». Однажды он прямо выгнал из храма нескольких «безбожников», стоявших без свечей.

Это правило принесло в храм не только тишину, но и особое очарование: одному очевидцу он казался «как бы звездным небом от множества горящих свеч».

Большое внимание о. Илиодор уделял привитию пастве благочестивых привычек. Первое же его публичное выступление в качестве настоятеля подворья началось с указания, что при начале проповеди священника слушателям следует перекреститься. Такие пояснения он нередко делал прямо во время службы, привнося в нее миссионерский оттенок. По свидетельству очевидца, иеромонах служил, «постоянно разъясняя значение и важность того или другого священнодействия». Раз на Великом входе о. Илиодор резко сказал: «Сколько раз я говорил вам, чтобы вы относились к богослужению со вниманием и как должно истинному православному христианину, но вижу, что вы остаетесь косными к моим словами. Вот и сегодня я заметил, что во время сего выхода, когда невидимо проходит со Св. дарами Царь Славы, ни один из вас не приклонил главы своей и тем не воздал почтение Ему. Не заставляйте меня напоминать вам об этом, прошу вас. Так помните же это».

Позже о. Илиодор, исполняя свою давнишнюю мечту, составил свод правил, которые «все православные люди, желающие молиться в храме Свято-Духовского Царицынского монастыря, должны исполнять беспрекословно», и поместил его на стене храма, с подписью и печатью:

«…по сторонам не озираться, не разговаривать, с места на место не переходить, на хорах на перила не ложиться, для курения табаку из храма не выходить, но терпеть ради спасения своей души; когда начнется проповедь, с места не двигаться, чтобы не производить шума; крестное знамение полагать на себе по уставу, ибо нехорошо беспорядочным маханием руки бесчестить святую веру; во время пения акафиста и полиелея стоять с зажженной свечой; мужчины во время богослужения должны стоять на правой стороне храма, а женщины — на левой; из храма, после богослужения, безусловно нужно выходить с благоговением (обыкновенно выходят в страшном беспорядке, толкаются, шумят, давят детей), не толпиться, не толкаться, не шуметь, друг на друга не напирать; каждый должен стремиться выходить из храма последним».

Под этим списком о. Илиодор поместил смиренное обращение к пастве: «Братие и сестры! Помолитесь о мне, чтобы Господь помог мне первому исполнять написанные правила, ибо я страшусь, как бы, проповедуя другим, не оказаться мне „неключимым“, т. е. для Царствия Божия негодным».

В конце концов иеромонаху удалось воспитать свою паству, и он с удовлетворением отметил: «Слава Богу, — у меня в храме такой порядок, какого нет и в других церквах города». Гость отмечал «удивительную благопристойность и чинность» среди молящихся.

Желая добиться сознательного участия богомольцев в храмовой молитве, о. Илиодор ввел общее пение за всеми богослужениями. Особенно удачный порядок был придуман для воскресных акафистов, которые народ пел антифонно, под руководством двух регентов, управлявших пением с боковых кафедр.

Впервые оказавшись на подобной службе, гость монастыря поначалу даже не понял, что происходит и где скрывается столь многочисленный хор. Присмотревшись же, заметил, что службу поют самые обыкновенные люди, стоящие вокруг него.

«В храме на этот раз было не менее 6000 человек, и, не погрешая перед правдой, могу положительно утверждать, что пело не менее трети всех молившихся, т. е. 2000 голосов! …

Это соборное всенародное пение произвело на меня неизгладимое впечатление.

Потрясенный, с какими-то мне самому дотоле неведомыми, теперь затрепетавшими струнками в сердце, я невольно и незаметно для себя весь отдался невыразимо-сладостному и вместе щемящему очарованию этих звуков и почувствовал, без оговорок, почувствовал всей полнотой своего существа, что здесь в этом православном храме, среди этих простых православных людей, я — свой, связанный с ними всей кровью своей и всеми нитями души и сердца».

Другой очевидец, отмечая хорошее пение как мужчин, так и женщин, писал: «песнопения в исполнении всенародного хора производят мощное и вместе с тем трогательное впечатление. Чувствуется, что от всего сердца молится и просит заступничества у Господа Бога православная царелюбивая, Боголюбивая Русь».

Лица, незнакомые с древними церковными традициями, недоумевали: «Русский православный храм превращается в место какой-то древней мистерии…».

По единодушным отзывам друзей и недругов, общее пение привлекало в монастырь много богомольцев.

Удовлетворенный успехом, о. Илиодор рекомендовал и другим храмам последовать его примеру. Осенью 1911 г. он по благословению преосвященного даже учредил при монастыре певческий кружок. Объявив о месте («можно собираться где-нибудь и в городе, лишь бы не в Общественном собрании») и расписании предстоящих спевок, он призвал пастырей повлиять на пасомых, а певчих приглашать в кружок своих знакомых: «Каждого из вас прошу обратиться в миссионера: идите и рассказывайте и в храмах, и домах о том, что я говорил вам, убеждайте всех начинать великое, святое дело образования народного хора».

За богослужением в монастыре пели не только богомольцы, но, конечно, и особый хор. Набрали его из числа тех же прихожан.

«Да я знать не хочу, — говорил о. Илиодор, — чтобы при желании нельзя было сорганизовать хора певчих. Ну-ка, поднимите руки, монастырские певчие? Что, я звал вас в монастырь? (Молчание). Вот, смотрите, сколько певчих и желающих слушать слово Божие».

Хор состоял из 800 чел., из которых было 200 мужчин, а остальные — девушки и дети. Последние составляли подразделение, именовавшееся на подворье «Ангельским хором».

Прихожане с гордостью отмечали, что девушки-певчие идут в церковь «вместо того, чтобы по вечерам шататься по скверам и заниматься распутством, как другая молодежь». Однако о. Илиодор сокрушался по поводу поведения этой части хора, называя девушек «развратными» и «развинченными».

Не только пение, но и все богослужение было поставлено в монастыре превосходно, отличаясь особым благолепием и молитвенным настроем. О. Илиодор завел уставное служение. Литургия и всенощное бдение длились по 4 часа, воскресная вечерня обыкновенно соединялась с акафистом. При всех этих службах храм был переполнен. «…я люблю молиться, когда много народу», — говорил о. Илиодор.

Манера его служения (в отличие от проповеди) производила хорошее впечатление.

«О. Илиодор служит истово. Привычные с детства слова в его устах звучат по-новому, как-то особенно вдохновенно и значительно. Раньше вы многого не понимали, во многом не улавливали смысла, а теперь они ясны и глубоко понятны вам». «Как священник, иеромонах Илиодор — образцовый пастырь. Служит не только поразительно истово, но и вдохновенно. Голос, которым он делает возгласы, проникает в душу и удивительно располагает к молитве». «…служит он, о. Илиодор, образцово и примерно», — говорил И. Н. Рысин. Даже недружелюбно настроенный корреспондент мимоходом признает, что на службе видел перед собой «спокойного, даже величавого монаха»: «Сам Илиодор в церкви несколько иной. Обычно, церковно звучит его слащавый фальцет. Дикция ясная».

Слово «истово» современники, не сговариваясь, применяли к манере не только служения о. Илиодора, но и иерейского благословения.

Продолжением богослужения были многочисленные крестные ходы. Свою особую любовь к этому обычаю о. Илиодор, несомненно, привез из Почаева.

«Когда я приехал в Царицын и ознакомился с городом, — говорил иеромонах, — то был до глубины души возмущен убогой картиной крестных ходов».

Особенно ему не понравилось поведение богомольцев во время шествия. «У нас, в Царицыне, во время крестных ходов нет никакого порядка: ходят по улицам не славить Бога, а бесчестить. … если смотреть на крестные ходы со стороны, получается впечатление, будто идут не люди, а просто какое-то бессмысленное стадо: толкаются, шумят; а пошлешь кого-нибудь водворить порядок — его обругают. … Ведь от такого порядка во время крестных ходов придется святыни разносить обратно по храмам. … Если бы вы видели, как совершаются крестные ходы в других городах, то оплакивали бы крестные ходы, совершаемые в Царицыне».

Поэтому о. Илиодор отказался участвовать в общегородских крестных ходах и устроил собственные. «Надо мной по этому поводу смеялись, издевались. Но я продолжал ходить один со своими прихожанами».

Крестные ходы совершались на Пасху, на Рождество, когда ходили с фонарями, так называемыми звездами, при встречах святынь и по разным другим поводам. Ходили и за город — на поселок металлургического завода «Урал-Волга», в обиходе именовавшегося просто «Французским», в субботу 5-й недели после Троицы, в Городище к «Девятой пятнице».

Следует особо отметить последний маршрут. Когда-то в балке близ этого села была обретена икона мученицы Параскевы и забил родник. Это произошло в девятую пятницу после Пасхи. Икону трижды относили в храм, но она каждый раз чудесным образом оказывалась на прежнем месте, где в конце концов для нее выстроили часовню. Ежегодно этот день привлекал в Городище множество паломников.

С первого же года своего служения в Царицыне о. Илиодор стал водить свою паству к «Девятой пятнице». Со временем установился следующий порядок духовного торжества. С 1 час. ночи о. Илиодор начинал служить Литургию, за которой приобщались Св. Тайн богомольцы из Царицына и многочисленные паломники. Всех их приобщал он сам. В 5 час. утра служба заканчивалась, и из монастыря выступал крестный ход с пением молитв и в преднесении хоругвей, икон и знамени «Союза русского народа». 12-верстный путь проходили за 3½ часа с несколькими остановками, во время которых паломники отдыхали, а неутомимый о. Илиодор произносил проповеди «с специально устроенного табурета» (по наивному выражению Ф. П. Лапшина). В Городище крестный ход соединялся с другими паломниками. Здесь совершались всенощное бдение у часовни, обедня в местном храме и несколько молебнов. О. Илиодор служил вместе с прочим духовенством, неустанно проповедовал, «мировал», т. е. помазывал молящихся — в последний год до 4 час., а под утро выходил на исповедь. Богомольцы ночевали прямо в лесу. За обедней многие исповедовались и приобщались Св. Тайн. Днем, после краткого отдыха, о. Илиодор с паломниками возвращался в Царицын тем же порядком.

Всегда многолюдная, при о. Илиодоре «Девятая пятница» стала собирать поистине огромное количество богомольцев. Если ранее приходили 4–5 тыс. чел., то в 1909 г. — до 15 тыс., а в 1911 г. — до 30 тыс. с Дону, Астраханской, Оренбургской, Самарской, Тамбовской, Саратовской и других губерний. Многие из паломников останавливались в странноприимном доме царицынского монастырского подворья и трапезничали в монастыре.

Для поддержания порядка при крестных ходах о. Илиодор учредил выборную должность «распорядителей», носивших белую коленкоровую ленту через плечо и красный восьмиконечный крест на груди. Рядовым крестноходцам вменялось в обязанность носить разноцветные флажки и знаки отличия, в том числе шелковый бант цветов национального флага. За это о. Илиодора стали именовать «антихристом», кладущим на людей печати, на что неунывающий иеромонах пригрозил наложить на сплетников печать с надписью «дураки».

К пасхальному крестному ходу 1910 г. о. Илиодор заказал 150 шелковых значков, 25 светильников и 4 большие иконы, для несения каждой из которых требовалось два десятка человек. Но приучить паству к этому новшеству оказалось непросто, и особенно сложно оказалось назначить хоругвеносцев, потому что на собрания, устроенные о. Илиодором с этой целью, неизменно являлись одни женщины. «Если бы я был богатырем Ильей Муромцем и у меня было не две, а сорок рук, — сокрушался иеромонах, — то я не стал бы кланяться вам, а сам взял бы все значки и факелы и пошел бы один хвалить и славить Бога… Но я слабый и грешный человек, и поэтому не в силах этого сделать…».

Зато когда, наконец, все было улажено, вид монастырского крестного хода поразил даже враждебную «Царицынскую мысль», наблюдавшую его на Антипасху: «Помимо множества небольших икон и тяжелых хоругвий, на особых носилках несли пять больших икон. А рядом двигалось около сотни людей с разноцветными флагами в руках, специально изготовленными для крестных ходов».

Привыкнув к такому способу передвижения, илиодоровцы часто ходили подобным же порядком и без богослужебных целей, например, при манифестациях, встречах и проводах своего пастыря и т. д. Из чтения газет порой кажется, что монастырская паства не появлялась в городе без икон, хоругвей и союзнических знамен. После служб богомольцы покидали монастырь с пением молитв.

Привязанность о. Илиодора к крестным ходам вызвала нарекания: «Он поддерживает внешнее христианство. Любит парады, процессии, шествия. А до души христианской и до христианства вообще ему нет дела».

На самом деле он очень внимательно подходил к человеческой душе. «После беседы с ним я почувствовал себя новым человеком, — говорил один студент. — Теперь я знал, зачем нужно жить».

Вдохновляясь примером своего почаевского наставника о. Виталия, о. Илиодор открыл двери кельи для всех желающих и ежедневно выслушивал, как выражается его биограф, «скорбные повести и тяжелые драмы». «Иером. Илиодора в настоящее время осаждает масса обывателей, в большинстве женщины, приходящие к нему за советами, с расспросами или просто „под благословение“, — отмечала „Царицынская жизнь“. — С обеда до позднего вечера Илиодор занят приемом его почитателей и с каждым из них в отдельности или группами ведет по нескольку минут беседы».

Кроме того, он выполнял все обязанности обычного приходского священника — на праздники посещал прихожан «с крестом», ездил приобщать умирающих, исповедовал мирян, не оставив этот обычай даже при переводе в Новосиль. Позже Труфанов утверждал, что за семь лет пастырской деятельности принял под свою епитрахиль более 300 тыс. чел., но, несомненно, эта цифра завышена (117 человек в день).

Многочисленные почитатели заваливали о. Илиодора приглашениями отслужить молебен в доме или по месту работы, так что выезжать в город приходилось ежедневно. Например, 4.V.1909 он совершил молебствие на рыбных лабазах Волго-Донской пристани, для уборщиц рыбы, нарочно откладывавших до возвращения знаменитого проповедника ежегодный молебен перед началом работ. Собралось 3 тыс. местных рабочих. На следующий день о. Илиодор отслужил два молебна — на площади во 2-й части и на толкучем рынке базара 1-й части, для торговцев.

Каждое такое служение непременно сопровождалось проповедью. Почитатели отмечали, что он «проповедует на площадях, на базарах, на заводах, на плотах, на белянах, на бахчах, на хлебах, на пристанях, везде, куда его приглашают служить».

Кое-кто почитал иеромонаха не только за молитвенника, но даже за чудотворца. «Люди считали меня святым, — писал Сергей Труфанов, — и многие больные и страждущие приходили просить об исцелении, приписывая мне божественную силу».

Действительно, «в монастырь к о. Илиодору со всех сторон привозили нервных больных и одержимых различными недугами для духовного врачевания, и такие больные обычно уезжали отсюда успокоенными и просветленными». Апологетическая биография иеромонаха повествует о двух случаях исцеления, произошедших по его молитвам — одно от болезни, а второе от пьянства. Но гораздо чаще он имел дело с кликушами.

«— … Возьмет их за шею и начнет грозно на беса кричать: „Изыди! Изыди!..“. Крикуха кричит, а он еще шибче. Ну, и замолкает бес.

— Что же, навсегда?

— Нет. До следующей службы. Потом опять».

В другом изложении подобной картины исцеление не носит временного характера: «К Илиодору привозят больного, часто связанного, и иеромонах начинает отчитывать его. „Бес“ в больном вопит и всячески ругает монаха, который, в конце концов, побеждает беса».

Газеты писали, в частности, о некоей Насте из с. Пичуги, которая была помещена в монастырской часовне, откуда ее со связанными назади руками водили к о. Илиодору

Сам иеромонах полагал, что обладает способностью к экзорцизму: «Во мне есть сила; я могу изгонять бесов», причем добавлял, что Григорий Распутин превосходит его в этом таланте.

Преосв. Гермоген не возражал против лечения о. Илиодором кликуш: «Что же тут плохого, ведь он в таких случаях действовал молитвою».

Уже в те годы о. Илиодор подозревал в себе пророческий дар, аллегорически толковал свои сны и предсказывал разные социальные катастрофы. Впрочем, их предчувствовал весь правый лагерь, но слова иеромонаха порой удивительным образом сбывались.

Однажды он сказал про своего недруга купца Лапшина, что тот «отправится на утлом суденышке прямо в ад». Действительно, после революции несчастного посадили на плавучую тюрьму-баржу и едва не расстреляли.

Позже, в Самаре, перед запертыми дверями кафедрального собора, о. Илиодор воскликнул, что скоро от этого храма «не останется камня на камне». В 1930–1932 гг. огромный собор действительно был разобран по кирпичам.

Наконец, крохотный эпизод из биографии: о. Илиодор вручил одному старику приглянувшуюся тому хоругвь, словно прочитав его мысли. Старик был изумлен: «Теперь моя думка такая: не простой он человек. Нет. Я много на свете пожил, а такого-то впервой вижу».

«Есть неопровержимые факты, — писал о. Илиодор царицынцам, — что я, живя среди вас, творил чудеса, исцелял больных, предсказывал события за целые года вперед, и, как по книге, читал сокровенные мысли ваши и вожделения».

«Слава святого человека» особенно закрепилась за иеромонахом после событий 10.VIII.1908, о которых будет сказано ниже. Приверженцы признали его мучеником. Женщины с восторгом говорили о «святом Лиодоре», ставя его даже выше знаменитого о. Иоанна: «А ведь о. Кронштадтский недостоин развязать ремень у ног нашего Лидора».

Со временем в Царицыне и отчасти Саратове сформировался своего рода культ о. Илиодора — продавались его портреты, оды, сочиненные в его честь местным самородком — машинистом саратовского депо А. А. Львовым, кружки с изображением иеромонаха.

Кроме пастырского, о. Илиодор проявил и недюжинный организаторский талант, интуитивно нащупывая методы, пригодные для работы с бесконечным потоком людей.

«Кто может работать в катакомбах, те поднимайте руки вверх», — говорил иеромонах, велев затем поднявшим руки отойти в сторону. «Кто не может работать в катакомбах, а может жертвовать деньгами, также поднимайте руки!». Этим была указана другая сторона. «Кто может помогать рабочим провизией, хлебом и т. п.»… Таким нехитрым приемом он мгновенно разделил несколько сотен человек на группы.

А вот подобный прием в изображении недоброжелателя

«— Старухи! Старухи! — раздался с балкона взвизгивающий, нервный голос. — Старухи, поднимите руки!

Поднялись руки. Это надо было для того, чтобы спросить:

— Палками и сумками запаслись?

— Запаслись, батюшка.

— Завтра приходите с удостоверениями».

Упомянутые удостоверения, паломнические, тоже выдавал монастырь. Он же вел запись богомольцев по разным поводам — от выдачи рождественских «звезд» до работ по рытью катакомб. Запись позволила предотвратить хаос при осуществлении этих бесчисленных проектов.

В 1911 г. в монастыре появилось нечто вроде доски объявлений — место на внутренней стороне стены, куда вывешивались разные фотографии или курьезы.

Одним из главных направлений царицынской деятельности о. Илиодора были беседы, называемые им «патриотическими собеседованиями» — его излюбленный жанр. В донесениях и газетных отчетах их часто путали (или нарочно смешивали) с богослужебными проповедями. Действительно, граница между религиозными и политическими речами у о. Илиодора была размыта. Нередко он переходил ее, уже стоя на амвоне: «начинает он говорить на тему очередного прочитанного Евангелия. Но выдержки из Св. Писания под влиянием страстного темперамента политического оратора скоро уступают место патриотическому красноречию».

Тем не менее, о. Илиодор старался отделить проповеди от политических речей, выделив для последних особое время — вечер воскресенья, после акафиста. Для этого в храме было устроено возвышение — «эстрада», где ставился стул для проповедника. Со временем иеромонах решил вовсе вынести свои беседы из-под сводов храма, пояснив, что на святом месте и в облачении неловко говорить о «всякой дряни — безбожной, развратной, паршивой интеллигенции», и стал, по почаевскому обычаю, произносить речи во дворе.

«Назначение внебогослужебных бесед — ознакомление слушателей живым, образно-увлекательным языком с тем, что, соприкасаясь с заветами вечной истины Божией, нашей святой веры православной, требованиями христианской нравственности и здоровой, исторически слагавшейся русской общественности, так или иначе уклоняется от этих заветов и этих требований», — докладывал преосв. Гермоген.

Темы для бесед о. Илиодор черпал из новостей общественно-политической жизни, за что преосв. Гермоген назвал его «эхом церковным».

Пользовавшиеся огромной популярностью, увлекательные, доходчивые, беседы о. Илиодора играли большую роль в патриотическом воспитании народа. «…уже и теперь, в числе богомольцев монастыря мы видим немало молодых людей, бывших усердных посетителей происходивших в 1905 году митингов», — отмечал «Братский союз». Иеромонах говорил, что в случае революции призовет своих приверженцев «восстать против окаянных богохульников». Илиодоровцы составят ядро, к которому примкнут многие тысячи. «Бог помог, — вот в Царицыне у меня народ крепкий, хороший: лучше все помрем, как один, а уж если что, так революции у нас не будет, за это поручусь». В подтверждение своих слов о. Илиодор торжественно, как в Почаеве, вопрошал народ:

— Постоимте же, братие, грудью за русское дело?

— Постоим, постоим! — слышались голоса.

Благотворное влияние о. Илиодора на бывший «революционный город» и «очаг революции» отмечали еп. Гермоген и Н. Н. Тиханович-Савицкий.

Рычагом влияния илиодоровских слушателей на общественное мнение были телеграммы в газеты с протестами против всяких неурядиц. Сознавая тщетность этих посланий, о. Илиодор, однако, настаивал на их отправке: «пусть наш протест не имел успеха, и все же наш долг — протестовать!». Тексты протестов писал обычно сам иеромонах от имени «многотысячного народа». Враги упрекали о. Илиодора за этот прием, обвиняя в подлоге. На самом же деле телеграммы выносились на своеобразный референдум: о. Илиодор оглашал заготовленный черновик в храме и просил добровольцев зайти к нему в келью для подписания.

По праздникам и особым поводам о. Илиодор для обучения истинно-русских людей патриотизму устраивал на монастырской площади патриотические торжества. Декорациями для них служили 11 картин, настолько громадных, что каждую из них несли по 30 человек. Центральная картина изображала женщину в доспехах, символизировавшую Русь и попирающую ногами поверженных инородцев. Был еще изображен убитый студент, но вовремя спохватились и замазали. Под этой картиной была подписана цитата из любимого стихотворения о. Илиодора: «Русь идет, идет, великая». Очень по-илиодоровски было поместить в центр композиции эту аллегорию вместо царского портрета. Патриотические картины изображали поучительные сюжеты русской истории — Минина и Пожарского, смерть Василия Рябова, смерть Ивана Сусанина, избрание на царство Михаила Федоровича и т. д. «Как вытянутся все эти картины одна за другой… Да как глянуть так издали, со стороны красота неописуемая!».

Само торжество заключалось в движении картин, духовенства и хора по площади под пение разных патриотических песен. На один праздник по приглашению иеромонаха явился аккомпанировать пению местный военный оркестр.

Неизбалованные развлечениями жители маленького уездного города валом валили на эти праздники, собиравшие по 15 тыс. чел.

Особым попечением о. Илиодора пользовались самые маленькие богомольцы.

«А что сказать про детей? Да они, можно сказать, постоянно здесь и живут, для них устраиваются игры в духе патриотизма, ведутся и беседы применительно к понятиям их возраста».

Настоятель неизменно оделял детвору гостинцами со своего стола, которые, собственно, для нее на этом столе и появлялись, — фрукты, печенья, конфеты Абрикосова.

«Дети очень любят иеромонаха», — отмечало «Новое время», передавая эпизод, когда о. Илиодор шутил с маленькими певчими, а те пытались его качать. Он же характеризовал их так: «они — ангелы, они никогда не сквернословят, не знают срамных песен и воспитываются в страхе Божием».

Труд о. Илиодора принес неожиданно огромные плоды. Народ валом повалил в его монастырь.

«Рабочему человеку, сами знаете, в будни ходить неколи, вот и ходят у нас на переменках», — рассказывал Кузьма Косицын.

Неработающие женщины ходили и в будни, многие — ежедневно. «Замкнула хату, ребятишек в охапку и сюда», — говорила одна из прихожанок.

Население ближайших к монастырю кварталов воцерковилось едва ли не поголовно. Приезжали богомольцы из сел, из других городов.

«…в церкви нашей не помещается и четвертая часть всех прихожан», — говорил Косицын. Даже полицейский чин в одном из протоколов не удержался и отметил, что из-за столпотворения в храме «невозможно было дышать и стоять».

«Без преувеличения смеем сказать, с приездом о. Илиодора Царицын стал похож немного на христианский город», — отмечали прихожане в 1908 г., а в 1910 г. говорили уже о полном успехе: «Языческий город он сделал христианским».

Паства неоднократно указывала, что молитвами и трудами иеромонаха многие люди вышли «из грязи греховной» и приобрели «совесть чистую». «Погрязли мы в своих грехах, ходим мы во тьме и только стараниями, глубокой верой и молитвами нашего обожаемого батюшки отца Илиодора глаза наши начинают прозревать и различать свет». «Слушателями проповедника стали многочисленные закоренелые грешники, которые годами не бывали на исповеди и у причащения Св. Таин».

«…там, где было разбойничье гнездо, я воздвиг храм», — говорил иеромонах, а в своей исповеди-молитве продолжил: «пустыня преобразовалась в место духовно-нравственного воспитания народа Твоего и, как благовонный цветок, процвела».

Особенно часто отмечалось благотворное влияние о. Илиодора на закоренелых пьяниц. «Многие от вина отстали, потому некогда пить… Вот какой наш батюшка!». Двое рабочих завода «Урал-Волга» «с волнением» рассказывали Роговичу, «как их самих и многих им подобных проповеди о. Илиодора отрезвили от революционного угара, вернули к семье, к церкви, отдалили от пьянства». «Прихожане вылезли из грязных вонючих ям, в которых жили жизнью животных, — говорило некое осведомленное лицо, — обходят кабаки, в которых они прежде были завсегдатаями и зажили в чистеньких комнатках и квартирах».

Сам о. Илиодор называл свой монастырь «гнездом Православия, где выводились трезвые, воздержные, кроткие, трудолюбивые птенцы-люди», говорил, что обитель «служит утешением и убежищем для всех ищущих света евангельского учения».

Лица, постоянно посещавшие монастырский храм, в официальных бумагах обыкновенно именовались богомольцами, но фактически были прихожанами.

«„Наш храм… Мой храм… Я тоже здесь хозяин!..“. Это гордое чувство живет в каждом из богомольцев Илиодора», — отмечал очевидец.

Действительно, иеромонаху удалось за короткое время создать при монастыре православную общину. «Верующий православный народ в Царицыне о. Илиодором объединен в одну могучую семью». Сам он тоже раз употребил подобный термин, описывая одну из своих бесед с паствой как носившую «чисто частный, семейный характер».

По уверениям о. Илиодора, его община насчитывала более 20 тысяч чел… В 1911 г. он просил у Государя для нее 30 тысяч крестиков, однако прихожан оказалось меньше, чем крестиков.

Численное преимущество в этой семье было, несомненно, у женщин, которых недруги презрительно именовали «илиодоровскими бабами». По подсчетам жандармов, 4/5 почитателей о. Илиодора составляли жены рабочих. Это обстоятельство любили подчеркивать недоброжелатели: «Море женщин и единицы мужчин». Здесь снова следует вспомнить отзыв преосв. Антония о «неистовом обожании» со стороны «баб».

Но была ли почва для насмешек над «бабами»? О. Илиодор в годы своего монашества безукоризненно соблюдал обет целомудрия. К женщинам относился доброжелательно, называл их уменьшительно-ласкательными именами, но и только.

Что касается прихожанок, то за всех них, разумеется, отвечать невозможно, но ошибкой было бы связывать их поведение исключительно с «обожанием». Один из братьев Труфановых объяснял преобладание женского пола тем, что «проповедь батюшки действует, конечно, сильнее на более мягкие сердечные души женщин». Была и другая причина. «Семейный характер» общины предполагал нагрузку, непосильную для трудящегося человека. Приходить на разные назначаемые о. Илиодором собрания, провожать его на поезда и пароходы в разное время суток, а потом часами встречать его, не зная точного времени прибытия, — могли только неработающие женщины. В отличие от своих мужей, они располагали свободным временем — именно так сам о. Илиодор объяснил преобладание женщин в устроенном им летом 1911 г. саровском паломничестве.

Той же причиной объясняется возрастной состав илиодоровской паствы, среди которой враги замечали, в основном, «людей, только что вышедших из детского возраста», и «таких престарелых, которые возвращаются в детское состояние». «Илиодоровские „монастырские“ — люди праздные, отколовшиеся от трудовой жизни или еще не начинавшие эту жизнь. Старухи, девушки, дети, дуровка Марфуша, „крикухи“… Это, действительно, гвардия о. Илиодора. Но она возможно только в большом городе, где много „накипи“, а не в Почаеве, где все работают».

Сам иеромонах высоко ценил свою «гвардию», отмечая, что «одна царицынская баба стоит тысячи» петербуржских «рабов», которые «за себя не постоят».

Однако не стоит думать, что за царицынским проповедником шли только женщины и дети. Среди его поклонников было много мужчин.

«Я не баба и не подросток, а всем сердцем был и останусь с отцом Илиодором в его горячей деятельности…» — писал кн. М. Н. Волконский.

Под этими словами подписались бы сотни людей по всей России, и особенно в Петербурге. Вот и в Царицыне ядро илиодоровской общины составляли мужчины, и именно на их стороне был нравственный перевес, как численный — на стороне женщин.

Этих людей, чьи имена мелькают на страницах полицейских отчетов, Труфанов называл своими «друзьями», которые «близко около сердца держат общее святое дело». Характеризуя ближайших сподвижников о. Илиодора, полицмейстер писал: «все эти лица ведут трезвый образ жизни, отличаются набожностью, постоянно посещают монастырский храм, поведения хорошего, под судом и следствием не состояли, ни в чем предосудительном не замечались; по убеждениям — монархисты».

Несомненным лидером илиодоровской общины был Н. П. Попов. Отец трех дочерей, «чахоточного вида человек». Когда-то он служил становым приставом в Смоленской губ., но был уволен за растрату казенных денег. «…меня и семью мою … постигло страшное горе житейское, такое горе, которое многих доводит до самоубийства, но во мне еще осталась едва заметная во грехах моих вера, и она-то меня удерживает», — писал он.

Перебравшись в Царицын, Попов пошел служить табельщиком на заводе «Урал-Волга». В этот период и примкнул к илиодоровской общине, где очень ценился как интеллигент, «единственный грамотный и надежный человек». О. Илиодор характеризовал его как «самого ревностного, самого энергичного руководителя и распорядителя» в «святом деле за правду». «Образ жизни ведет трезвый, — дополняет эту аттестацию полицмейстер, — постоянно посещает храм монастырского подворья; пользуется неограниченным доверием поклонников иером. Илиодора и является главным распорядителем всех крестных ходов и устраиваемых патриотических манифестаций».

«Правой рукой» иеромонаха считался К. К. Косицын, бухгалтер горчичной фабрики С. Г. Войкина. Полицмейстер свидетельствовал, что Косицын «ведет трезвый образ жизни, достаточно развит, читает преимущественно газеты правого направления и книги духовно-нравственного содержания. Часто посещает богослужения в монастыре». «Кузя без малого в министры годится, ежели по разуму-то…» — с уважением говорил один из его единомышленников.

«Фанатично» преданный о. Илиодору, Косицын исполнял у него обязанности делопроизводителя, а также был товарищем председателя царицынского «Братского союза».

«Некий Кузьма Косицын» — напишет потом о нем Сергей Труфанов, словно и не было между ними многолетней духовной связи. Роднили их и принадлежность к казачеству, и политические убеждения. Косицын даже ушел служить от «жида» к русскому: «Да видишь ли, перекреститься там негде…».

Другим видным сподвижником о. Илиодора был Д. М. Шмелев, владелец небольшой железной лавки, «человек необыкновенно деликатный и тихий». Еще до знакомства с иеромонахом он полюбил читать святых отцов и делать «выписочки», особенно «насчет опровержения сектантства». «Лавка — что; надо как-нибудь жить человеку, а это совсем другое», — говорил он о своем увлечении.

Среди видных илиодоровцев было еще несколько зажиточных лиц — купец А. А. Жуков, лавочники В. А. Ягупов и С. Н. Аникин, а также сыгравший в судьбе Труфанова значительную роль И. И. Синицын, подрядчик по выгрузке трости Владикавказской железной дороги.

Яркую фигуру представлял собой содержатель бахчи И. Т. Утин («Терентьич»), бывший старообрядец и молоканин. Полицмейстер отмечал, что Утин «ведет трезвый образ жизни, читает книги духовно-нравственного содержания». На подворье у «Терентьича» было особое послушание — помощника миссионера. Иногда он произносил в церкви проповеди, но куда ему было тягаться с о. Илиодором! Никто и не слушал. «Терентьич» также бывал оппонентом на публичных диспутах с баптистами и разъездным миссионером в казачьих станицах, где не только спорил с сектантами, но и восхвалял своего пастыря, прибавляя ему популярности.

Вторым доморощенным проповедником илиодоровского круга был помощник начальника станции Червленой Владикавказской железной дороги А. В. Чмель, ярый патриот, организовавший первые отделы «Союза русского народа» на Северном Кавказе.

Другими помощниками о. Илиодора на подворье были регенты И. И. Сорокоумовский, тоже бывший конторщик завода «Урал-Волга», юный Ф. И. Иванов и др., плотник П. И. Чернов, заведующий хозяйственной частью подворья, и, наконец, келейник Емельян.

Был также отдельный круг сочувствовавших о. Илиодору жителей города, жертвователей на подворье, куда входили знаменитая в Царицыне пожилая купчиха 2-й гильдии М. Е. Тараканова и семья Краснощековых.

Поддерживали иеромонаха и отдельные представители местной интеллигенции — художник П. Гамазков и фотограф Ф. П. Лапшин, увековечивший ряд сцен из жизни подворья.

Из этого краткого списка видно, что за о. Илиодором шли не только «бабы». Главную его опору составляли приличные деловые люди, благочестивые и скромные. Без их помощи феномен илиодоровского монастыря был бы невозможен. Сознавая это, сам иеромонах говорил, «что рад трудиться с такими помощниками, как окружающие его истинно-православные люди, что с ними он преодолеет все препятствия, встречающиеся на пути, как уже поборол ранее».

К своей пастве о. Илиодор относился по-отечески. «Возлюбленные дети мои, отрада моя, жизнь моя, утешение мое!» — писал он в Царицын из заточения.

Характерен эпизод, когда пятеро его прихожан оказались под судом за изгнание полиции из храма, а о. Илиодор явился на суд в качестве свидетеля и более часа терпеливо дожидался вызова на допрос, сидя в своей карете около судейской камеры.

Преосв. Гермоген справедливо усматривал в о. Илиодоре «чрезвычайную привязанность к созданному им монастырю и к своим духовным детям». «Это настроение по отношению к монаху можно было бы признать за немощь, все же заслуживающую снисхождения, но если всмотреться глубже в состояние духа иеромонаха Илиодора и его духовных детей, то мы вскоре заметим [нрзб] могучую силу духовно-нравственного союза в Боге между пастырем и пасомыми». Отмечая «необычайно трогательную детскую любовь этой духовно настроенной массы к своему пастырю и его матерински глубокую преданность к своим духовным детям», преосвященный писал, что «обе стороны духовно сцеплены непобедимыми узами безграничной и самоотверженной любви».

Паства платила о. Илиодору не менее крепким чувством.

«Вы возлюбили меня без меры», — писал он своим прихожанам.

«Практически каждый, кто слушал меня, становился моим последователем», — отмечал он позже.

«Где бы не появился Илиодор, любовь народная сразу окружает его», — писал Н. Тиханович-Савицкий.

Особенно метко этот феномен выразил И. Ламакин:

«Я никогда не преувеличивал себе фигуру о. Илиодора. Я видел людей более умных и талантливых, видел не менее фанатических приверженцев различных идей, но я не видел ни одного, кто бы так сросся с толпой и заставлял сердце ея биться в один такт со своим собственным.

Не видел я, чтобы человек так крепко привязывал к себе толпу и сам привязывался к ней.

И долго я не понимал смысла этой привязанности».

Пока современники терялись в догадках, связывая это влияние о. Илиодора то с его талантом проповедника, то с проповедями против властей и купцов, импонирующими будто бы толпе, сам народ в лице Кузьмы Косицына бесхитростно объяснил: «Любят его, о. Илиодора, православные люди за его истовые богослужения, прекрасные проповеди и его монастырскую строгую жизнь и любовь к народу».

Не в политической, а в чисто пастырской деятельности заключался секрет влияния о. Илиодора на его паству. Чуткий ко всякой фальши, народ увидел искренность и доверие иеромонаха к себе и отплатил ему тем же.

А теперь огромная ложка дегтя в бочке меда.

Образцовая на вид царицынская православная община была поражена духовной болезнью. Пастырь страдал тем, что сейчас именуется младостарчеством, а тогда назвали бы просто самодурством.

«А вам я скажу: если я услышу от вас еще раз, что вам не нравятся мои приказания, как отец своим детям, как пастырь, делать то или это, если вы меня будете осуждать и не слушаться, то я наложу на вас анафему… Понимаете, что я говорю?».

Выдумка репортеров? Но Труфанов сам увековечил свою угрозу подобного рода: «Ну, говори, говори, что было дальше, если не скажешь, то я на три месяца запрещу тебе в храм ходить и к иконам прикасаться!».

Или так: «Одновременно с этим я приказал своим многочисленным духовным царицынским детям половину тех денег, которые они обыкновенно ежегодно тратят на приготовления к Пасхе, отдать в пользу голодающих». Приказал!

Или даже так: «моя власть над людьми была безгранична».

Со своей стороны, богомольцы илиодоровского подворья были чересчур привязаны к настоятелю. Об этом простодушно проговорился в своей хвалебной брошюре о. Саввинский, отмечая, что богомольцев привлекает «не служба рядовых монахов-священников, а исключительно личность одного только О. Илиодора. Не будь его, в монастыре нечего было бы делать даже одному иеромонаху. Следовательно, говоря про внутреннюю жизнь монастыря, надо иметь в виду лишь О. Илиодора, так как, в сущности, он, или около него, сосредоточена и вся жизнь, деятельность и слава монастыря».

В зарисовках сотрудника «Русского слова» А. С. Панкратова эта привязанность изображена как патологическое явление: в монастырском дворе женщины «целыми днями» «сидят и ждут, не выйдет ли батюшка на балкон и не скажет ли чего народу», жадно ловят какой-то сор, выброшенный иеромонахом с балкона, и т. д… А сотрудник «Современного слова» писал, что вокруг о. Илиодора «просто организуется хлыстовство» и что «вся его армия — кучка хлыстовски настроенных истерических баб с сотней ловких людей, желающих ловить рыбу в мутной воде, и тремя-четырьмя сотнями чистых хулиганов, ожидающих призыва „погромить“».

Несомненно, Попова и Косицына в этой толпе не было, и речь идет об отдельной группе обезумевших поклонниц, вроде иоанниток, преследовавших о. Иоанна Кронштадтского. Но факт духовного заболевания несомненен.

Самодурство настоятеля и слепая привязанность некоторых богомольцев — два порока, поразившие илиодоровскую общину и питавшие друг друга.

«Но войдите и в положение Илиодора, — писал сотрудник „Саратовского листка“. -

Кругом него сотни баб и девок воют и визжат.

— Спаситель ты наш! Святой! С тобой пойдем, куда хочешь!

Толпа смотрит ему в рот и жадно ждет его жеста и окрика.

Как тут не сбиться с толку бедному семинаристу, воспитанному грозными инспекторами».

Энергетическую связь между о. Илиодором и толпой отмечал и его апологет о. Саввинский: «Народная любовь к нему безгранична, и в этой любви он почерпает для себя все новые и новые силы». Да и сам о. Илиодор в конце концов приписал все свои заслуги соединению любви с его стороны и веры и расположения со стороны паствы, соединению, придававшему его чувству особую силу: «Я чувствовал иногда, как эта сила исходила от меня и поселялась в Вас, исцеляя вас от телесных и особенно, во время моих проповедей, от душевных недугов. Не знаю, как действовала, как исходила эта сила, — это наука объяснит, — но скажу, чтобы обладать ею и сохранять ее тому, кому она дана от [нрзб], нужно непременно быть целомудренным, трезвым, воздержным и стараться не расстраиваться: ни горем, ни радостью, ни заботами. Сила любви к Вам, живущей во мне, могла бы в Царицыне сделать три Кронштадта».

Словом, духовная прелесть широко раскинула свои сети на илиодоровском подворье. Великолепно устроенной общине грозило вырождение в секту. Но указанные пороки развивались исподволь, и о. Илиодор имел достаточно времени для исправления.

Приезд еп. Гермогена со святынями

По-видимому, именно при майской встрече в Петербурге преосв. Гермоген и о. Илиодор условились провести в Царицыне большое церковное торжество — передать растущему подворью несколько святынь. Дальнейшие переговоры велись, по-видимому, через брата о. Илиодора Максимилиана Труфанова, учившегося на первом курсе Санкт-Петербургской духовной академии.

В письме 11.VI о. Илиодор набросал протокол, отразивший его прирожденную изобретательность и почаевский опыт. Прибывающего пароходом преосвященного предлагалось встречать крестными ходами от всех храмов. Процессия же от подворья должна была погрузиться на паромы и плыть три версты навстречу владыке. Затем все переместились бы на подворье, где после приветственной речи о. Илиодора — а как же! — совершилось бы богослужение. Впрочем, на своем плане он не настаивал.

Приезд преосвященного должен был стать большим событием для города. Как сообщал о. Илиодор, «весь Царицын пришел в движение». В монастыре заготовили флажки, венки и зелень.

Однако преосв. Гермоген медлил — сначала задержался в Сарове, затем в Саратове. Тогда о. Илиодор поехал к владыке сам, чтобы просить о приезде и заодно доложить о делах «Братского союза». Иеромонах вернулся вечером 27.VI, а на следующее утро прибыл преосв. Гермоген.

Как и предполагалось, преосвященного встретил крестный ход во главе с о. Илиодором. Владыка привез иконы Казанской Божией Матери, преподобного Серафима Саровского и великомученика Пантелеймона с частицами свв. мощей. От пристани до монастырского подворья шествие ограждала цепь «знаменщиков» с флажками в руках. Это был «поистине великий православный Крестный ход».

В монастырском дворе о. Илиодор произнес речь, а ответную — еп. Гермоген, сочувственно отозвавшись о настоятеле, который, «не жалея духовных и физических сил, радеет с малых лет о вере православной». Затем преосвященный совершил молебен.

Еп. Гермоген оставался в Царицыне до 3.VII, занимаясь, в числе прочего, делами местного отдела «Братского союза».

Иеродиакон Феофан и холера

Летом в Царицыне произошла вспышка холеры. С благословения преосвященного о. Илиодор устроил трехчасовое ночное бдение (20.VII) с крестным ходом по городским храмам. Собралось 3 тыс. чел. У каждого храма шествие останавливалось и совершался молебен об избавлении от напасти.

После этой ночи о. Илиодор от переутомления слег с бронхитом.

Тут на первый план выдвинулся иеродиакон Феофан, которого о. Илиодор опрометчиво притащил с Волыни. Здесь, в Царицыне, стало очевидно, почему этому иеродиакону пришлось бежать из Житомира куда глаза глядят. О. Феофан пьянствовал и подбивал братию на бунт против своего благодетеля. Очередной запой пришелся на июньскую отлучку о. Илиодора, и тот по возвращении прогнал недостойного насельника вон. Вдоволь пошатавшись по городу, иеродиакон вернулся к о. Илиодору, упал ему в ноги и попросился назад в монастырь. Настоятель снова пожалел несчастного и принял его с условием исправиться, вопреки здравому совету преосв. Гермогена.

Однако о. Феофан не сдержал слова. «…он опять запьянствовал, я не знал, что с ним делать, — рассказывал о. Илиодор. — Сам Господь выручил меня. Иеродиакон пропадал всю ночь, упал на улице в пьяном виде и заявил полиции, что у него холера». Это было 27.VII в разгар холерной эпидемии в Царицыне. В полицейской части о. Феофан изложил следующую легенду: он, дескать, болеет уже несколько дней, но деспот-настоятель отказывается позвать к нему врача, так что пришлось сбежать с подворья. После этого иеродиакон, по-видимому, вернулся назад.

Вслед за ним на подворье явились околоточный надзиратель Подгорнов и санитары.

— Помощник полицмейстера прислал меня взять холерного иеродиакона!

— Холерного иеродиакона у меня нет, а есть запойный, — возразил о. Илиодор. — Ради Бога, возьмите его. Избавьте меня от него.

Околоточный рассмеялся, но задачу свою выполнил: мнимого больного отправил в холерный барак, а келью распорядился продезинфицировать.

Примчавшийся «на место печального происшествия» настоятель застал там неприятную картину: санитары заливали раствором новенькую братскую келью. Ужаснувшись, о. Илиодор прогнал незваных гостей вон, а околоточного пригласил вновь к себе, где потребовал составить протокол на… Бочарова!

Подгорнов отказался составлять протокол на собственное начальство, а в защиту действий полиции сослался на заявление самого о. Феофана о своей болезни. О. Илиодор «посмеялся над тем, что холерные могут ходить по городу и сами являться в полицию и заявлять, что у них холера», и обещал пожаловаться губернатору.

Протрезвев в холерном бараке, о. Феофан, между прочим, сообщил, будто о. Илиодор тоже болен холерой. «По всей вероятности, на основании сведений, данных о. иеродиаконом, полиция приходила ко мне на подворье и несколько раз справлялась, не холерой ли я болен. А добрые люди доносили мне, что полиция хочет взять меня в холерный барак и там прикончить меня серьезно, все время караулили…». Едва ли эти донесения соответствовали действительности. Скорее всего, слухи о холере о. Илиодора и его братии раздувались с расчетом выставить его мракобесом, отрицающим медицину. Позже столичная печать сообщала о якобы назначенном расследовании духовной власти по поводу холерных заболеваний на царицынском архиерейском подворье.

Заметка о женщинах в «Царицынской жизни»

Но вскоре о холерной версии все забыли, потому что ей на смену пришла гораздо более яркая.

Дело в том, что месяцем ранее на подворье поселилась экономка — некая Васса Родионовна. Не ограничиваясь своей непосредственной задачей, эта «простая, благопослушная богомолица» стала раздавать приказания, что, конечно, никому не понравилось. К тому же о. Илиодор опрометчиво поселил ее в комнате, смежной с его кельей.

Среди братии нашлись лица, не постеснявшиеся оговорить настоятеля. Это были все тот же иеродиакон Феофан и послушник Игнатий Дергунов. Оба они заявили полицмейстеру, что в монастыре ночуют женщины. Иеродиакон, кроме того, повторил эту клевету в редакции «Царицынской жизни», куда явился после выписки из холерного барака.

Нетрудно представить радость «стервятников», заполучивших в свои когти такой козырь. 8.VIII не в городской хронике, как обычно, а на второй полосе, на видном месте газета поместила короткую заметку под крупным заголовком «Тайны иеромонаха Илиодора», начинавшуюся так:

«Уже несколько раз доносились до нас слухи, что в помещении иеромонаха Илиодора в архиерейском подворье часто гостят и заночевывают молодые женщины. До сих пор мы осторожно относились к этим слухам и старались их проверить.

Теперь нам сообщили из достоверного источника, что о странных ночных посещениях иеромонаха женщинами известно очень многим лицам, которые специально за этим следили».

Легенда о холере, скрытой под маской бронхита, тоже была изложена в этой статье, но поблекла на фоне скандального начала заметки.

О. Илиодор был глубоко потрясен. Газета оскорбила его столь же сильно, сколько несправедливо. «Меня опозорили на весь город и на всю Россию». Паства смутилась. Человек десять из числа духовных чад о. Илиодора отказались ходить к нему на исповедь.

Столкновение с полицией 10.VIII.1908

Ближайшую же воскресную беседу с паствой — 10.VIII — о. Илиодор посвятил злополучной статье. Заранее пронесся слух, что предстоит «особенное» собеседование.

Богомольцы и любопытные стали стекаться на подворье с 3-х часов пополудни и продолжали подходить, поэтому об их численности сведения противоречивы — от 2 тыс. до 10 тыс. «…к началу вечерни буквально негде было упасть яблоку».

Не вполне оправившийся от бронхита, «больной, истерзанный всей своей душой, едва держащийся на ногах … от полного истощения сил» проповедник, от которого после недавних событий «осталась одна тень», сделал попытку реабилитировать себя в глазах паствы.

Отслужив молебен о прекращении холеры, перед отпустом о. Илиодор произнес длинную речь. Это редкий случай, когда его проповедь известна не только по газетным и полицейским сообщениям, но и по его собственному изложению.

Начал он спокойно. Показав на примере апостола Павла и о. Иоанна Кронштадтского, что на святых всегда клевещут, он отметил, что и сам, продолжая их дело, подвергается той же участи. Затем изложил историю появления злополучной заметки, особое внимание уделив личности иеродиакона Феофана. Наконец вынул из кармана рясы номер «Царицынской жизни» и полностью прочел саму заметку.

«Итак, православные люди, — с волнением продолжал о. Илиодор. — Пред вами, на священном амвоне, в священническом облачении, стоит поучает вас развратник, блудодей, самый безнравственный человек, вор, мошенник, обманщик, лиходей ваш. Нет ли среди вас хотя одного лица из тех многих, которые специально следили за тем, как ко мне ходили молодые женщины и у меня заночевывали. Нет ли здесь оскорбленных мною в своих самых лучших семейных чувствах мужей? Нет ли здесь среди вас обиженных и соблазненных мною ваших жен, матерей, дочерей, сестер и родственниц. Если есть, так выходи же сюда на амвон, становитесь со мной рядом, изобличайте меня в блуде и разврате, свидетельствуйте против меня и, если найдете меня виновным во всем этом, то сейчас же снимите с меня священные одежды, выведите за ограду святой этой обители и разорвите меня на части, побейте меня каменьями, убейте меня, найдите мне тысячу смертей. Я их всех достоин, если, будучи развратником и блудником, был вашим наставником и учителем!».

В это время, по свидетельству репортера, «нервность и возбужденность иеромонаха Илиодора отразилась на слушателях; в толпе послышались всхлипывания и истеричные взвизгивания».

«Что вы стоите, что плачете? Идите, обличайте, берите, убивайте. Я достоин такой участи», — настаивал он.

Но никто не вышел, потому что почти все слушатели плакали. Это было лучшее свидетельство его невиновности.

Кое-как успокоив толпу, он перешел к другим доводам. Напомнил, что богомольцы отлично видели его образ жизни в те месяцы, когда он ютился в пономарке. Затем повернулся к иконам и поклялся, что чист.

Наконец, удовлетворившись сочувственными возгласами толпы, о. Илиодор призвал слушателей опровергнуть клевету, для чего обратиться к полицмейстеру и всем лицам, ответственным за напечатание злополучной заметки, — редактору, издателю и даже владелице типографии.

Прием, к которому прибегнул о. Илиодор, вызвал негодование властей. Гр. Татищев еще долго удивлялся его привычке «апеллировать к толпе», не понимая, что речь идет не о случайных людях, а о пастве, с которой священника связывает духовное родство. Да и к кому было еще апеллировать? К братии, среди которой нашлись доносчики? К властям, которые его ненавидели?

Было бы странно, если бы после такого тяжелого обвинения он не сделал попытки оправдаться перед народом и как ни в чем не бывало провел обычную духовно-патриотическую беседу.

Сомнителен только финал этой речи. Поглощенный своей обидой, о. Илиодор не задумывался, к чему может привести его призыв и как вообще толпа может посетить его обидчиков, не нарушая закон. По своему легкомыслию проповедник, сам того не ожидая, дал сигнал к беспорядкам.

После проповеди, по традиции, весь народ запел «Вечную память» погибшим от рук крамольников. Тут стряслась беда.

Среди толпы находились два преподавателя местной гимназии, из любопытства зашедшие послушать о. Илиодора. Они выделялись из массы простонародья, будучи одеты «более изысканно — в штатском платье». На них косились с явной неприязнью, подозревая в них тех самых репортеров, на которых в своей речи жаловался о. Илиодор. Какой-то рабочий, обращаясь к одному из непрошеных гостей, велел ему уходить. Его товарищ так и сделал, шепнув другу, чтобы тоже ушел. Но тот замешкался.

Свидетельства о том, чем именно этот учитель Троицкий привлек к себе внимание толпы, противоречивы: то ли он улыбнулся, то ли даже смеялся «во все лицо», то ли сказал об о. Илиодоре что-то непочтительное.

Лицо, схватившее учителя, утверждало, что слышало его слова: «А я могу доказать, что все, что газеты говорят, сущая правда». Подобное же объяснение происходящей свалки прозвучало в толпе: «этот человек именно хочет доказать, что у о. Илиодора находятся девки и бардак». Поэтому, повинуясь только что произнесенному приглашению — «выходи же сюда на амвон, становитесь со мной рядом, изобличайте меня в блуде и разврате», — толпа схватила несчастного и потащила к о. Илиодору.

Уверения самого Троицкого, что он ничего плохого не делал, а лишь выделялся интеллигентным видом, не выдерживают никакой критики.

Пока учителя тащили, его несколько раз ударили по голове и изорвали на нем пиджак. Окружающие, не видевшие начала конфликта, думали, что попался репортер. Под впечатлением выслушанной речи толпа увидела в Троицком главного врага.

Намерение доставить жертву на амвон было забыто. Учителя окружили женщины, которые стали царапать ему лицо, хватать за волосы и бить по голове. Тут подоспели на помощь присутствовавший по наряду помощник пристава 3-й части Эрастов и иеродиакон Павел. О. Павел стал отгонять женщин, а Эрастов, заслоняя собой бедного учителя, кричал: «Что вы делаете, оставьте его, о. Илиодор, бьют!». Внимание толпы переключилось на защитника, а Троицкий вырвался на свободу.

Бочаров доносил, что учитель был избит «сильно», «жестоко», что, «окровавленный и избитый», он «был доставлен в 3-ю часть для оказания ему медицинской помощи». Живописал избиение и газетный отчет: «В воздухе замелькали женские и мужские руки. Мужчины работали кулаками, женщины ногтями, и скоро из толпы послышались отчаянные вопли учителя, заглушавшие рычание толпы».

На самом деле жертва пострадала исключительно от женских рук, точнее, ногтей. Один из очевидцев это даже за удары не признал, указывая, что учителя никто не бил. Другой тоже находил, что Троицкий «отделался легко», однако отмечал, что последствия могли быть гораздо серьезнее: «Он совершенно не защищался и только, должно быть, благодаря тому, что обезумевшие старухи устроили около него такую сутолоку и, наступая себе на подолы, мешали друг другу, он отделался царапинами и синяками; но и ему, видимо, собирались вырвать глаза, так как около глаз осталось несколько царапин». Когда с лица Троицкого смыли кровь, оказалось, что на голове у него нет особых повреждений, но подбит левый глаз.

Примчавшись вызволять Троицкого, сам Эрастов оказался в гораздо большей опасности. Он был в форме и при шашке, поэтому его активные действия напугали толпу, вообразившую, что он пришел арестовать о. Илиодора. К тому же Эрастов невольно раззадорил драчунов криками: «Что вы, дураки, черти».

Помощник пристава был оглушен сильным ударом дубиной по голове, поэтому не смог защищаться и подвергся дальнейшему избиению. Толпа оторвала у него кусок левого уха, содрала плечевой погон, фуражку, шашку, порвала мундир.

Согласно рапорту полицмейстера, Эрастов вырвался благодаря помощи двух знакомых мясников. Однако, судя по их показаниям, освобождать его от толпы не пришлось. Друзья просто подошли, увидели, что он в крови и оглушен, и отвели домой.

Таким образом, Эрастов пострадал гораздо более взятого им под свою защиту Троицкого. Еще через два дня печать сообщала, что помощник пристава болен. Произведенное затем медицинское освидетельствование нашло на его голове несколько кровоподтеков от ударов, нанесенных тупым оружием. Впрочем, еще в храме, получив от друзей воду с вином, Эрастов настолько пришел в себя, что хотел продолжать свое дежурство.

Печать, а затем и власти называли и третье лицо, пострадавшее от рук толпы в этот вечер, — тюремного фельдшера Донскова. Как и Эрастов, он попытался заступиться за Троицкого, но был окружен угрожающим кольцом толпы. Сам Донсков честно говорил, что «какой-то огромный детина с засученными рукавами» его ударил в бок, а какая-то старуха грозила выцарапать ему глаза, однако, к счастью, знакомые выручили его из беды. Печатая это интервью, «Царицынский вестник» не постеснялся строкой выше превратить один удар в несколько.

Словом, масштаб побоища был сильно преувеличен, но оно все-таки имело место. Почему о. Илиодор не прекратил это безобразие?

Сначала он вовсе не заметил, что происходит, как и некоторые из допрошенных позже богомольцев. Пение «Вечной памяти» несколькими тысячами человек заглушало шум и крики, доносившиеся с места избиения.

Этому песнопению потом приписывали смысловую связь с происходившим. Лица, незнакомые с подворскими обычаями, вообразили, что о. Илиодор нарочно приказал петь «Вечную память» как бы о жертвах побоища. «Этот похоронный напев совершенно отнимал силы и создавал такое настроение, как будто меня опускают в могилу и засыпают землей», — жаловался Донсков. На самом деле пение «Вечной памяти» всем православным русским людям началось до беспорядка и, по-видимому, было традицией воскресных встреч на подворье.

О. Илиодор к тому же в этот момент был занят каждением. Троицкий показывал, что священник прошел от него в 10–15 шагах, причем значительная часть царапавших его женщин устремилась следом. Вероятно, прошел именно с кадилом.

Но вот о. Илиодор, наконец, услышал крики избиваемых, которые громко взывали к нему о помощи. Согласно рапорту Бочарова, священник «не только не попытался прекратить избиение, а наоборот заявил: „Это кара Божия за то, что враги мои ложно на меня клевещут“». Следует оставить это сообщение зложелателя-полицмейстера на его совести. Со слов беспристрастного свидетеля Донскова известно, что о. Илиодор, наоборот, кричал: «Оставьте, оставьте!». К сожалению, дальнейшего Донсков не видел, сам оказавшись в опасности.

О. Илиодор потом объяснял, что бросился на помощь избиваемым, но был задержан группой своих прихожан, особенно женщин. Боясь, что батюшку арестуют, они окружили его плотным кольцом, кто-то даже схватил за горло и едва не задушил. Когда о. Илиодор, наконец, вырвался от своих защитников, Троицкий уже был на свободе, но избивали Эрастова.

«…я принял представителя власти, у которого оборвали погоны и оторвали шашку, под свою защиту и тем, думаю, спас его от самой верной и неминуемой смерти». Выручив несчастного из беды, о. Илиодор втащил его на амвон, где Эрастова, оглушенного, но совершенно свободного, и нашли друзья.

Выйдя с крестом вперед, о. Илиодор успокоил толпу. Допели «Вечную память», затем спели «Многая лета» русскому народу и перешли в храм с хоругвями и пением тропарей, что позволило одному безграмотному репортеру констатировать: «После избиения иеромонах Илиодор запел „Спаси Господи“».

Выйдя из храма, о. Илиодор увидел, что народ не разошелся, а лишь переместился на площадь перед подворьем. Воодушевленные богомольцы, последовав призыву своего пастыря, наспех состряпали жалобу полицмейстеру и собирали под ней подписи. По-видимому, о. Илиодор, утомленный долгой речью и последовавшим беспорядком, вел себя пассивно. Посмотрел, что делает толпа, и пошел в свою келью.

Уже стемнело, поэтому дальнейшие события происходили в темноте, отчего путаница в показаниях очевидцев усиливается.

К тому времени полиция уже знала, что в монастыре неладно, поскольку управление 3-й полицейской части находилось всего в 150–200 саж. от подворья. Еще во время крестного хода на подворье появился пристав 3-й части Михайлов, присланный Бочаровым для выяснения положения. Вызвав о. Илиодора из кельи, Михайлов спросил, что произошло. Священник ответил, что просто немного помяли какого-то репортера, а народ не расходится, потому что желает тут на месте поговорить с Бочаровым и собирает подписи под жалобой на редакцию. Михайлов посоветовал убедить толпу избрать для объяснения с полицмейстером нескольких депутатов, а остальным предложить разойтись, но о. Илиодор возразил, что народ желает объясниться с Бочаровым на месте.

Объясниться с полицмейстером на месте! Кому пришла в голову эта нелепая мысль?

Расставшись с о. Илиодором, Михайлов вышел к толпе и повторил ей свой совет, но и тут не нашел понимания. Более того, в лице пристава богомольцы обрели дарового парламентера. Он-то и доложил по телефону Бочарову, что народ его требует к себе.

Тем временем депутация отправилась не к полицмейстеру, а к о. Илиодору, чтобы попросить совета: Бочарова нет, не нагрянуть ли всей толпой в полицейское управление? Священник потом уверял, что он «умолял» посетителей отказаться от этого намерения, прося в любом случае вести переговоры только через депутацию — либо в полицейском управлении, либо тут, у подворья. Если эта разумная просьба действительно была высказана, то, очевидно, с подачи Михайлова.

Около 9 часов вечера подъехал и полицмейстер. Некоторые свидетели утверждали, будто он прибыл верхом и еще издали закричал: «разойдитесь, иначе получите нагаек со свинцовыми наконечниками». Сам Бочаров этот факт отрицал, указывая к тому же, что подъехал в экипаже, а Михайлов в защиту своего начальника даже прибавил, «что верхом на лошади он его ни разу в Царицыне не видел». Впрочем, о серьезных намерениях полицмейстера красноречиво свидетельствовал его эскорт — отряд из 20 конных стражников. Не доверяя толпе, Бочаров решил прихватить с собой казаков.

Ход переговоров очевидцы с той и с другой стороны описывали по-разному. О. Илиодор и его приверженцы передавали разные угрозы и ругательства, которые изрыгал полицмейстер, а Бочаров и его подчиненные, напротив, вкладывали в его уста чрезвычайно корректные фразы, свойственные только письменной речи. К тому же в шуме очевидцам трудно было разобрать слова.

Во всяком случае, суть диалога заключалась в следующем. Полицмейстер спросил, что здесь за собрание. Толпа очень некстати ответила, что собралась на молитву, на что Бочаров резонно возразил, что молебен закончился, и потребовал разойтись. По нескольким свидетельствам, полицмейстер отозвался о цели собрания с явным презрением: «при чем тут Бог, вас тут собрал монах», «что за Бог, разойдитесь» или даже: «дураки сюда ходят молиться». Зная скептическое отношение Бочарова к православной церкви, трудно определенно отвергать эти показания.

Толпа попыталась предъявить представителю власти свои требования. Бочаров не хотел слушать, указывая, что следует выбрать депутатов и отправить в полицейское управление, а не собираться скопом. Действительно, из диалога полицмейстера и толпы ничего путного не вышло. Не зная даже, как правильно назвать место, где печатаются газеты, люди закричали: «Закрой фотографии!». Бочаров ответил, что это не в его компетенции, причем, по общим свидетельствам богомольцев, обозвал народ «дураками и мокрохвостками».

Во время препирательств полицмейстера с народом о. Илиодор стоял возле своей кельи. Ему доложили, что Бочаров не хочет ни с кем разговаривать, а лишь требует разойтись. Поспешив на место событий, священник как раз услышал последние ругательства полицмейстера и попытался заступиться за свою паству: «Что вы оскорбляете?». Увидав перед собой врага, разъяренный Бочаров накинулся на него с некими «неприличными представителю власти словами», которые сложно восстановить, поскольку оба участника диалога предпочли умолчать о них. Один из очевидцев передавал первую реплику полицмейстера так: «ты монах, здесь пропагандируешь избиение людей». Впрочем, с психологической точки зрения картина очевидна.

Далее в докладе о. Илиодора любопытная оплошность: «Я поспешил унять толпу. Полицмейстер строго приказал мне унять толпу». Конечно, именно Бочаров потребовал тишины, а автор доклада продолжает приписывать себе все благоразумные идеи своих врагов. «Православные, замолчите, говорит с вами о. Илиодор, — крикнул священник, — вы просили приехать начальника города, вот он и приехал; говорите, но не все, а несколько лиц». Тут «водворилась мертвая тишина», в которой о. Илиодор стал вызывать из толпы отдельных лиц для переговоров.

Вышедшие 5–6 мужчин попытались предъявить Бочарову наивные требования своих единомышленников: запретить газетам клевету, оскорбляющую Бога и православную веру. Бочаров возразил, что речь идет только об иеромонахе Илиодоре: «при чем тут Бог, какой Бог». Да и паства тут не при чем. Да и полицмейстер не вправе вмешиваться в деятельность газет. Это личное дело о. Илиодора, пусть судится с газетами.

Этот диалог в рапорте полицмейстера изложен очень гладко, но из свидетельств противной стороны видно, что кипятившийся Бочаров то и дело перебивал своих собеседников, не скупясь на ругательства и вновь называя народ «дураками».

О. Илиодор снова вмешался, протестуя против этого именования. Бочаров вторично набросился на врага, и между ними произошел краткий обмен репликами, причем, по-видимому, полицмейстер обвинял собеседника в неповиновении властям. Тут иеродиакон Павел вновь выступил в роли миротворца и оттащил своего начальника от Бочарова, обрывая беседу, принимавшую опасный характер. Через несколько минут о. Илиодор был уже в своей келье, не подозревая, что положение на площади обостряется.

Тем временем толпа, недовольная презрительным обращением Бочарова, стала наступать на него. Сам он докладывал, что его хватали за руки и одежду, его подчиненные Михайлов и Нейман утверждали, что люди его даже толкали, но начальник казачьей команды Рвачев выражался иначе: трепали по плечу. Тогда полицмейстер предъявил толпе ультиматум: либо она расходится, либо он ее разгоняет силой. «Не разойдемся!» — возразили собравшиеся.

Бочаров и Нейман в один голос заявляли, будто в эту минуту о. Илиодор из толпы кричал: «Вы не посмеете разогнать молящихся, попробуйте разогнать». Однако в рапорте сам же полицмейстер справедливо отмечал, что священника в ту минуту на площади не было — «иеромонах Илиодор в это время скрылся в монастырь».

Итак, формальности были соблюдены — Бочаров предупредил толпу о предстоящем применении силы. Даже вроде бы трижды. Затем отдал казакам команду «вперед шагом марш».

«Казаки лихо наскочили на молитвенно и религиозно настроенную толпу… Захлестали нагайки, послышались стоны…» — живописал картину о. Илиодор в своем докладе. Жалуясь губернатору, богомольцы писали о пущенных в ход «копытах и плетях». Однако Бочаров и его помощники категорически утверждали, что нагайки не применялись, а стражникам было приказано наступать «с осторожностью, чтобы кого-нибудь не задавить». Соответственно, не было и пострадавших. Толпа просто бросилась врассыпную, испугавшись натиска, и казаки были остановлены. Основываясь на этих сведениях, губернатор докладывал министру: «Ни ударов нагайками, ни тем более поранений никому нанесено не было, так как толпа разбежалась прежде, чем стражники доехали до нее».

На самом деле раненые были, о чем красочно рассказал о. Илиодор: «Чрез две минуты чрез коридор моих келий несли стонавших женщин и девочек, а израненные мужчины с подбитыми головами и руками тоже со стонами двигались сами; всех отводили в братский корпус. Обстоятельства заставили меня пойти в церковь и взять Святые Дары. Я пошел к пострадавшим. Одна старушка с мертвенной бледностью на лице, пересиливая себя, слагала крестное знамя и слабо, слабо произносила: „Господи, Царь Небесный!.. Ты меня удостоил грешную пострадать за святую веру…“. То были, по всей вероятности, предсмертные слова смиренной мученицы». Жалобщики, пославшие телеграмму губернатору, о погибших не упоминали, но отметили, что «много раненых». Позднее преосв. Гермоген даже передал в Царицын 200 руб. для пострадавших, и о. Благовидов раздавал их жертвам 1.IX.1908.

Как же богомольцы пострадали, если стражники до них якобы не доехали? Казаки в один голос заявили: убегая, люди падали и давили друг друга. Словом, унтер-офицерская вдова сама себя высекла.

Не проясняют дело и противоречивые показания богомольцев: одни говорили, что лично слышали, как Бочаров приказал казакам бить народ, видели раненых или даже сами пострадали кто от лошадей, кто от нагайки (Мария Новикова), а другие — что их лично не били и они не видели, чтобы казаки били других.

Трудно поверить, чтобы самодурство полицмейстера дошло до избиения толпы. Формулировка отданного Бочаровым приказа однозначно устанавливается единодушным свидетельством самого полицмейстера и находившегося среди толпы мещанина Новикова: «вперед шагом марш». Отдавалось ли до приезда на место дополнительное распоряжение или, как утверждал Нейман, Бочаров наоборот заранее запретил казакам использовать нагайки, — сказать трудно.

Наличие жертв вполне может объясняться суматохой и давкой. Крестьянин Кононов, например, отбежал в сторону, упал в яму и ушибся, крестьянка Сушина упала вместе с другими людьми, вслед за чем на нее наступила лошадь копытом, а по Макарову проехали три лошади.

Сложно сказать, кого казаки хлестали нагайками, — толпу или собственных лошадей. Ничего в темноте не видя, но слыша характерный свист, люди предполагали худшее.

Точку в этом вопросе могло бы поставить лишь медицинское освидетельствование пострадавших, но оно вовремя не состоялось.

Когда площадь опустела, Бочаров в сопровождении Неймана, Михайлова и нескольких чиновников и городовых стали проверять, все ли разбежались. Обошли вокруг подворья. По словам о. Илиодора, в пяти саженях от монастыря разогнали группу лиц, собравшихся по совсем другому поводу для молебна и стоявших на улице, потому что не помещались в доме. Поравнявшись с крыльцом подворья, Бочаров и его спутники увидели там настоятеля, который стоял в окружении монахов и нескольких богомольцев.

Дальнейший диалог известен из отчетов обоих собеседников. Рассказы о. Илиодора и Бочарова почти не пересекаются, потому что каждый из них старается выставить другого в неприглядном свете и скрыть резкость собственных реплик. Полная картина складывается только из параллельного чтения двух рассказов.

О. Илиодор стал прогонять Бочарова и его «свиту», называя их «разбойниками» и «собаками». В смягченной передаче священника его фраза выглядит так

— В моем доме я не позволяю производить разбоя, убирайтесь отсюда; я здесь хозяин!

— Вы здесь только, а я хозяин всего города, что хочу, то и делаю! — возразил полицмейстер.

Последовала перепалка. О. Илиодор сознавался, что «в резких словах упрекнул Бочарова» за произошедшее. «Скажу больше, поведение полициймейстера Бочарова тогда так меня возмутило, что не будь я священником и имей я при себе оружие, я убил бы его. Но как священник я простил его».

Наконец полицмейстер предупредил, «что немедленно обо всем телеграфирует высшему начальству». Объявление это звучало следующим образом:

— Сумасшедший монах, зачинщик бунта, я сейчас дам телеграмму арестовать вас и посадить в тюрьму!

— Рад пострадать за Веру, Царя Самодержавного и Родной народ! — ответил священник.

Подобные героические заявления были в его духе, но непривычный к ним Бочаров засмеялся. О. Илиодор уверял, что собеседник даже загоготал, в чем «ему, говорят, вторили казачьи лошади». Бочаров уехал и послал обещанную телеграмму губернатору в 9 час. 30 мин. пополудни. Таким образом, полицмейстер водворил спокойствие всего за полчаса — но какой ценой!

С рассветом царицынцы увидели наглядное доказательство самодурства Бочарова: «Вся площадь около подворья избита копытами и покрыта конским навозом. Кое-где виднелась запекшаяся мученическая кровь». «Я собрал эту кровь, которая блестела, как кристалл под лучами яркого солнца, — рассказывал о. Илиодор, — и опустил ее в углубление под престолом, дабы она вопияла к Богу о допущенной несправедливости и призывала гнев Божий на проливших неповинную кровь».

Ранним утром 11.VIII о. Илиодор сел на пароход и направился в Саратов. «Чтобы Вы, Ваше Преосвященство, не были введены в заблуждение относительно случившегося разными сведениями или непроверенными, как следует, или исходящими от злонамеренных людей, спешу сделать Вам доклад о том, как было дело; я, как очевидец, все знаю и свидетельствую собственной священнической совестью — скажу Вам только одну правду».

Доклад, две трети которого занимает речь о. Илиодора, потом был опубликован в «Саратовском духовном вестнике», «Почаевских известиях» и напечатан отдельной брошюрой в издательстве «Верность». Подвиги Бочарова этим текстом изображены, конечно, в самых ярких красках.

В тот же день 11.VIII на подворье иеродиакон Павел и другие сподвижники о. Илиодора собирали подписи под прошением о том, чтобы власти защитили священника от «диких незаконных» действий полицмейстера. Соответствующая телеграмма за подписью некоего Платонова и других богомольцев была отправлена губернатору и Столыпину.

Позже царицынцы через Дубровина передали в Синод ходатайство об ограждении своего пастыря от нападок полиции и газет, причем о. Илиодор сравнивался с Иоанном Златоустом.

Узнав об отъезде о. Илиодора в Саратов, губернатор попросил преосв. Гермогена не отпускать его протеже назад, на что владыка изъявил согласие.

Вернувшись с подворья после разгона толпы, Бочаров телеграфировал губернатору: «Вследствие газетных разоблачений деятельности Илиодора [о] проживании [в] монастыре женщин сегодня [в] восемь вечера [на] площади близ монастыря Илиодор в виде протеста собрал толпу народа. Требования полиции разойтись не исполнили. Сильно избили учителя гимназии Троицкого, приняв [за] репортера. Сильно избили водворявшего порядок помощника пристава Эрастова, потребовали меня для объяснений [по] поводу газетных сообщений. Прибыл [с] казаками. Толпа держалась вызывающе. Увещевания не подействовали. Треблование разойтись [под] влиянием [и] личным вмешательством Илиодора не исполнили. Толпу разогнал силой. Пострадавших нет. Подробности рапортом».

Умалчивая о том, что настоящей целью собрания был молебен, дублируя требование разойтись, якобы выдвинутое полицией при самом начале событий, телеграмма рисует дело в самом тенденциозном виде: о. Илиодор, дескать, устроил мятеж. Конечно, составляя этот текст, Бочаров мог еще не иметь точных сведений о произошедшем, но стремление представить врага бунтарем сквозит в каждом слове телеграммы.

Но против кого о. Илиодор поднимал свой мятеж? Против газет? Некоторое время власти всерьез были заняты вопросом, ночевали ли женщины у о. Илиодора. Из министерства внутренних дел затребовали злополучный номер «Царицынской жизни». Бочаров поспешил доложить губернатору, что «проживание [в] мужском монастыре женщин фактически установлено показаниями очевидцев», и прислал несколько свидетельств о Вассе Родионовне. Однако 17.IX на запрос Департамента полиции гр. Татищев ответил, что ему это дело неизвестно, а дознание тут производила духовная следственная комиссия.

Извещенный о случившемся, преосв. Гермоген спешно командировал (11.VIII) в Царицын протоиерея Митрофаниевской церкви о. И. Кречетовича и наместника Спасо-Преображенского монастыря иеромонаха Петра для расследования в административном порядке. Прибыв в город, следователи оказались под натиском многочисленных лиц, желавших дать показания, причем многие говорили с чужих слов. Вследствие этого 14.VIII консисторией была назначена духовная следственная комиссия в составе председателя ректора Саратовской духовной семинарии прот. Г. Максимова и членов прот. С. Каверзнева, прот. Кречетовича, иеромонаха Петра, свящ. С. Ледовского и свящ. П. Беляева. Приглашали и представителя администрации, но губернатор отказался прислать такового, указывая, что речь идет о расследовании действий духовных лиц.

Позже гр. Татищев обвинял преосвященного в давлении на комиссию. Ссылаясь на личную беседу с одним из ее членов, губернатор утверждал, что она получила от епископа «определенные директивы».

По крайней мере двое из шести членов комиссии надеялись оправдать своего собрата. 16.VIII о. Павел Беляев писал преосв. Гермогену: «На бедного О. Илиодора стараются свалить всю вину и всякую грязь, но я, О. Сергий Ледовский и О. Лев Благовидов думаем, что с помощию Божиею сделаем все возможное в защиту усердного труженика».

Вопреки телеграфной просьбе комиссии об удалении о. Илиодора из города на время следствия, преосв. Гермоген отправил иеромонаха назад через два дня после его приезда. Вернувшись в Царицын, священник вечером 15.VIII объявил богомольцам о приезде следственной комиссии и предложил свидетелям заявить благочинному.

Вскоре разгорелся скандал: иеромонаха обвинили в подговоре свидетелей. Для проверки обвинения заведующий сыскной частью Мильрот командировал на подворье подставное лицо — агента В. Никитина, который под вымышленной фамилией, выдавая себя за свидетеля, пришел к о. Илиодору. Тот якобы записал его адрес и велел ему показывать, что Бочаров был пьян, ругался матерными словами и приказал казакам бить народ нагайками и давить его лошадьми. Мильрот составил об этом протокол. О. Илиодор отрицал показания агента, ссылаясь на двух лиц, присутствовавших при разговоре. Впрочем, наставления свидетелей действительно могли иметь место: через два года, во время другого духовного следствия, все вызванные иеромонахом лица дали дословно совпадающие показания.

Кроме подговора свидетелей, гр. Татищев указывал на другой недостаток произведенного следствия — опрос комиссией только одной стороны.

В свою очередь, духовные власти и о. Илиодор обвиняли полицию в запугивании свидетелей, что будто бы повлияло на результат духовного следствия.

Духовное следствие, включая командировку о. Кречетовича, продолжалось с 11 по 20.VIII. Был допрошен под присягой 41 свидетель, в том числе 11 лиц из 66-ти указанных о. Илиодором. Половина (20) допрошенных показали, что казаки давили людей лошадьми и били нагайками.

Сочтя эти показания, данные под присягой, достоверными, комиссия составила доклад под красноречивым названием: «Следственное дело об избиении царицынской полицией православных людей на Свято-Духовском архиерейском подворье в городе Царицыне».

Комиссия также расследовала роль Вассы Родионовны, установив полную невиновность о. Илиодора.

Воздержавшись от резолюции, преосв. Гермоген передал окончательное решение своему викарию — по собственному признанию, «с целью устранить себя от неприятного для него дела».

Новая комиссия под председательством преосв. Палладия, рассмотрев производство прежней, поставила о. Илиодору в вину немногое — предложение народу идти в редакции и к полицмейстеру, а также неоказание содействия полиции: «владея толпой, он не дал ей совета разойтись и тем не предупредил печального события». Отчасти оправдывая действия иеромонаха его возбужденным состоянием, комиссия рекомендовала всего одну меру — архипастырское разъяснение о необходимости соблюдения крайней осторожности в проповедях.

Тем временем прокурорский надзор возбудил против о. Илиодора и его сторонников уголовное преследование по ст. ст. 285 и 286 Уложения о наказаниях (оскорбление словами и действием чинов полиции при исполнении ими служебных обязанностей). Судебный следователь Дроздов допросил 20 свидетелей из числа давших показания духовной следственной комиссии. Факт оскорбления Бочарова и избиения Эрастова был несомненен, поэтому священнику и его пастве грозила уголовная ответственность. Об исходе дела будет сказано в главе, посвященной судебным процессам о. Илиодора.

В августе началось еще одно расследование — по жалобе Платонова, отправленной саратовскому губернатору 11.VIII. В ней говорилось, что Бочаровым «были пущены в ход копыта и плети». Ввиду отсутствия советников губернского правления дознание было поручено губернскому тюремному инспектору Сартори. За 26–28.VIII он опросил множество свидетелей с обеих сторон, в том числе 10 допрошенных духовной комиссией и 12 других. Подозрительно, что при виде Сартори лица, подписавшиеся под телеграфной жалобой, дружно отговорились незнанием дела. Только один из жалобщиков — наборщик Сердобинцев — отважился дать показание против полицмейстера, о тех самых «нагайках со свинцовыми наконечниками». Относительно же факта избиения показания были, как уже говорилось, противоречивы.

Судя по показаниям стражников, подговор свидетелей имел место не только на подворье. Как уже говорилось, казаки в один голос заявили, что толпа сама себя передавила. Кроме того, Евдокимов уверял, будто о. Илиодор ходил среди разбегающихся богомольцев и приговаривал: «Не расходись, братцы, потопчем врага, стой, настойчиво требуй свое», словно иеромонах был бесплотным духом, неуязвимым для нагаек и копыт.

Изучив собранные данные, Сартори пришел к выводу (рапорт 8.IX), что, вопреки изложенной в телеграмме версии, толпа не подвергалась избиению. Однако о тактике Бочарова доложил откровенно: «В заключение позволяю себе высказать, что хотя действия царицынского полицмейстера с формальной стороны являются правильными, хотя последствия рассеивания толпы совершенно ничтожны, но этого инцидента могло бы и не быть, если бы царицынский полицмейстер проявил более такта и спокойствия. Видя перед собой толпу наэлектризованную…» (текст обрывается).

С этим любопытным рапортом произошло нечто странное. Из его рукописного оригинала исчезла последняя страница, в которой, судя по приведенному выше контексту, выражалось порицание Бочарову. В печатной версии весь абзац от слов «В заключение позволяю себе» отсутствует, заменяясь следующим выводом: «Из изложенного, по моему мнению, видно: 1) что жалоба на незаконные действия полицмейстера Бочарова не подтвердилась; 2) что действия Бочарова с формальной стороны являются правильными; 3) что последствия рассеивания толпы оказались совершенно ничтожными, в виде нескольких человек, получивших ушибы от толпы же; 4) что единственно, может быть, в чем можно упрекнуть Бочарова — это некоторая некорректность и недостаточное спокойствие, проявленные им при переговорах с возбужденной иеромонахом Илиодором толпой, которая при том же считала свое собрание как бы молитвенным, а не незаконным сборищем».

Таким образом, окончательный вариант рапорта оказался благоприятным для Бочарова. На основании выводов Сартори губернское правление одобрило действия полицмейстера, за исключением ругательств в адрес толпы, повлекших за собой замечание в административном порядке.

Задача губернского тюремного инспектора заключалась не в расследовании действий о. Илиодора, а в проверке жалобы. Тем не менее, в письме министру гр. Татищев не постеснялся сослаться на этот рапорт в доказательство вины священника: «Дознание мне в настоящее время представлено, вполне подтверждает правильность действий полиции и совершенную неосновательность жалобы. Подтвердилось при этом, что иеромонах Илиодор подстрекал толпу к насилиям, а когда толпа разбежалась — нанес оскорбления полицмейстеру Бочарову и другим чинам полиции, ругая их разбойниками, грабителями и собаками». Совершенно непонятно, когда же «подтвердилось» подстрекательство. И совершенно понятно, почему после таких поступков Бочарова эмоциональный о. Илиодор не сдерживал своих чувств.

События 10.VIII расследовались и в ходе осенней командировки в Саратовскую губернию сенаторов А. А. Макарова и А. П. Роговича, изучавших вообще недоразумения между гр. Татищевым и преосв. Гермогеном. Скрупулезно сравнив данные всех трех расследований инцидента — духовного и обоих светских, — Рогович пришел к выводу, что «находить в котором-либо из них признаки тенденциозности нет оснований».

Сенаторы признали необходимым возбудить против Бочарова уголовное преследование за то, что он «к толпе богомольцев отнесся как к мятежному скопищу и без достаточных оснований применил силу». С другой стороны, Рогович предлагал отозвать из Царицына о. Илиодора «как обнаружившего недостаточность выдержки и спокойствия, необходимых для занятия самостоятельной должности».

Несомненно, в тот памятный вечер оба главных действующих лица проявили себя не с лучшей стороны — и легкомысленный о. Илиодор, и самодур Бочаров. Но главная ответственность лежала на Бочарове, мобилизовавшем казаков из-за пустякового повода. Пусть поначалу полицмейстеру доложили, что на подворье бунт. Но на месте он не мог не убедиться, что все спокойно. Достаточно было просто выслушать людей и сказать им ни к чему не обязывающие слова «я приму меры», чтобы толпа разошлась. Однако Бочаров предпочел применить силу. Едва ли потому, что испугался, когда его кто-то стал хватать за рукава. Очевидно, вышла наружу вся злоба против строптивого монаха, накопившаяся у полицмейстера за последние месяцы. «…представитель власти в данном случае руководился не законностью, а просто злобой и местью язычника», — писал о. Илиодор.

Любопытно, что «Почаевские известия» описали эти события как покушение на настоятеля подворья.

«Очевидцы уверяют, что целью нападения был о. Илиодор. Именно его хотели смять и запороть. Но народ спас его от дикой „освободительной“ расправы. О. Илиодора со двора успели спрятать.

Сорвалось у негодяев».

Покушения, возможно, и не было задумано, но явное несоответствие между настроением толпы и методами Бочарова бросается в глаза.

В глазах о. Илиодора и его сторонников события 10.VIII.1908 навсегда запомнились как избиение нагайками и копытами мирной толпы, собравшейся на молитву. Для противной же стороны произошедшее стало новым доказательством бунтарских задатков о. Илиодора. Заметка «Царицынской жизни» об этом инциденте называлась: «Репетиция погрома», а вице-губернатор Боярский писал, что в тот день иеромонах «толкал толпу на беспорядки и насилия, предотвращенные тактичными мерами полиции без употребления силы». Умри, Денис, лучше не напишешь!

Несостоявшийся перевод в Минск (август — апрель 1908)

Осенью 1908 г. конфликт царицынских полицмейстера К. Н. Бочарова и иеромонаха Илиодора (Труфанова) перешел на более высокий уровень, влившись в конфликт между саратовским епископом Гермогеном (Долгановым) и губернатором гр. С. С. Татищевым. Эта печальная история уже неоднократно привлекала внимание историков, но все-таки необходимо вспомнить ее снова, для полноты воспроизведения тех плачевных обстоятельств, в которых оказался о. Илиодор. К тому же будет нелишним дополнить известную картину несколькими черновиками Извольского и гр. Татищева, упускавшимися ранее из виду.

Личность гр. Татищева

Этот «очень красивый, лет сорока, не более, высокий, очень хорошо сложенный шатен с редковатыми волосами и небольшой бородой и усами на тонком породистом лице» граф был протеже П. А. Столыпина и его непосредственным преемником на посту саратовского губернатора. Прощаясь с саратовцами, Петр Аркадьевич заявил, что пришлет им вместо себя «самого лучшего, какой только будет находиться в его распоряжении». И перевел к ним из Вильны Татищева, находя его и тогда, и после «лучшим из губернаторов».

Гр. Татищеву тогда было всего 34 года, так что его карьера обещала оказаться не менее головокружительной, чем столыпинская. А началась она с совместной службы с будущим Николаем II «в Семеновском или Преображенском полку». Современники не жалеют красок, описывая личные и служебные достоинства гр. Татищева.

«При первом же впечатлении, которое так потом и не изменилось, у меня создалось убеждение, что губернатор — прямой, искренний, несколько сдержанный человек», — вспоминал А. П. Мартынов, подкрепляя далее свои слова рядом примеров.

По отзыву Стремоухова, его предшественник «отличался высокою безукоризненностью».

«…графа Татищева, — писал А. П. Рогович, — я имею честь знать лично более десяти лет по службе его в Юго-Западном и Северо-Западном крае как человека стойких и честных монархических убеждений и полагаю, что его служебная и личная репутация столь заслуженно и твердо установлена, что, стоя выше всяких подозрений, он не нуждается в хвалебных аттестациях».

И. Я. Славин отмечал, что преемник Столыпина «блестяще выдержал сравнение со своим ближайшим и выдающимся во многих отношениях предшественником. … Суммируя все качества и свойства графа Татищева как администратора и человека и учитывая его выдающиеся дарования, можно было безошибочно предсказать ему блестящую карьеру большого государственного деятеля».

Истоки конфликта гр. Татищева и еп. Гермогена

Преосв. Гермоген, хорошо ладивший с прежним губернатором, встретил его преемника со всей сердечностью. «…с своей стороны, я всегда питал к Сергею Сергеевичу самые простые и искренне задушевные дружеские чувства», — говорил владыка. Но в ответ неожиданно натолкнулся на неприязнь.

«К удивлению, такое мое всегда доброжелательное и — скажу прямо — сердечное отношение к графу встречало с его стороны недружелюбное и даже какое-то высокомерно-пренебрежительное отношение ко мне, — писал еп. Гермоген. — Не знаю — в силу ли преувеличенного мнения его о своем графском достоинстве или вследствие идейного расхождения со мной или просто по причине личной антипатии ко мне, граф Татищев при встречах со мной — будь то в собраниях или на каких-нибудь торжествах, устраивавшихся в городе Саратове, как-то преднамеренно подчеркивал таковое свое отношение ко мне … своими жестами и телодвижениями (отворачиванием от меня, закидыванием одной ноги на другую и проч.)». Эти мелочи вскоре переросли в серьезные разногласия.

Почему же такой достойный человек, как гр. Татищев, невзлюбил ревностного святителя? Кажется, граф по молодости лет просто не понял сложную чувствительную натуру, с которой столкнулся. Впрочем, в ту же ошибку через несколько лет впал и преемник гр. Татищева П. П. Стремоухов.

Сам владыка подозревал, что в этом отношении на губернатора оказывает давление вице-губернатор П. М. Боярский — «вдохновитель и подстрекатель Татищева» в «борьбе» с архиереем. «Оба люди очень молодые и крайне задорные, даже, прямо сказать, озорные, — отмечал преосвященный. — … Вероятно, озорные молодые люди стремятся такими отношениями к епископу особо не в пример прочим поднять свой полицейский престиж, но этим они только деморализуют население и еще более роняют свою власть в глазах народа».

Итак, с одной стороны «молодой человек, исправляющий обязанности губернатора», с другой — архиерей с прекрасным, но сложным характером. Именно этому дуумвирату предстояло разбирать дело о печальном происшествии на царицынском монастырском подворье 10 августа 1908 г., когда толпа сначала под влиянием проповеди о. Илиодора избила нескольких человек, а затем сама была рассеяна казачьим отрядом по приказу полицмейстера.

Губернатор в Царицыне (21.VIII)

21. VIII, то есть через одиннадцать дней после происшествия, губернатор прибыл в Царицын. Официально — для распоряжений по поводу холерной эпидемии. На вопрос газетного сотрудника, не вызван ли приезд делом о. Илиодора, гр. Татищев ответил отрицательно: невелика, дескать, сошка. Так или иначе, вопрос о несчастном иеромонахе не мог не всплыть. Гр. Татищев лично отдал полицмейстеру некие распоряжения на этот счет. Очевидным их следствием стало усиление слежки за иеромонахом: с конца августа буквально на каждую речь о. Илиодора Бочаров присылал губернатору протокол, составленный одним из приставов.

Пользуясь случаем, предводитель дворянства полк. М. Ф. Мельников высказал губернатору общую просьбу удалить о. Илиодора. Вероятно, следствием этого диалога и стало газетное сообщение, что губернатор объявил о предстоящем переводе строптивого иеромонаха из Царицына.

Соглашение (23.VIII)

После царицынской поездки гр. Татищев заехал в Саратов и поспешил в Петербург. Газеты писали, что губернатор срочно вызван по делу о. Илиодора. «Вопрос Илиодоре разрешится Министерством», — телеграфировал гр. Татищев Бочарову перед отъездом.

Здесь же в Саратове гр. Татищев встретился (23.VIII.1908) с преосв. Гермогеном, которого «в весьма категорической форме» попросил отозвать, наконец, иеромонаха из Царицына. В свою очередь, владыка, понимая, что дело 10 августа губернатору доложено крайне тенденциозно, предложил дождаться результатов расследования духовной комиссии во главе с викарным еп. Палладием, изучить ее доклад и уж затем решать. Если и после доклада гр. Татищев не передумает, то о. Илиодор будет отозван.

Собеседник согласился, и было решено покончить все дело на губернском уровне, не вовлекая высшую власть.

Впоследствии преосвященный утверждал, что губернатор даже просил его обождать с докладом обер-прокурору по этому делу, но гр. Татищев опровергал эти сведения.

Губернатор в Петербурге (25.VIII)

Своего слова гр. Татищев не сдержал. Приехав в Петербург 25.VIII, он в тот же день посетил председателя Совета министров и доложил илиодоровское дело в самых мрачных красках, по бочаровским рапортам. Затем, памятуя об уговоре с преосвященным, гр. Татищев присовокупил, что покончит этот вопрос на месте без вмешательства высшей власти. Однако Столыпин настоял, чтобы губернатор повторил свой доклад обер-прокурору П. П. Извольскому. Гр. Татищев повиновался и в кабинете обер-прокурора уже прямо потребовал либо удалить о. Илиодора из Саратовской губернии, либо хотя бы перевести его в Саратов под архипастырский надзор.

Несомненно, Столыпин лишь хотел добиться беспристрастного освещения дела перед обер-прокурором, предоставив последнему «выслушать изложение обстоятельств дела и от представителя администрации». Но беда в том, что вторая сторона еще ничего не докладывала. Правда, секретарь Саратовской духовной консистории отправил предварительный рапорт о печальном событии на подворье еще 14.VIII, но еп. Гермоген медлил, ожидая итогов расследования и возвращения губернатора. В итоге Извольский усвоил илиодоровское дело со слов гр. Татищева, то есть в тенденциозном изложении Бочарова, а преосвященный оказался в неприятной роли лица, покрывающего преступления своего протеже перед начальством!

«Создалось, таким образом, неловкое мое положение, истинным виновником которого является граф С. С. Татищев и его поступок по отношению ко мне, квалифицировать который, мне кажется, не представляется никакого затруднения», — с горечью писал владыка.

Выслушав доклад губернатора, Извольский передал (31.VIII) его требование преосв. Гермогену.

Слухи о переводе о. Илиодора

Всем было ясно, что положение о. Илиодора крайне шатко. Гадали только о том, куда именно его переведут, но при этом упорно смотрели в северном направлении.

В августе газеты писали, что иеромонах переводится миссионером в Петербургскую епархию. Правда, в ней, в отличие от Саратовской, не существовало такой должности, но полагали, что ее создадут специально под его персону.

В сентябре говорили уже об «одном из отдаленнейших монастырей» или даже конкретно о Соловецкой обители.

В октябре, наоборот, утверждали, что о. Илиодор переводится архимандритом в один из столичных монастырей или что уже назначен архимандритом в петербургское Ново-Афонское подворье на Забалканском проспекте.

В конце концов фельетонист «Царицынской жизни» решил соригинальничать и пошутил, будто «знаменитый проповедник и ревнитель православия о. Илиодор назначается на вновь открытое место епископа Царицынского, второго викария Саратовской епархии». Собственно говоря, если бы не недоразумения с властями, путь о. Илиодора был бы именно таким.

Сам иеромонах в те дни относился к своему возможному переводу спокойно: «Мне все равно хоть в Соловки, хоть за Соловки: богомольцы всюду собираются к монастырям, и для меня везде найдутся слушатели».

Возвращение о. Илиодора в Царицын (15.VIII)

О. Илиодор вернулся из Саратова на праздник Успения (15.VIII), к вечеру. Паства встретила священника на пароходной пристани с иконами и хлебом-солью.

«— Отец наш!.. — кричат „братчики“.

— Родименький!.. — подхватывают бабы и почему-то всхлипывают».

Вероятно, все они собрались на пристани не потому, что соскучились по своему пастырю. После воскресных событий богомольцы всерьез опасались за его жизнь и потому начали «ходить толпами, чтобы оберегать отца Илиодора».

Тут же на пристани, лестнице и набережном сквере собралась толпа любопытных, так что сломались перила мостков. Всех встречавших, по данным полицмейстера, оказалось до тысячи человек.

Сойдя с парохода, о. Илиодор приложился к святыням, молча благословил иконой народ и во главе импровизированного крестного хода направился к соборной площади, а оттуда по Успенской улице к монастырю. По пути зеваки отстали, осталось две-три сотни человек.

Шествие достигло подворья как раз к молебну. Служил о. И. Кречетович, присланный еп. Гермогеном для предварительного расследования. Скрывшись ненадолго в келье, о. Илиодор вернулся к концу службы и обратился к народу. Признавшись, что от усталости не может говорить, он все-таки передал радостную новость: «Вы думаете, что враги наши победили нас и закрыли нам уста? Нет, они нас не победили!».

После проповеди духовно-нравственного содержания о. Илиодор объявил о приезде следственной комиссии, предложил очевидцам воскресных событий заявить благочинному и, наконец, благословив народ, произнес загадочные слова: «Идите и пойте… Смотрите, как бы вас казаки не побили… Впрочем, мы теперь железные, и лошадиные копыта нас не возьмут…».

Речь 17.VIII

В следующих своих выступлениях о. Илиодор вернулся к этим темам, но говорил уже без обиняков.

Воскресным вечером (17.VIII) народ, как ни в чем не бывало, собрался в монастырь на обычную беседу. Всего было до 5 тыс. человек, «с глубоким вниманием» выслушавших новую речь о. Илиодора. Между прочим, он опроверг слухи о своем переводе в Сибирь или Петербургскую епархию: «не верьте им, братие и сестры: как я здесь был, так и останусь, чтобы продолжать насаждать православие».

Крестный ход 30.VIII

30. VIII, по случаю памяти перенесения мощей блгв. кн. Александра Невского, из всех городских храмов были совершены крестные ходы к строящемуся собору в честь этого святого угодника. После молебна о. Илиодор произнес проповедь, в которой противопоставил Александра Невского, отказавшегося поклоняться идолам, современной интеллигенции, которая «совершенно отринулась от православной веры и покланяется идолу в лице графа Толстого». Затем пригласил слушателей на свою очередную воскресную беседу, где будут петь писателю анафему, причем снова вспомнил о натиске казаков: «вы не бойтесь полиции, если она по своей старой привычке хлещет казацкими плетьми и топчет конскими копытами, то ведь это она последнее время боролась с революционерами, то этих-то нужно было бить, потому что они возмущали Россию, но нас-то не за что, мы только Богу молимся».

По-видимому, все эти заявления означали, что в Саратове о. Илиодору удалось доложить преосвященному свой взгляд на события 10 августа и что симпатии владыки оказались на стороне илиодоровцев, а не полиции. Покровительство архиерея казалось священнику достаточной гарантией против репрессий как в свой адрес, так и в адрес прихожан. Потому-то гр. Татищев позже писал, что о. Илиодор вернулся из Саратова «в приподнятом настроении», хотя судя по усталости и уклончивым словам скорее складывается обратное впечатление.

Любопытно, что в эти дни, когда память о недавнем происшествии была свежа, у о. Илиодора всякое молитвенное собрание на подворье ассоциировалось с плетьми и копытами и вызывало страх нового побоища.

Протесты духовенства против чествования Толстого

Почему о. Илиодор решил включить в очередную беседу пение анафемы гр. Л. Н. Толстому? В те дни вся русская интеллигенция с размахом отмечала 80-летний юбилей писателя (28.VIII). Но последний, как известно, за ряд кощунственных сочинений был отлучен от господствующей церкви, поэтому духовенство как могло протестовало против чествования.

Одним из самых ярых противников гр. Толстого оказался преосв. Гермоген. Еще 20.VII.1908 он призвал паству молиться, чтобы Господь предотвратил это чествование. А 24.VIII в подконтрольном владыке «Братском листке» появилось «Архипастырское обращение к духовенству и православному народу (По поводу нравственно-беззаконной затеи некоторой части общества приветствовать, чествовать, даже торжествовать юбилейный день анафематствованного безбожника и анархиста-революционера Льва Толстого)». Автор просил паству отговорить желающих чествовать «Льва — разбойника», чтобы не вводить народ в соблазн. Самая сильная часть обращения имела своим адресатом самого «прелюбодея слова»:

«О, окаянный и презреннейший российский Иуда, удавивший в своем духе все святое, нравственно чистое и нравственно благородное, повесивший самого себя, как лютый самоубийца, на сухой ветке собственного возгордевшегося ума и развращенного таланта, нравственно сгнивший теперь до мозга костей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества!!».

Далее трижды изрекалась анафема «подлому разбесившемуся прелестнику», «подлому развратителю и убийце» молодежи, «отступнику, проклятому хулителю Бога и, подобно иудеям, сущему богоубийце», использующему свой талант на соблазн читателям. Да, всё это — о Толстом.

«Проклят ты вечным проклятием апостольским и Церкви апостольской, как достойный не одной, а сотни тысяч смертей, замененных теперь отлучением тебя от жизни вечной и преданием тебя властью Церкви апостольской на вечную казнь и вечную смерть!..».

Интеллигенцию это воззвание повергло в шок. «Хан Золотой Орды, наверное, покраснел бы, как институтка, если бы он услышал, какие словеса загибает почтенный владыка в своих проповедях», — писала «Речь». Впрочем, правая печать не осталась в долгу и обозвала автора статьи «еврейским клоуном».

Пару раз послание владыки с явным неодобрением цитировалось даже с кафедры Государственной думы. В первый раз послание прочел саратовский депутат А. М. Масленников, имевший личные счеты с еп. Гермогеном, исключившим его из уездного училищного отделения, во второй — непрошеный ходатай за свободу церкви В. А. Караулов.

В своем протесте преосв. Гермоген был не одинок. Например, еп. Митрофан Гомельский еще раньше опубликовал собственное воззвание по случаю чествования «наглого и безумного старика» Толстого. Анафематствуя писателя, саратовский архиерей лишь выразил общее мнение консервативного духовенства.

Разумеется, духовенство Саратовской епархии, повинуясь призыву преосвященного, тоже стало выражать протесты. На этом поприще больше всех прославился прот. Иосиф Кречетович, который, по словам того же «еврейского клоуна», имел негласное прозвище «блажен муж». В качестве представителя от духовного ведомства он заседал в Саратовской городской думе, а она постановила отметить юбилей гр. Толстого отменой занятий в городских начальных школах и устройством для учеников чтения о юбиляре. На то заседание прот. Кречетович, по-видимому, не попал, но на его счастье вопрос снова оказался на повестке (20.VIII), поскольку крамольное постановление по чисто формальным основаниям было отменено Саратовским губернским по земским и городским делам присутствием.

Пока гласные спорили, как спасти это постановление, о. Кречетович вдруг заявил: «я нахожу, что такие постановления могут сделать только люди неверующие». Несмотря на поднявшийся шум, он попытался доказать, что решение думы было отменено законно, но не совсем понял юридическую сторону вопроса, на чем тут же оказался пойманным гр. А. А. Уваровым.

Тот, по совместительству член Государственной думы, предложил свой рецепт спасения постановления — в частности, перенести празднование юбилея с 28 на 29-е число, т. е. на праздник. «И тогда пускай попробует кто запретить… не запретит ни закон в Петербурге, ни архиерей в Саратове».

О. Кречетович возразил, что с неменьшим правом «можно просить, например, посадить графа в тюрьму за какие-нибудь его дела», и назвал рецепт гр. Уварова «неприличной и недостойной думы уловкой, т. к. в праздник все равно никаких занятий не бывает».

Гр. Уваров немедленно парировал: «В Саратове есть такие партии, которые хотели бы посадить меня в тюрьму; может быть оне даже и просили об этом, но мне на это начихать».

Наконец, дума спасла свое постановление и принялась обсуждать другие юбилейные мероприятия под аккомпанемент возражений о. Кречетовича. Когда был одобрен текст приветственной телеграммы Толстому от лица городской думы, о. Кречетович прямо назвал посылку такой телеграммы позором для думы.

Разгорелся скандал, закончившийся единогласным решением попросить епархиальное начальство заменить о. Кречетовича другим лицом.

Второй акт этой трагикомедии или, как выразился «Братский листок», «скоморошество 2-е» состоялось на следующем заседании (3.IX). Часть гласных не пожелала находиться в одном зале с «г. Кречетовичем» и демонстративно ушла. Затем городской голова сообщил «господину представителю духовного ведомства», что по его вине не может состояться заседание: «Вы мешаете нам работать». Тот переадресовал голову к преосвященному, после чего заседание было объявлено закрытым. «Да! — говорили гласные, — вот и выгнали Кречетовича! да он нас всех выгнал!?..».

Получив от городского головы письменную жалобу на о. Кречетовича, якобы оскорбившего думу, преосв. Гермоген ответил, что считает поступок священника «самоотверженным, истинным, добрым пастырским подвигом» и что таким пастырям нужно «благоговейно, почтительно покоряться». Заменить о. Кречетовича наотрез отказался. Если же дума настаивала на своем решении, то владыка предлагал ей действовать через суд.

Приветствуя этот «властный голос» «мужественного архипастыря», «Свет» писал: «Отповедь еп. Гермогена представляет яркое доказательство того, что не оскудела еще земля русская людьми сильного духа, богатырями мысли и дела. Святитель Филипп, патриарх Гермоген, келарь Авраамий, эти столпы православия и патриотизма, имеют надежных преемников».

В Царицыне саратовская история повторилась в уменьшенном масштабе. Когда местная городская дума постановила присвоить имя гр. Толстого двум школам и читальне, то возражал представитель духовенства прот. С. Каверзнев.

Итак, и о. Илиодор пополнил в эти юбилейные дни число противников гр. Толстого, решив на ближайшей воскресной беседе отпраздновать торжественное событие пением анафемы. Священник объявил об этом своей пастве в самый день 80-летия писателя (28.VIII) после всенощного бдения, заодно произведя репетицию.

Воскресным вечером (31.VIII) на подворье собралось до 2 тыс. чел… После обычного молебна о. Илиодор произнес речь о Толстом. Изложив его биографию и кощунственное учение, проповедник предложил по примеру «развращенной» интеллигенции тоже послать писателю венок, но «не золотой, не серебряный и не терновый, такие венки даются только мученикам»: «я ему сплету венок из трав — и из трав самых негодных, дурмана и репьев». Затем призвал «всех православных» пропеть анафему, что почти все присутствующие и сделали. «Когда этот богоотступник и и развратник сдохнет, — заметил о. Илиодор, — то скажу ему только: аминь».

Еп. Гермоген в Царицыне (6–8 или 9.IX)

Сентябрь для царицынской паствы ознаменовался прежде всего архипастырским посещением. Преосвященный приехал в Царицын 6.IX пароходом. Официальной целью приезда было освящение храма в честь прп. Сергия Радонежского, храма, выстроенного усердием купца А. А. Репникова. Но Бочаров утверждал, очевидно, со слов своего друга о. Льва Благовидова, что владыка едет «восстановлять репутацию Илиодора, реабилитировать его [в] населении». Кажется, иеромонах и сам так думал.

Репутация, действительно, оказалась так плоха, что о. Илиодор подвергся оскорблению прямо на пристани, где он сидел на скамье в ожидании приезда своего начальства. Подошел некий молодой конторщик и стал хохотать, указывая в толпу окружавших иеромонаха женщин: «Вот Васса Родионовна, я ее хорошо знаю!». Полицией был составлен протокол, и позже молодой человек попал под суд.

Но огорчение от незаслуженных насмешек сменилось радостью, когда прибывший владыка прежде всего прилюдно обнял о. Илиодора и поцеловал его. И сам священник, и его паства ощутили сочувствие и поддержку еп. Гермогена.

Воодушевленный теплым приветствием, о. Илиодор даже перебил первую речь владыки, обращенную к народу, и поспешил попросить защиты от гонений, претерпеваемых православными царицынцами. Но ответа не получил.

Молчание объяснилось двумя днями позже, в Скорбященской церкви, когда в своей проповеди преосвященный коснулся «возмутительного» и «крайне печального» эпизода 10 августа, отметив, что о виновных судить преждевременно. Не зная еще результатов духовного следствия, владыка воздерживался от оценок. Впрочем, он неодобрительно отозвался о действиях как толпы, избившей репортера и полицейского чина, так и властей, не защищающих церковнослужителей «от поругания», следствием чего и стало переполнение «чаши терпения» народного.

Тем не менее, Бочаров не постеснялся доложить губернатору, что еп. Гермоген «всеми силами старался реабилитировать Илиодора в глазах населения, неоднократно выразив Илиодору свое одобрение и поощрение».

Как раз наоборот — владыку, кажется, интересовали все, кроме о. Илиодора. В первую очередь — духовенство, которое, в отличие от своего активного собрата, уклоняется от проведения пастырских бесед. Именно об этом преосвященный сказал в той первой прерванной речи, сознаваясь, что приехал на сей раз с великой печалью.

Базу для таких бесед владыка видел в царицынской народной аудитории, которую еще весной власти закрыли якобы на ремонт после первых же выступлений о. Илиодора. Поэтому перед приездом добился ее открытия. После произведенного ремонта особая комиссия несколько раз осмотрела помещение и в конце концов 5.IX объявила его безопасным. Губернатор по телеграфу разрешил провести здесь собрание. Торжественное открытие состоялось 8.IX, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы.

После молебна преосвященный произнес две яркие, даже программные, речи, напомнив слушателям — духовенству и мирянам — об их обязанности защищать православную веру, а пастырям еще и о долге миссионерства. Возражая на заявление неких либеральных священников, что сейчас для пастыря проведение миссионерских бесед с прихожанами грозит уподоблению псам, лающим напрасно, владыка выразил опасение, как бы в противном случае не уподобиться «псам нелающим».

После речей преосвященного о. Илиодору оставалось лишь объявить о возобновлении ежевоскресных бесед в аудитории, от имени собравшихся поблагодарить владыку за его присутствие и предложить всем вместе пропеть народный гимн.

«Псов» газеты потом вырвали из контекста и склоняли на все лады. «Это слишком сильно сказано даже и для епископа Гермогена», — писала «Царицынская жизнь» Преосвященный письменно обратился к губернатору с просьбой оградить его от травли и наложить взыскания на газеты, что и было сделано.

Еп. Гермоген порицал, наряду с духовенством, и местные власти, которые «обязаны защищать православную веру и церковнослужителей от поругания, а не поощрять хулителей нашей православной церкви». Однако донести это мнение до царицынской администрации оказалось непросто. Вопреки этикету власти не явились встречать преосвященного. На пристани не было ни городского головы, ни полицмейстера. Бочаров прислал вместо себя своего помощника А. А. Неймана.

Удивляясь этому обстоятельству, преосвященный говорил своей пастве: «город Царицын не стал похож на русский город, а на какой-то американский. Приезжает русский архиерей и не видит властей городских, как будто бы город без головы, да, кажется, и без ног, это возмутительно».

Получив донесение об этой проповеди, Бочаров поспешил представить начальству врачебное свидетельство — дескать, гастрит обострился в аккурат к приезду владыки.

Таким образом, вопреки общим ожиданиям, преосвященный не пытался «реабилитировать» о. Илиодора. Больше интересовался общим фоном, на котором стало возможным печальное событие 10 августа, извращенной городской атмосферой.

«Когда приезжаешь в Царицын, — говорил владыка в монастыре 8.IX, — то становится как-то жутко, так как народ совершенно не похож на русский. Когда проезжаешь по городу, то всегда можно нарваться на неприятности, что и было со мной, не говоря уже об отце Илиодоре, о нем уже и говорить нечего, его забросали грязью».

Следует отметить тактичность владыки. Условившись с губернатором дождаться результатов духовного следствия, он не торопил события и не спешил с оценками, хотя в душе, очевидно, сочувствовал гонимому иеромонаху.

Татищев идет в атаку на еп. Гермогена (14.IX)

Гр. Татищев вернулся 9.IX, и на него разом навалилось всё: скандальные протесты духовенства против чествования гр. Толстого, различные распоряжения еп. Гермогена на этот счет, многообещающее возобновление бесед в царицынской аудитории, «псы нелающие» и, главное, публичные объятия преосвященного с о. Илиодором. Кажется, эти объятия стали последней каплей. После них губернатор полностью разочаровался во владыке, решив, что он перешел на сторону неприятеля. К этому выводу усиленно подталкивали и донесения Бочарова.

Поэтому гр. Татищев вторично нарушил свой договор с владыкой и, когда тот вернулся из Царицына (10.IX), не сделал никаких попыток получить доклад комиссии еп. Палладия и даже вовсе воздержался от дальнейших переговоров с епархиальным начальством.

После августовских скандалов между духовенством и сторонниками чествования Толстого о. Илиодор на общем фоне уже не слишком-то и выделялся. Неудивительно, что гр. Татищев стал рассматривать все духовенство своей губернии как одного многоголового врага. Корень же зла усмотрел в личности преосв. Гермогена.

14. IX губернатор написал Столыпину пространное письмо на 12 страницах, содержавшее в себе подробный список прегрешений о. Илиодора на саратовско-царицынской земле, начиная с ноября 1907 г. Материалом для этого документа послужили бочаровские рапорты, поэтому бедный иеромонах был изображен в виде политического агитатора, подстрекающего народ к бунту. Всякое лыко оказалось в строку, вплоть до захвата 16 квадратных саженей городской земли и неоказания пьянице иеродиакону медицинской помощи.

Затем следовал не менее подробный список вин преосвященного, включая злополучные объятия на царицынской пристани. Опираясь на этот список, губернатор обвинял владыку в двуличии. «Последний, выражая при свиданиях со мною неодобрение невоздержанности о. Илиодора и показывая готовность не только воздействовать на него, но и отозвать, вместо этого поощрял его, оказывал ему поддержку, без которой о. Илиодор, конечно, не решился бы на те вызывающие выступления, которые он позволял себе под покровительством владыки». Поэтому удалить строптивого иеромонаха из Царицына руками архиерея «нет никакой надежды». Это по силам только председателю Совета министров.

В черновом варианте письмо завершалось описанием противодействия чествованию гр. Толстого со стороны лично еп. Гермогена. Его проповеди, проповеди священников по его распоряжению, статьи в «Братском листке» губернатор именовал «сплошной руганью, чередовавшейся с проклятиями». Затем, впрочем, одумался и вычеркнул резкие слова.

Царицынская жизнь 17.IX

По-видимому, слухи о демарше губернатора дошли и до «Царицынской жизни». Через несколько дней она напечатала заметку на ту же тему, что и письмо гр. Татищева: преосв. Гермоген покровительствует бунтарю-иеромонаху.

Находя вследствие этого акции Бочарова резко упавшими, газета отмечала:

«Населению города [нрзб] все равно, кого ни иметь во главе местной администрации: Бочарова, Иванова или Петрова. Но удалением полицмейстера Бочарова резко будет подчеркнута „неприкосновенность“ иеромонаха Илиодора и, кто бы ни был назначен на место полицмейстера, самый факт удаления полицмейстера Бочарова будет знаменовать то, что действительным „хозяином“ города будет Илиодор».

Вероятно, посредством этой статьи газета желала подтолкнуть губернатора к более энергичной борьбе с духовенством.

Речь о. Илиодора 14.IX

Тем временем ничего не подозревавший о. Илиодор обживал отремонтированную аудиторию. В первое же воскресенье (14.IX) он вместе с благочинным прот. Каверзневым выступил в ней «при большом стечении народа». Благочинный говорил о пришедшемся на тот день празднике Крестовоздвижения, о. Илиодор — на свои обыкновенные темы: о преимуществе благочестивой Московской Руси перед современной ему Империей, о враждебности инородцев, инославных и интеллигенции, о крамоле и т. д.

«Объединимся в единый православный братский союз и спасем отечество.

Поможем растерявшемуся правительству. Освободим русский народ!..».

Закончил оратор излюбленным стихотворением с припевом «Русь идет», подхваченным толпой.

Картина общего единения была подпорчена обнаружением в задних рядах некоего человека, записывавшего речь о. Илиодора и потому походившего на корреспондента. Конспект был конфискован, его автор — допрошен. Оказалось, приезжий торговец забрел послушать знаменитого проповедника. Согласно «Царицынской жизни», илиодоровцы грозили несчастному расправой, а после собрания чуть не избили какого-то обывателя, дерзнувшего оспаривать их право на таковую. Газета намекала на вероятность повторения событий 10 августа.

Впрочем, и сам о. Илиодор признавал способность своей паствы на кулачную расправу. Через несколько дней, беседуя с корреспондентом «Саратовского листка», он предложил:

— Приезжайте к нам у Царицын на беседу; только улыбаться у нас нельзя.

— А что?

— Опасно.

Запрещение публичных выступлений (16.IX)

При открытии отремонтированной аудитории недремлющего Бочарова встревожило объявление о. Илиодора о возобновлении ежевоскресных бесед. Полицмейстер поспешил запросить губернатора, допускать ли эти собрания.

Гр. Татищев, полагая, что «главным или, вернее, единственным оратором на этих собраниях будет, несомненно, иеромонах Илиодор», подтвердил свой мартовский запрет на публичные выступления последнего. Дополнительно подсказал и статью закона, на которую следует опереться: п.7 отд. III правил 4 марта, т. е. угроза собрания общественной безопасности.

О своем решении губернатор предупредил (19.IX) еп. Гермогена, с нескрываемым раздражением предсказывая, что о. Илиодор не подчинится и не попытается обжаловать запрет, а будет апеллировать к толпе, что грозит ее новым столкновением с полицией.

Узнав о таковых запретах, духовенство стало совещаться, как же спасти проповедническую деятельность о. Илиодора. Был принят целый ряд мер унизительной опеки — ввести предварительную цензуру для проповедей, снаряжать какого-нибудь священника для наблюдения за речью; преосвященный, в свою очередь, предложил, чтобы о. Илиодор выступал в аудитории непременно дуэтом с кем-нибудь из собратьев, и те даже распределили между собой очередь бесед.

В Саратове 18.IX

Кроме того, владыка срочно вызвал о. Илиодора в Саратов для переговоров по поводу губернаторского запрета. Сопровождал своего пастыря некий «кузнец из истинно русских», вероятно, в качестве телохранителя.

Священник остановился в архиерейском доме, ставшем его обычной саратовской резиденцией: «Обыкновенно для меня там отводится чистая просторная комната; и кормят меня хорошо», «так хорошо кормят (смеется), что никогда оттуда бы не ушел».

Сюда-то и явился корреспондент «Саратовского листка»: «Я пошел к нему без всяких [нрзб] мыслей: просто хотелось посмотреть, каков он на взгляд…».

О. Илиодор прежде всего учинил гостю допрос — како веруеши? «Вы русский и православный?». «Истинно русский?». Определив физиономию корреспондента, стал гулять с ним по архиерейской зале, рассказывая о себе. Собеседник оказался наслышан и начитан о его подвигах, так что о. Илиодор даже спросил: «Я чай, думали вы махину встретить, страшилище саженное?».

На расспросы корреспондента об антисемитских взглядах, о проповедях непривычный к интервью о. Илиодор простодушно болтал, не отдавая себе отчета, как могут быть использованы его слова. Но вскоре был вызван в соседнюю гостиную, вероятно, преосвященным, а вернувшись быстро закончил разговор.

Антисемитские речи (20–21.IX)

Неизвестно, о чем договорились преосвященный и о. Илиодор, но на ближайшем воскресном собрании (21.IX) последний обошел губернаторский запрет самым остроумным путем. Надев епитрахиль, иеромонах отслужил молебен, после которого, не снимая епитрахили, с крестом в руках, произнес свою речь. Тем самым выступление о. Илиодора получило статус церковной проповеди и вышло из компетенции светских властей.

В эти дни о. Илиодора занимала самая скользкая тема. Ему попался в руки номер «Киевской мысли» с картинкой, в кощунственном виде изображавшей распятие Христа. В праведном гневе иеромонах при всех случаях громил евреев, а вместе с ними и допустившую такое «жидовствующую» киевскую администрацию. Об этом о. Илиодор говорил и на воскресном собрании в аудитории, и после всенощной на подворье (20.IX), и на воскресной беседе там же после вечерни (21.IX).

В этой последней речи он произнес опасные слова: если администрация ничего не сделает против еврейского кощунства, то следует объединиться и действовать самим. Затем предложил прихожанам телеграфировать преосв. Гермогену и сенатору Роговичу с просьбой вступиться за поруганную веру. Слушатели выразили согласие, и наутро о. Илиодор отправил телеграммы «по уполномочию многих тысяч православных царицынских людей».

Неизвестно, что именно подразумевал проповедник, призывая объединиться и действовать. Может быть, эти самые телеграммы. Но Бочаров истолковал его слова однозначно: «Вчера [во] время вечерни [на] подворьи Илиодор почти прямо призывал [к] еврейскому погрому».

Получив это донесение, гр. Татищев решил, что настал момент генерального сражения. Срочно командировал в Царицын вице-губернатора Боярского. Бочарову отдал приказ в «случае возникновения погрома прекратить его [в] начале силой оружия».

Боярский, которого губернаторская телеграмма застала в Камышине, помчался оттуда прямо в Царицын — предотвращать погром. Однако, вопреки ожиданиям, въехал в совершенно спокойный город, о чем и телеграфировал начальству: «Опасности не вижу». Впрочем, настроение местных жителей — конечно, культурной их части, — оказалось не в пользу о. Илиодора и даже «несколько тревожно»: ждали, до чего он договорится в следующих речах. Поэтому Боярский передавал губернатору «общую просьбу освободить город от монаха, который, оставаясь безнаказанным, держит себя вызывающе, чем окончательно дискредитирует [в] глазах населения власть».

«Вызывающе»? Только и всего? А где же обещанный Бочаровым погром?

На этот счет Боярскому удалось раздобыть железный аргумент: «Товарищ прокурора удостоверяет слова Илиодора „бей жидов“». Каким образом товарищ прокурора, не присутствуя на подворье, мог удостоверить эти слова, вице-губернатор умалчивал.

Словом, о. Илиодору решительно нечего было инкриминировать. Но гр. Татищев, еще не остывший от боевого настроения, распорядился: «Случае нового призыва погрому иеромонаха Илиодора следует арестовать 21 охране», т. е. по 21-й статье Положения об охране.

В том же настроении губернатор написал очередное письмо преосвященному, перечисляя новые речи о. Илиодора. «Таким образом, просьба моя остается бесплодной, а потому я и не буду утруждать ваше преосвященство новой и об изложенном считаю лишь долгом своим довести до вашего сведения в дополнение к письму от 19 сентября за № 3586».

Чтобы больше не ссылаться на товарища прокурора, Боярский 25 и 26.IX лично явился на подворье засвидетельствовать факт погромных речей, но был разочарован: «Илиодор, очевидно, считаясь [с] моим присутствием, вчера после всенощной ничего не говорил, сегодня — вполне корректно против Толстого [и] его последователей». Наконец-то власти удосужились лично послушать о. Илиодора!

Возможно, уже тогда он знал не только о присутствии в храме высокопоставленного лица, но и о цели этого присутствия. В декабре 1908 г. о. Илиодор вспоминал: «однажды вице-губернатор Боярский приезжал в Царицын арестовать меня».

«Царицынская жизнь» нагнетала атмосферу, в 23-х строках расписывая новые прегрешения о. Илиодора и лишь в конце упоминая о вызвавшем их «каком-то кощунственном изображении» «распятия Иисуса Христа».

Статья в «Братском листке» 21.IX и письмо Татищева Столыпину 26.IX в связи с ней

21. IX «Братский листок» напечатал статью «Травля на о. Илиодора». Автор, скрывшийся под псевдонимом «Сусанин», резко напал на местную администрацию во главе с гр. Татищевым. Власти преследуют о. Илиодора, хотя должны бы, наоборот, поощрять его патриотические труды.

«Человека, выделившегося из общего уровня, проявившего в минуты общего развала и упадка духа необычайную твердость воли и силу убеждений, человека, доказавшего свое умение двигать массами, — стараются утопить не только признанные враги порядка, но и сами представители той власти, на защиту которой идет вся его деятельность».

Автор статьи считал этот парадокс характерным не только для саратовской, но и для всей российской администрации, напоминая о безнаказанной травле других патриотов — одесского градоначальника Д. Б. Нейдгардта, ген. И. А. Думбадзе и ген. И. Н. Толмачева. Виной этому «раздвоению» — чувство «боязливости» и приверженность к формальному соблюдению законов, присущие «шатким представителям власти, склоняющимся то вправо, то влево, предающим своих друзей».

Этот публицистический демарш преосв. Гермоген объяснял тем, что 1) губернатор его так и не посетил, вопреки уговору, и 2) в газетах изображалось, будто все илиодоровское дело оставлено в Синоде без последствий. Но статья возражала не газетам, а губернатору. Очевидно, это был ответ на письмо гр. Татищева 19.IX.

Разъяренный граф поспешил пожаловаться Столыпину, сначала телеграфно (24.IX), а затем и письмом (26.IX), обвиняя преосвященного в том, что он «вступил в борьбу» с губернатором «путем печати». Злополучной статьей владыка «официально» «оповещает о полном несогласии между представителями духовной и светской власти в губернии».

В том же письме губернатор перечислял и новые подвиги о. Илиодора — его якобы погромные речи — но все они в глазах гр. Татищева померкли перед упоминанием его имени в газетной статье: «иеромонах Илиодор в настоящее время отходит на задний план, главным же действующим лицом является уже епископ».

Поэтому губернатор извещал начальника, что отказывается впредь иметь дело с владыкой: «всякие сношения с еп. Гермогеном в целях прекращения этой агитации представляются совершенно бесполезными»; «после газетного выступления епископа не считаю возможным входить в какие-либо личные с ним отношения».

Первые действия Петербурга

Пока это письмо добиралось до Петербурга, Столыпин располагал только телеграммой гр. Татищева от 24.IX. Еще не понимая серьезности конфликта, министр ограничился скромными мерами: «Случае возобновления „Братских листках“ агитации против правительственных властей распорядитесь закрытием типографии, в которой они печатаются, но предварительно предупредите об этом преосвященного, которому одновременно будут даны обер-прокурором Синода указания относительно Илиодора». И переслал (24, 25 и 27.IX) Извольскому все накопившееся на эту тему за последние дни.

Обер-прокурор и без того был весьма недоволен еп. Гермогеном, так и не приславшим никаких докладов по илиодоровскому делу. 23.IX Извольский письменно укорил преосвященного за это молчание, запросив сведения в следующих угрожающих выражениях: «Считая, что своеволие иеромонаха Илиодора долее не может быть терпимо, я, предварительно принятия решительных мер к прекращению его, покорнейше прошу ваше преосвященство сообщить мне все относящиеся к делу подробности, а равно и ваши по сему предмету соображения». Через два дня по телеграфу потребовал вызвать о. Илиодора из Царицына.

Преосв. Гермоген повиновался и (26.IX) известил обер-прокурора об этом распоряжении, прибавив: «Сообщу вскоре». Ввиду этого ответа Извольский пока не давал хода вновь полученным бумагам.

Ожидая новостей из Саратова, обер-прокурор читал столыпинские пересказы донесений гр. Татищева и изливал свой гнев в новом письме (29.IX):

«…при вашем вообще благосклонном отношении к иеромонаху Илиодору, на пути покровительствования и поддержки фанатически-необузданных проявлений его якобы проповеднической ревности, на самом же деле нескрываемого противления предержащей власти, вместо руководственных начальнических указаний, вместо применения твердых и решительных мер, вы и сами, владыко, — как это ни прискорбно, — едва ли не перешли границы должной сдержанности и самообладания, если не остановились пред явным конфликтом с высшей в губернии административной властью».

Затем Извольский одумался и смягчил редакцию. Наконец, перечислив список якобы ошибочных поступков еп. Гермогена, обер-прокурор просил «ныне же» освободить о. Илиодора от заведования подворьем и «самым решительным образом прекратить деятельность его, опасную для общественного порядка и могущую иметь весьма серьезные последствия для него самого».

Отъезд в Саратов и пребывание там 30.IX

Будучи вызван архиереем в пятницу, о. Илиодор, не любивший пропускать праздничные службы, отложил отъезд до вечера воскресенья. Накануне после всенощной поделился с паствой своим огорчением:

«Про меня говорят, что я устраиваю здесь виселицы — вешать жидов. Преосвященный Гермоген вызывает меня телеграммой для объяснения по этому поводу. Но вы видите, какие я строю виселицы? По одну сторону делают железные стропила для крыши аудитории, а по другую — баню для монахов».

Днем в воскресенье (28.IX) на подворье отслужили напутственный молебен. «Православные братие и сестры! — вновь обратился иеромонах к пастве. — За что меня мучают, за что терзают и гонят? На это я вам пока ничего не отвечу, а укажу только вот на этот крест». И указал на распятие в иконостасе. «Я еду в Саратов и, когда вернусь, опровергнув злые козни врагов, то снова будем говорить».

Докладывая эти слова начальству, пристав Михайлов прибавляет: «Подробно изложить вышесказанное не представилось возможным, так как во время речей народ, а в особенности женщины, плакал и тем заглушал некоторые фразы».

Вечером на пароходе «Русь» о. Илиодор отбыл в Саратов, где получил «серьезное и решительное архипастырское внушение». Преосвященный заставил своего протеже написать два объяснения — краткое на имя Роговича и подробное на собственное имя.

Первое было немедленно отправлено в Петербург телеграфом: «…окраску моей деятельности считаю провокацией. В Царицыне все совершенно спокойно. Обманчивые выкрики враждебного лагеря — обычный прием наших врагов. Прошу вашей просвещенной защиты».

Во втором объяснении о. Илиодор решительно отвергал обвинения в бунтарстве:

«В Царицыне все было спокойно, все есть спокойно и, — я уверен, — что все будет спокойно, от моей миссионерской деятельности ничего худого не будет. В высшей степени печальный инцидент, имевший место в г. Царицын, на Архиерейском подворье, 10 августа сего года, нисколько не зависел от характера моей деятельности, а причины его находятся в совершенно других вещах, что видно каждому человеку, относящемуся к моей деятельности без предубеждения и пристрастия. Больше я уверять представителей власти в моей религиозной, политической и всякой другой совершенной благонадежности не намерен.

Свидетельствуюсь собственной священнической совестью пред Вами, Ваше Преосвященство, что я — не бунтовщик, я — не революционер, общественного спокойствия в преступном смысле не нарушаю, против властей народ не подымаю, но, напротив, памятуя заповедь апостольскую, призываю его всегда к повиновению предержащим властям; если же иногда я в своих проповедях и [нрзб] порочные действия властей, то это не есть подрыв авторитета власти; в этом я исполнял только пастырский долг, будучи твердо уверен в том, что чистая, беспорочная [власть] во сто раз будет стоять выше глазах народа, чем власть порочная, продажная».

Объяснение завершалось просьбой передать конфликт о. Илиодора с администрацией в коронный суд, чтобы снять со священника «пятно бунтовщика, революционера и страшного разбойника».

Возвращение (1.X). Проект ночного крестного хода

Успокоенный о. Илиодор вернулся из Саратова вечером 1.X, на Покров, пропустив-таки праздничную службу. Встреченный на пристани своей паствой, пешком направился к подворью. Около городского сквера у илиодоровцев чуть не вышло столкновение с публикой, вышедшей поглазеть на знаменитого монаха. Они потребовали от обывателей снять шапки, но ничего не добились. «Царицынская жизнь» утверждала, что участники шествия не несли никаких святынь, но это едва ли справедливо, потому что о. Илиодора обычно встречали с иконами. Сам он даже подскочил к публике, крича, чтобы она снимала шапки, но был оттащен своими прихожанками: «Оставь, отец. Это — народ пропащий».

На подворье в присутствии около тысячи человек о. Илиодор отслужил молебен, произнеся проповедь о празднике. Рассказал пастве о предстоящих церковных событиях. Оказалось, что по благословению преосв. Гермогена о. Илиодор решил поблагодарить Бога за прекращение холеры следующим духовным торжеством. Вечером 5.X верующие, захватив с собой иконы, соберутся на подворье, помолятся за панихидой об умерших от холеры и за молебном, а затем выйдут из обители крестным ходом и будут всю ночь ходить по храмам и по городу, приблизительно так же, как это уже было в разгар эпидемии.

Священник был особенно озабочен соблюдением порядка, для чего велел выбрать сотню «распорядителей», которых будут отличать белая коленкоровая лента через плечо и красный восьмиконечный крест на груди. Кроме того, наказал прихожанам во время крестного хода «вести себя с смирением и умилением» и не торопиться. Словом, организаторский талант о. Илиодора продолжал приносить плоды.

Поначалу власти отнеслись к этой затее индифферентно. Узнав о возвращении неприятеля, гр. Татищев 1.X запросил Бочарова: «Телеграфируйте цели приезда Царицын Илиодора, его образ действий». Полицмейстер ответил, что цели не установлены, «ведет себя обычно, видимо уверен, [что] останется Царицыне».

Но на следующий день вдруг спохватился: «Устройство Илиодором воскресного ночного кретного хода полагаю опасным: воскресенье функционируют музыка, увеселения, которые толпа праздничного люда, хулиганов будет, наущению Илиодора, прекращать силой; возможны столкновения, беспорядок. Прошу распоряжений». Вдогонку полетела телеграмма городского головы В. В. Кленова того же содержания.

Отчасти опасения полицмейстера были справедливы. При крестных ходах о. Илиодор и его паства, действительно, не могли пройти спокойно мимо зеваки, не желающего молиться. Но полиция-то на что?

Вместо распоряжений гр. Татищев, по своему обыкновению, пошел на поводу у Бочарова и заразился его тревогой. До такой степени, что даже решился (3.X) написать ненавистному владыке: «То обстоятельство, что крестный ход устраивается о. Илиодором, заставляет меня опасаться возникновения беспорядков»… Но прямо настоять на отмене торжества губернатор не осмелился и лишь спросил, в какие часы оно состоится.

Ответного письма не последовало. Лишь на словах через прот. Шаисского и полицмейстера преосвященный передал губернатору, что не разрешал крестного хода и ничего о нем не знает.

Гр. Татищев оказался в трудном положении. Теперь он был вправе отменить крестный ход, но это право зиждилось на сведениях, переданных через третьи руки. Заподозрив, что устная форма выбрана с расчетом снять с преосвященного ответственность за дальнейшие события, губернатор настоял на письменном повторении ответа.

Преосвященный сообщил, что было сказано так: официального распоряжения царицынскому благочинному мною не делалось. Но адресат прочел между строк, что разрешение, следовательно, было дано не официально и не благочинному, а о. Илиодору.

Скорее всего, гр. Татищев был прав. В своем письме еп. Гермоген чрезвычайно глухо говорил о замене крестного хода благодарственными молебнами, так что нельзя понять: задуманы ли эти молебны изначально или выдвинуты на замену, и если выдвинуты, то когда — до письма губернатора или после. Бочаров со ссылкой на некую телеграмму утверждал, что епископ попросту отменил крестный ход после претензии губернатора.

Зато остальная часть письма была куда внятнее. Владыка извещал, что раз он не благословляет проводить крестный ход, то такового «и не может быть и не будет». Поэтому губернатор может не утруждать себя нарушением архиерейских прерогатив: «никогда я не нуждался, слава Богу, доселе в содействии светской власти к прекращению или недопущению каких-либо богослужений, совершаемых духовенством Саратовской епархии без моего разрешения».

Пользуясь случаем, в конце письма преосвященный попытался все-таки восстановить отношения и втолковать адресату, что всему виной глупость Бочарова:

«Мне кажется, что царицынский полицмейстер слишком уж хочет нас всех напугать, а вместе с тем и приобретать незаконную власть над духовенством города, вызывая все больше и больше распоряжений, расширяющих его полномочия…

Уважающий вас и молящийся о вас Саратовский епископ Гермоген».

Однако даже после авторитетного уверения архиерея губернатор продолжал ждать, что «Илиодор устроит» крестный ход.

В Петербурге тоже беспокоились по поводу предполагаемого крестного хода. По несчастному совпадению, к Столыпину почти одновременно прилетели от гр. Татищева 1) письмо 26.IX о разрыве отношений с архиереем; 2) донесения о речах о. Илиодора при отъезде в Саратов и возвращении; 3) телеграмма о крестном ходе и ожидающихся вследствие него беспорядках. Все эти сведения разом были переправлены обер-прокурору — старые письмами, новые — словесно или по телеграфу. Как назло, донесения, упоминавшие об поездке о. Илиодора в Саратов, попали в первую группу.

В итоге перед Извольским обрисовалась следующая картина: иеромонах в Саратов не ездил, а сидит безвылазно в Царицыне и буянит. Вторично заподозрив преосв. Гермогена в обмане, обер-прокурор 3.X телеграфировал: «Сейчас узнал от министра внутренних дел: иеромонах Илиодор вопреки сообщению вашего преосвященства остался Царицыне. 27 сентября снова произнес речь против властей. Воскресенье предполагает вновь выступить. Ожидаются крупные беспорядки. Покорнейше прошу принять немедленные меры, спешно вызвать иеромонаха Илиодора Саратов, прекратить его выступление, иначе будут приняты меры административные. Благоволите уведомить по телеграфу сделанных распоряжениях».

В пространной ответной телеграмме преосвященный объяснил, что изложенные факты сочинены Бочаровым, который «пугает высшее начальство совершенно ложными телеграфными сообщениями». Именно он, «ожесточенный враг отца Илиодора», создает беспорядки. Преследования полиции раздражают паству о. Илиодора и могут довести до беды, до «нового избиения народа». Более того, Бочаров «вполне способен произвести нападение на богомольцев, чтобы оправдать себя в том, что его сообщения справедливы». Словом, полицмейстер играет провокационную роль. «Считаю нравственным и служебным своим долгом со всей искренностью души сообщить вам, что во всей этой истории участие и действия полиции крайне подозрительны, нечисты, вполне напоминают тождественный инцидент в Киеве».

Описывая меры, принятые для установления истины, преосвященный замечал: «Я сам ведь до глубины души презираю всякие бунтовские инстинкты, митингистские выступления, гапоновщину». И в заключение объяснял свое молчание по этому делу: «Доселе же я вам не сообщал об инциденте 10 августа, потому что губернатор Татищев просил меня обождать, а вам поспешил сообщить сам; что же это за поступок — судите».

Столыпин действительно был готов водворить порядок «административными мерами», если духовная власть не справится с о. Илиодором. Об этом министр сообщил гр. Татищеву в тот же день 3.X, предлагая «не стесняться», но предупредить преосвященного.

Снова казалось, что власти стоят на пороге генерального сражения. Губернатор, как полководец, мобилизовал все доступные силы. Полицмейстеру предписал принять меры против беспорядков; «если причиной будет Илиодор, арестуйте, доставьте Саратов». Полк. Семигановского попросил выехать в Царицын. К начальнику войск района обратился с просьбой прислать, в случае надобности, подмогу. Наконец, предупредил преосвященного, что о. Илиодору грозит арест. Словом, суматохи вышло еще больше, чем в сентябре.

Полк. Семигановский, собственно, не был подконтролен губернатору, но на его просьбу откликнулся и выехал в Царицын, куда прибыл 4.X.

Как ранее Боярский, полковник застал город совершенно спокойным и уехал на следующий день.

Бочаров, так и не дождавшись беспорядков, 6.X вынужден был телеграфировать губернатору: «Епископ телеграммой духовенству ход отменил. Илиодор отмене [по-]видимому подчинился. Пока спокойно».

Вот как велики оказались глаза у губернаторского страха. Из-за простого крестного хода гр. Татищев всполошил и свое начальство, и своих подчиненных, и даже чужих подчиненных. А отлично задуманное о. Илиодором духовное празднество пришлось отменить.

Через несколько недель преосвященный Гермоген с горечью говорил о «постоянной подозрительности» властей, подозрительности, «которая в каждом крестном ходе готова видеть подготовление каких-то погромов».

В Саратове 8.X

Следуя распоряжению Извольского 3.X, преосв. Гермоген снова вызвал о. Илиодора в Саратов. Но не телеграфом. Из опасения перехвата телеграммы властями или по деликатности вопроса преосвященный передал свое распоряжение через ректора Саратовской семинарии прот. Г. И. Максимова, командированного в Царицын для дополнительного расследования илиодоровского дела.

Посланники духовной и светской власти — о. ректор и полк. Семигановский — прибыли в Царицын на одном пароходе. О. Максимов передал иеромонаху распоряжение владыки: прекратить выступления и под благовидным предлогом выехать в Саратов.

Тем самым воскресным вечером 5.X, когда должен был состояться крестный ход, о. Илиодор отслужил панихиду по умершим от холеры и благодарственный молебен за избавление от эпидемии. В конце молебна объявил пастве, что ввиду пошатнувшегося здоровья уезжает на временный отдых, и наказал продолжать строительство подворья:

«Вас, возлюбленные друзья мои, прошу в мое отсутствие не покидать стройки начатого здания, в чем да поможет вам Господь Бог. Ведь не я и не вы настолько достроили его, а достроил Сам Господь. Вспомните, когда начали строить, то у меня было только 8 руб., тогда как теперь израсходовано уже более 14 000 руб. Если я буду слышать в моем уединении, что вы радеете о начатом здании и будет постройка продолжаться, то это явится для меня необыкновенной радостью. Пожертвование можете приносить и передавать совету старшей братии подворья, который и будет всем заведовать. Аминь».

Но о. Илиодору не удалось обмануть этих простодушных людей, которые сразу почувствовали, что дело плохо. В уверенности, что он уезжает навсегда, богомольцы, числом 300–400 человек, тут же начали сбор денег для отправки телеграммы на Высочайшее имя.

Удовлетворенный Бочаров доложил губернатору, что «рассчитывает проводить Илиодора без осложнений». Действительно, осложнений не было. Только слезы паствы.

Уезжал о. Илиодор в 4 часа утра 7.X. Картина проводов хорошо видна даже по заметке во враждебной «Царицынской жизни»:

«Илиодора провожало около 50 женщин, большинство которых девицы-подростки и старухи; мужчин было лишь 3–4 человека.

— Отец наш! Родименький, — кричали в исступлении почитательницы иеромонаха.

— Скоро ль ты к нам приедешь? — с плачем спрашивали они уезжавшего.

Беспрестанно благословляя, иеромонах утешал паству, что скоро вернется».

Сообщая обер-прокурору утром 8.X о прибытии о. Илиодора в Саратов, еп. Гермоген прибавил: «Вызывается, приезжает уже третий раз течение одного месяца. Беспокойство крайне обидное, вредное для миссии, оскорбляющее православных».

Но этот вызов рисковал оказаться последним. «…рясофорный гайдамак города Царицына Илиодор покидает, наконец, свой пост», — ликовала «Речь».

Телеграмма 8 тысяч царицынцев 5.X

Собрав 50 рублей, прихожане о. Илиодора 5.X послали Императрице Александре Федоровне длиннейшую телеграмму. Несмотря на то, что в храме присутствовало лишь несколько сот человек, авторы телеграммы смело представились «уполномоченными от 8000 православных христиан города Царицына».

После затянутых сетований о распространении космополитизма и атеизма следовало изложение царицынских заслуг «юного пастыря», травли его газетами и опровержение полицейских донесений о якобы готовящемся бунте.

«Здесь царит полный мир и тишина, и кроме пения Божественных молитв от приходящих к о. Илиодору ничего не слышно.

Всеподданнейше просим Ваше Величество заступиться за нас и за гонимого о. Илиодора; благоволите просить Царя Батюшку:

1) приказать замолчать ехидным газетам в Царицыне, а полиции оставить от преследования о. Илиодора, так как к последнему собираются христиане только на молитвы и религиозно-патриотические поучения и 2) разрешить о. Илиодору свободно проповедовать учение Христово о любви и преданности Царю и Отечеству, и чтобы полиция и печать оставили его и нас в совершенном покое».

Кажется, только этот последний абзац и принадлежал простым прихожанам. Остальной текст, написанный более опытной рукой, составлен, вероятно, кем-то из более культурных последователей о. Илиодора.

В целом содержание телеграммы совершенно не согласуется с обстоятельствами ее отправки. Подумать только: услышав за вечерним богослужением об отъезде о. Илиодора, 300–400 человек в тот же вечер успевают составить и отправить послание в 500 слов, из которых ни одного не сказано о главном чаянии паствы — оставлении священника в Царицыне!

По-видимому, последователи о. Илиодора для экономии времени использовали какой-то старый черновик своей первой просьбы к Св. Синоду, той, где они сравнивали иеромонаха с Иоанном Златоустом. И прибавили кое-что о последних событиях, обрисовав роль Бочарова, который, «приводя в исполнение злую какую-то месть, все религиозно-патриотические беседы о. Илиодора умышленно искажает в преступное деяние и известил в этом смысле саратовского губернатора и министра г. Столыпина, вследствие чего вышло запрещение о. Илиодору учить и проповедовать истину народу. … В последнее время полиция сделала провокационный донос на о. Илиодора, что он якобы призывает народ к неповиновению властям и бунту. На основании этого власти встревожились и стали посылать в Царицын чиновников к предупреждению раздутого полицией бунта».

Предположение о такой истории создания царицынской телеграммы отчасти подтверждается заявлением В. Н. Рысина. Он утверждал, что подписал ее еще после событий 10 августа в келье заведующего хозяйственной частью подворья П. И. Чернова, причем в том первоначальном проекте не было речи о Бочарове.

Любопытно, что этот фрагмент отсутствует и в ряде газетных публикаций телеграммы («Братский листок»), появляясь в других («Почаевские известия», «Русское знамя»).

Встревоженный жалобой на себя, Бочаров ухватился за заявление Рысина, запротоколировал его и готов был уже обратиться к суду по поводу «факта посылки о. Илиодором подложной телеграммы на имя Государыни Императрицы», но не успел.

Борьба с монголами (5–12.X)

Итак, 3.X состоялись переговоры между разорвавшими было отношения губернатором и архиереем. Подписываясь как «уважающий вас и молящийся о вас Саратовский епископ Гермоген», преосвященный, очевидно, был готов к примирению. Но ответа не получил.

Через два дня они поневоле встретились. Наступил очередной царский день — тезоименитство Наследника Цесаревича Алексия Николаевича. Все губернские власти по долгу службы явились к богослужению в кафедральный собор. Преосвященный использовал эту возможность, чтобы высказать им свое негодование.

Перед окончанием Литургии, выйдя на амвон, владыка начал свое слово так:

— Царь! вместо шапки Мономаха Ты надел дурацкий колпак, окружил себя недостойными слугами и сатрапами…

Власти оцепенели. Владыка продолжил:

— Так сказал некогда святитель Филипп Царю Иоанну Грозному.

Речь оказалась посвящена не царю, а этим «сатрапам», стоявшим тут же в храме. Из нескольких ее изложений самое точное, пожалуй, принадлежит самому губернатору:

«Словам Епископа, Правительство угоду иноплеменникам не считается народным духом, неправильно толкует неопределенные законы 17 октября, 17 апреля, угнетает православную церковь, способствует усилению раскола, религиозного разврата. Делается это будто бы ради успокоения, действительности же вследствие недостатка мужества, забвения истинной веры. Представители власти, полиция, может быть, по непониманию правил 4 марта запрещают якобы мирянам молиться, духовенству открыто выступать защиту церкви, Царя».

Это было на злобу дня — о запрете о. Илиодору публичных выступлений на основании именно правил 4 марта и о борьбе против крестного хода. В изложении «Братского листка» владыка отметил «тягостное положение современной церковной проповеди, когда люди и лица, призванные охранять порядок и спокойствие страны, по недоразумению иногда, и даже довольно часто, усматривают в совершенно чистом, здравом, живом пастырском слове нечто зловредное!».

Но острота проповеди заключалась в другом. Вспоминая праздновавшихся в тот день московских святителей Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, преосвященный уподобил их врагов — русских людей с «монгольским, татарским суждением» — собственным гонителям, т. е. властям, «судящим о священническом слове и пастырской деятельности не по-исконному и национально-отечественному, а как бы по-монгольскому!» и даже носящим «подобие татарских шапок».

Согласно И. Я. Славину, впрочем, писавшему с чужих слов, здесь «проповедник сделал показательный жест по направлению к треуголке Татищева, которую тот, стоя впереди всех, открыто держал в руках».

По светским понятиям это был скандал, а с точки зрения преосв. Гермогена — назидание «озорным молодым людям» в «татарских шапках». Владыка избрал такую форму потому, что другой возможности обратиться к гр. Татищеву лично у него не было. Не желаешь разговаривать с глазу на глаз — получай выговор при всех!

Обратился владыка и к пастве, которой, указывая на пример московских святителей, сказал: «Но не устрашились они не только суждения, но даже и угроз смерти! Пред лицом смерти, говорю я, не устрашились! Устрашимся ли мы одного суждения? Конечно, нет! Нас не поколеблют и препятствия, с какой бы стороны оне не исходили! В Боге крепость наша, утверждение и упование!».

Свой взгляд на конфликт между светской и духовной властью преосвященный развивал тем же вечером на пастырской беседе в зале Саратовского музыкального училища. «Проповедь Епископом была сказана так нервно, в таком повышенном тоне, что воспроизвести ее точно весьма трудно», — отмечал губернатор.

Образ монголов был воспроизведен еще дважды.

Всеподданнейшая телеграмма, составленная прот. Кречетовичем и отправленная Государю 5.X от имени саратовского епархиального съезда, била прямо по Столыпину:

«Современные враги света Христова все силы свои и всю полноту власти своей употребляют на то, чтобы стеснить церковное дело, чтобы ограничить свободу пастырей в религиозно-церковном созидании русского народного духа. Бесстыдно лгут перед народом и перед тобой, Царь наш Батюшка, те, которые говорят об успокоении, устраявая лишь внешнее успокоение и нисколько не думая о внутреннем духовном успокоении народа…».

«Полнота власти» — это выражение, употребленное Столыпиным в одной из думских речей и с тех пор ассоциировавшееся с ним.

Авторы телеграммы обвиняли правительство в том, что оно притесняет Православную Церковь, используя существующие законы и создавая против нее новые, которые, к тому же, проводятся через светское законодательное учреждение — Государственную думу.

«Создавая для Церкви ей чуждые законы, якобы диктуемые требованиями народного успокоения, эти власти уподобляются поистине тем монголам, которые предъявляли нередко к русским православным людям требование исполнения языческих обычаев. И это требование современных монголов идет все дальше и дальше».

Послание завершалось обращением за помощью к Государю как к защитнику и покровителю Церкви. Первым телеграмму подписал еп. Гермоген.

Наконец, 12.X «Братский листок» напечатал статью о «монгольском стане» — Государственной думе, приступающей к рассмотрению вероисповедных законопроектов. Члены Думы, «как никем не сдерживаемые грабители и хищники, варварски набрасываются на вековую историческую сокровищницу народную — на святое Православие и на Блюстительницу и Хранительницу его Святую Православную Церковь Апостольскую». Вследствие этого газета объявила о приближающемся «нашествии монголов».

Архиерейский выговор гр. Татищев выслушал стоически. «Но, вернувшись в дом и не снимая даже парадного мундира, в котором был в соборе, послал министру внутренних дел телеграмму в несколько сот слов о дерзком и беспримерном выступлении Гермогена».

Слов, конечно, было не несколько сот, а всего 99. В своей телеграмме гр. Татищев передал лишь самую деловую часть речи владыки, умалчивая о «монголах», «шапках» и вообще о личной обиде.

На следующий день, препровождая министру очередную сводку действий о. Илиодора и еп. Гермогена, губернатор отметил, что конфликт между ним и архиереем принял, «к сожалению, весьма острый характер».

Оба номера «Братского листка» — с всеподданнейшей телеграммой епархиального съезда и с нападками на Государственную думу — гр. Татищев также переслал министру. Как ни странно, имея с 26.IX от него полномочия закрыть типографию, губернатор и этот вопрос не потрудился решить самостоятельно. Передавая краткое содержание телеграммы епархиального съезда, гр. Татищев спрашивал, не следует ли конфисковать этот номер «Братского листка».

Волнение гр. Татищева выдает черновик его нового письма Столыпину:

«Правда, в настоящее время иеромонах Илиодор, по распоряжению свыше, отзывается из Царицына, но зато Преосвященный Гермоген, под влиянием, очевидно, оскорбленного самолюбия, перешел к открытым выступлениям, публично и весьма невоздержно выражает свое недовольство и Правительством и, в частности, мной, явно неверно освещая мою официальную деятельность. В городе циркулируют толки о посланных Епископом и иеромонахом Илиодором на Высочайшее Имя телеграммах, которым придают большое значение, говорят о предстоящем уходе моем и т. п.

Постоянно требуя спокойствия и сдержанности от своего подчиненного, царицынского полицмейстера, обвинения которого, приводимые Преосвященным, — кстати считаю необходимым добавить, — являются неосновательными, я признавал хладнокровие и выдержку еще более обязательными для себя, однако в данное время не могу не доложить, что создавшееся положение становится слишком тяжелым и вредным для дела.

Возложив на вице-губернатора надзор и руководство на местах общественными работами в двух уездах, я едва справляюсь с многочисленными текущими делами, между тем вынужден постоянно отвлекаться заботами, которые вызываются действиями Преосвященного Гермогена и иеромонаха Илиодора.

Наконец, на ближайшем торжественном богослужении, 17 октября, я вынужден буду вновь молча выслушать публичное порицание правительственной власти, обвинения в противодействии духовенству, отсутствии преданности и любви к Церкви и Престолу.

Как бы ни были тяжелы и оскорбительны подобные обвинения, они не дают мне права просить скорейшего вмешательства в это дело Вашего Высокопревосходительства, и побуждают меня к тому не они, а уверенность, что отношения мои с Епархиальным Епископом испорчены окончательно, поэтому чем скорее один из нас будет обвинен или оправдан высшей властью, тем скорее будут устранены те причины, которые подрывают престиж местной власти».

Затем губернатор вычеркнул эти строки, как нельзя лучше характеризующие его настроение. В окончательном варианте письма, отосланного 14.X, о конфликте говорилось лишь в общих чертах: дескать, гр. Татищев «признавал себя обязанным исчерпать все средства с целью убедить епископа в необходимости отозвания этого проповедника», хотел избежать раздора между духовной и светской властями, но не преуспел.

Деловая часть письма представляла собой комментарий по поводу длинной телеграммы преосв. Гермогена с разоблачением клеветы Бочарова. К сожалению, владыка черпал свои сведения из неточных рассказов о. Льва Благовидова и других царицынских священников, прибывших на епархиальный съезд. Обладавший более точными сведениями, губернатор без труда опроверг ряд указаний преосвященного. Но, ознакомившись с полицейскими протоколами, признал, что последние речи о. Илиодора действительно были приличны.

Зато обвинение себя епископом Гермогеном «в недобросовестном поступке» — докладе Извольскому вперед архиерея — гр. Татищев категорически отвергал, напоминая Столыпину, что действовал по его распоряжению.

В следующем письме (21.X) гр. Татищев, пересылая министру очередной номер «Братского листка» (16.X) и печатный доклад о. Илиодора о событиях 10 августа, констатировал свое полное бессилие. И газетная полемика, и конфискация, и штрафы казались недопустимыми. Опровергать крамольные статьи — «значило бы последовать примеру Преосвященного и в нарушение законного порядка вступить на путь газетной полемики», а преследование газеты после жалобы еп. Гермогена Государю Императору «могло бы быть истолковано как личная с моей стороны месть или как желание, заставив „Братский листок“ не касаться известных вопросов, скрыть истину».

Щекотливость своего положения этот корректный и благородный человек описывал так:

«с одной стороны Архипастырь открыто громит Правительство и местную власть, приписывая им даже антигосударственногое направление, с другой — ни центральная власть, ни местная не возражают.

Благодаря этому приходится выслушивать обидные мне лично и оскорбительные для меня как представителя власти соболезнования одной части общества, интеллигентной, в то время как в другой его части „борьба“, как пишут газеты, духовной и светской власти порождает в губернии нелепые слухи, догадки и рассказы весьма нелестные для обеих сторон».

Столыпин вступает в борьбу против еп. Гермогена

К сожалению, в конфликте между духовной и светской властью министр не смог сохранить беспристрастие и поддержал своего подчиненного.

Каких-то 4–5 лет назад между саратовским епископом Гермогеном и саратовским губернатором Столыпиным были самые дружеские отношения. «Сегодня воскресенье, сидел у своего друга Гермогена», — писал губернатор супруге.

Однако в течение 1908 г. былые друзья оказались по разные стороны баррикад. Преосв. Гермоген вместе с епископом Орловским Серафимом (Чичаговым) и прот. И. Восторговым сделал попытку добиться преобразования церковной жизни, вследствие чего оба преосвященных были назначены к присутствованию в Св. Синоде. Но осенью Столыпин добился их исключения (10.IX), желая, ввиду предстоящего рассмотрения Государственной думой вероисповедных законопроектов, держать Синод под контролем.

Таким образом, жалобы гр. Татищева попали на подготовленную почву.

День 5.X стал переломным моментом в отношении Столыпина к преосв. Гермогену. Теперь и министр вслед за гр. Татищевым пришел к выводу, что бороться следует не с о. Илиодором, а с его архиереем.

Столыпин попросил обер-прокурора вызвать преосвященного в Петербург, что и было исполнено 6.X. На новый запрос гр. Татищева министр ответил 8.X: «Номер „Братского листка“ не конфискуйте, так как предположены меры более серьезные».

На следующий день Столыпин был у Государя с докладом и, по-видимому, получил разрешение на эти меры. Пересылая Извольскому телеграмму саратовского епархиального съезда, «для доклада Его Величеству», министр прибавил:

«Боюсь, что ввиду вашей болезни дело пойдет в затяжку. Между тем, оставление дела без последствий поведет к невозможному положению губернатора, особенно ввиду агитации исступленных людей, рекламируемой и вашим „Колоколом“.

Я нахожу, что необходимо немедленно вызвать Гермогена и не пускать его обратно, даже для прощания с епархией, так как неминуемо возникнет новый скандал».

13. X Рогович рассказывал Л. А. Тихомирову, что Столыпин «рвет и мечет», настаивая на удалении еп. Гермогена. «Извольский уже соглашается убрать архиерея и только торгуется „для чести“, чтобы был убран и губернатор. И Столыпин губернатора не дает, а требует изгнания епископа». Сравнивая силы «слизняка Извольского», который «едва ли даже хочет побеждать», и «пышущего энергией Столыпина», Тихомиров полагал, что все шансы на победу — у последнего.

Предположения о переводе и архиерея, и губернатора стали достоянием газет. Они писали, например, что гр. Татищев получит повышение — займет место товарища министра внутренних дел сенатора С. Е. Крыжановского.

Ходатайства

Правый лагерь ходатайствовал за гонимых священнослужителей перед Св. Синодом и перед «высшими сферами».

В защиту о. Илиодора выступили некоторые провинциальные союзники: 28.X дмитровский отдел «Союза русского народа» обратился к Роговичу с письменной просьбой «оставить в покое праведника отца Илиодора», а тамбовский «Серафимовский союз русских людей» (29.X) просил Императрицу Александру Федоровну «заступиться за о. Илиодора пред Царем Батюшкой, дабы вновь вся Россия могла слышать вдохновенный голос о. Илиодора, призывающий к беззаветному служению Богу, Царю и Отечеству».

Главный совет «Союза русского народа» тоже намеревался ходатайствовать перед Св. Синодом об оставлении о. Илиодора в Царицыне или о переводе его в Киев или Москву, однако, по-видимому, такого обращения не последовало. Действовали лишь отдельные члены Союза: А. И. Дубровин доставил Синоду первое ходатайство царицынской паствы иеромонаха, а прот. Восторгов ездил 20.XI в Царское Село, чтобы просить за еп. Гермогена и о. Илиодора. На следующий день, по словам газет, петербургский совет «Союза русского народа» постановил послать депутацию в Синод.

Съехавшись к началу работ Государственной думы, фракция правых 14.X решила ходатайствовать перед Синодом о оставлении еп. Гермогена в Саратове и на следующий день телеграфировала первенствующему члену Синода митрополиту Антонию (Вадковскому) свою просьбу:

«…да пребудет на саратовской кафедре ее духовный вождь, убежденный вдохновитель и служитель Слова Божия и ревностный слуга Царя и родины епископ Гермоген. Мы с благодарностью видим, как этот неутомимый пастырь объединяет людей Божиих в дни смуты государства. Мы с глубоким огорчением наблюдаем дело неразумных представителей власти, препятствующих его святому делу — призыву русских людей к собраниям и крестным ходам и молениям, — и безосновательно опасающихся от этого чего-либо вредного для государства. С благоговейной преданностью приветствуем его дерзновенный голос, поднятый против богохульника, развратителя, а также анархиста Льва Толстого, и мужественное, полное скорби и достоинства его всеподданнейшее обращение к Государю Императору, которое, надеемся, будет услышано».

Но вернулись из отпуска не только правые. Саратовский депутат Н. С. Розанов, кстати, выпускник Казанской духовной академии, числившийся одновременно беспартийным и левым, в сентябре задумал внести в Думу запрос об о. Илиодоре. К своей затее Розанов намерен был привлечь и другого представителя Саратовской губернии — октябриста гр. Уварова, того самого, который недавно поспорил в городской думе с о. Кречетовичем.

Когда же тяжесть обвинения была перенесена с иеромонаха на епископа, Розанов отказался от своего проекта, а гр. Уваров, наоборот, решил внести запрос о деятельности преосв. Гермогена. 11.X депутат встретился со Столыпиным и, между прочим, сообщил ему о своем намерении. Председатель Совета министров предложил собеседнику повременить с месяц и дождаться итогов расследования.

Почему же Столыпин, который в те дни «рвал и метал», отказался от помощи общественного деятеля? Возможно, слишком широкая огласка этого щекотливого дела, неминуемая при обсуждении в Государственной думе, не входила в расчеты министра.

29. X Н. Н. Тиханович-Савицкий от лица «Астраханской народной монархической партии» обратился к Государю со всеподданнейшим адресом, где, в сущности, не ходатайствовал за гонимых священнослужителей, а лишь выражал свое изумление: власти, недостойные развязать ремня с обуви «любимого всеми нами Илиодора», гонят именно тех, кто знаменит своей патриотической деятельностью. «Неладное у нас, Государь, творится. Кто-то роет могилу Царству Русскому, недавно еще великому своим православием и патриотизмом. И боимся мы, что люди эти стоят около Тебя. Тучи висят над Россией. Не успокоилась она, а затихла перед грозой».

Командировка прот. Максимова

Несмотря на телеграфный вызов в Петербург (6.X), преосв. Гермоген остался в Саратове. Дождавшись приезда из Царицына о. Илиодора и прот. Максимова, владыка отправил последнего к обер-прокурору вместо себя с пакетом документов: 1) доклад духовной следственной комиссии о событиях 10 августа, возлагающий всю вину на полицию; 2) подлинный доклад о. Илиодора; 3) номер 125-й «Братского листка» с пересказом речи еп. Гермогена 5.X и телеграммой саратовского епархиального съезда; 4) личное письмо еп. Гермогена обер-прокурору.

«Из того обстоятельства, — отмечал владыка в этом письме, — что молодой человек, исправляющий обязанности губернатора в ужасно бойкой революционизованной губернии, — осмелился за одно лишь поучение, сказанное в храме епископом, потребовать его удаления из города (!!!..….), можно усмотреть, каково это положение… Предается, следовательно, забвению и даже презрению вся самоотверженная деятельность духовного лица в течение почти 16 лет в двух самых вулканических пунктах России: Кавказ и Саратов…

Это обстоятельство с вопиющей яркостью доказывает, до какого бесчеловечия и крайности дошли стеснения и преследования со стороны современного духа времени против Православной Церкви и духовенства; дальше идти уже некуда!.. Тоска и мука невыразимо гнетут, — и притом с властью, — дух всех православно-верующих людей, — и поистине „несть мира, несть успокоения ни в градех, ни в весех наших“ (Молитв. Св. Синод)…

И надо бы позаботиться именно о православных людях, а не приспособляться всеми мерами и законами к иноверию и инославию…».

Во втором, официальном, письме обер-прокурору владыка подробно объяснял, как гр. Татищев подставил его под удар, нарушив уговор и опередив его с докладом.

«Ради Бога, не торопитесь решать это дело по одним сообщениям царицынского полицмейстера», — телеграфировал преосвященный Извольскому, извещая его о командировке о. Максимова.

На о. ректора возлагались не только обязанности курьера. Как председатель духовной следственной комиссии по делу 10 августа, благоволивший к о. Илиодору, о. Максимов должен был изложить обер-прокурору и свое личное мнение. Словом, участь и еп. Гермогена, и его протеже зависела теперь от успеха этой командировки.

Выслушав о. Максимова и изучив затем доставленные им бумаги, Извольский впервые взглянул на дело глазами еп. Гермогена. Обер-прокурор понял, что саратовское духовенство шумит не на пустом месте, а в ответ на притеснения светских властей.

Сообщая Столыпину о своем открытии, Извольский отмечал: независимо от факта достоверности этих притеснений надо считаться с тем, что владыка убежден в их существовании. Тогда «дальнейшее поведение епископа по отношению местной гражданской власти становится если не извинительным, то понятным. Несомненно, преосвященный мог и должен был иным путем выразить свое неудовольствие и добиться удовлетворения за оскорбление церкви, если таковое действительно было, но, зная характер преосвященного Гермогена, те свойства его, которые являются и качествами его души, можно, мне кажется, найти извинения».

Впрочем, даже имея на руках такой козырь, как документы о. Максимова, Извольский не спешил оправдать еп. Гермогена. Зато, признавая наличность оскорбления церкви, предлагал адресату пересмотреть ранее принятое решение и перевести не только о. Илиодора и его архиерея, но также Бочарова и гр. Татищева.

Отмечая необходимость одновременной проверки сведений со стороны духовного ведомства и министерства внутренних дел, Извольский закончил так: «Не настало ли время для того, чтобы установить согласную почву на события в Царицыне и Саратове, так как это, несомненно, будет предметом суждения при ближайшем моем докладе Государю Императору».

По словам «Речи», о. Максимов кроме обер-прокурора намеревался посетить также о. Иоанна Кронштадтского, чтобы попросить заступничества за еп. Гермогена. Не прошло и года с тех пор, как сам владыка вместе со своими соратниками, задумав добиться церковных реформ, ездил к о. Иоанну и получил его одобрение. И вот как изменилось положение!

Приезд еп. Гермогена и о. Илиодора с иконой (18.X)

Пользуясь временным затишьем, преосвященный решил отправить о. Илиодора назад в Царицын, с чудотворной иконой Казанской Божией Матери из Нижнеломовского монастыря. Из замечаний сделанных в разное время и еп. Гермогеном, и его подопечным видно, насколько они уповали на благодатную помощь этой святыни в дни гонений. О. Илиодор, например, говорил царицынцам, что икона прибыла потому, что Богоматерь, Сама перенесшая много страданий, видит, сколько здесь было пролито слез, и что Она приехала в «неверный и развращенный город» подобно тому, как в очаг эпидемии командируются чиновники и врачи.

Владыка распорядился встретить икону 16.X крестным ходом от всех царицынских храмов. Эта телеграмма из рук благочинного о. Каверзнева попала к полицмейстеру и, надо полагать, не без участия его приятеля о. Благовидова. Поначалу Бочаров ограничился простой передачей сведений начальству. Но затем вдруг забил в набат:

«Агентурой устанавливается: [по-]видимому, приезд Царицын Илиодора знаменитой чудотворной иконой — результат нового плана Илиодора [и] Гермогена искус[ствен]но вызвать власти Царицыне активные действия против громадной молящейся толпы, икон, духовенства облачениях, использовать результат».

Только извращенное сознание Бочарова могло в факте встречи чудотворной иконы крестным ходом заподозрить провокацию!

Единственное и самое призрачное основание для таких подозрений полицмейстер получил позже, когда в Царицын вернулся из Саратова насельник монастырского подворья иеродиакон Павел. Он объявил, что икону следует встречать с национальными флагами и фонарями, причем распорядители крестного хода должны иметь на себе трехцветные ленты. Эти сведения привели Бочарова к предположению, что «[по-]видимому, встрече предполагается придать характер патриотической манифестации».

Телеграфируя Столыпину 13.X о предписании епископа, гр. Татищев еще не знал про флаги и ленты. Но знал, кто повезет святыню. «Посылка иконой Илиодора, не другого, вызывает серьезные опасения исход крестного хода». Далее губернатор воспроизвел страхи Бочарова: беспорядки потребуют «активных действий полиции», которая окажется обвинена в «избиении молящихся». Поэтому просил министра запретить поездку о. Илиодора.

Вечером того же дня Извольский сообщил еп. Гермогену: «По соглашению с председателем Совета министров прошу ваше преосвященство не отпускать иеромонаха Илиодора в Царицын впредь до уведомления».

Тогда владыка повез икону сам. А о. Илиодора захватил с собой.

Выехали они пароходом 17.X, в тот самый царский день, которого так опасался гр. Татищев. В Царицыне (18.X) встречало духовенство и около 2 тыс. богомольцев.

«Никакое описание не может дать той действительной картины, которая своей грандиозностью и торжественностью собрала многотысячную массу православного простого люда в непогожий, холодный, осенний будний день на набережную», — писал очевидец.

Были и крестные ходы от всех городских храмов, и флаги, и ленты. Но, конечно, никаких манифестаций, беспорядков, провокаций и даже речей. «Пойдемте служить молебен», — только эти три слова произнес преосвященный по прибытии.

Зато проповедь, сказанная им перед Скорбященским храмом, куда икона была принесена с крестным ходом, выдавала, кажется, сокровенные чувства еп. Гермогена:

«Верьте, дети, — говорил Преосвященный своим обычным задушевно-простым тоном, — что мы действительно не имеем иныя помощи и иного заступления, кроме Владычицы, Заступницы Христианского рода. Будем же обращаться к Ней с своей сердечной искренней мольбой: ты нам помогай, Пречистая, на Тебя наша надежда… Ты нам щит непобедимый и стена необоримая!..».

Да, владыка уже не надеялся ни на свои, ни вообще на человеческие силы! По свидетельству Роговича, в те дни он был «весьма огорченным и расстроенным».

Чудеса не замедлили явиться. Оказалось, что Бочаров отбыл куда-то на целую неделю. Замещавший его А. А. Нейман, не обладая паранойей своего начальника, докладывал о событиях совсем в другом ключе:

«Крестный ход прошел полном порядке. Все службы были Скорбященской, проповеди не тенденциозны. … Настроение городе спокойное, приезду безразличное».

«Епископ служит ежедневно разных церквах. Молящихся мало. Проповеди ничего особенного не заключают».

А преосвященный свободно говорил на самые опасные темы, порицая власти, допускающие хулу на духовенство, разоблачая учение гр. Толстого и т. д. Остается только гадать, какими красками Бочаров живописал бы те речи, в которых Нейман не видел «ничего особенного».

Полиция, впрочем, продолжала слежку, составляя протоколы на все проповеди, даже вероучительные, и привлекая для засвидетельствования этих протоколов подвернувшихся под руку прихожан. Нейман потом представил губернатору сразу 8 протоколов.

Вернувшись в свою вотчину, Бочаров стал добиваться приема у преосвященного, в чем преуспел не сразу. Об итогах аудиенции доложил сдержанно: «Представлялся Преосвященному Гермогену. Разговоре Преосвященный объявил мне: делу ожидается новое расследование распоряжением Св. Синода. Городе благополучно».

Разместившись у о. Илиодора на подворье, преосвященный часто совершал там богослужение. Первая из этих служб состоялась вечером 20.X. Во время богослужения в храм была перенесена чудотворная икона, и владыка произнес проповедь, отметив, что этот образ поможет в деле постройки обители, постройки, «начатой дорогим моим сотрудником о. Илиодором».

Далее следовали удивительные, ввиду распоряжений обер-прокурора, слова: «А тебя, мой дорогой сотрудник, о. Илиодор, благословляю и данной мне властью оставляю здесь оканчивать дорогое для православного русского народа дело. Буду просить о том Святейший Синод. Пресвятая Богородица да поможет тебе в том под Ея покровом с новыми силами и обновленной душой продолжать работать. Правда, может быть, и были какие-ли[бо] ошибки, которые породили вражду и ненависть. Так пусть будут прокляты те ошибки, чтобы из каких-либо пустяшных недоразумений, на которые не стоило бы обращать внимания, останавливалось святое дело такое».

22. X богомольцы подворья поднесли преосв. Гермогену благодарственный адрес за посещения Царицына и за ревностную патриотическую деятельность. В ответной речи владыка вновь призвал надеяться на заступничество Царицы Небесной и угодников Божиих. Затем пропели многолетие преосвященному, а по его предложению — и о. Илиодору.

Ввиду серьезности положения сам настоятель держался тише воды, ниже травы. «Илиодор явным влиянием Епископа крайне сдержан, безмолвствует», — докладывал Нейман. Иеромонах выходил на проповедь редко и, как правило, в присутствии преосвященного (21.X утром и вечером, 22.X).

Через несколько дней о. Илиодор захворал и перестал служить и проповедовать. Посетив Царицын, Рогович вместо прежнего горячего проповедника увидел «полуживого человека, которого труды и борьба уже довели до тяжкой болезни». «Он имеет вид крайне больной, страдает бронхитом, врачи воспрещают ему выходить, тем не менее, он деятельно распоряжается постройкой».

Вину за свою болезнь о. Илиодор возлагал на гонителей: «Бочаров и Татищев своими преследованиями отняли у меня здоровье».

Миссия Макарова и Роговича

Итак, Извольский писал Столыпину о необходимости проверки сведений одновременно духовным ведомством и министерством внутренних дел в видах установления «согласной почвы на события в Царицыне и Саратове». Этот метод совместного расследования и был использован властями. Извольский и Столыпин командировали в Саратов своих заместителей — соответственно сенаторов А. П. Роговича и А. А. Макарова.

Официальная цель командировки в изложении Извольского заключалась в 1) выяснении «несогласий во взглядах и мероприятиях» между архиереем и губернатором и 2) в установлении «характера влияния на местное население проповеднической и вообще пастырской деятельности» о. Илиодора. Иными словами, только расследование.

«Ведомства не верят друг другу, а каждое посылает своего человека», — отмечал Тихомиров, усматривая парадокс в том, что для ревизии не хватило одного сенатора как хранителя законности.

Но менее официальные источники не раз отмечали, что цель поездки сенаторов — примирить духовную и светскую власть.

Рогович был штатный ходатай за о. Илиодора в духовном ведомстве, который заступался за иеромонаха еще в почаевские, если не в ярославские времена и к которому илиодоровцы впоследствии неоднократно обращались за защитой.

Макаров, прослуживший пять лет прокурором Саратовской судебной палаты, ехал в хорошо знакомый ему город. Там скончался его старший сын-пятиклассник и там же был похоронен в Спасо-Преображенском монастыре. Еп. Гермоген оказал тогда большую нравственную поддержку безутешным родителям, за что они ему всегда были благодарны.

Как личность обоих сенаторов, так и сам факт их командировки возродил у духовенства надежду на благоприятный исход. Преосв. Гермоген послал Роговичу приветственную телеграмму, а потом писал ему: «А мы всѣ уповали, что с вашим приездом раскроется „существо дела“». Уповал и о. Илиодор: «Царь к нам шлет двух великих мужей разобрать, отчего мы страдаем и кто нас притесняет в исполнении православной веры. Это Богоматерь дала Царю такую мысль. И вот, когда правда будет на нашей стороне, Она тогда будет судить виновников и горе им — этим богохульникам и клятвопреступникам». Верная себе, полиция записала, что «при последних словах о. Илиодор угрожающе махал иконой».

Сенаторов послали в Саратов, а владыка находился в Царицыне и возвращаться не спешил. Поэтому по соглашению с преосвященным Макаров и Рогович проследовали через ст. Поворино прямо в Царицын, не заезжая в губернский город.

Сенаторы выехали из Петербурга 24.X. В Поворино к ним присоединились гр. Татищев и полк. Семигановский.

Губернатор как раз получил очередной продукт бочаровской паранойи: телеграмму о якобы ожидающей сенаторов на царицынском вокзале патриотической манифестации, подготовленной архиереем. Гр. Татищев, «несколько встревоженный», попросил Роговича отменить эту встречу. Но тот, уже знакомый, очевидно, с приемами Бочарова, не поверил и оказался прав.

«Подходим к Царицыну — станция пустая, небольшая кучка обычных зевак из станционных служащих и случайных пассажиров и на перроне Владыка с двумя протоиереями, ключарем саратовского кафедрального собора и местным благочинным».

Рогович потом шутил, что, отказавшись послать телеграмму, пожалуй, «лишил себя» «славы» предотвращения погрома.

Прибыв в город в ночь на 27.X, сенаторы далее действовали врозь. Утром сначала один, а затем другой посетил подворье.

Возле монастыря дежурил полицейский пристав, в чем Рогович усматривал элементы «почетной встречи», а владыка — назойливую слежку полиции.

Еп. Гермоген и о. Илиодор провели для Роговича экскурсию по обители, продемонстрировав ему стремительный темп строительства, заданный иеромонахом. «Владыка очень заинтересован созиданием Царицынского Свято-Духовского подворья, построением и быстрым расширением которого он действительно всецело обязан распорядительности и энергии о. Илиодора», — отмечал сенатор. Показали и площадь, на которой 10 августа произошло столкновение богомольцев с полицией.

Вместе сенаторы осмотрели, кроме того, участок лишней земли, занятый, согласно донесению губернатора, монастырем при постройке. Воочию убедились, что речь идет о смехотворно малом количестве (16,93 кв. саж.). О. Илиодор попросил позвать и гласных городской думы, — как он потом говорил, «чтобы я мог ткнуть их носом в землю и спросить у них: где же захваченная мной земля». Сенаторы отказались, но Рогович потом все-таки попросил губернатора произвести осмотр участка, получив, однако, отказ.

Дальнейшие планы рисовались так. В 2 часа ночи на 30.X сенаторы, еп. Гермоген и гр. Татищев садятся на поезд и едут в Саратов, где между архиереем и губернатором происходит подобие очной ставки под арбитражем Макарова и Роговича. Этот план был принят обеими враждующими сторонами. «Граф Татищев изъявил полную готовность, сказав мне, что так как Преосвященный взвел на него столько тяжких обвинений, то он будет очень рад возможности слышать от него лично, в чем заключается его вина».

Покамест сенаторы собирали материалы, в чем получили содействие от врагов иеромонаха, которые «мгновенно осадили» Макарова с Роговичем «жалобами, доносами и целой грудой клеветы на о. Илиодора».

Макаров затребовал у судебного следователя 3-го участка Царицынского уезда оба дела, возбужденные здесь по поводу событий 10 августа: 1) об иеромонахе Илиодоре, обвиняемом в оскорблении чинов полиции, и 2) о нанесении толпой в г. Царицыне оскорблений действиями помощнику пристава Эрастову. Оба сенатора внимательно изучили эти материалы.

Рогович, кроме того, провел своеобразную анкету, побеседовав о нем с представителями всех заинтересованных сторон — властей, городского управления, монархических организаций, духовенства и рабочих.

Гр. Татищев и Бочаров в один голос заявили, что о. Илиодор — бунтарь, которого во избежание беспорядков следует удалить из города.

В том же смысле высказался городской голова Кленов, предъявивший даже ходатайство городского управления на эту тему, вместе с копиями документов о злополучном захвате монастырем городской земли.

«На мое замечание, — писал Рогович, — что было недавно время, когда царицынское население было гораздо более волнуемо агитацией революционеров, городской голова с горячностью заявил, что, напротив, в 1905 году население Царицына отличалось полным спокойствием. На мое замечание, что как будто немножко неловко царицынскоому городскому управлению, при полумиллионном бюджете, поднимать дело, в котором заинтересован православный монастырь, из-за 16 кв. саж., голова заявил, что такое постановление Думы вызвано исключительным нерасположением к о. Илиодору и что если его не будет, то городская дума, конечно, не только не будет требовать возвращения 16 кв. саж., но, наверное, охотно отведет дополнительный участок».

Встреча с еще одним противником о. Илиодора, предводителем дворянства полк. Мельниковым, вышла краткой. Рогович спросил, слышал ли предводитель речи иеромонаха лично. Тот ответил, «что даже никогда его не видал».

Беседуя с представителями местного духовенства, Рогович без труда схватил суть их отношения к слишком яркому собрату: «они отдают справедливость его таланту и ревности, но можно догадаться, что их несколько тяготит то исключительное положение, которое молодой монах сумел в столь короткое время создать себе в Царицыне».

В то же время Рогович нашел в Царицыне множество сторонников о. Илиодора, точнее, они сами нашли сенатора, поднеся ему хлеб-соль. Это, конечно, были члены «Православного братского союза». Они подали Роговичу два прошения в защиту своего пастыря.

«Без преувеличения смеем сказать, — говорилось во второй бумаге, — с приездом о. Илиодора Царицын стал похож немного на христианский город. В верующем народе виден подъем религиозного духа. О. Илиодор приучил народ к массовому общественному пению молитв, чего ни в одной Церкви нет».

Другая депутация, которая посетила сенатора, явилась с Урало-Волжского металлургического («Французского») завода. Среди посетителей находился едва ли не единственный интеллигентный прихожанин илиодоровского подворья — бывший пристав Смоленской губернии Н. П. Попов. Вероятно, он-то и написал поданное депутацией прошение, сообщая от лица рабочих, что они погрязали в пороках, пока Господь не послал им еп. Гермогена и о. Илиодора.

Присутствие в составе депутации интеллигентного лица и складный слог прошения бросали на Попова подозрение в фальсификации. Однако Рогович убедился, что автор красноречивой бумаги всего лишь выразил общее убеждение своих спутников.

«К таким прошениям, поданным от лица массы простых полуграмотных людей, является обычно недоверие, что им это написали и как статистов послали подать по начальству. Но когда я долго беседовал с этими людьми, они совершенно не имели вида людей, подученных повторять затверженный урок, который они мало понимают. Среди обеих депутаций были люди, говорившие сознательно, убежденно, горячо и совершенно отдавая себе отчет и в том значении, которое о. Илиодор приобрел в их нравственном складе жизни, и в той травле, которая на него была воздвигнута со стороны царицынской печати. Это мелкие торговцы и молодые и средних лет, семейные, опрятно одетые рабочие с завода „Урал-Волга“. Из них двое рассказывали с волнением, как их самих и многих им подобных проповеди о. Илиодора отрезвили от революционного угара, вернули к семье, к церкви, отдалили от пьянства».

При приеме присутствовал и преосв. Гермоген. Вспоминая впоследствии эту встречу, Попов писал владыке: «Я никогда не забуду Вас, Вашу скорбь о нас, Ваше сочувствие к Отцу Илиодору в то время, как являлась депутация с Французского завода к товарищу обер-прокурора Св. Синода г. Роговичу с прошением, в числе депутации был и я. В душе моей запечатлелся на всю мою жизнь тот момент; я видел в Вас нашего Отца, готового жизнь положить за наше спасение, за Царя, за Русь, за веру православную».

Явились к Роговичу и представители другого лагеря царицынских монархистов — местного отдела «Союза русского народа». Но там депутацию составить было некому, потому что весной о. Илиодор увел из этого «Союза» в «Братский» буквально всех рядовых членов. Пришли только двое лидеров — В. Н. Рысин и В. Ф. Лапшин.

И что же они сказали про своего конкурента? «… что удаление о. Илиодора из Царицына будет большой потерей для русского православного населения»!

Союзники доставили сенатору немало ценных сведений как о положении монархического движения в Царицыне, так и об истории фабрикации илиодоровского дела.

К Макарову союзники послали целую депутацию с хлебом-солью.

Должна была явиться и еще одна депутация — от мусульман. Бочаров решил снова оседлать своего весеннего конька — тему оскорбления о. Илиодором магометанской религии. Еще в сентябре «Царицынский вестник» писал о проекте обращения местных мусульман к председателю Совета министров «с ходатайством о принятии зависящих мер к прекращению возбуждающих население публичных выступлений не в меру усердного миссионера». Когда же стало известно о предстоящем приезде сенаторов, то враги о. Илиодора решили использовать этот козырь.

Ввиду отсутствия в Царицыне Бочарова, вся черная работа выпала на долю некоего «татарина, бойкого фельетониста одной из местных газет». Он «обегал всех магометан и сочинил-таки жалобу, которую и преподнесли сенаторам Роговичу и Макарову, когда они появились в Царицыне».

Полученное таким образом прошение на имя губернатора датировано 19.X:

«Проживающий в г. Царицыне иеромонах Илиодор, в своих проповедях и речах, как раньше, так и теперь допускает выражения, оскорбляющие религиозные верования мусульман и возбуждающие христианское население против местных татар.

Мы, нижеподписавшиеся, возмущенные подобными недопустимыми в нашем общем отечестве выходками, обращаемся к Вашему Сиятельству с покорнейшей просьбой о зависящем от Вас воздействии на упомянутого иеромонаха в видах прекращения его выступлений против преданных Престолу и Отечеству верноподданных мусульман». Следует десяток корявых подписей, резко контрастирующих с интеллигентным слогом прошения.

По словам Рысина и Лапшина, эту бумагу должна была вручить Макарову особая депутация, которую к его приезду «искусственно налаживали».

Однако затея провалилась. Бумага осталась в делопроизводстве канцелярии саратовского губернатора, в то время как прошения илиодоровцев поехали в Петербург вместе с Роговичем.

Тем не менее, Бочаров ухитрился заявить тому же сенатору, будто «среди местных магометан продолжается сильное брожение, вызванное мартовской речью о. Илиодора». Брожение, продолжающееся с марта по октябрь, но решительно ничем себя не проявляющее…

С преосв. Гермогеном Рогович беседовал несколько раз, в том числе дважды в присутствии о. Илиодора. Оба священнослужителя порицали полицию за потворство газетным клеветникам, избиение 10 августа безоружной толпы и застращивание свидетелей по этому делу.

Еп. Гермоген находил, что светское расследование велось неправильно. Главным предметом суждений было оскорбление полицмейстера о. Илиодором, лишь косвенно связанное с самим инцидентом. Собственно вопрос об избиении полицией толпы богомольцев рассматривался следователем вскользь. Опрошены только «полицмейстер, несколько подчиненных ему лиц и два-три свидетеля», им же указанные. Поэтому и итоги благоприятны для Бочарова. Другие же очевидцы, точнее, потерпевшие, — «помятые и изувеченные полицией 10-го августа несчастные страдальцы», — будучи запуганы полицией, сами не давали показаний, а следователем спрошены не были.

Желая установить истину, преосвященный и о. Илиодор предложили Роговичу самому допросить новых свидетелей, но он отказался, ссылаясь на необходимость согласия светской власти, и ограничился представлением их списка прокурору Саратовской судебной палаты.

Владыка пытался противопоставить неправильному, по его мнению, светскому расследованию духовное, произведенное комиссией прот. Максимова, но выяснилось, что для светского суда полученные духовенством данные — все равно что филькина грамота.

Еп. Гермоген также советовался с сенаторами о том, можно ли возбудить против Бочарова судебное преследование со стороны духовной власти или потерпевших богомольцев. Ответ был неутешителен — только через губернатора!

Все эти вопросы обсуждались преосвященным 28.X с Роговичем и 29.X с Макаровым. Разговор, таким образом, шел в юридической плоскости, что понятно, если учитывать, что еп. Гермоген, как и сенаторы, имел юридическое образование.

Подытоживая последние две беседы в письме Роговичу 29.X, владыка предложил следующее решение: «„инцидент 10 августа“, как глубоко печальное происшествие в г. Царицыне, должен быть тщательно и всесторонне обследован по особому и специальному распоряжению г. прокурора судебной палаты». Намереваясь возбудить соответствующее дело, еп. Гермоген просил Макарова помочь направить дело непосредственно к прокурору в обход губернатора. В случае неуспеха угрожал обратиться с ходатайством на Высочайшее имя. И закончил горьким упреком лично Роговичу, для которого «не оказалось законных оснований выслушать человек 10–15 из нескольких тысяч, глубоко обиженных и оскорбленных грубыми и бесчеловечными представителями полицейской власти в г. Царицыне … Все это глубоко прискорбно, — больше, все это дышит чем-то безнадежным. А мы всѣ уповали, что с вашим приездом раскроется „существо дела“, как это и было выражено в моей телеграмме к вам».

Вечером того же дня 29.X состоялась кульминация сенаторского визита. О. Илиодор явился к Макарову, желая дать объяснения по всем возведенным на него обвинениям. Список прегрешений иеромонаха, припасенный сенатором, насчитывал около сорока пунктов, начиная с марта 1908 г. Теперь о. Илиодору предстояло, как на Страшном суде, дать ответ по каждому пункту. Присутствовали Рогович и почему-то царицынские лесопромышленники и пароходчики.

Разговор обернулся форменным допросом.

— Правда ли, батюшка, — начал Макаров, — что вы ссоритесь с властями?

— Правда.

— Нехорошо.

— А почему же нехорошо, если власти относятся несправедливо.

— А правда ли, что вы говорили рабочим, чтобы они не работали в праздники.

— Точно так.

— Нехорошо.

— А почему же нехорошо, если это несправедливо.

По свидетельству Роговича, о. Илиодор вел беседу «в состоянии крайнего раздражения».

Одним из первых пунктов списка стояло обличение богачей. Объясняя свои мотивы, священник привел следующий пример: «нехорошо богатым людям, имеющим громадные дома на Соборной площади, рядом с недостроенным собором, не помочь на его постройку, хотя бы ста рублями».

Стоявший тут же Лапшин узнал себя и стал шептать своему соседу, что речь не о нем, но о. Илиодор услышал и прямо сказал: «Человек этот — Василий, сын Федоров Лапшин».

Сенаторы стали объяснять иеромонаху, почему нападать на богатых нехорошо. О. Илиодор понял, что он и его собеседники говорят на разных языках: сенаторы порицают именно те его поступки, которые он считает долгом пастыря. Перебив назидания Макарова, священник со своей обычной прямотой и резкостью бросил ему в лицо: «я окончил лишь духовное училище, семинарию и академию и не учился там, где учились вы, а потому и говорить с вами мне не о чем».

Как это похоже на упрек юного Сергея Труфанова, обращенный к инспектору семинарии: «Андрей Александрович, вы учите нас быть подхалимами»!

После своей резкой фразы о. Илиодор вышел, проигнорировав протянутую ему сенатором руку (он вообще не выносил, когда с ним, духовным лицом, здоровались за руку), и «уехал на подворье в состоянии, близком к истерическому припадку».

Вернувшись в монастырь, иеромонах поспешил доложить о произошедшем еп. Гермогену и стал убеждать его не ездить с сенаторами в Саратов. Преосвященный, и без того успевший разочароваться в петербургских гостях, согласился и в тот же вечер передал Роговичу, что откладывает свой отъезд.

Адресат все же не терял надежды переубедить преосвященного и, оставшись в Царицыне еще на один день (30.X), стал уговаривать владыку ехать в Саратов. Еп. Гермоген ответил, «что и без того в народе идут толки, что над архиереем производится суд, что он находит несовместимым с достоинством сана подчиниться как бы допросу какой-то следственной комиссии». И напомнил о некоторых недавних поступках гр. Татищева, показывающих его нежелание примириться с духовной властью. Владыка заявил, что просит сенаторов «устроить так, чтобы впредь губернатор и администрация не вмешивались в епархиальные дела и не мешали бы ему осуществлять его пастырский долг».

Тем не менее, преосвященный снабдил Роговича двумя документами — письменным конспектом своих недоразумений с гр. Татищевым и выпиской из следственного дела духовной комиссии. Кроме того, владыка распорядился, чтобы в Саратове сенатору представили все интересующие его материалы. В тот же день Рогович покинул Царицын.

Макаров увез с собой из Царицына оба следственные дела, заведенные на о. Илиодора. Кроме того, в Саратове сенатор получил из окружного суда еще одно дело, по обвинению иеромонаха в преступлении, предусмотренном ст.129 Угол. Улож. и ст.128^1 Улож. о наказ. И изучал вместе с Роговичем эту кипу.

Кроме того, к приезду сенаторов канцелярия губернатора подготовила увесистый том в 230 листов — машинописную копию всех официальных документов, касающихся о. Илиодора, с ноября 1907 г. по 23.X.1908.

Рогович, кроме того, исследовал недавние номера «Братского листка», отыскивая в них крамольные статьи.

Сам же «Братский листок» передавал мнение, якобы высказанное сенаторами, — «что все дело о происшествии на Подворье и вообще о характере проповеди о. Илиодора раздуто до неимоверных размеров».

Макаров оставался в Саратове до 4.XI, Рогович — до 5.XI.

Таким образом, надежды духовенства на петербургских гостей оказались тщетными. Душой сенаторской делегации был Макаров, судивший о деле по губернаторским, т. е. бочаровским, донесениям. Рогович, знавший правду еще до приезда и проверивший свои сведения на месте, не имел ни полномочий, ни смелости воздействовать на своего спутника. Ни тот, ни другой не переменили своего взгляда в ходе командировки и с таким же успехом могли бы оставаться в Петербурге, затребовав туда все материалы.

Эти взгляды со временем стали известны и газетам, которые писали, что «Макаров, дескать, против Илиодора, но вот беда, Рогович за этого „демагога-монаха“ заступается». Сам о. Илиодор утверждал, что Макаров по возвращении в столицу отзывался о нем как о карьеристе.

Рогович по итогам поездки составил 14.XI любопытный доклад, целую брошюру в 30 листов, отпечатанную на ремингтоновской машине. Свой труд сенатор представил не только начальству, но, для согласования, и преосв. Гермогену. Из рук владыки этот экземпляр каким-то путем попал к редактору «Волги» Н. А. Дурново, который под большим секретом снял для себя копию, и, по-видимому, к о. Илиодору, ссылавшемуся на доклад в одной из речей. Резюмирующая часть почти дословно цитируется биографом иеромонаха. Таким образом, этот документ не составлял ведомственной тайны.

В своем докладе Рогович выразил удивительно здравый взгляд на царицынские события как на результат коллективной травли талантливого священника. Автор подчеркивал тенденциозность донесений, рисующих эту фигуру в искаженном свете:

«Не будучи в Царицыне, а судя о деле издали по взволнованным сообщениям местных властей, можно в самом деле думать, что о. Илиодор какой-то неутомимый демагог, за которым стоит грозная толпа фанатического народа, ежечасно готовая громить евреев и магометан. На месте видишь больного, полуживого человека, которого труды и борьба уже довели до тяжкой болезни; народ, посещающий и поддерживающий подворье, страшно запуган расправой 10 августа».

Рогович отмечал любопытный парадокс: против о. Илиодора объединились несовместимые, казалось бы, силы — оппозиционная газета «Царицынская жизнь» и представители власти.

Собрав целую тетрадь наиболее характерных вырезок из «Царицынской жизни» за 1908 г., Рогович доказывал, что газета из номера в номер занималась «последовательной и упорной травлей иеромонаха Илиодора, полной зложелательства и сарказмов».

Но каким образом гр. Татищев и Бочаров присоединились к этой травле? Ставя этот вопрос, Рогович уклоняется от ответа и даже дает обоим лицам самую положительную характеристику. Однако мимоходом отмечает их серьезнейшие ошибки — «непонимание психологии русского православного народа или нежелание с ней считаться», «сухой, деревянный формализм власти», «нежелание считаться с настроениями и верованиями православного народа». Вот почему для губернатора и полицмейстера о. Илиодор и его паства оказались столь же чужими, как и для оппозиционной газеты.

Говоря об о. Илиодоре, Рогович подробно остановился на его деятельности в Царицыне, с нескрываемым восхищением описывая ход и масштабы направляемых священником строительных работ на подворье. Результаты, достигнутые им менее чем за год, сенатор именовал «удивительными».

Далее, анализируя поступки о. Илиодора, вызвавшие нарекания со стороны светских властей, — две мартовские речи с оскорблением магометанства и обличением богачей, а также захват монастырем участка городской земли, — Рогович доказал ничтожность этих обвинений.

Наконец, дойдя до событий 10 августа, автор доклада виртуозно и кропотливо сопоставил данные всех трех расследований — светского, духовного и следствия тюремного инспектора. Рогович пришел к выводу, что значительная доля ответственности за это несчастье лежит на представителе власти.

«…я нахожу, что царицынский полицмейстер Бочаров своим придирчивым, бестактным отношением к о. Илиодору и возведенным в печальную систему безразличием к настроению православного населения значительно содействовал тому обострению, которое нарастало в сознании православных людей, а 10 августа, не дав себе труда успокоить волнение, отнесся к толпе богомольцев, собравшихся около архиерейского подворья, как к мятежному скопищу и без достаточных оснований применил к ним резкие меры административного воздействия».

Однако начальство ограничилось объявлением Бочарову административного замечания за брань, что «производит впечатление плохой шутки или желания просто формально закончить дело». По мнению Роговича, соответственным наказанием было бы если не уголовное преследование на основании 341 ст. Улож. о наказ., то, во всяком случае, перевод из Царицына.

В то же время автор доклада винил и о. Илиодора, который «обратился к народу с требованием деятельной защиты и обличением его гонителей», подав тем самым повод «к возбуждению волнений среди своих слушателей», а в целом «обнаружил недостаточность выдержки и спокойствия, необходимых для занятия самостоятельной должности, и нуждается в ближайшем начальственном руководстве».

Поэтому Рогович предлагал «отозвать его из Царицына под ближайшее руководство епископа Саратовского или дать ему другое назначение по усмотрению Св. Синода».

Итак, с одной стороны нагайки Бочарова, с другой легкомыслие о. Илиодора, но при этом Рогович делил ответственность пополам, признавая «полицмейстера» всего лишь «не менее виноватым, чем о. Илиодор»!

Поражает стремление Роговича лавировать между фактами, уклоняясь от четких оценок. Почему прямо не сказать, что Бочаров клеветал на о. Илиодора перед властями и чинил ему препятствия на каждом шагу, а затем воспользовался случаем, чтобы выместить свою злобу на простых богомольцах, за что подпадает под уголовную ответственность? Кроме того, зачем обвинять о. Илиодора в том, что он-де не сумел предугадать, как его слово отзовется, и лишний раз упрекать его за бурный темперамент, будто бы несовместимый с занятием самостоятельной должности?

По-видимому, Рогович стремился уравновесить вину обоих лиц, чтобы подвести читателей к необходимости равного наказания для иеромонаха и полицмейстера. К той самой позиции, которую еще до сенаторской поездки отстаивал Извольский в письме Столыпину.

Вывод

Так закончилась борьба светской и духовной власти Саратовской губернии, борьба, дошедшая до взаимных подозрений в провокации. Рогович справедливо отмечал, что «полиция наблюдает за преосвященным, как за какой-то враждебной стороной», а еп. Гермоген и о. Илиодор «склонны видеть в полиции как бы корень всякого зла».

Если опасения священнослужителей по отношению к такой «полицейской свинье», как Бочаров, понятны, то его параноический бред, исправно докладывавшийся губернатором наверх, выглядит анекдотично и даже кощунственно. Крестный ход и прибытие чудотворной иконы рассматриваются властями как бунт. Причем властями не светского государства, а государства, официально декларирующего себя православным и признающего православную церковь господствующей. Как же это могло случиться?

Если кто в ходе событий и доказал свою неспособность для «занятия самостоятельной должности», то это «молодой человек, исправляющий обязанности губернатора». Первой его ошибкой было чрезмерное доверие Бочарову. Гр. Татищев смотрел на дело только глазами полицмейстера, хотя должен был насторожиться, когда Нейман и даже отчасти Боярский прислали об о. Илиодоре куда менее скандальные донесения.

Еп. Гермоген с горечью говорил, что «губернатор считает действия полиции непогрешимыми», а следовало бы ему перевести Бочарова из Царицына, чтобы восстановить отношения с духовной властью.

Понятно, что после личного столкновения с о. Илиодором весной 1908 г. гр. Татищев видел в нем сумасшедшего скандалиста. Но что его антагонистом выступает от лица властей куда более безумный человек — об этом губернатор не задумывался.

Кроме того, конфликт показал неумение гр. Татищева справиться с проблемами на месте. Большой ошибкой губернатора была его привычка по малейшему поводу первым делом жаловаться Столыпину. Может быть, и в других губерниях случались подобные недоразумения, но там люди умели найти общий язык, не беспокоя петербургское начальство?

В 1911 г., когда о. Илиодора перевели в Тульскую епархию, местный губернатор Д. Б. Кобеко первым делом подошел к нему под благословение, демонстрируя не столько личное благочестие, сколько свою готовность к диалогу. Характерно, что гр. Татищев всегда избегал даже этого простого жеста.

Конфликт губернатора и архиерея был усугублен вмешательством Столыпина. Он, к сожалению, был не слишком благочестив. Как в капле воды, его отношение к православной вере выразилось в речи, произнесенной им с кафедры Государственной думы 22.V.1909: «Вы все, гг., и верующие, и неверующие, бывали в нашей захолустной деревне, бывали в деревенской церкви. Вы видели, как истово молится наш русский народ, вы не могли не осязать атмосферы накопившегося молитвенного чувства, вы не могли не сознавать, что раздающиеся в церкви слова для этого молящегося люда — слова божественные». Характер этого описания выдает оратора с головой.

Остается сожалеть, что такие люди, как Столыпин и гр. Татищев, которых нельзя не уважать за их ум, энергию и благородство, в силу ложного представления о порядке оказались гонителями такого святителя, как преосв. Гермоген.

Острота саратовско-царицынских событий заключалась еще и в претензии местной духовной власти на независимость, если не на первенство. Яркий еп. Гермоген слишком доминировал над неопытным гр. Татищевым, что резко контрастировало с положением дел по всей Российской империи.

С петровских времен светская власть безусловно доминировала над духовной. Именно поэтому Извольский и Рогович, зная о невиновности еп. Гермогена и о. Илиодора, не осмеливались их защищать. Именно поэтому конфликт был разрешен исключительно светскими лицами ранее своего официального разрешения Св. Синодом, который потом заслушивал доклад Роговича и выносил решение лишь для виду. Только Высочайшая воля чуть-чуть скомпенсировала перевес светской власти над духовной.

Привыкшие рассматривать духовенство как декорацию официальных мероприятий, власти были обескуражены, когда саратовский архиерей дерзнул обличать их, не смущаясь ни законом, ни этикетом. Со светской точки зрения поведение еп. Гермогена казалось бунтарством. Сам же он полагал, что обличение правителей вплоть до монарха — это пастырский долг, в старину неукоснительно выполнявшийся.

Потому и свой конфликт с гр. Татищевым владыка объяснял чисто принципиальными причинами — противоречием между «старым порядком» и «новым режимом» и «общей невыясненностью некоторых сторон во взаимоотношениях властей церковной и гражданской в нынешнее лукавое и смутное еще время».

Отъезд еп. Гермогена 5.XI

Лишь после отъезда Макарова из Саратова преосвященный отправился в губернский центр (в ночь с 4 на 5.XI), по-видимому, не желая встречаться с сенаторами вновь. О. Илиодора с собой не забрал. Тот был так болен, что даже не смог явиться на вокзал провожать владыку вместе с прочим духовенством.

Вернулся еп. Гермоген утром 6.XI, а днем прилетела отчаянная мольба от о. Илиодора: «Стервятники возмутительно подличают, защитите».

С отъездом властей в Царицыне наступило затишье. Даже полиция как будто оставила монастырь в покое. Пристав больше не смущал народ, записывая за о. Илиодором каждое слово. Богомольцев больше не забирали после богослужения в участок подписывать протокол. Но напрасно священник радовался отмене слежки. Просто гр. Татищев, посетив Царицын вместе с сенаторами, поручил Бочарову заменить открытое наблюдение негласным, агентурным.

Распространение «Почаевских известий» и «Видения монаха»

Тем временем подоспела помощь из Почаевской лавры, где неутомимый архимандрит Виталий по-прежнему печатал «Почаевские известия». Весь номер от 16.X он отвел под материалы о своем старом друге — доклад о. Илиодора еп. Гермогену и телеграмму 8 тыс. царицынцев на имя Императрицы Александры Федоровны. И прислал в Царицын часть тиража. В воскресенье 16.XI после Литургии о. Илиодор объявил пастве, что в дверях храма продаются книжечки и листочки о «кощунстве» 10 августа, и призвал покупать их. Если верить Бочарову, иеромонах прибавил: «Читайте, а кто не может читать — слушайте о том, как кощунники, стервятники, безбожники, богохульники, лжецы насмехаются над православной верой, ездят и лгут начальству». Этот якобы сделанный намек на губернатора, находившегося в Петербурге, остается на совести полицмейстера.

Кроме «Почаевских известий», илиодоровцы распространяли также брошюру «Видение монаха», представлявшую собой известную программную статью о. Илиодора зимы 1906–1907 гг. и отпечатанную, по-видимому, еще в те времена. Арсенал братчиков довершали текст всеподданнейшего адреса «Астраханской народной монархической партии» 29.X и фотографические снимки с иеромонаха. Все это по возможности распространялось в народе: снимки — только в храме подворья, остальное — и по городу, а важнейшие материалы, то есть «Известия» и брошюра, достигли уезда.

По уезду илиодоровцы шли проторенной дорожкой — на Французский завод и в Отрадинскую волость. За вечерней 16.XI на паперти заводской церкви рабочий Павел Мурыгин продавал брошюру и газеты по 10 коп., а 23.XI в Верхней Елшанке некая монахиня, привезенная сюда о. Илиодором, торговала у храма теми же материалами по 5 коп., очевидно, со скидкой для сельских жителей.

Распространение илиодоровцами брошюр и газет вызвало тревогу среди властей. После первого же доклада Бочарова канцелярия губернатора экстренно запросила у полицмейстера наделавший столько шуму номер «Почаевских известий». Одновременно уездный исправник доложил губернатору, что агитация илиодоровцев «может вызвать сурьезное столкновение полиции с почитателями Иеромонаха Илиодора, настроенными фанатически, при самом простом вмешательстве». Мысль о столкновении, очевидно, имеет корни в паранойе Бочарова.

Именины (19.XI)

За этими хлопотами приблизился первый день тезоименитства о. Илиодора, встреченный им в Царицыне (19.XI). Готовясь к празднику, прихожане подворья допустили распространенную ошибку — решили подарить своему батюшке золотой наперсный крест, на который собрали 300 руб. От недоразумения спасло сочувствующее духовенство, а именно, кажется, священник Сергиевской церкви о. Иоанн Тихонравов. Он вместе с группой богомольцев (Д. Шаров, А. Казанцев, Г. Чернов и др.) обратился к преосв. Гермогену с ходатайством о разрешении поднести о. Илиодору этот подарок. Владыка изъявил согласие, наложив (17.XI) следующую резолюцию:

«Благословляю и разрешаю почтить усерднейшего и глубоко самоотверженного священнослужителя и миссионера-проповедника иеромонаха о. Илиодора поднесением ему золотого креста, каковой благословляю иеромонаху о. Илиодору возлагать на себя в храме за богослужением, по получении же Синодального креста иеромонах Илиодор может возлагать дарованный ему богомольцами крест и во всякое другое время».

Действительно, 25.II.1909 преосвященный внес о. Илиодора в наградной список к 6.V.1909.

В канун своих именин 18.XI о. Илиодор совершил всенощное богослужение в сослужении двух иеромонахов и священника из Елшанки. После кафизм последний произнес речь, отметив, что именинник, как и его небесный покровитель, терпит притеснения, но благодаря заступничеству еп. Гермогена и Государя козни врагов не достигают целей. В заключение проповедник призвал молиться, чтобы неприятель не восторжествовал. Что до самого о. Илиодора, то он ограничился проповедью религиозно-нравственного содержания.

День именин обернулся большим торжеством. Перед Литургией собралась всего сотня прихожан, но во время службы их число увеличилось до пятисот и многим пришлось стоять во дворе. О. Илиодор прошествовал из своих покоев в храм «со славой»: впереди шли два иеродиакона и два мальчика со свечами. Пение тропаря мученику Илиодору было подхвачено богомольцами.

Поздравления начались между Литургией и молебном. Священник Вознесенской церкви о. Виктор приветствовал своего собрата хвалебной речью, затянувшейся на полчаса. По свидетельству помощника пристава Эрастова, она «немножко была приторна и стесняла виновника торжества». Затем богомольцы прочитали поздравительный адрес и вручили о. Илиодору свой подарок, тут же огласив архиерейскую резолюцию с благословением на ношение золотого креста.

Пораженный не столько наградой, сколько необыкновенным путем ее получения, о. Илиодор даже потерял свое красноречие. Взяв крест в руки, признался: «Обычно при таких случаях чествуемые говорят большие ответные речи, но что я могу сказать. Почти ничего. Скажу только, что, принимая от вас сей крест, не могу умолчать, что таковой дается священнослужителям обыкновенно Св. Синодом за их заслуги по духовному ведомству, но дар от вас для меня выше казенной награды».

Упомянув, что награды порой даются за соответствующую мзду, о. Илиодор отметил: «Вот почему я и ценю вашу награду выше той казенной, ибо уверен, что вы преподносите ее от искренного сердца и любви ко мне». Толпа ответила сочувственными возгласами.

Подняв крест над головой, проповедник продолжил, что трудно воспринимать подарок не потому, что он сделан из высшего чистого металла, а потому, что на нем изображение распятого Спасителя. «Взирая на Него, я не боюсь тех гонений и испытаний, которые воздвигаются моими врагами, и твердо уповаю, что Он, Милосердый, подкрепит меня на тернистом пути моего служения».

После молебна о. Илиодор произнес красивую проповедь о своем небесном покровителе. В этом шедевре гомилетики полиция смогла отыскать только пару фраз, которые можно было поставить проповеднику в укор, — когда речь зашла о предающихся страстям начальниках и интеллигентах. Но о. Илиодор не пожелал в этот день много говорить о своих врагах.

«Пусть они делают, что им угодно, пусть знаются с ворами, мошенниками, грабителями, но нас оставят в спокое [так в тексте], а мы, братие и сестры, от мала до велика, займемся более всего жизнью и подвигами угодников Божиих. Помня слова Апостола Павла: подражайте вере их. Гоними — терпите. Искушаеми — блюдите себя и вся сия приложатся вам, егда предстаните на суд Христов. Молю вас, братие и сестры, не угашайте духа в себе, не страшитесь козней врагов ваших, могущих только убить тело ваше, ибо вера в Христа, по примеру мученика Илиодора, укрепит вас и рассеются козни их, яко прах, и разлетятся, яко пепел. Да будет благословение Господне на вас, о себе же не мышлю многое, но при виде вас, сочувствующих мне православных братий и сестер, воспряну духом, смело и твердо пойду вперед на защиту Самодержавия и православной веры от посягающих на оныя, скажу открыто правду и истину пред всеми и не убоюся их. Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и помилуй нас!».

Поток поздравлений не иссякал на протяжении всего дня. Выйдя из храма, о. Илиодор был встречен рабочими, трудившимися при строительстве подворья. Они поднесли имениннику торт с надписью: «о. Илиодору в день Ангела от рабочих». Перед кельей священника ждала группа девочек-подростков, вручивших ему чайный стакан с позолоченным серебряным подстаканником, золотую ложку, большую просфору и поздравительный адрес. Вечером явились депутации с Французского завода и от женской общины. Лишь к ночи толпа богомольцев ушла с подворья, распевая тропарь и величание мученику Илиодору.

Почитатели сочинили к празднику даже стихотворение, начинавшееся словами «Верный Господа служитель». Эти вирши настолько бездарны, что нет никакой возможности их привести в печати. Однако в них были знаменательные слова:

Поздравляем дорого[го?],

Досточтимого отца;

И все просим, молим Бога

С тобой жить нам до конца.

Поклонницы о. Илиодора заучили наизусть эту трогательную похвалу своему пастырю и, по словам полицмейстера, читали ее «при всяком его появлении».

Согласно «Царицынской жизни», кроме креста был поднесен и другой дорогой подарок — енотовая шуба.

В тот долгий и счастливый день своих первых царицынских именин о. Илиодор воочию убедился в искренней любви своих прихожан и помощников. Возможно, тогда-то он, ранее спокойно относившийся к возможному переводу, понял, что не в силах уехать из Царицына и хочет остаться здесь «до самой смерти».

Позже Св. Синод отклонил представление еп. Гермогена о награждении о. Илиодора. Тем не менее, руководствуясь архипастырским благословением, иеромонах всюду стал появляться с этим крестом.

Власти наблюдают

Таким образом, замкнувшиеся было уста о. Илиодора вновь открылись, и уже 20.XI Бочаров донес Боярскому, что священник «возобновил деятельность прежнего характера». В тот же день это сенсационное известие полетело в Петербург. Подробный же отчет Боярский отправил министру лишь по получении всех протоколов и рапортов, 2.XII. Разумеется, для доклада были выбраны самые скандальные эпизоды: неподобающее сану иеромонаха чествование, слова о наградах, даваемых за мзду, и т. д. Вероучительная и воспитательная часть проповеди о. Илиодора была выпущена. К отчету прилагалось «Видение монаха».

Рассчитывая на решение вопроса духовной властью, Столыпин долго не давал хода письму Боярского. Однако отчет об именинах бедного иеромонаха все же не миновал обер-прокурора, явившись к последнему с другой стороны — от министра юстиции, причем не в сокращенном виде, а в первобытной редакции помощника пристава Эрастова, со всеми подробностями от великих до смешных.

Изучив этот несуразный документ, Рогович сразу понял, что налицо очередная попытка раздуть пустяшный вопрос. «Продолжение прежнего: о. Илиодор зря болтает, смешивая дело с пустяком, а Полиция, которой видимо нечего делать в Царицыне, — шпионствует», — написал товарищ обер-прокурора на представлении своего начальника. На последней же странице протокола, где говорилось о поднесении торта и ложки, Рогович неразборчиво отметил: «как не стыдно заниматься таким глупым и [нрзб]!». А к сообщению, что после именин богомольцы мирно разошлись, сделал сноску: «слава Богу, что на этот раз полиция не рассеяла их нагайками!». Тем не менее, протокол поступил на рассмотрение Св. Синода.

Решение Синода

Гр. Татищев тем временем находился в Петербурге. Официально — для участия в заседаниях Совета по делам местного хозяйства. Однако ходили слухи, что губернатор приехал из-за дела еп. Гермогена, чтобы добиться перевода преосвященного из Саратова.

Говорили, что в Синод вызван и еп. Гермоген, но эти сведения опроверг он сам на первой странице «Братского листка»: «ни от кого и никакого вызова в Св. Синод я не получал вовсе, в Петербург не выезжаю и вполне уверен, что никакой надобности в этом путешествии для меня не встретится».

Столыпин продолжал настаивать на переводе еп. Гермогена из Саратова и вел об этом переговоры с высшим духовенством, зашедшие, по слухам, так далеко, что обсуждалось уже новое место служения владыки — сначала Орловская епархия, затем Сибирь.

С другой стороны, лидеры «Православного братского союза» ходатайствовали перед Синодом за своего архиерея и за о. Илиодора. По газетным сведениям, о. Карманов ездил с этой целью в Петербург, где посетил Роговича. Ознакомившись с доставленными гостем материалами, товарищ обер-прокурора будто бы воскликнул: «Ну, теперь ваше дело выиграно» и протелеграфировал Извольскому, который на другой день поехал в Царское Село. Рассказ этот выглядит не слишком правдоподобным, поскольку у Роговича и без того имелся исчерпывающий материал.

Во второй декаде ноября поползли слухи о заступничестве «высших сфер» за преосв. Гермогена, следствием чего станет увольнение только о. Илиодора. Действительно, Государь распорядился оставить еп. Гермогена в Саратове.

Окончательная формула была выработана «на совместном соглашении Столыпина и Извольского у Государя», т. е., по-видимому, 21.XI. В полном согласии с выводами Роговича договорились перевести из Царицына и полицмейстера, и иеромонаха, оставив в Саратове губернатора и архиерея.

Характеризуя это решение как «довольно приятную мелочь», Л. А. Тихомиров писал:

«Значит, скандала избежали. Но „мелкотой“ обе власти жертвуют, о. Илиодор и полицмейстер Бочаров изгоняются: грех пополам. И то спасибо. Мелкому народу не привыкать стать к съедению под всеми соусами…

Впрочем, кажется, Бочаров действительно полицейская свинья, а о. Илиодор — злополучный фанатик, запоздалый Савонарола и, конечно, с „юридической“ точки зрения, наверное во многом „виновен“».

Решив дело между собой, светские чиновники оставили на усмотрение Синода лишь частный вопрос о новом месте служения о. Илиодора. Но все преосвященные «боялись брать» его к себе «как человека беспокойного». Наконец по настоянию гр. С. С. Игнатьевой и М. М. Булгак преосвященный Минский Михаил согласился принять бедного священника в свою епархию.

Решение Синода последовало 27.XI. О. Илиодор переводился в Минскую епархию в распоряжение епископа, «для причисления к братии архиерейского дома или для помещения в один из монастырей, по ближайшему усмотрению преосвященного». Частным порядком еп. Михаилу преподали «некоторые указания, с целью предупредить возможность конфликта, подобного саратовскому, относительно проповеднической

деятельности иеромонаха Илиодора». Заранее порекомендовали заткнуть ему рот.

Новые нападки на еп. Гермогена

Тем временем враги еп. Гермогена продолжали действовать против него.

Когда 29.XI «Братский листок» напечатал статью «Финал гонений на епископа Гермогена», отнеся эти гонения на счет «либеральствующих администраторов», рассчитывавших-де на поддержку тайных кадетов в правительстве и на левую печать, Боярский в тот же день переслал этот номер министру.

Если вопрос с о. Илиодором был как будто закрыт, то оставались другие яркие священнослужители Саратовской епархии, удар по которым рикошетил бы по еп. Гермогену. Еще в октябре в канцелярских документах мелькала фамилия о. Кречетовича, который обличал саратовскую администрацию перед московским съездом монархических партий, а на пастырской беседе 22.X подверг критике правительственную аграрную реформу. Теперь же мишенью властей стал саратовский священник, председатель совета «Братского союза» о. Карманов.

На собрании союза 30.XI о. Карманов будто бы сказал, «что важный сановник г. Саратова шляется по Петербургу и низко клеветничает». Откровенный намек на застрявшего в столице гр. Татищева был немедленно отмечен Боярским, который известил сначала министра и своего непосредственного начальника, а затем и прокурора Саратовской судебной палаты. Вновь сработала обычная цепочка «губернатор — министр внутренних дел — обер-прокурор — архиерей», и еп. Гермогену пришлось со слов самого о. Карманова оправдываться, что подразумевался вовсе не гр. Татищев. Тем не менее, слежка саратовского полицмейстера за о. Кармановым и собраниями «Братского союза» продолжалась.

Гр. Уваров, извещенный о результатах сенаторской командировки сразу по приезде Макарова и Роговича в Петербург, вернулся к своей затее парламентского запроса. Добросовестно выдержав поставленный Столыпиным месячный срок, граф направился в Саратов за дополнительными материалами, хотя Макаров предупреждал: «У нас имеются все документы». И срок, и предупреждение как будто намекали слишком энергичному депутату на неуместность его вмешательства. Но он настаивал на своем: «Нельзя же ждать вечно».

Заявление было внесено в Государственную думу 19.XI и подписано в основном членами оппозиции. Кроме самого гр. Уварова, запрос подписали всего два или три октябриста.

В этом тексте указывалось, что преосв. Гермоген и подчиненное ему духовенство «открыто выходят из рамок закономерной деятельности», владыка вмешивается в дела общественные и гражданского управления, публично критикует действия правительственных агентов и общественных учреждений и деятелей и т. д. Были названы четыре примера: анафема союзникам, инцидент с прот. Кречетовичем, проповедь в день тезоименитства Наследника и, наконец, телеграмма от 5.X, опубликованная, вопреки закону, в «Братском листке».

Плод творчества гр. Уварова спорен уже с формальной стороны. Cт. 33 Учреждения Г. Думы предоставляет ей право запрашивать министров, подчиненных Сенату, о действиях их и подведомственных им лиц. Но духовенство подчинено Синоду — независимому от Сената учреждению.

Далее, три из четырех описанных гр. Уваровым случаев трудно подвести под нарушение какого-либо закона. Из текста знаменитой проповеди автор запроса предусмотрительно вычеркнул слова о шапке Мономаха и дурацком колпаке. Отлучение от Таинств не воспрещается никакими законами. «Саратовский вестник» иронически советовал гр. Уварову внести «законопроект об анафемствовании, предоставляющий епископам право проклинать только особ не выше известного чина». Наконец, именование членов саратовской думы «отроками» даже клеветой не назовешь. Остается телеграмма на Высочайшее имя, опубликованная в «Братском листке», действительно, в нарушение ст. 73 Устава о цензуре и печати. Но Устав этот касается светской цензуры, а епархиальная газета подчинена цензуре церковной.

Отдавал ли себе отчет гр. Уваров в юридической несуразности запроса? Возможно, депутат использовал парламентский механизм для придания делу широкой огласки, чтобы побудить правительство к более решительным действиям. Это предположение отчасти подтверждается словами графа, сказанными чуть позже: «Я продолжаю смотреть оптимистически на это, и уверен, что, в конце концов, епископ Гермоген в Саратове не останется».

Напротив, другой саратовский депутат, Гримм, опираясь на успокоительные заверения губернатора, рассчитывал, что местная администрация сама справится со своим преосвященным противником. «Граф Уваров хочет себя пристегнуть к делу, которое, безусловно, без него будет сделано, гр. Уваров хочет сыграть роль мухи в басне Крылова и затем кричать: „мы пахали“».

Заявление было внесено 19.XI. В тот же день октябристы собрались на экстренное заседание и почти единогласно высказались против запроса, который, по словам одного из лидеров фракции, может позволить некоторым депутатам «волочить епископскую митру по грязи». Гр. Уварову было предложено взять запрос обратно, но он предпочел тут же заявить о выходе из фракции.

Отказ руководящей фракции Государственной думы поддержать запрос был практически равносилен его уничтожению, что впоследствии и произошло: дело отложили в долгий ящик. «…происками хитрых политиканов мой запрос был похоронен», — сетовал гр. Уваров.

В Саратовской епархии были очень рады такому исходу. «Братский листок» торжественно перепечатал на первой полосе жирным шрифтом сообщение о постановлении октябристов.

Перевод Бочарова

В соответствии с договором между Столыпиным и Извольским Бочаров получил новое назначение — в Севастополь на такую же должность. Об этом стало известно в начале декабря. Еще месяц полицмейстер оставался в Царицыне, вероятно, для ликвидации своих дел.

Об отъезде Бочарова едва ли кто сокрушался. Правда, местный отдел «Союза русского народа» избрал полицмейстера своим пожизненным почетным членом, а городская дума единогласно выразила ему благодарность. Но 2.I.1909 на вокзал провожать Бочарова явились только должностные лица — городской голова, члены городской управы и полицейские чиновники во главе с Нейманом, который временно и вступил в исполнение должности полицмейстера.

Гр. Татищев пытается уйти

Чуть было не покинул свой пост и гр. Татищев. Уговор Столыпина и Извольского об оставлении на местах и архиерея, и губернатора не мог не казаться последнему поражением. После всех усилий, приложенных к тому, чтобы свалить еп. Гермогена, преосвященный все же остается в Саратове.

Правда, Столыпин попытался смягчить этот удар разными бюрократическими компенсациями. Гр. Татищев получил утверждение в должности, придворное звание и чин статского советника. Отныне он числился полноценным губернатором без приставки «исправляющий должность». Но чины чинами, а впереди позорное возвращение в свою губернию, прекрасно осведомленную о провале, и необходимость возобновить отношения с человеком, который прилюдно с амвона сделал выговор своему бедному оппоненту.

Известно, что той зимой гр. Татищев пытался подать в отставку. Конкретную дату договора определить трудно, но с психологической точки зрения отказ от должности скорее можно отнести к этим первым дням после поражения, чем к позднейшему периоду временного перемирия между духовной и светской властями.

В тот раз Столыпин все-таки уговорил своего подчиненного остаться, но «лишь под условием перевода Илиодора».

Поездка о. Илиодора в Саратов (3–21.XII)

Между тем смиренный иеромонах совсем не хотел переводиться в Минск.

Узнав о своем переводе 3.XII, о. Илиодор той же ночью сел на поезд до Саратова, наказав своим сподвижникам собрать не менее 100 руб. для отправки телеграфного ходатайства на Высочайшее имя. Прибыл в Саратов священник, очевидно, 5.XII. Остановился, по обыкновению, в архиерейском доме и застрял здесь надолго. Во-первых, предстоял день тезоименитства преосв. Гермогена (10.XII), а во-вторых, отступивший было недуг вернулся.

На следующий день — память свт. Николая Чудотворца и царские именины, — поздравляя паству по телеграфу, о. Илиодор призвал молиться о ниспослании терпения и прибавил: «Отъезд мой повлиял на здоровье мое, но в душе своей сохраняю память о всех вас».

Вследствие болезни он жил в Саратове анахоретом, никого не принимая и не выходя из покоев.

Получил ли он от преосв. Гермогена ту помощь, на которую рассчитывал? Известно лишь то, о чем о. Илиодор сообщил в следующей телеграмме: «Владыка меня утешает».

Однако он, кажется, имел основания надеяться на благополучный исход, поскольку в том же послании сообщил: «О моем отъезде не беспокойтесь: никакого перевода мне не будет». Соответствующие слухи ходили и по городу.

На царицынском монастырском подворье тем временем собирали деньги на телеграммы с просьбой оставить о. Илиодора. Одна из них была послана Государю ко дню его тезоименитства от лица «детей-подростков истинно-православных русских людей г. Царицына».

19. XII и сам о. Илиодор обратился к Государю со «всеподданнейшей жалобой» на своих гонителей, к числу которых отнес как Бочарова с гр. Татищевым, так и Столыпина. Автор телеграммы подчеркивал: он просит не за себя, а за весь православный народ, «богоносного святого страдальца», притесняемого властями. Эта риторика позволила о. Илиодору перейти к своей излюбленной теме грядущего народного самосуда: «Успокойте, Государь, смущенную совесть народную; скажу прямо, в Ваших Державных руках находится замедление хода и даже совершенное уничтожение надвигающейся грозной тучи повсеместного восстания народа, выведенного из терпения преступным повелением неправедных домоправителей». С отчаяния он сделал именно то, в чем его упорно подозревала администрация, — пригрозил поднять бунт! Телеграмма завершалась прозрачным намеком на своевременность вмешательства царской власти: «Вашего неограниченно Самодержавного Царского Величества верноподданный иеромонах Илиодор».

Отослав это скандальное сочинение, о. Илиодор выехал в Царицын, куда вернулся утром 21.XII.

На вокзале о. Илиодора встретили соскучившиеся по нему прихожане, которые бросали ему под ноги елки вместо пальмовых ветвей. Но для него возвращение оказалось безрадостным из-за болезни и предстоящей разлуки. В довершение всего пришло известие, что накануне скончался чтимый о. Илиодором протоиерей Иоанн Кронштадтский.

После вечерни в монастыре отслужили панихиду по усопшему, а затем иеромонах предложил послать на похороны депутацию, которую намеревался возглавить лично. Эта идея владела умами богомольцев подворья в последующие недели. Собирались деньги на дорогу.

Болезнь

Но этот несчастный больной человек не мог уже никуда поехать — ни в Кронштадт, ни в Минск, ни даже в царицынскую народную аудиторию, где теперь выступали его собратья или приверженцы. Он теперь почти не выходил из монастыря. Даже на праздник Крещения Господня не пошел с крестным ходом на Волгу.

«…через месяц-полтора он умрет», — таков был неутешительный прогноз преосв. Гермогена. Как оказалось, прогноз чересчур мрачный. О. Илиодор продолжал потихоньку совершать богослужения, проповедовать на религиозно-нравственные темы и руководить своей стройкой.

Уверенность в оставлении

«Поклонники о. Илиодора были убиты торжеством нагайки и с грустью говорили ему:

— Что вы, батюшка, мучаете себя, не спите по ночам и, во что бы то ни стало, стараетесь отстроить монастырь: все равно вам не жить здесь.

— Нет, братие мои возлюбленные, я останусь здесь. Если бы меня прогнали отсюда, это означало бы смерть верховной правды; но она жива, — я в это верю».

На практике это означало, что за иеромонаха ходатайствуют его столичные друзья-монархисты («Пуришкевич и Ко»). Осведомленная «Речь» потом упоминала «Пуришкевича и Маркова, грудью своей отстоявших Илиодора».

Он рассчитывал, конечно, и на эффект от своей всеподданнейшей телеграммы, но адресат ограничился передачей ее обер-прокурору.

Указ Синода о переводе о. Илиодора в Минск был отправлен только 9.XII, а дошел до Саратова еще позже. Промедление позволило отсрочить отъезд. Второй уважительной причиной стало болезненное состояние иеромонаха.

Получив указ, преосвященный предписал о. Илиодору сдать дела и ехать в Саратов, а оттуда на новое место службы. Однако священник прислал вместо себя двух человек, подтвердивших тяжесть его болезни.

Гр. Татищев предполагал, что в глубине души преосв. Гермоген не желает расставаться со своим протеже: «Думаю, однако, что Преосвященный считает вопрос об отозвании иеромонаха Илиодора не совсем решенным и надеется, что о. Илиодору как больному будет дозволено временно остаться в Саратовской губернии, а затем, когда минует острота конфликта, забудется и вопрос об отозвании».

Имелась у о. Илиодора и третья причина оттягивать отъезд: Бочаров еще оставался в Царицыне, поэтому уехать раньше неприятеля казалось демонстрацией своего поражения.

Надежды о. Илиодора не составили секрета для властей. 15.XII Боярский доложил в Петербург о телеграмме иеромонаха своим приверженцам от 10.XII, где он писал, что «никакого перевода» не будет.

Очевидно, именно этот рапорт заставил министерство внутренних дел 20.XII дать, наконец, ход новым бумагам, накопившимся против о. Илиодора, — представлениям саратовского губернатора о праздновании именин иеромонаха и других его недавних деяниях. Соответствующие документы были пересланы Извольскому.

Примирение губернатора и епископа (25.XII)

Вернувшийся в Саратов около 22.XII гр. Татищев находил, что ввиду «Высочайше оказанных ему милостей» он же должен сделать первый шаг к примирению с преосв. Гермогеном. Поводом стал праздник Рождества. Губернатор явился к преосвященному для поздравлений. В свою очередь, еп. Гермоген нанес бывшему противнику ответный визит, затянувшийся на три часа.

Говорили о конфликте Бочарова и о. Илиодора и вообще о соотношении властей. «Недоразумения между светской и духовной властью, — докладывал гр. Татищев министру, — Епископ объясняет разностью взглядов его, сторонника старого порядка, с новым режимом. Под старым порядком Преосвященный разумеет те времена, когда представители высшей духовной власти не только обличали правителей, но и указывали на неправильности в управлении Царям».

Затем разговор перешел к общегосударственным вопросам. Преосвященный говорил о тех правительственных мероприятиях, которые считал ошибочными, — аграрной реформе 9 ноября и передаче церковных вопросов на рассмотрение Государственной думы с ее разношерстной церковной комиссией. Последнее, по мнению владыки, было шагом к отделению церкви от государства.

Докладывая Столыпину о разговоре, гр. Татищев высказал предположение, что владыка говорит «с чужого голоса», а именно под влиянием «Петербурга и иеромонаха Илиодора».

С другой стороны, очевидное желание преосв. Гермогена восстановить отношения с губернскими властями гр. Татищев тоже объяснял внешним «воздействием» Ведомства православного исповедания, намекая, что таковое воздействие и впредь помогло бы сохранить корректные отношения. Не умея выстроить их самостоятельно, губернатор только и мог, что просить вмешательства петербургской указки.

Идиллическую картину примирения духовной и светской власти Саратов наблюдал и месяцем позже, 24.I.1909, когда гр. Татищев посетил «монашескую трапезу» в главном архиерейском зале. Бывшие враги поочередно предложили тост за здравие друг друга. В своей речи владыка поблагодарил губернатора «за высоко сочувственное отношение к переживаемому саратовской православной паствой торжеству и за личную искреннюю дружбу и благожелательное сердечное отношение ко мне: с своей стороны, я всегда питал к Сергею Сергеевичу самые простые и искренне задушевные дружеские чувства». Коснувшись недавних событий, преосвященный подчеркнул, что этот конфликт произошел на принципиальной, а не на личной почве.

Распространение брошюры «Плач на погибель дорогого отечества»

Возобновившаяся дружба духовной и светской власти уже в декабре прошла проверку на прочность. Дело в том, что о. Илиодор привез из Саратова тираж второй своей брошюры — 16-страничной книжечки, воспроизводившей еще одну программную статью зимы 1906–1907 гг. — «Плач на погибель дорогого отечества». По сходству шрифта Нейман предполагал, что эта книжечка была напечатана в Саратове, в той же типографии, что и «Братский листок». Брошюра продавалась на подворье, у свечного ящика, по обычной цене в 10 коп.

Узнав об этом, гр. Татищев ринулся в бой. Руководствуясь старым принципом противодействия всему идущему от о. Илиодора, губернатор послал к еп. Гермогену чиновника особых поручений, извещая, «что иеромонах Илиодор, проживая незаконно в г. Царицыне, продолжает будто бы прежнюю свою деятельность, распространяя среди жителей г. Царицына собственного сочинения брошюру под названием „Плач“, направленную против правительства». Поэтому гр. Татищев просил изъять эту литературу из продажи.

Преосвященный немедленно, телеграммой 28.XII, вызвал о. Илиодора в Саратов по «весьма серьезному делу», прибавив: «Ради Бога прекратите продажу раздачу на подворье брошюры Плач без промедления».

На следующий день гр. Татищев распорядился конфисковать брошюру и доставить несколько экземпляров. Конфисковать в Царицыне, но не в монастыре. Тут губернатор надеялся на содействие еп. Гермогена: «Распоряжение конфискации подворье будет сделано духовной властью».

Губернаторская телеграмма поставила Неймана в некоторое затруднение, поскольку эта брошюра, в отличие от предыдущей, не выходила за пределы подворья. Как же конфисковать то, чего нет? Но раз начальство жаждало ознакомиться с илиодоровским сочинением, то вопрос был решен просто: агенты полиции посетили монастырь и купили там 6 брошюрок, которые и отправились в Саратов.

Раскрыв брошюру, гр. Татищев обнаружил в ней следующий пассаж:

«Окружили Царя министры неверные. Они над чувством русским, народным, только смеются, потешаются. Дети твои плачут и кричат им: „спасите, погибаем!“, а они на слезы страдальческие отвечают сатанинским надменным хохотом. Первый-то министр, самый Столыпин Петр, называет верных детей погромщиками. Крестьян он собирается забросать прокламациями, а если они и тогда будут смиренно заявлять о земельной нужде, то он собирается их расстреливать! Ах, как это делать легко, привлекательно. Ах, Столыпин, Столыпин, Петр Аркадьевич, да ты сначала накорми, напои крестьян, научи, как свой клочок земли с пользой обрабатывать, ты повыгонь из них развратителей, демократов, социалистов, безбожников, а потом увидишь, что их не за что расстреливать: они почти все смиренны, кротки, верующи. Придет ведь время дать ответ пред судом народным, судом Божиим! Хорошо говорить тебе, когда у тебя 10 000 десятин земли: семь родовых, да три приобретенных, или наоборот, — хорошо не запомнил, как о том в одной книжечке написано».

Гр. Татищев торжественно препроводил крамольное сочинение Столыпину: полюбуйся, мол, как тебя расписывают. Тот 5.I наложил резолюцию, прося Курлова срочно связаться с Роговичем и выяснить, какие меры будут приняты против о. Илиодора за напечатание этой брошюры. Распоряжение было выполнено в тот же день.

Словом, пошла писать губерния, а за ней и министерство, не зная, что текст «Плача» был опубликован газетой «Вече» еще в феврале 1907 г. Тогда скандальный пассаж не вызвал никаких репрессий. Ныне же властям слишком захотелось доказать, что о. Илиодор «продолжает прежнюю свою деятельность».

Сам он на вызов еп. Гермогена не приехал ввиду болезненного состояния, но по телеграфу ответил преосвященному, «что никаких противоправительственных брошюр в г. Царицын он не распространял». Это была сущая правда. Брошюра распространялась не в городе, а только на подворье и по смыслу своему представляла собой славянофильское литературное произведение, направленное не против кабинета Столыпина, а вообще против прозападнической позиции правительства начиная с петровских времен. Министры упоминались лишь мимоходом, хотя и в довольно резкой форме.

Путая все и вся, Сергей Труфанов будет связывать этот фрагмент «Плача» со своим удалением из Почаева. Очевидно, он смутно помнил, что обличение Столыпина ему не сошло с рук, но запамятовал обстоятельства.

Настояния еп. Гермогена

Кажется, эпизод с брошюрой подорвал доверие еп. Гермогена к своему протеже. Только что, в праздник Рождества, преосвященный защищал о. Илиодора перед губернатором, указывая, что иеромонах «виновен лишь в несдержанности и судить его нельзя, так как через месяц-полтора он умрет», а уже 28.XII владыка вызывает своего подопечного в Саратов с очевидным намерением сделать выговор. По-видимому, еп. Гермоген заподозрил, что о. Илиодор симулирует болезнь и под шумок продолжает буянить.

В первый день 1909 г., в Дворянском собрании, обсуждая пресловутую брошюру с гр. Татищевым, преосвященный «резко высказался» по адресу о. Илиодора. Ранее, запрещая распространение этой книжечки, еп. Гермоген велел ему: 1) представить официальное доказательство болезни и 2) до выздоровления переехать из монастыря к какому-нибудь благотворителю.

О. Илиодор ответил, что, действительно, серьезно болен, и… остался в монастыре. Однако требуемое свидетельство представил.

На весь Царицын было всего два русских врача. К одному из них, Глазову, иеромонах и обратился. 14.I врач составил свидетельство, в котором перечислил три диагноза: хронический катар гортани, катаральное воспаление верхушки правого легкого, неврастения. Не забыв продублировать все эти термины по-латыни, Глазов умолчал, однако, о главном — о степени тяжести заболеваний. Зато сообщил, что больному «необходимо в предстоящее лето воспользоваться продолжительным отдыхом и предпринять поездку для лечения кумысом», то есть, очевидно, вернуться в Царицын.

На следующий день о. Илиодор переслал эту бумагу еп. Гермогену, а вскоре прот. Каверзнев, посетив Саратов, подтвердил преосвященному факт серьезной болезни иеромонаха. После этого сомнения владыки рассеялись. 9.III он с чистой совестью писал митр. Антонию: «иеромонах Илиодор действительно болен, что и есть на самом деле. Иеромонах Илиодор весьма болен, — все время от 18-го декабря лечится, и в настоящее время он, с наступлением более теплых дней, едва-едва стал оправляться».

Смена властей

Новый 1909 год принес большие перемены.

До 4.II должность царицынского полицмейстера исправлял Нейман. Затем он получил назначение камышинским исправником, а на место полицмейстера был назначен саратовский пристав Вячеслав Викентьевич Василевский.

Фамилия бочаровского преемника смущала ревнителей православия, намекая на польское происхождение ее носителя: «Саратовский губернатор, как бы нарочно, назначил поляка». Выяснив, что Василевский православный, илиодоровцы отнесли его к числу выкрестов, которые «переходят в православие не по духовному перерождению, а из материальных расчетов». Полагали, что Василевский в силу своего происхождения «покровительствует жидам, безбожникам и др.». Некий сотрудник «Царицынского вестника» даже уверял, что новый полицмейстер требовал от редактора Жигмановского присоединиться к газетной травле о. Илиодора, как будто булгаковской клеветы было недостаточно.

На самом деле Василевский был русский, православный и, по некоторым сведениям, даже вышел из духовной семьи и кончил Виленское духовное училище. «Весьма деятельный, корректный», он имел огромный опыт службы в ведомстве — 22 года, — дослужившись до титулярного советника.

В Царицын полицмейстер прибыл 14.II и затем, обращаясь к подчиненным, произнес яркую программную речь. Отвечая на упреки, что полиция не то черносотенная, не то потворствует красным, Василевский сказал: «общество упускает из виду, что полиция не может состоять в союзе ни с правыми, ни с левыми, а несет чисто постовую службу и охраняет существующие законы, не входя в оценку их».

Эти слова перекликаются с позднейшей речью Столыпина: «Наша оппозиция привыкла прикасаться к каждому правительственному законопроекту особой лакмусовой бумажкой и затем пристально приглядываться, покраснела она или посинела. Напрасно. Меры правительства могут быть только государственными и меры эти, меры государственные, могут оказаться консервативными, но могут быть и глубоко демократичны».

Переходя затем к другим распространенным нареканиям в адрес полиции, Василевский призвал подчиненных иметь «такт, выдержку и глубокое понимание своих обязанностей и ответственности», «возможно строже дисциплинировать свой характер». «Прошу к службе относиться сердечно; всегда будьте со мной откровенны и в серьезных затруднениях обращайтесь ко мне за советом во всякое время дня и ночи».

Как же корректный и развитый Василевский отличался от самодура Бочарова! Казалось бы, наконец-то о. Илиодору улыбнулось счастье в виде хорошего начальника города. Но не тут-то было.

По странному совпадению, в тот же самый день, когда в Царицын был назначен Василевский, в Петербурге сменился обер-прокурор. Извольский оказался для Столыпина, задумавшего ряд вероисповедных реформ, слишком консервативным, горячо оспаривал целесообразность его законопроектов, затрагивавших интересы господствующей церкви. Новым обер-прокурором стал либерал С. М. Лукьянов. По части личного благочестия он был вполне под стать своему предшественнику. Если об Извольском говорили, что он не может отличить панихиды от молебна, то Лукьянов вполне характеризуется краткой зарисовкой еп. Евлогия с церковных торжеств перенесения мощей прп. Евфросинии Полоцкой: обер-прокурор «суетился и не знал, ни куда себя девать, ни куда уйти, чтобы закурить свою сигару…».

По профессии Лукьянов был врач, что рождало бесчисленный поток насмешек в правом лагере. На страницах «Русского знамени» его называли «обер-акушером», хотя, собственно говоря, редактор этой газеты д-р Дубровин был однокашником обер-прокурора по Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. О. Илиодор шутя сожалел, что Лукьянов «оставил свою докторскую трубку и взялся за обер-прокурорское перо».

Современник дал Лукьянову убийственную характеристику: «человек, ни к какой государственной деятельности не годный и, кроме того, совершенно не умеющий обращаться с людьми и вести какую-либо самостоятельную политику помимо указания Совета министров и Столыпина».

Чуть ранее товарищем министра внутренних дел, заведующим делами Департамента полиции, стал ген. Курлов, одиозная, отталкивающая личность, вызывавшая неприязнь у многих лиц, в том числе у самого Столыпина. Это назначение тоже прямо затрагивало судьбу о. Илиодора. Дело в том, что Столыпин, формально совмещая должности главы правительства и рядового министра, фактически распределил свои обязанности по министерству внутренних дел между помощниками, «товарищами»: одному земские, другому полицейские, третьему врачебные, статистические и др. Товарищ либо обрабатывал столыпинскую резолюцию, превращая ее в развернутое письмо и предоставляя начальнику на подпись, либо прямо составлял очередную бумагу от своего имени, подписывая ее «за министра».

Многие письма и распоряжения министерства внутренних дел по делу о. Илиодора подписаны «за министра Курлов». Его-то руками и совершалось небывалое гонение, воздвигнутое министерством на бедного проповедника. Исполнителем был Курлов или инициатором? На ком лежит ответственность за преследование о. Илиодора — на министре или на заместителе?

Сам иеромонах с присущим ему самомнением полагал, что борется именно со Столыпиным, которого считал своим «первым и главным врагом», обвиняя в «крайней наглости». Однако любопытно, что министр сочувствовал идеям царицынского проповедника, осуждая лишь его методы: «Ужасно то, что в исходных своих положениях Илиодор прав, жиды делают революцию, интеллигенция, как Панургово стадо, идет за ними, пресса также; да разве Толстой, подвергнутый им оплеванию, не первый апостол анархизма, но приемы, которыми он действует, и эта безнаказанность все губят и дают полное основание оппозиции говорить, что она права».

Стремоухов, передавший эту фразу, впадает в другую крайность, обвиняя товарища министра в том, что он распоряжается в илиодоровском вопросе единолично, прикрываясь именем Столыпина. Это голословное обвинение — характерное проявление общей ненависти, окружившей Курлова после гибели его начальника.

Сам же товарищ министра определенно указывал на совместную выработку решений по этому делу: «Мы с П. А. Столыпиным неоднократно обсуждали меры обуздания Иллиодора». Сложно сказать, как распределялась эта ответственность между ними двоими, но она в любом случае падает на обоих.

Отъезд Бочарова. Беспокойство Татищева

2. I.1909 Бочаров, наконец, покинул Царицын. Возводить на о. Илиодора небылицы стало некому.

Без ежедневных параноических донесений гр. Татищев чувствовал себя, как пьяница без рюмки:

«Донесите почтой, что делает Илиодор» (8.I).

«Телеграфируйте, Царицыне ли теперь Илиодор. Восстановите агентуру подворье; обо всем заслуживающем внимания надлежит составлять представлять протоколы» (12.I).

«Телеграфируйте, где Илиодор» (1.III).

Власти, власти своим вниманием вскружили голову о. Илиодору, а вовсе не «бабы», как утверждал архиепископ Антоний…

Конюшни (4.I)

А тут и сам иеромонах после долгого молчания отверз уста, да еще как!

В воскресенье (4.I) он объявил пастве, что вечером состоится благодарственный молебен по случаю отъезда Бочарова — «этого врага православного народа, истязателя и кровопийцы». Очевидно, бывший полицмейстер казался о. Илиодору чем-то вроде холеры, за избавление от которой надо сугубо благодарить Бога.

Во время молебна в храме был замечен агент сыскного отделения Леонтьев. О. Илиодор через одного из монахов попросил его покинуть церковь. Тот возразил, что он, будучи православным, имеет право здесь находиться. Тогда сам о. Илиодор вышел из алтаря и велел Леонтьеву «выйти вон». Опасаясь расправы от находившихся рядом приверженцев иеромонаха, агент ушел под возгласы «Сыщик, сыщик!». Участники изгнания не подозревали, что Леонтьев уже полгода как уволен, а наблюдает за ними в этот вечер другой агент — запасной фельдфебель Михаил Дмитриев.

После молебна, обращаясь к пастве, о. Илиодор сообщил, что получил из Петербурга копии полицейских донесений о своей деятельности. Достал эти копии и стал читать, дополняя своими комментариями и опровержениями. «Когда я умру, положите эти бумаги со мной», — добавил проповедник.

Завершая длинную речь, о. Илиодор сказал, «что таких представителей власти, каким был полицмейстер Бочаров, а также губернатор Татищев и министр Столыпин, следует за их поступки позвать всех на царскую конюшню и хорошенько выпороть нагайками за то, чтобы они, занимая высокие служебные посты, поступали по справедливости, а не как безбожники, кощунники и стервятники».

Это было слишком сильно сказано даже для о. Илиодора. Прочитав полицейский протокол, гр. Татищев распорядился проверить цитату негласным дознанием, то есть как бы невзначай, в ходе частных беседах агентов полиции со знакомыми богомольцами.

Дознание поручили помощнику пристава 3-й части Эрастову, тому самому, который в роковой день 10 августа 1908 г. был избит илиодоровцами. Опросив свидетелей, он восстановил слова о. Илиодора в крайне мягкой форме: начальников, поступающих несправедливо, следовало бы наказывать. Никаких имен будто бы не называлось.

Да, Эрастов не забыл, как 10 августа о. Илиодор спас его от разъяренной толпы своих приверженцев!

Не удовлетворившись итогами дознания, Нейман перепоручил дело автору первоначального протокола приставу 1-й части Броницкому. Тот нашел новых свидетелей (расспрашивать старых не позволяла конспирация), подтвердивших произнесение фразы о конюшне.

Результаты были доложены губернатору (18.I) и затем в министерство (24.I). Если Нейман из двух противоположных дознаний делал однозначный вывод о том, что фраза была произнесена, то гр. Татищев, упомянув о расхождении свидетельских показаний, осторожно отмечал: «Вполне установить истину в данном случае, впрочем, представляется почти невозможным, так как все лица, которые могут быть свидетелями, являются приверженцами иеромонаха, но, имея в виду предыдущие речи последнего и его письменные произведения, произнесение им означенных выше выражений весьма правдоподобно».

Но, может быть, Броницкий просто оклеветал иеромонаха и сам придумал эти слова? Вовсе нет. О. Илиодор, неизменно подчеркивавший, что полицейские донесения искажают его речи до неузнаваемости, эту фразу о конюшне всегда признавал. Она фигурирует как достоверная и в его русской биографии, и в его американской автобиографии. Следовательно, донесение соответствовало действительности.

Свой доклад о новых подвигах царицынского проповедника гр. Татищев заключил так: «Докладывая об этом на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства, имею честь покорнейше просить не отказать в сообщении мне о том, можно ли рассчитывать на скорое отозвание иеромонаха Илиодора из Саратовской губернии».

Поездка еп. Гермогена в Петербург (23–27.I)

Тем временем обер-прокурор встревожился промедлением о. Илиодора и предписал еп. Гермогену отправить-таки неугомонного монаха в Минск.

Преосвященный, и без того намеревавшийся поехать в Петербург помолиться на гробнице о. Иоанна Кронштадтского, поспешил с отъездом (23.I). В столице владыка доложил о серьезной болезни о. Илиодора, о перемене в его образе действий, о мирном поведении и т. д., ходатайствуя об оставлении священника в Саратовской епархии.

Отслужив (25.I) Литургию на гробнице о. Иоанна Кронштадтского вместе с духовенством из Государственной думы, преосвященный уехал обратно.

Столыпин настаивает

Узнав, что о. Илиодор предлагает выпороть его на царской конюшне, Столыпин вновь обратился к обер-прокурору с просьбой о скорейшем переводе слишком красноречивого священника в Минск. Министр добавил, что «Его Величество изволил выразить удивление» тем, что о. Илиодор до сих пор в Царицыне.

Таким образом, скандальная фраза о конюшне стала катализатором дела. По словам биографа, замечание о. Илиодора было выставлено «в качестве главного козыря против ходатайства друзей».

Тщетно Извольский (31.I) ссылался на серьезную болезнь о. Илиодора. Памятуя о том благодарственном молебне, Столыпин резонно возразил (3.II), что раз иеромонах служит, то и переехать сможет. По обоим письмам министра отправились запросы в Саратов.

Инкриминируемая о. Илиодору фраза, взойдя по бюрократической цепочке до Столыпина, вниз уже не спускалась. В редакции Курлова указывалось лишь, что иеромонах «вновь позволил себе грубые и совершенно неуважительные отзывы о представителях местной администрации и высшего правительства». Поэтому трудно сказать, узнал ли преосв. Гермоген о новой выходке своего подопечного.

Донесения епископов Михаила и Гермогена

Вскоре в Синод одновременно поступили рапорты обоих архиереев, минского и саратовского.

Еп. Михаил кратко доносил (10.II): «означенный иеромонах Илиодор к месту нового своего служения доселе не являлся, никаких сведений о причинах своей неявки не сообщал и где он ныне находится — мне неизвестно».

Рапорт еп. Гермогена (12.II) был составлен, по-видимому, до новых запросов из Петербурга и касался только старых претензий — задержки о. Илиодора в Царицыне и брошюры «Плач на погибель дорогого отечества». Бумага завершалась следующей витиеватой формулой: «Донося о вышеизложенном, долг имею благопокорнейше просить Св. Синод не отказать преподать мне руководственные указания: каким образом, при наличности у иеромонаха Илиодора болезни, препятствующей ему выехать в настоящее время из г. Царицына, исполнить мне определение Св. Синода, выраженное в указе от 9 декабря 1908 года, за № 15 850, о перемещении его, иеромонаха Илиодора, из Саратовской епархии в Минскую».

К рапорту прилагалось врачебное свидетельство о болезнях о. Илиодора с тремя диагнозами, записанными на русском и латинском языках.

Но, по еще одному странному совпадению, новый обер-прокурор Лукьянов сам был врачом. Латынь его не смутила, и он сразу же ринулся в бой.

Запрет о. Илиодора 21.II в священнослужении

21. II по инициативе Лукьянова Синод вновь слушал илиодоровское дело. Из канцелярии обер-прокурора была взята секретная переписка о царицынском проповеднике. В дополнение рассматривались оба рапорта преосвященных.

Синод вынес жесткое решение — запрет о. Илиодора в священнослужении «впредь до усмотрения». Характерно, что даже мотивировка была заимствована из письма Столыпина: «медицинское свидетельство о болезненном состоянии иеромонаха Илиодора при наличности сведений о совершении им в то же время богослужений [нрзб] показывает несерьезность болезни иеромонаха Илиодора и потому не может быть признано за убедительное оправдание».

В проекте синодального определения предполагалось дополнительно принять еще более жесткие меры — обратиться к саратовскому губернатору за содействием в изгнании о. Илиодора из Царицына в Минск, то есть чуть ли не головой выдать несчастного священника светским властям. Но этот метод отошел в резерв, откуда вернулся двумя годами позже.

Круто же взялся за дело Лукьянов!

Спокойствие еп. Гермогена и о. Илиодора

Синод не спешил уведомлять еп. Гермогена о своем решении. Лишь 24.II управляющий канцелярией С. П. Григоровский запросил, «по встретившейся надобности», отбыл ли иеромонах Илиодор в Минск. В ответной телеграмме (25.II) владыка объяснил положение, прибавив к прежнему доводу о болезни новый: «Постройки, возведенные отцом Илиодором, стоят теперь до сорока тысяч. Вероятно, есть и долги. Поэтому мне необходимо будет проверить [и] истребовать отчет».

Преосвященный настолько не предчувствовал беды, что в тот же день 25.II подписал представление в Синод о наградах по Саратовской епархии к царскому дню 6.V.1909, представление, в котором числился и о. Илиодор. Живописуя яркими красками его заслуги, владыка ходатайствовал о награждении его наперсным крестом, тем самым, которым своего батюшку в минувшем ноябре наградили сами прихожане.

Не беспокоился и о. Илиодор. Более того, после всенощной 28.II он сказал пастве: «Не верьте разным слухам и газетным сплетням о том, что меня, будто бы, переводят из Царицына; это все ложь; я этим врунам подрежу языки, а с лицами, разрешающими писать в газетах, постараюсь повидаться лично».

На протяжении последних месяцев бюрократическая машина всегда начинала вертеться, как только о. Илиодор раскрывал рот. Вот и теперь державшиеся начеку губернские власти доложили по начальству. «По-видимому, иеромонах Илиодор намеревается возобновить свои выступления», — сообщил Боярский министру, а находившийся в Петербурге гр. Татищев переслал И. Г. Кноллю полицейский протокол о выступлении иеромонаха вместе с очередным номером «Братского листка», очевидно, для доклада Столыпину. Последний, тяжело больной, 10.III переслал эти бумаги Лукьянову с карандашной запиской: «Не откажите прочитать письмо саратовского губернатора с приложениями на имя Директора моей Канцелярии. Мне кажется, что нарушение постановления Св. Синода и Высоч. повеления не могут быть долее терпимы. М-ство Вн. Дел без промедления перевело царицынского полицмейстера Бочарова, а Пр. Гермоген открыто отказывается подчиниться распоряжению законной власти. На месте это вызывает страшный соблазн и колебания».

Известие о запрете

Тем временем известие о запрете иеромонаха в священнослужении просочилось в газеты. Официальный же указ Синода был послан лишь 3.III. Этот указ, по собственному признанию преосв. Гермогена, его «ужасно поразил». Изумление владыки подтверждает мысль о том, что он не знал о предложении о. Илиодора выпороть власти на царской конюшне.

Вызов и отъезд в Саратов

Преосвященный вызвал своего протеже в Саратов. Выехал о. Илиодор в два часа ночи на 7.III, в отдельном купе I класса. Видно, боялся снова оказаться в одном купе с «бабой», как в прошлый раз.

Чтобы получить эту льготу, о. Илиодор заблаговременно прислал к дежурному жандарму монаха, передавшего просьбу своего начальника. Купе было приготовлено. Туда жандарм и проводил прибывшего на станцию иеромонаха.

После этого «Царицынский вестник» написал, что о. Илиодор явился на вокзал под конвоем жандармов, которые посадили его в отдельное купе и заперли двери. На сей раз дело объяснялось проще. Но не за горами уже то время, когда о. Илиодор будет путешествовать именно так.

В Саратове. Ходатайство еп. Гермогена 9.III

Прибыл он в Саратов 8.III и на следующий день отправился оттуда в Петербург. Одновременно преосв. Гермоген обратился к митр. Антонию с письмом, в котором, снова удостоверяя действительность болезни иеромонаха, просил снять с него запрет: «помилуйте доброго и ревностного труженика церковного, а не болтуна и тем более не лжесловесника иеромонаха Илиодора».

Двумя днями позже из Саратова тому же адресату была отправлена телеграмма за подписью о. Илиодора: «Ваше Высокопреосвященство, умоляю вас как любвеобильного отца скорее провести дело разрешения мне служить. Тяжело. Помогите ради Христа». Дата отправки телеграммы озадачивает, поскольку иеромонаха тогда уже не было в Саратове. Однако лексика этого текста вполне характерна для о. Илиодора.

Посылая своего протеже в столицу, еп. Гермоген рассчитывал скоро увидеться с ним вновь. Секретарь консистории докладывал, что о. Илиодора ждут обратно в Саратове 15.III. По словам «Царицынского вестника», преосвященный будто бы даже телеграфировал илиодоровцам, чтобы не беспокоились об отъезде своего пастыря и надеялись на его окончательное возвращение.

В Петербурге тем временем снова тревожились. 11.III Григоровский протелеграфировал в Саратов: «Уведомите срочной телеграммой, отбыл ли в Минск к месту нового служения иеромонах Илиодор». По-видимому, инициатива этого запроса принадлежала Столыпину. Телеграмма адресовалась уже не епископу, что само по себе было плохим знаком, а секретарю саратовской консистории Никитину. Тот не задумываясь сдал своего начальника, объяснив, что священник выехал в Петербург и ожидается обратно, причем отметил, что «все, касающееся иеромонаха Илиодора, минует консисторию».

В Петербурге (около 14.III)

Не понимая, что за иерархами Синода стоят Лукьянов и Столыпин, о. Илиодор надеялся склонить на свою сторону митр. Антония. Просил только об одном — вернуться в Царицын на Страстную седмицу и Пасху, послужить на подворье в эти великие дни и сдать монастырские дела.

По-видимому, никакого определенного ответа иеромонах не получил. Тогда он заявил преосв. Антонию, что обратится с той же просьбой к своему новому архиерею.

Посетил о. Илиодор и митрополита Флавиана, якобы с целью получить благословение «святого человека». «И что же? — Он от злобы говорить не мог!».

Затем, однако, если верить самому о. Илиодору, он получил утешительные известия: «1909 года, Марта 14 дня, будучи в Петербурге, я от некоторых иерархов, в настоящее время заседающих в Св. Синоде, узнал, что я в тот день разрешен в священнослужении. Вместе с этим я заручился благословением Владыки Митрополита Антония, переданным чрез Епископа Феофана, поехать на Страстную и Пасху в Царицын сдать монастырские дела».

Та же версия о единоличном благословении митр. Антония служить в Царицыне на Страстную и Пасху излагается и биографом о. Илиодора. Но такого разрешения не могло быть, поскольку владыка затем представил дело на рассмотрение Синода.

В Минске (около 15.III)

Как бы то ни было, о. Илиодор смиренно направился из Петербурга в Минск — «во исполнение Указа Св. Синода от 27.XI.1908 года». Тут его давно ждали местные монархисты.

Еще в ноябре «Голос Москвы» справедливо писал, что перевод о. Илиодора в Минскую епархию, место негласных сражений между русскими, поляками и евреями, «не считается, однако, весьма удачным» и «не гарантирует от столкновений на почве национальной». Если бы речь шла не о духовном лице, то к месту пришлась бы пословица о козле, пущенном в огород. О. Илиодор возвращался в Западный край, покинутый им годом ранее, и обретал в Минске, сравнительно с Почаевом, дополнительную мишень для обличительных проповедей — поляков вдобавок к евреям.

Местные союзники были страшно рады приезду такого подкрепления. Газеты писали, что «истинно-русские» жители Минска «ликуют», предполагая встретить нового друга «с хоругвями, со знаменами». Даже место для проповеди уже было назначено — местный монастырь, именовавшийся точно так же, как и царицынский, — Свято-Духов.

Когда же иеромонах наконец приехал (около 15.III), то «его встретили с распростертыми объятиями и горячо убеждали остаться навсегда». Но получили отказ. «Нет, братие мои, не могу, — отвечал о. Илиодор, — тело мое здесь, а душа — в Царицыне».

Встретившись с еп. Михаилом, которого священник «глубоко ценил и уважал как истинного патриота», о. Илиодор изложил ему свою просьбу об отпуске. Преосвященный согласился. Условились о продолжительности отпуска — две недели, то есть до Пасхи.

Окрыленный этим разрешением, о. Илиодор помчался на вокзал и — снова в отдельном купе без «баб» — взял курс на Москву, пробыв, таким образом, на месте своего нового служения всего несколько часов. В Москве пересел на поезд до Саратова.

Синод 17.III

Синод вернулся к илиодоровскому делу 17.III. Кому же, собственно, принадлежала прерогатива давать отпуск о. Илиодору и разрешать ему служить? Как выяснилось, вовсе не еп. Михаилу, в чью епархию он был переведен, а высшей церковной власти. Епархиальному архиерею принадлежало лишь право возбуждения вопроса в Синоде. Поэтому просьбы о. Илиодора отправились в долгий ящик.

18. III митр. Антоний сообщил еп. Михаилу, что ему надлежит не давать о. Илиодору отпуска, а представить эту просьбу на решение Синода. Телеграмма, однако, запоздала, и разрешение уже последовало. Еп. Михаил предпочел скрыть свое вполне естественное и законное благословение, превратившееся теперь в самоуправство, и просто ответил, что о. Илиодор посетил его лишь «проездом в Саратов» и находится неизвестно где. Выходило, что никакого отпуска и не было, а иеромонах просто сбежал!

В случае возвращения о. Илиодора в Саратовскую епархию Синод предписал еп. Гермогену удалить ослушника, запретив ему священнослужение. В очевидной связи с этим решением Боярский 17 и 18.III приказал царицынскому и саратовскому полицмейстеру следить за возвращением иеромонаха и сразу доносить.

Министерство внутренних дел готовилось перейти к следующему шагу. 27.III Курлов «за министра» предложил гр. Татищеву в случае возвращения о. Илиодора подать ходатайство о снятии с него духовного сана. Подать в министерство, хотя и по сношении с архиереем. Знал ли Столыпин, уехавший в отпуск еще 22.III, об этом жестком приказе?

Возвращение в Царицын (20.III)

Прибыв в Саратов утром 18.III, ничего не подозревавший о. Илиодор поделился своей радостью с преосв. Гермогеном и в тот же день отправился далее в Царицын, куда вернулся 20.III. Теперь, заручившись благословением всех трех иерархов — преосвященных Антония, Михаила и Гермогена — на кратковременное служение в Царицыне, иеромонах считал себя уже не находящимся в запрете. Но понимал, что, в сущности, вернулся только попрощаться.

По возвращении силы ему изменили. «Утомленный дорогой и расстроенный страшными неприятностями, я, по приезде в Царицын, под Лазареву Субботу, заболел».

Паства сопереживала ему. По сведениям еп. Гермогена, «монахи общежития и множество богомольцев-ревнителей непрестанно теснились и окружали иеромонаха Илиодора и на дворе подворья, и в келиях, и в храме и — кто рыданиями и плачем, кто задорными словами против последовавших распоряжений, кто религиозно-патриотической скорбью о том, как-де порадуются теперь враги церкви и родины, видя столь великое уничижение и посрамление православных русских людей и проч. — томили и раздирали душу иеромонаха Илиодора и держали его в духовно-безвыходном положении».

Эти сведения подтверждает и биограф о. Илиодора, несколько путая даты: «На Страстную неделю монастырское подворье превратилось в настоящую голгофу. Туда день и ночь стекались десятки тысяч людей, чтобы в последний раз взглянуть на любимого пастыря».

Не ограничиваясь выражениями сочувствия, сподвижники «устроили по всем улицам вокруг монастыря караулы» для предотвращения возможного ареста и даже предлагали «отстоять» о. Илиодора, на что он якобы не соглашался. «Атмосфера в городе, действительно, достигла последней степени напряжения», — признает биограф, затем упоминая, что «полиция чрезвычайно косо стала посматривать на монастырские сборища, и можно было ожидать повторения бочаровской истории».

Узнав о возвращении мятежного инока, Боярский распорядился быть начеку: «Деятельностью Илиодора установить неослабное наблюдение, обо всем, заслуживающем внимания, доносить, важных случаях телеграфировать».

Вербное воскресенье 22.III

Василевский следил, но как-то странно, спустя рукава. Он докладывал, что после приезда о. Илиодор вовсе не беседовал с прихожанами, ограничиваясь, по поводу газетных сообщений, редкими объявлениями, что не будет переведен. Это явная аллюзия на проповедь, сказанную еще 28.II. Сейчас о. Илиодор говорил совсем о другом.

В Вербное воскресенье 22.III он произнес проповедь, отмечая, что «долг священников всех обличать в грехах, всех, какое бы они высокое положение на земле не занимали…». Позже Сергей Труфанов передавал свои слова еще жестче: «Бог дал мне право обличать не только Столыпина, но даже самого царя, если бы я думал, что он действует против Божьей воли и Священного Писания». Мемуарист связывал эту проповедь с последовавшими притеснениями, но на самом деле власти о ней не знали.

Однако в тот самый день митр. Антоний, извещенный о возвращении иеромонаха, телеграфировал еп. Гермогену, предлагая «безотлагательно принять меры к исполнению постановления Синода об отбытии о. Илиодора Минск». Вечером, по обычаю, заведенному в эти месяцы, преосв. Гермоген срочно вызвал своего подопечного в Саратов, ссылаясь на неотвратимую опасность.

Последовал краткий ответ: «Не приеду. Простите ради Христа».

Потом о. Илиодор объяснит свой отказ «болезнью и желанием провести праздник Благовещения не в дороге, а в храме с духовными детьми», прибавив, что намеревался уехать вечером в Благовещение, то есть якобы просто отложил отъезд. Все это выглядит правдоподобно: о. Илиодор действительно был переутомлен разъездами и не любил пропускать праздничные богослужения. Но не является ли его телеграмма на самом деле началом бунта? Больному и усталому человеку было так легко сдаться на уговоры преданных друзей, горевших желанием «отстоять» его…

Телеграммы (23–24.III)

Полученный из Царицына ответ неприятно поразил еп. Гермогена. Чувствуя, что теряет контроль над своим подопечным, он обратился за помощью к его духовному отцу еп. Феофану и попросил митр. Антония сделать то же самое, отметив, что духовника о. Илиодор «слушает». Всего еп. Гермоген послал четыре телеграммы в Петербург, каждому адресату по две.

«…конечно я сам молился о нем, в особенности же в эти критические моменты я надеялся на молитвы и влияние Владыки Митрополита и Преосвященного Феофана».

24. III преосв. Гермоген и сам попытался воздействовать на о. Илиодора. Извещая его, что неделей ранее Синод подтвердил свое определение о запрете ему священнослужения, владыка приказал подчиниться и повторил такой же запрет от себя, Именем Христовым.

«Пораженный таким оборотом дела перед таким великим праздником, я прямо-таки растерялся, начал бессознательно упорствовать», — оправдывался о. Илиодор впоследствии. А сейчас в ответной телеграмме он «грубо воспротивился, похулив Святейший Синод», причем назвал его постановление «жестоким и несвободным от постороннего давления».

В тот же день приверженцы о. Илиодора отправили несколько телеграфных ходатайств за него Императрице и обер-прокурору. Между прочим, одна из телеграмм была подписана уполномоченными от матерей православных русских детей г. Царицына. Женщины просили оставить о. Илиодора в их городе «для окончания начатого строительства душ».

Закрытие монастыря (24.III)

В 11 часов вечера, после всенощной, владыка послал царицынскому благочинному прот. Каверзневу телеграмму, распорядившись запечатать монастырский храм, братию отправить на службу в ближайший Сергиевский храм, а затем перевести кого куда. В сущности, подворье закрывалось. При этом еп. Гермоген просил четырех священников увещевать о. Илиодора и успокаивать его паству.

Духовенство, неприязненно относившееся к монаху-«выскочке», взялось за это дело «с величайшей охотой». К ночи на подворье явилась целая комиссия из духовных лиц. О. Илиодор, как ни в чем не бывало, служил всенощную, которая у него всегда затягивалась допоздна. Деликатно дождавшись окончания службы, комиссия объявила настоятелю архиерейскую волю и напомнила о запрете священнослужения.

Вторично потрясенный о. Илиодор попытался возразить, что завтра большой праздник и что на подворье будет очень много причастников. Но собеседники были неумолимы. В конце концов иеромонах рассердился, обозвал благочинного «Иудой», заявил, что раз он, о. Илиодор, не лишен сана, то вправе служить, и обещал пожаловаться Константинопольскому Патриарху.

Что до дверей, которые предстояло запечатать, то… их не было. О. Илиодор как раз перестраивал храм, поэтому они еще не были готовы.

Таким образом, духовная комиссия покинула подворье несолоно хлебавши. Но той же ночью у нее появилось новое оружие. Не зная о провале переговоров, преосвященный, однако, распорядился забрать из подворского храма антиминс и взять у о. Илиодора подписку в том, что он не будет служить.

Благовещение (25.III). Подчинение о. Илиодора. Антиминс

Ранним утром Благовещения еп. Гермоген телеграфировал о последних событиях митр. Антонию, с грустью замечая о своем протеже: «Впал он в лютый грех противления… Народ смущается и мучается душой…».

Но ровно через час из Царицына в Саратов полетела удивительная телеграмма о. Илиодора: «Дорогой владыка, ваша святая ревность о спасении возлюбленных детей Божиих меня покорила. Подчиняюсь вам во всем. От горя слег в постель. Помолитесь и испросите мне разрешение служить только на первый день Пасхи».

Вмешался ли еп. Феофан, подействовали ли молитвы еп. Гермогена, испугали ли о. Илиодора вчерашние репрессии или он так тяжело воспринял невозможность служить в праздник — но эта телеграмма и впрямь принесла в Саратов благую весть!

Трудно найти связь между замечанием о качествах вл. Гермогена и его же последними распоряжениями о закрытии монастыря. Скорее всего, у о. Илиодора просто вырвалось то, что давно уже было на душе. С этого дня еп. Гермоген пополнил число тех немногих людей, которых он «слушал».

Тем временем в подворском храме происходила кульминация трагической пьесы. Имея на руках архиерейское распоряжение об изъятии антиминса, о. Благовидов решил взять реванш за вчерашнюю неудачу.

«Он в храм влетел, в буквальном смысле этого слова, злорадостный и стал гнать монахов из храма якобы по Вашему, Ваше Преосвященство, повелению в другую церковь; некоторые испуганные монахи, и без этого убитые горем, старались от него скрыться, а один, желая также от него уйти, вошел в алтарь, но от. Лев бросился за ним, обегая Престол Божий, и только общий испуганный крик молящихся и видевших все то, отрезвил отца Льва, и он прекратил преследовать монаха».

Таким образом братия была выслана на службу в Сергиевский храм. Затем о. Благовидов забрал антиминс, который «без всякого благоговения и без поручей быстро взял с престола и унес чуть ли не в кармане в Скорбященскую церковь».

Когда он вернулся, на подворье уже собралась большая толпа, ожидая начала богослужения. Недоумевая, почему нет службы, и начиная подозревать неладное, народ обратился к о. Льву. Тот сообщил, что о. Илиодор здесь, но болен. Для проверки паства командировала в келью иеромонаха трех депутатов.

В эту минуту о. Илиодор подвергся огромному искушению. Очень соблазнительно было воспользоваться обстоятельствами, чтобы призвать паству на свою защиту. Но надо отдать ему должное: соблюдая только что принесенную еп. Гермогену присягу, он не стал апеллировать к толпе. Наоборот, успокоил пришедших, отговорившись болезнью.

Но богомольцы, конечно, чувствовали беду. Ведь среди братии подворья были и другие иеромонахи, но служба отменялась полностью. Ближайшие сподвижники, как Н. Попов, чье письмо цитировалось выше, прекрасно знали о судьбе антиминса. Наконец, явившийся позже на подворье о. Каверзнев не скрывал правду, в отличие от о. Благовидова.

Народ роптал. «Приверженцы Илиодора во всем винят полицию, обещав защитить его, — докладывал Василевский. — Порядок пока не нарушался». Самые преданные прихожане, по-видимому, оставались на подворье до вечера.

Телеграмма, посланная в этот день митр. Антонию одним из ярых илиодоровцев Алексеем Чмелем, свидетельствует, что он и его друзья были в шаге от бунта: «Неслыханный позор. Сектанты ликуют сегодня [над] всей святой Россией. Уважаемому иеромонаху Илиодору властями запрещено священнодействие при нескольких тысячах поклонников, издалека пришедших, говевших и оставшихся без причастия. Народ, все отдававший на постройку сего храма, отказывается идти в другие церкви, готовясь продлить Великий пост… Народ не думает разговляться, пока снова не появится среди нас дорогой батюшка, восстановленный во всех своих правах. Умоляем… поспешите сделать, что можете».

Но в трех телеграммах, посланных еп. Гермогену другими богомольцами, нет подобных намеков на угрозу. Только смиренная просьба разрешить служить на подворье другим иеромонахам. Лишь одна из трех телеграмм содержит ходатайство за самого настоятеля: «Защитите отца Илиодора, страдающего особенно в великие страстные дни за правду Божию. Не оставьте его без поддержки. Простите отца Илиодора, в чем он согрешил пред вами, преложите ему гнев на милость ради страстей Иисуса Христа».

Просьбу о возобновлении службы на подворье поддержали и о.о. Каверзнев и Благовидов, на что, по-видимому, последовало согласие. В тот же день антиминс был передан насельнику подворья иеромонаху Серапиону. Уже на следующий день, в Великий Четверг, совершение служб возобновилось.

Гораздо труднее было положение о. Илиодора. В 11 час. 09 мин. утра богомольцы телеграфировали митр. Антонию, прося разрешить их пастырю отслужить на Пасху. Через час подобную телеграмму послал и он сам, прибавляя, что «убит горем почти до смерти» и что «в Царицыне все спокойно».

Требуемую преосвященным подписку с обещанием не служить от него отобрали, по-видимому, позже, около 2 час. дня.

Впоследствии по запросу Синода преосв. Гермоген подробно обосновал принятие «столь крутых и строгих мер в отношении иеромонаха Илиодора»:

«1) я был весьма обеспокоен возможностью большого соблазна для православных и для раскольников в случае, если бы иеромонахом Илиодором в состоянии запрещения была совершена церковная служба; 2) я желал, чтобы в случае, если бы к совершению незаконной службы было приступлено, — монашествующая братия не была причастна к сему тяжкому греху; 3) искренней и глубокой жалостью к иеромонаху Илиодору как к больному я был понуждаем — невзирая на то, как посмотрят люди на мои меры, — немедленно духовно связать его и путем изолирования его от всех лишить его той болезненной жалостливости к нему окружающих, под влиянием которой он мог бы покуситься совершить преступление против благодати священства и таинства евхаристии, что поставило бы его лицом к лицу с неотвратимой опасностью быть лишенным священнического сана, согласно IV прав. Антиох. Собора… и 4) на далеком расстоянии и действуя по телеграфу весьма трудно было соразмерить силу и характер строгих мер со степенью действительной опасности и нужды, между тем как согласно определения Св. Синода от 17 марта за № 2126, я должен был употребить все меры к пресечению службы и деятельности иеромонаха Илиодора».

Как видно из вышеизложенной хроники, только эта, чрезмерная, казалось бы, строгость проняла о. Илиодора, тем более, исходящая не от кого-нибудь, а от добрейшего и горячо его любившего еп. Гермогена.

Отъезд в Петербург (в ночь на 26.III)

С радостью узнав о капитуляции своего подопечного, преосвященный обратился к нему со следующей трогательной телеграммой:

«Выезжайте немедленно в Петербург к Владыке Митрополиту и Преосвященному Феофану: не томите себя, не раздирайте свою душу и не усиливайте скорбь богомольцев подворья. Знайте также — и это вам хорошо известно — что каждый день, каждый час вашего незаконного пребывания в городе Царицыне заколачивает все туже и туже дверь возвращения вашего к нам. Зачем вы это делаете? Ради Бога, выезжайте».

Из этой телеграммы хорошо видно, что оба участника переписки продолжали надеяться на отмену минской ссылки.

О. Илиодор немедленно подчинился и в 2 часа ночи на 26.III сел на поезд. В дорогу, «кроме Псалтири и Евангелия, взял только горбушку хлеба и чрезвычайно огорчил отказом своего келейника, который настоятельно просил его взять еще и четыре соленых огурца».

Своего пастыря провожали «тысячи простых людей» «со слезами на глазах» или «при громе плача и рыданий», как выражались склонные к эффектам приверженцы. О. Илиодор, как всегда, утешал паству, обещая ей скоро вернуться. Просил молитв.

Ехал он саратовским поездом, но, по-видимому, в губернский город вовсе не заехал. Днем 27.III вместо Саратова о. Илиодор находился уже на станции Грязи, откуда телеграфировал еп. Гермогену: «Держу путь Петербург. Благословите, помолитесь».

Подготавливая почву для приезда своего протеже в столицу, преосв. Гермоген сообщил митр. Антонию: «Иеромонах Илиодор сегодня, 26 марта утром, выехал из Царицына совсем, но, вероятно, сначала проедет Петербург побывать у вас, у еп. Феофана за благословением. Видимо, умягчается сердцем. Утешьте, умиротворите дух его, дорогой глубокочтимый владыко». Но, очевидно, о. Илиодор избрал кружный путь через столицу не только ради благословения. Согласно биографии, целью поездки иеромонаха было «апеллировать к той самой Высокой Правде, на которую он более всего надеялся».

Газеты тем временем поспешили сообщить, что о. Илиодор сдал дела и уехал в Минск.

Опровержение (10.IV)

«Саратовский вестник» написал и о неслыханных мерах, принятых против своевольного иеромонаха, причем присочинил, будто бы жандармы снова провожали его до вокзала. Преосвященный переслал газетные вырезки губернатору, опровергая все описанные в них факты, вплоть до опечатания храма и изъятия антиминса. «Все это — ни что иное, как возмутительнейшие насмешки над властью и вместе какое-то подзадоривание…», — писал владыка. Гр. Татищев с готовностью предложил проект опровержения, согласовав его с преосвященным. Таким образом, союз духовной и светской власти, возобновленный зимой, по-прежнему был в силе.

Без о. Илиодора

Не входя в тонкости маршрута иеромонаха, саратовские власти после его отъезда вздохнули с облегчением. Гр. Татищев, уже распорядившийся послать министру письменный доклад о назревающем бунте, отменил свое распоряжение. Впрочем, через два дня спохватился и поинтересовался у Василевского, окончательный ли это был отъезд.

Богомольцам подворья ответ был известен. «С временным отъездом нашего обожаемого батюшки мы помирились и его [так в тексте] глубокой верой верили, что правда восторжествует, а враги Нашего Царя, родины, веры Православной и дорогого отца Илиодора будут посрамлены и осмеяны».

Ожидая возвращения своего пастыря, его поклонники, точнее, поклонницы предполагали впредь не допускать его окончательного отъезда, вплоть до того, чтобы лечь на рельсы перед поездом. Ходили слухи о предстоящих беспорядках.

Уезжая, о. Илиодор просил за него молиться, и приверженцы рьяно взялись за исполнение этой просьбы. «Ах, если бы Вы могли видеть, — писал Н. Попов еп. Гермогену, — что происходило в храме монастырского подворья, когда Батюшка был в Петербурге, день и ночь молящиеся находились в нем, со слезами и верой молились Господу Богу и Его святым угодникам, многие были без пищи по суткам и более, всю Пасхальную неделю храм утром и вечером был буквально переполнен молящимися, но что более всего поражало — это присутствие и горячая молитва детей от 7-летнего возраста».

На богомольцев о. Илиодор взирал теперь только со своего портрета, помещенного в монастыре по его желанию. Изображение иеромонаха повесили над западными дверями, украсив венком из искусственных цветов, а на Пасху — и лампадками.

Ходатайства

Не ограничиваясь молитвами, прихожане рассылали телеграфные ходатайства за своего пастыря Высочайшим особам, иерархам и всему Синоду в целом, обер-прокурору и другим лицам. Для этого в храме производился особый кружечный сбор.

По словам биографа о. Илиодора, всего телеграмм было 16, но эта цифра преуменьшена. 16 телеграмм — это только те, которые, будучи адресованными Государю, обер-прокурору и его товарищу, фигурировали потом в докладе Лукьянова и дальнейшей бюрократической переписке, коснувшейся и просителей. Но телеграфные ходатайства рассылались и другим лицам. Газеты писали, что илиодоровцы телеграфировали Государю ежедневно, а влиятельным лицам через день. Было также послано письмо митр. Антонию под заголовком «Слезное прошение».

На Пасху пришел обнадеживающий ответ от Роговича: «Благодарю вас всех, подписавших поздравление. Ваши телеграммы представлены мной обер-прокурору. Доброе дело, основанное отцом Илиодором, с Божией помощью не погибнет».

Петербург (28.III — 1.IV)

В Петербург о. Илиодор приехал утром 28.III, в Великую субботу и остановился, как и ранее, у еп. Феофана в Александро-Невской лавре.

Прежде всего иеромонах поспешил телеграфировать на Высочайшее имя в своем обычном высокопарном стиле: «Любвеобильный царь-батюшка! Сегодня вы прощаете преступников ради воскресшего Господа. Повелите приказать возвратить меня из гроба Минска в Царицын к многочисленным моим ученикам и духовным детям».

Затем о. Илиодор посетил обер-прокурора, но тот был непреклонен и настаивал на его немедленном отъезде в Минск, ссылаясь на двукратно выраженную Высочайшую волю.

Расставшись с обер-прокурором, о. Илиодор обошел некоторых иерархов, перед которыми «принес свое искреннее раскаяние и покаяние в грехе покушения на непослушание и сопротивление Высшей Духовной Власти». Несмотря на видимое смирение, он продолжал просить своих высокопоставленных собеседников об отмене ссылки. Тщетно. «…все мои усилия были напрасны, — писал он. — Даже слово Бога не помогло бы. Меня никто не слушал, и приказ „В Минск!“ остался в силе». Отмечая, что «настроение высших сфер Петербурга было, однако, не в пользу о. Илиодора», биограф добавляет, что «надо было ожидать худшего наказания, чем ссылка».

Единственное, чего удалось добиться, — это разрешения служить в пасхальную ночь. Однако снять запрет в целом митр. Антоний отказался, ссылаясь на необходимость синодального определения.

Последняя надежда была на еп. Феофана. Но он отказался хлопотать за о. Илиодора перед Государем «на том основании, что часто обращаться с просьбами к царям опасно, так как та дверь, лазейка, куда он приходит к ним, может в конце концов закрыться, „могут на нее замочек повесить“».

Вот в эту-то минуту крайнего отчаяния к ним вошел Григорий Распутин, давно приятельствовавший с еп. Феофаном и потому помнивший его любимое духовное чадо еще студентом. Расцеловав о. Илиодора, Григорий принялся его утешать.

Последовавший диалог сам Сергей Труфанов впоследствии изложил вполне правдоподобно:

«Заметив, что Феофан не желает с ним и разговаривать, Распутин обратился ко мне, потрепал меня за плечо и спросил:

— Ну, что, дружок, голову-то повесил? А? В Царицын, небось, хочешь?

— Хочу, очень хочу, — ответил я. — Как же, ведь там большое дело, там жизнь моя; ведь я ни к чему больше не стремлюсь, как только дела делать. Что же я сделаю, если меня, как собаку, будут гонять с одного места на другое…

Феофан воспользовался моментом и быстро-быстро куда-то скрылся.

Мы остались с Григорием вдвоем».

Здесь Труфанов намеренно опускает важную деталь: он не просто жаловался на претерпеваемые им гонения, но и обратился к собеседнику за помощью, о чем сам проговорился в более раннем тексте: «Когда епископ Феофан, мой духовный отец, отказался за меня ходатайствовать перед царем, я попросил Гришу. Он охотно согласился».

Мотив согласия чувствуется и в сохраненной Труфановым следующей реплике собеседника:

«Григорий продолжал:

— Хорошо, хорошо, голубчик! Ты будешь в Царицыне…

— Когда? Быть может, лет через десять, когда мое святое дело там порастет бурьяном и колюкой?

— Нет, нет; ты будешь скоро, дня через три поедешь отсюда, но не в Минск, а к себе, домой.

— Как так? Мне обер-прокурор сказал, что возврата к прежнему нет, так как государь уже два раза, по докладу Столыпина, подписался об удалении меня из Царицына.

— Два раза, два раза?! Это для них много, а для меня ничто. Будешь в Царицыне, понимаешь? Ну, не беспокойся напрасно и помни Григория. Потом вот еще что знай: нельзя теперь так царей и правительство изобличать, как это делал, к примеру сказать, Филипп Московский; теперь, дружок, времена не те».

Пораженный и уверенностью, с которой говорил необыкновенный собеседник, и прозорливостью его заключительных слов, сказанных прямо в ответ на последнюю царицынскую проповедь, о. Илиодор тут же уверовал в свое спасение и с этой минуты стал одним из самых преданных почитателей Распутина.

«Если бы в это время кто хотя бы нарочно намекнул мне поклониться Григорию в ноги и поцеловать их, то я бы, не задумываясь, сделал это, так как чувствовал, что он возвращает меня к жизни, оказывая благодеяние лично мне, делу святому, над которым я трудился в Царицыне».

Приближалась пасхальная служба. О. Илиодор исповедовался у еп. Феофана, покаявшись, между прочим, «в грехе своего упорства и неблагоговейного отношения к Св. Синоду». Ночью им предстояло служить вместе в академическом храме.

Сюда же явился новоиспеченный благодетель, в сопровождении неких придворных, которых он «привез посмотреть, как служит Феофан». Во время заутрени Григорий похристосовался с о. Илиодором в алтаре и предупредил, что завтра придет письмо из Царского Села.

Об этом посещении биограф по цензурным соображениям пишет глухо: «Господь помог о. Илиодору лично донести правду до Царя. Голос царицынского народа был услышан, и в 11 часов ночи под первый день Пасхи он уже имел разрешение вернуться в Царицын». Пасхальная радость смешалась с личной, усилив ее во сто крат. О. Илиодор воистину совосставал днесь воскресшему Христу.

На правах лица, вхожего к «царям», Григорий инструктировал своего неопытного друга: «Когда будешь представляться царице, то ты ей и Вырубовой скажи проповедь, чтоб они не убегали от заутрени, а стояли и обедни. Только ты не строго говори и не громко, а то они испугаются».

Но напрасно о. Илиодор в ту ночь почитал себя спасенным. Из дневника Николая II видно, что лишь на следующий день, в Светлое Христово Воскресенье, Григорий «неожиданно приехал» в царский дворец. Вероятно, тогда-то и замолвил словечко за нового друга.

В Светлый понедельник начались переговоры между о. Илиодором и придворными сферами. При этом он познакомился с двумя столпами распутинского кружка — О. В. Лохтиной и А. А. Вырубовой.

Лохтина, в чьем доме гостил тогда Григорий, явилась к о. Илиодору по поручению «старца». Новые знакомые, будучи оба духовными чадами еп. Феофана, прониклись друг к другу взаимной симпатией. Странная дама показалась иеромонаху «глубоко верующей женщиной», а он ей «очень понравился своей послушливостью. Отец Григорий приказал ему сказать проповедь на какую-то тему, и тот беспрекословно исполнил». Пожалуй, Лохтина была первым человеком, обнаружившим в о. Илиодоре «послушливость»! Так или иначе, в те дни началась их духовная связь, выдержавшая много испытаний.

Совершенно иное впечатление оставило знакомство со второй дамой. «Вырубову я почитал красивым куском мяса, но почувствовал, что в этом куске сидит здоровый человек себе на уме».

В Светлый понедельник Вырубова по телефону сообщила о. Илиодору, что он «будет в Царицыне», и одновременно письмом, переданным через Лохтину, оповестила о назначении неофициальной аудиенции в ее царскосельском доме на 9 часов вечера следующего дня.

Беседа с Императрицей растянулась на 50 минут. Собственно, это был монолог Александры Федоровны, «нотация». Растерявшийся о. Илиодор молча слушал. Императрица настаивала, чтобы он прекратил нападки на министров и губернаторов, причем была помянута и «татарская шапка» гр. Татищева, а в завершение беседы предложила иеромонаху дать расписку, что он не будет «трогать» правительство.

Он недолюбливал такие обязательства («подписку я считаю та же клятва»), но выбирать не приходилось: «Что я мог сделать? Я бы подписал все, что позволило бы мне остаться в Царицыне и продолжить работу среди моих людей. Я не видел возможности избежать этого, но, подписывая обещание, я молился, чтобы Небеса свидетельствовали, что это противоречит моей совести и что я никогда не смогу выполнить свое обещание».

Сведения об аудиенции просочились в газеты в искаженном виде — предполагали, что иеромонах пробился к самому Государю и получил помилование. Да и сам священник потом якобы говорил пастве, что лично видел Государя и Государыню.

Судя по воспоминаниям С. М. Труфанова, остальную часть времени, проведенного в столице, он провел вместе с Григорием. Они съездили к гробнице о. Иоанна Кронштадтского, посетили гр. С. С. Игнатьеву, некоего присяжного поверенного С. и начальника переселенческого управления Глинку. Все это излагается с сомнительными фривольными подробностями. Одно несомненно — что два друга теперь были не разлей вода.

Григорий сразу полюбил «Илиодорушку»: «Я жил с ним дружно и делился с ним своими впечатлениями». Чувство было взаимно. «Илиодор относился, как я думала, к Григорию Ефимовичу сердечно, тепло и даже заискивал перед ним», — показывала А. Н. Лаптинская.

Э. С. Радзинский высказал предположение, что причиной столь крепкой дружбы было хлыстовство обоих ее участников. Но о. Илиодор, в отличие от Григория, не был даже заподозрен в склонности к этому учению. Причина заключалась в другом: во-первых, «старец» его спас и утешил в самую темную минуту, а во-вторых, этот союз прекрасно укладывался в концепцию о. Илиодора о том, что Россию спасут монахи и крестьяне.

Григорий сообщил о. Илиодору, что ходатайствовал за него перед Государем, причем будто бы состоялся следующий диалог. Государь сказал, что не может отменить свой же приказ. Григорий же возразил: «Когда ты бросил Илиодора на съедение собакам, ты подписал свое имя слева направо. Теперь нужно подписать его справа налево». Тогда Государь согласился, прибавив, что это в последний раз: «Илиодор должен это знать и не должен нападать на мое правительство и моих министров».

Оставалось ждать официального решения, которое должно было последовать при ближайшем всеподданнейшем докладе обер-прокурора, то есть 3.IV.

Но еще ранее о. Илиодор известил своих приверженцев, «что Бог и Царь молитвы услышали», и попросил выслать на дорогу до Царицына денег, которых у монаха-нестяжателя никогда не водилось. На подворье мигом собрали 100 руб. и отправили их телеграфным переводом.

До отъезда о. Илиодор попытался вновь встретиться с обер-прокурором, чтобы объяснить ему недоразумение с отпуском. После двух безуспешных попыток застать Лукьянова дома иеромонах позвонил ему по телефону и попросил о встрече. Собеседник согласился, поставив условие, чтобы после беседы о. Илиодор немедленно ехал в Минск. Тот молча повесил трубку, уже предвкушая свою победу.

Вечером 1.IV о. Илиодор сел на поезд до Саратова. Григорий, конечно, пришел проводить нового приятеля, причем говорил ему: «Дело все сделано; тебя никто из Царицына не возьмет. Езжай, утешай своих детей. Помни Григория. Правительство не ругай, а жидов и люцинеров…».

О. Илиодор уехал в «слезах благодарности Григорию Ефимовичу», который казался ему в ту минуту «похожим на ангела» или даже «правой рукой» Спасителя.

Через два дня Лукьянов привез Государю доклад по поводу 17 телеграфных ходатайств об о. Илиодоре, одно из которых принадлежало самому иеромонаху, а остальные его пастве. Доклад содержал также его биографию и сводку последних распоряжений на его счет. Лукьянов рекомендовал следующее решение: ходатайства отклонить, о. Илиодору указать на необходимость подчинения.

По-видимому, Высочайшая резолюция последовала лишь вечером, поскольку Лукьянов передал ее митр. Антонию только на следующий день.

Тем вечером во дворец явились два защитника и наставника о. Илиодора. «В 6 час. приехали Феофан и Григорий, — записал Государь в дневнике. — Посидели вместе около часа».

И вот в этот самый момент, наконец, последовало Высочайшее решение по илиодоровскому делу. «Жалея духовных детей иеромонаха Илиодора, разрешаю ему возвратиться в Царицын на испытание и в последний раз», — написал Государь на докладе обер-прокурора.

Григорий долго обещал о. Илиодору помилование, но совершилось оно лишь после визита преосв. Феофана, который, сжалившись над своим чадом, все-таки воспользовался «лазейкой».

Деликатная натура преосвященного не позволила бы ему указывать на свои заслуги. Поэтому о. Илиодор так навсегда и остался в убеждении, что спасен исключительно руками Распутина, будучи брошен в беде духовным отцом. Отсюда его очевидное охлаждение к духовнику и предпочтение нового заступника вкупе с преувеличением влияния последнего.

Приписывая заслугу своего спасения исключительно Распутину, о. Илиодор забывал о роли прочих ходатаев — Александры Федоровны и видных столичных монархистов, а также о тех народных телеграммах, без которых не было бы лукьяновского доклада, а значит и Высочайшей резолюции.

Большую роль сыграло то обстоятельство, что главный гонитель о. Илиодора как раз оказался выведенным из строя. С конца февраля Столыпин был тяжело болен, а в марте против него разразилась грандиозная интрига, заставившая его поднять вопрос об отставке (так называемый «министерский кризис»). Затем пришлось уехать в отпуск для поправления здоровья. Удивительно, что кризисы гонителя и гонимого хронологически совпадали и в 1909, и в 1911 гг.

«Братский листок» объявил о царском решении так: «Государь Император в 3-й день апреля сего 1909 года Всемилостивейше разрешил иеромонаху Илиодору возвратиться в г. Царицын для продолжения миссионерско-пастырской деятельности». Но подлинная формулировка царской резолюции звучала для о. Илиодора вовсе не лестно. В сущности, милость была оказана не ему, а его прихожанам. Сам же он представал безответственным человеком, подлежащим проверке неким «испытанием».

«Этот царский приказ отдает меня на милость министров, — жаловался о. Илиодор Григорию. — Они поймут эту возможность и сожрут меня живьем». На что последовал мудрый ответ: «Не бойся. Они не сожрут тебя, нужно было бросить им кость, чтобы заставить их замолчать. Пожалей царя. Думаешь, ему легко ссориться с министрами?».

Враги продолжают преследования

Дальнейшие события развивались точно по пословице «Милует царь, да не милует псарь».

Будучи извещен о Высочайшей милости 4.IV, еп. Гермоген только через четыре дня спохватился, что формально о. Илиодор до сих пор под запретом, и телеграфировал митр. Антонию: «Разрешить теперь иеромонаху Илиодору священнослужение и принять Саратовскую епархию или обождать указа Синода, как благоволите?». Кажется, автору телеграммы этот вопрос казался простой формальностью. Но последовал зловещий ответ: «Ждите указа Синода».

Дело в том, что об этом вопросе Высочайшая резолюция умалчивала, и тут-то враги могли отыграться на бедном иеромонахе.

Рассмотрев 7.IV сообщение о резолюции, Синод поначалу составил такое определение: «Выслушав вышеизложенное и разрешив иеромонаха Илиодора от наложенного на него запрещения в священнослужении, Св. Синод определяет: 1) поручить преосвященному Саратовскому объявить иеромонаху Илиодору об изъясненной Всемилостивейшей воле Его Императорского Величества, оставив названного иеромонаха в распоряжении его, преосвященного Саратовского» и т. д. Но затем преамбула исчезла. О. Илиодор получал право вернуться в Саратовскую епархию, но оставался под бессрочным запретом «впредь до усмотрения».

Поводом для этого решения послужила старая телеграмма преосв. Гермогена от 25.III, которую он успел отправить за недолгие часы своего противостояния с о. Илиодором. Телеграмма сообщала о грубом противлении иеромонаха, его хуле на Синод, о запечатании подворского храма и т. д. То обстоятельство, что за минувшие две недели положение изменилось, иерархов не беспокоило. Они сделали еп. Гермогену запрос о следующем:

«1) в чем выразилось грубое противление иером. Илиодора, 2) в чем состояло допущенное им же похуление Св. Синода, 3) чем именно вызвано было распоряжение преосвященного о закрытии церкви монастырского подворья и 4) справедливы ли газетные сообщения о том, что иеромонах Илиодор, будучи уже под запрещением, в последнее свое возвращение в Царицын, совершал самочинно богослужения».

Не успокоились и враги о. Илиодора из числа мирян.

Недаром бедный священник почувствовал недоброе в выражении «на испытание и в последний раз». Передавая 4.IV царскую резолюцию саратовскому губернатору, Курлов просил наблюдать за дальнейшим поведением о. Илиодора.

Но гр. Татищеву было не до слежки. Потрясенный тем, что Государь принял сторону врага, губернатор на следующий день подал в отставку «по домашним обстоятельствам». Это было точное исполнение зимнего договора с председателем Совета министров — гр. Татищев сохраняет свой пост лишь под условием ухода о. Илиодора.

Если верить Сергею Труфанову, то губернатор даже высказал свое раздражение непосредственно Государю, посредством письма, в котором якобы указал, что царь поставил монаха выше своего былого товарища по гвардейской службе.

Теперь Столыпин снова «рвал и метал», но находился слишком далеко от Государя — в Ливадии. Пришлось обратиться к посредничеству своего временного заместителя Коковцова. В телеграмме к нему (7.IV) Столыпин сохранял обычную корректность. Ни словом не обмолвившись о собственном афронте, он лишь предложил решение, чтобы сгладить остроту дела. Напоминая, что о. Илиодор предлагал выпороть губернатора и министров на царской конюшне, Столыпин продолжал:

«Я зимой удержал Татищева на службе лишь под условием перевода Илиодора, громко поносящего Татищева — верного слугу Государя. Теперь власть губернатора окончательно подорвана, и Татищев — лучший из губернаторов — должен уйти. Все это, конечно, не было доложено Государю. Буду очень вам благодарен, если вы испросите Всемилостивейшее разрешение Его Величества объявить Илиодору, через Преосвященного Гермогена, одновременно с Высочайшей резолюцией о разрешении оставаться в Царицыне, и неудовольствие по поводу возвращения его политике [так в тексте] нападок на администрацию. Хотя этим я не рассчитываю удержать Татищева на службе, но администрация окажется в меньшей степени дискредитированной».

Прочитав эту телеграмму, Государь ответил Коковцову (10.IV), что 1) о. Илиодор оставлен только по просьбам его паствы и в уверенности, что впредь он будет вести себя прилично, 2) выходки священника и монаха против представителей власти недопустимы, 3) ввиду заслуг и достоинств гр. Татищева его отставка не принята. Иными словами, что милость о. Илиодору не есть порицание гр. Татищева.

Таким образом, Высочайшая резолюция потребовала авторизованного комментария, который в тот же день был разослан руководителям обоих ведомств, то есть Лукьянову и Крыжановскому.

Гр. Татищев остался на своем посту. На прошении об отставке появилась пометка синим карандашом: «Пр. оставить без движения до указаний [нрзб]».

Столыпин, дождавшись от Государя той формулы, которая соответствовала его видам, телеграфировал гр. Татищеву 11.IV: «Ввиду выраженного Его Величеством неодобрения непозволительному поведению иеромонаха Илиодора по отношению к администрации, благоволите о дальнейшей деятельности его, по возвращении Царицын, периодически меня уведомлять».

Приблизительно такое же распоряжение Синод в тот же день послал еп. Гермогену, предписывая, кроме того, «принять все зависящие от него меры к тому, чтобы иеромонах Илиодор отнюдь не дозволял себе оскорбительных отзывов и выходок в отношении представителей власти и деятельности правительственных учреждений».

В один и тот же день 11.IV Синод послал еп. Гермогену два указа — один о Высочайшей милости, второй о Высочайшем неудовольствии.

С исключительной бюрократической ловкостью Столыпин дотянулся до Царского Села из Ливадии, превратив помилование в выражение неудовольствия.

О. Илиодор в Саратове (3–28.IV)

О. Илиодор прибыл в Саратов 3.IV и поселился, как всегда, в архиерейских покоях. Сюда сначала пришла телеграмма от Вырубовой: «Дело идет», а затем другая от митр. Антония: «Его Величество Государь Император Всемилостивейше разрешил иеромонаху Илиодору возвратиться в г. Царицын».

Священник решил дождаться открытия навигации и ехать с первым пароходом. Покамест, успокоившись за свою участь, начал выходить в город, делать визиты, а в крестовой церкви ежедневно служил молебны. Но ни на каких собраниях не выступал.

Тем временем приверженцы готовили ему встречу с хоругвями и иконами, наводили порядок в монастыре, белили здание. В Саратов нарочно командировали то ли двух человек для сопровождения о. Илиодора, то ли одного для переговоров. Выяснили даже дату — 13.IV. Но тут прибыли синодальные указы, и о. Илиодор застрял в Саратове.

Настроение, царившее на подворье в эти дни томительного ожидания, отразилось в письме Н. Попова, который от лица всей паствы о. Илиодора слезно просил еп. Гермогена вернуть им «дорогого Батюшку».

Разрешение священнослужения

Получив запрос от Синода, преосв. Гермоген заставил о. Илиодора письменно засвидетельствовать свое раскаяние.

Священник сел и написал (15.IV) документ со следующей шапкой:

«Его Преосвященству, Преосвященнейшему Гермогену, Епископу Саратовскому и Царицынскому

иеромонаха Илиодора

раскаяние».

В этой бумаге, объяснив, наконец, недоразумение с мартовским отпуском, он изложил мотивы своего дальнейшего неподчинения. Затем следовали необычные в устах о. Илиодора и, вероятно, продиктованные владыкой смиренные слова:

«В грехе своего упорства и неблагоговейного отношения к Св. Синоду я уже покаялся Господу Богу пред духовным отцом. Мир души моей говорит мне, что Господь простил мне мой грех. Теперь каюсь пред Вами, Ваше Преосвященство, и прошу Вас, Милостивый Владыко, простить меня за все. Вместе с сим усердно молю Вас повергнуть к стопам святителей членов Св. Синода чувства моего искреннего и глубокого раскаяния и чрез Вас же всенижайше умоляю Св. Синод простить меня во всем, ибо, поистине, я раскаиваюсь от глубины души во всем, мной допущенном».

Собственно, такое хождение в Каноссу явно превосходило допущенные огрехи, но о. Илиодор, очевидно, продолжал линию, начатую в беседе с Александрой Федоровной, — подписывать все что угодно, лишь бы вернуться в Царицын.

Рапорт, составленный для Синода еп. Гермогеном (20.IV), вышел гораздо длиннее. Преосвященному пришлось объяснять, почему он ответил закрытием целого монастыря на сравнительно малозначительный поступок настоятеля. Оказалось, что целью этих драконовских мер было «духовно-нравственное изолирование иеромонаха Илиодора от монашествующей братии и от богомольцев-почитателей». Дескать, монастырь был закрыт, чтобы в нем остался один о. Илиодор! Подробно изложив обстоятельства дела, владыка закончил ходатайством о разрешении своего протеже в священнослужении.

Наконец увесистый пакет, содержавший оба объяснения, телеграммы царицынских священников и письмо прихожанина подворья, был отправлен в Петербург. 28.IV Синод рассмотрел дело и ввиду раскаяния о. Илиодора предоставил саратовскому архиерею снять запрет. Любопытно, что запрет налагался решением высшей церковной власти, а снят был на епархиальном уровне.

Канцелярия на сей раз тянуть не стала и отправила указ в тот же день. Одновременно Григоровский по телеграфу известил преосв. Гермогена о состоявшемся определении.

Получив долгожданное известие, владыка поспешил официальной бумагой разрешить о. Илиодора в священнослужении (29.IV). Тот сразу же сел на пароход и отправился в свой Царицын.

Все произошло с такой молниеносной быстротой, что приверженцы не успели подготовить встречу. На царицынской пристани (утром 30.IV) оказались лишь несколько человек с иконой. Контраст с первоначальным планом поразительный. Но едва ли о. Илиодор остался в обиде. Он, наконец, вернулся домой. Оставалась неделя до праздника Вознесения, а значит, хотя документальных доказательств тому нет, о. Илиодор приветствовал свою паству словами «Христос Воскресе!». Да и сам он словно вернулся с того света.

На подворье собралась сотня прихожан. Отслужив благодарственный молебен, священник кратко рассказал о своем пребывании в столице, упомянув о свидании с Государем и Государыней, и подытожил, что «правда над неправдой восторжествует».

Вывод

Таким образом, после долгих перипетий из четырех участников конфликта покинул свой пост только Бочаров, то есть именно то лицо, из-за которого вышел весь сыр-бор. Потребовалось восемь месяцев, чтобы сложился такой расклад. И то о. Илиодор вернулся не с победой, а с помилованием и выражением Высочайшего неудовольствия!

Обстоятельства показали, что власти недаром косились на него. Он едва не дал своим приверженцам сигнал к бунту. Но преосв. Гермоген вовремя спас своего подопечного от «лютого греха противления», интуитивно найдя единственный язык, который в ту минуту о. Илиодор мог уразуметь. Сильная натура донского казака, годами выдерживавшая натиск и полицмейстера, и губернатора, и Столыпина, и Синода, не выдержала противостояния с еп. Гермогеном дольше нескольких часов.

Этот «архиерей с головы до ног» показал себя в илиодоровском деле с лучшей стороны. С самого начала конфликта еп. Гермоген мог бы выдать о. Илиодора головой своим противникам, отведя их гнев от себя. Но такое простое решение ему даже не пришло в голову. Вместо этого он, не задумываясь, поставил на карту все свое положение ради простого иеромонаха.

Совместно пережитая катастрофа сплотила их. Еп. Гермоген и о. Илиодор поняли и глубоко полюбили друг друга.

Как и говорил иеромонах, он отныне «во всем» подчинялся преосв. Гермогену, что бросалось в глаза и окружающим. И. А. Родионов отмечал «непререкаемый авторитет» саратовского епископа над о. Илиодором: «И мне кажется, что Вы один, Владыко, обладаете тем бесспорным авторитетом, перед которым преклонится от. Илиодор и сделает так, как Вы ему укажете».

Когда случалось говорить о саратовском архиерее, о. Илиодор не мог сдержать своего восторга, сыпя эпитетами в превосходной степени — «самый величайший, святейший», «праведнейший», именуя еп. Гермогена «подвижником земли русской», «святителем-ревнителем», а по отношению к себе — «возлюбленным и доблестным архипастырем», «драгоценным отцом» («ибо верю ему как Богу»), «возлюбленным, дражайшим великим отцом», «возлюбленным начальником».

Отношение о. Илиодора к еп. Гермогену Родионов охарактеризовал как «великую сыновнюю любовь и уважение».

Со своей стороны, преосвященный видел в о. Илиодоре свое «как бы родное духовное детище». Считая его «великим подвижником», владыка высоко ставил его царицынские труды. «…принимая во внимание неоценимо полезную деятельность для церкви Христовой иеромонаха Илиодора, я не могу не относиться к нему с полным и глубоким сочувствием, а к его ошибкам — снисходительно и с чувством сожаления. Он сделал весьма много духовного и нравственного добра, он трудился с необыкновенным усердием и замечательным успехом, и я считал его и считаю доселе лучшим моим сотрудником на ниве Христовой».

О. Илиодор справедливо называл епископа своим «покровителем и защитником», порой даже единственным. Это особенное покровительство отмечали многие. Анонимный источник «Биржевки» говорил, что «епископ несколько увлекался всем тем, что происходило в Царицыне», а гр. Уваров писал об «илиодорствующем епископе Гермогене». Даже сам Труфанов со временем стал обвинять в своей катастрофе еп. Гермогена, «который будто бы не останавливал его вовремя, а скорее поддерживал в нем дух противоречия и оправдывал его поведение».

Однако в 1909 г. о. Илиодор обрел еще одного покровителя. Чем сильнее было потрясение от весенних невзгод, тем больше была благодарность человеку, сумевшему в одну минуту утешить и обнадежить бедного затравленного священника. Во время знаменитой аудиенции Александра Федоровна советовала о. Илиодору «слушаться» «отца Григория», но рекомендации оказались излишни: иеромонах «был тогда поглощен глубоким почтением к своему, чуть не с неба свалившемуся благодетелю».

Позже Сергей Труфанов объяснит действия Распутина корыстными мотивами: «Григорий, увидев, что он наверняка потеряет дружбу Феофана, искал новых друзей среди видных представителей духовенства, в которых нуждался, чтобы разубеждать Николая и Александру во время нападений своих врагов. Как нельзя вовремя Григорий поймал меня в сеть». Вот только о. Илиодор, настоятель крохотного провинциального подворья, даже не имевшего статуса монастыря, вовсе не был «видным представителем духовенства».

Царицын (1909)

На подворье

Вернувшись, вопреки козням врагов, в свой Царицын (30.IV), о. Илиодор нашел на монастырском подворье образцовый порядок. Велись строительные работы в храме и на территории подворья, где возводились новые корпуса и больница. Братчики щеголяли новенькими значками «Всероссийского православного братского союза». Значки, имевшие на себе изображение креста и национального флага, были только что получены из Саратова в количестве нескольких сотен и быстро распроданы по 50 к. Это дает представление о численности царицынского отдела «Братского союза».

Первые проповеди о соблюдении праздников (3.V, 1.VI и др.)

Сигнал к новому этапу биографии о. Илиодора дал, сам того не подозревая, член Государственного совета В. М. Андреевский. Еще в феврале он внес в вернюю палату законопроект о сокращении неприсутственных дней, предлагая уменьшить их число более чем втрое — с 43-х до 12-ти. По мнению Андреевского, исключению подлежали, во-первых, почти все царские дни, а во-вторых многие церковные праздники, как великие, так и двунадесятые, и сопутствующие им дни. В благочестивой Российской Империи такое предложение было форменным скандалом.

Преосв. Гермоген воспринял проект Андреевского близко к сердцу. 3.V в кафедральном соборе владыка «с большим энтузиазмом» и даже «со слезами» произнес проповедь на эту тему: «скорее мы все пойдем в Сибирь, в каторгу, но ни одного праздника не отдадим». Многие слушатели плакали. Позже преосвященный официально ходатайствовал об отклонении этого, попахивавшего кощунством, проекта.

Вскоре призывы к соблюдению праздников, как эхо, раздались со всех амвонов Саратовской епархии.

Идеи своего архипастыря воспринял и о. Илиодор, проживший с ним под одной крышей почти весь апрель, то есть именно в дни, когда Государственный совет впервые заговорил о законопроекте в общем собрании (22 и 29.IV.1909). Недаром эту тему иеромонах поднял одновременно с владыкой, 3.V, при первой же воскресной беседе с прихожанами.

Для Царицына вопрос о соблюдении церковных праздников стоял тогда очень остро. Той весной местные лесопромышленники решились на неслыханную меру: приказали рабочим грузить лес в Великий Четверг и Великую Пятницу, а один — еще и в Великую Субботу до обеда. Работы на Светлой седмице тоже начались раньше обычного. Причиной столь жесткой ломки обычая стала боязнь конкуренции, поскольку лесопромышленники соседней Сарепты, особенно иноверцы, уже перешли к подобному порядку. Более того, круглый год работы на лесопильных заводах велись в воскресные дни по чисто техническим причинам: именно в эти дни железная дорога подавала вагоны для перевозки леса, и за их простой пришлось бы платить штраф.

После Пасхи рабочие попытались добиться праздничного отдыха, в чем им на помощь пришел Василевский, предложивший всем крупным лесоторговцам подписать обязательство о прекращении работ в праздники, но эта затея ни к чему не привела.

Таким образом, проповедь о. Илиодора упала на подготовленную почву. Коснувшись законопроекта, он перешел к положению на местных заводах, причем отметил, что сами рабочие не видят для себя в столь усиленном труде никакой пользы и признаются: «что заработают в этот день, то и пропьют». На ту же тему о. Илиодор говорил и в других случаях — как на подворье, так и при молебнах, которые он служил в городе по просьбам рабочих.

Василевский, как видно, не слишком следивший за столичной модой, ничего особенного в призыве священника к соблюдению праздников не заметил. Вот если бы проповедник призывал к обратному, полицмейстер бы удивился. А тут он спокойно доложил губернатору: «[В] деятельности Илиодора за последнее время ничего выдающегося нет».

Зато опытный слух Семигановского мгновенно уловил новые мотивы в майских проповедях объекта своего наблюдения, что и отразилось в очередном донесении.

1. VI о. Илиодор по просьбе рабочих лесопильных заводов служил молебен на Крестовоздвиженской площади. В проповеди, между прочим, призвал рабочих соблюдать церковные праздники, даже если хозяин — немец и сам их не соблюдает. Проповедник отметил, что иноверцы делают «у нас» что хотят, но это мы «у себя» и потому должны заставлять их подчиниться нам.

Эта речь была замечена и жандармами, и Василевским, больше в силу своего националистического оттенка. Министерство внутренних дел сообщило обер-прокурору, что «Илиодор не остановился даже перед прямым возбуждением» рабочих против иноверцев. Однако главный акцент проповедник делал на вопросе о праздниках. «…это первая проповедь новой серии», — гласит пометка, сделанная саратовской администрацией (гр. Татищевым или Боярским) на рапорте Василевского.

Забастовки, аресты рабочих и действия духовенства

Положение на царицынских лесных пристанях оставалось напряженным. Некоторые рабочие отказывались выходить на работу в праздники, за что подвергались увольнению. В воскресенье 26.VII на лесопилках началась крупная забастовка — 3 тыс. рабочих отказались грузить лес.

Начальство связало эти события с проповедями священников. Прямых доказательств такой взаимосвязи не было, поэтому к делу приплели речь одного из иеромонахов, подчиненных о. Илиодору, с призывом соблюдать праздничные дни. Правда, эта проповедь прозвучала не до забастовки, а уже в ее разгаре, 27.VII, поэтому никак не могла стать сигналом к ней. Чтобы прикрыть эту нестыковку, власти писали, будто рабочие бастовали только с этого дня, то есть с понедельника. Обвиняли и самого о. Илиодора, хотя последняя его документированная проповедь на эту тему была произнесена 1.VI, то есть почти двумя месяцами ранее. Сначала о его роли говорили глухо, но потом миф об инициативе проповедника в этом деле настолько утвердился среди администрации, что на следующий год гр. Татищев уже определенно писал: прошлогодняя царицынская забастовка имела место «благодаря влиянию иеромонаха Илиодора».

Забастовка продолжалась всего три дня. После возобновления работ жандармская полиция арестовала за подстрекательство 8 человек, причем трое из них подверглись трехнедельному тюремному заключению.

До еп. Гермогена дело дошло в таком виде: царицынские рабочие арестованы за то, что, желая проводить воскресенья по-христиански, добивались освобождения от работ в эти дни. Потрясенный владыка хотел даже сам ехать в Царицын, но сначала телеграфировал о. Илиодору, прося узнать подробности. 9.VIII после обедни иеромонах объявил, что если кто что знает об этих арестах, то пусть зайдет к нему в келью, и, действительно, 4–5 человек последовали этому призыву. Неизвестно, что выяснил о. Илиодор, но при следующей воскресной беседе с прихожанами (16.VIII) он коснулся этой темы, отметив: «в прежние времена заставляли молиться Богу, а теперь запрещают».

Через две недели иеромонах снова заговорил об арестах рабочих за желание соблюдать воскресные дни. Эта речь была произнесена 30.VIII, в день перенесения мощей блгв. кн. Александра Невского, при традиционном молебне у собора, строившегося в честь этого святого угодника. О. Илиодор был особенно красноречив:

«Я говорю про тех несчастных рабочих, которые в этот момент, когда мы здесь молимся, изнывают на лесных пристанях под тяжестью бревен и досок и лишены благодатной молитвы. Конечно, вы, находящиеся в Бекетовке, Ельшанке и Сарепте, меня сейчас не слышите, но знайте, что я плачу за вас и душа моя с вами». По свидетельству полицмейстера, при этих словах толпа слушателей рыдала.

Затем о. Илиодор обрушился на виновников этого положения: «Горе вам, царицынские богачи. Лесопромышленники Максимов и другие, опьяненные богатством, перестали понимать, что, вытравляя веру из своих рабочих, все равно что вырывают камни из фундамента, и не сознают, что без этих камней здание не устоит, рухнет и погребет их».

Но у о. Илиодора были и собственные счеты с местным купечеством, ничего не жертвовавшим на его монастырь. Поэтому к слову проповедник упрекнул купцов за то, «что они слишком мало жертвуют на сооружение храмов и мало заботятся о спасении своей души».

По обыкновению, гр. Татищев доложил об этой речи в тенденциозном виде. Из рапорта Василевского были вычеркнуты слова: «и, говоря о сильной вере Великого Князя Александра Невского». Вот так, одной-единственной чертой церковная проповедь превратилась в политическую речь. Вскоре министерство внутренних дел било тревогу: царицынский иеромонах произнес проповедь агитационного характера!

Но все рекорды по передержкам побила левая газета «Речь». Умалчивая о религиозной подоплеке царицынского конфликта, она изобразила его как чисто классовый и передала проповедь о. Илиодора так:

«Бедные рабочие добивались улучшения своего состояния и добились было, но жадные богачи отняли у рабочих все, что им дали. Рабочих за их желание улучшить свое нищенское положение засадили в тюрьмы. Давайте же, православные, поплачем о бедных рабочих, которые томятся в тюрьмах…».

В следующее воскресенье на лесопильном заводе Максимова 45 человек отказались выходить на работу, за что были немедленно уволены. Впоследствии владелец завода заявил на суде, что представители рабочих при своем отказе ссылались на проповедь о. Илиодора. Однако это заявление не слишком достоверно, поскольку в те дни Максимов вел широкую кампанию против иеромонаха.

На увольнение рабочих о. Илиодор откликнулся новой речью. В годовщину Куликовской битвы (8.IX) он обличил современных «Мамаев, Батыев, Тохтамышей и Узбеков» — купцов, не позволяющих рабочим посещать церковь по праздникам, — и закончил призывом к объединению.

Этот финал все источники разукрашивали кто во что горазд. Василевский честно доложил, что о. Илиодор призвал русский православный народ объединиться на защиту церкви и Царя. Репортер «Царицынского вестника» придал проповеди политический оттенок, уверяя, что священник «закончил приглашением рабочего люда к объединению и к освобождению из-под гнета деспотичных богачей». А министерство внутренних дел вложило в уста о. Илиодора почти прямую цитату из «Марсельезы»: «Вставай, объединяйся русский православный народ, вставай на защиту церкви и русского народа».

Подлинный смысл призыва проповедника становится понятен из другой его речи, произнесенной в праздник Крестовоздвижения (14.IX) после молебна на одноименной площади. Пригласили сюда о. Илиодора как раз рабочие лесопильных заводов, свободные от работ по случаю двунадесятого праздника. Собралось до 3 тыс. чел. Разумеется, перед лицом такой аудитории проповедь не могла не перейти от самого праздника к теме конфликта. На сей раз лесопромышленники, заставляющие своих рабочих забыть храм Божий, были уподоблены язычникам и евреям, зарывшим Крест Господень в надежде скрыть следы пребывания Бога на земле.

«Посмотрите на этот храм, — продолжал о. Илиодор, указывая на Крестовоздвиженскую церковь, — выстроили его эти же богачи, чтобы показать, что они есть христиане. Для чего же они его выстроили, когда в нем некому молиться? Ведь в день молитвы — праздник — они заставляют вас работать, и вы, если бы даже и хотели пойти в этот храм, но не можете».

Затем о. Илиодор действительно призвал слушателей к сопротивлению, но к какому? «Рабочий народ! не забывай православную веру, не зарывай св. животворящий Крест, не работай в праздники, как того желают и требуют паршивые жиды и твои богачи-хозяева. Вы все, как один, не выходите на работу, не бойтесь угроз, увольнения и других устрашений. Какой же ты христианин, когда ты из-за чревоугодия боишься постоять за православную веру, за св. Крест. В давние времена за них проливали кровь, жертвовали жизнью. Заклинаю вас: не работайте в праздники, будьте тверды, не бойтесь. Есть власти, которые заступятся за вас, а если нет, то обратимся к Государю и даже, в случае надобности, будем стучаться к нему в дверь и просить защиты».

Вот вам и «Марсельеза»!

Перепуганные лесопромышленники, предчувствуя убыток, решили жаловаться на неистового монаха Столыпину. Но власти и без того не дремали.

Действия властей светских и духовных

За период 3.IX-10.X министерство внутренних дел прислало обер-прокурору пять писем о четырех речах о. Илиодора с призывами соблюдать воскресные дни. Первые три письма повлекли за собой запросы Лукьянова саратовскому епархиальному начальству (10, 24.IX, 3.X). Подобные же меры были приняты и на губернском уровне: 21.IX гр. Татищев сообщил епископу Вольскому Досифею, что иеромонах вновь проповедует против богатых и инородцев, и попросил принять меры «к успокоению иером. Илиодора».

От имени еп. Гермогена его викарий направил обер-прокурору 7.X бумагу с подробным изложением истории конфликта между царицынскими лесопромышленниками и рабочими в связи с вопросом о праздничном отдыхе. Преосвященный категорически отрицал связь между церковными проповедями и светскими делами — забастовкой и законопроектом Андреевского. Призывы к соблюдению воскресных дней звучат «на чисто пастырской основе» и должны звучать впредь. «…отказаться от проповеди в защиту праздников, — кто бы против них ни восставал — и от защиты невинно страдающих православных русских рабочих было бы для меня грубым нарушением пастырского долга».

По-видимому, на о. Илиодора все же было оказано воздействие епархиальным начальством, поскольку после 14.IX он долго не возвращался к теме соблюдения праздников. Но из Петербурга продолжали поступать бумаги о его старых проповедях. Поэтому, вернувшись из Сарова, преосв. Гермоген вызвал к себе о. Илиодора.

Иеромонах был убежден, что призывать к соблюдению воскресных дней он не только вправе, но и обязан как пастырь. Возражая на нападки, он говорил: «Но тогда нужно обвинять не меня, а Святого Пророка Моисея, который оставил нам заповедь о праздновании седьмого дня». И указывал, что свои проповеди на эту тему «может повторить открыто и перед Министрами и Губернаторами».

Вот и ныне, представ перед архипастырем, о. Илиодор заявил, что не видит ничего преступного в своих проповедях о соблюдении четвертой заповеди. Преосвященный Гермоген и сам держался того же мнения, но все-таки наказал своему протеже избегать всяких поводов к лжетолкованиям и вообще к нежелательным в пастырском деле осложнениям. О чем и сообщил обер-прокурору.

Но дело уже дошло лично до Столыпина, поэтому требовались меры посерьезнее. Собрав пространную сводку о последних подвигах о. Илиодора, начиная с его «нетактичного отношения» к рабочим Французского завода, Лукьянов предложил ее на рассмотрение Св. Синода.

Священноначалие оказалось в затруднительном положении: не наказывать же иеромонаха за то, что он призывал соблюдать церковные праздники! Поэтому Св. Синод попросту предложил еп. Гермогену… «подтвердить» о. Илиодору только что сделанное преосвященным указание.

Однако проповеди этого цикла все-таки не сошли священнику с рук, став предметом судебного разбирательства, о чем будет рассказано особо.

В Саратове (15.X — 13.XI)

Выезжая в Саратов по вызову преосв. Гермогена, о. Илиодор предполагал ходатайствовать о разрешении издавать газету. По этому делу он, по-видимому, намеревался ехать в Петербург. В конце октября даже прошел слух, что священник осядет в столице и будет издавать газету там.

Вместо этого о. Илиодор, по-видимому, на целый месяц задержался в Саратове. Согласно рапорту еп. Гермогена от 12.VIII.1910, с 29.X по 13.XI иеромонах отбывал при Спасо-Преображенском монастыре двухнедельную епитимью взамен ареста, к которому был когда-то приговорен за статью в «Почаевских известиях». Если эта епитимья действительно имела место, то, во всяком случае, она не слишком стеснила деятельность лица, на которое была наложена.

Сюда же, в Саратов, как раз прибыл Григорий. «Распутин первый заявил, что приедет ко мне, — показывал преосв. Гермоген. — Я пригласил его, и он стал посещать меня и отца Илиодора». В те же дни было условлено, что в ноябре преосвященный вместе с Григорием посетят Царицын.

Еп. Гермоген относился к «брату Григорию» с большим уважением, «видя в нем некоторый духовный опыт и религиозную работу», считая его «высокорелигиозной» личностью. Об этом отношении ходили легенды: преосвященному приписывали слова: «Это раб Божий: Вы согрешите, если даже мысленно его осудите», говорили, что еп. Гермоген испрашивает у Григория благословения, целует ему руку.

В свою очередь, Григорий тоже ценил этого «хорошего, праведного духа епископа», поверяя ему свои немощи. «Гермоген знал все… Для него душа моя была открыта… К нему я шел и с добром, и со злом, и он говорил мне о любви своей ко мне… В его словах мне было утешение, и в горькие минуты не раз находил я радость… Когда я говорил ему о всех моих прегрешениях, он ласково меня слушал и дал мне приказание идти в Иерусалим и на Афон».

По-видимому, к осени 1909 г. относится попытка Григория устроить своего сына Дмитрия на обучение к инспектору Саратовской духовной семинарии.

На тот же саратовский месяц пришлась очередная нашумевшая речь о. Илиодора, произнесенная 1.XI в здании местного музыкального училища, где по благословению преосв. Гермогена проводились так называемые пастырские беседы. Собралось более тысячи человек разношерстной, но в целом сравнительно интеллигентной публики во главе с еп. Досифеем и губернским предводителем дворянства Ознобишиным. Между прочим, присутствовал один из главных гонителей о. Илиодора — Семигановский.

Речь, анонсированная как «пастырская беседа о. иеромонаха Илиодора о христианах язычниках», перемежалась духовными песнопениями. Проповедник прежде всего сознался, что впервые выступает перед образованной публикой, и рассказал о своем служении в Ярославле, Почаеве и Царицыне, где его слушателями всегда было простонародье. Затем перешел собственно к теме своей речи, обличая тех, кто, именуясь христианином, в душе поклоняется «дракону», остается безбожником и развратником. О. Илиодор прошелся почти по всем родам профессий — судьям, адвокатам, учителям, чиновникам, писателям, репортерам… Всюду видел грех. После перерыва говорил об упадке нравственности среди городского, особенно состоятельного, населения. «Что такое гражданские браки, гражданские жены? Это лошади, коровы, собаки живут гражданским браком, — вот чего они добиваются! Дети для образованных — не дети, а куски мяса, против которых они придумали порошки, шарики, — всякую гадость. У них на уме только верблюжье дрыганье, зовущееся танцами».

Что же такого необыкновенного сказал здесь о. Илиодор, что снова угодил в губернаторский доклад? По словам репортера, «центр тяжести заключался не столько в том, что говорилось, но главным образом — как говорилось. Крикливые, истерические возгласы, „крылатые“ фразы, размахиванье руками и чисто уличные выражения…». Все эти обычные для о. Илиодора ораторские приемы, потрясавшие простой люд, здесь произвели обратный эффект. Были в речи и характерные для неугомонного иеромонаха симпатии к народному самосуду, и нарочито резкие формулы. Но в целом проповедь кое-как балансировала на грани приличия. О. Илиодор был не так глуп, чтобы распускать язык в присутствии начальства.

«Саратовский листок» передал эту речь в самом скандальном виде, что особенно заметно при сравнении газетной заметки с рапортом пристава 1-го участка Саратова местному полицмейстеру. Например, пристав честно передает рассказ о. Илиодора об инциденте, когда некий станичный священник отказался встретить с крестом казаков-мародеров, вернувшихся с Японской войны. Забыв упомянуть о причинах наказания, репортер, однако, заботливо указывает, чьими именно сынами назвал вернувшихся этот священник.

А вот как различается в двух источниках одно непатриотическое выражение о. Илиодора.

У пристава: «Ох, бойтесь, казаки! Бойся и вся Россия, близится то время, когда наступит возмездие; те же мирные китайцы собираются, придут и отомстят за все. Так проснись, проснись ты, пьяная, грязная и развратная Россия».

В газете: «Вот поднимутся на Россию Китай с Японией, принесут на своих знаменах языческого дракона… Скоро сие будет! Так вставай же, пьяная, подлая, разбойная, мерзкая Русь навстречу своему дракону, кланяйся своему богу, да ниже, да усерднее. Ты хочешь этого…».

Прочитав в «Саратовском листке» о новых подвигах неприятеля, гр. Татищев проверил эти сведения у Семигановского как очевидца. Тот, не моргнув глазом, ответил, что «содержание беседы иеромонаха Илиодора и способ ее ведения изложены сравнительно очень правильно». Для виду поправил одну мелочь. После этого губернатор торжественно препроводил Столыпину газетную вырезку вместе с отзывом Семигановского, отмечая, что иеромонах снова безобразничает, что его выступление «с самого начала приняло совершенно непозволительный характер» и т. д.

Борьба с «Анатэмой»

В ноябре битва саратовского духовенства за четвертую заповедь сменилась новой — против «Анатэмы». Эта пьеса Л. Н. Андреева представляет собой авторскую интерпретацию сюжета «Фауста». На первом плане выведен Мефистофель под именем «Анатэмы», искушающий старика-еврея. Пьеса написана с претензией на глубокий философский подтекст и щедро приправлена романтическими завываниями, традиционными для Серебряного века. В целом это далеко не самое блестящее произведение Андреева. Однако, выйдя из-под пера модного писателя, пьеса быстро попала в репертуар МХТ (премьера 2.X.1909) и петербургского Нового драматического театра (премьера 27.XI.1909), а оттуда и в провинцию.

Премьеру «Анатэмы» в Саратове гр. Татищев посетил лично «[с] целью убедиться [в] отсутствии тенденциозности [в] игре [и] обстановке». Убедился и не стал вмешиваться.

Но преосвященный Гермоген был глубоко возмущен сюжетом «Анатэмы»: «цель сочинения та, чтобы в основу жизни современного человечества, вместо христианства, положить так называемый демонизм или почитание диавола». Поэтому владыка начал борьбу против этой пьесы, а заодно и против еще одной, того же автора, под названием «Анфисы», которую еп. Гермоген нашел безнравственной.

У саратовского архипастыря уже был успешный опыт борьбы с кощунственными театральными постановками. В 1907 г. он добился снятия с репертуара саратовского театра пьесы В. В. Протопопова «Черные вороны» о секте иоаннитов.

На рубеже октября — ноября газеты писали о планах еп. Гермогена ехать в Петербург, чтобы ходатайствовать «об изъятии из продажи противонравственных книг и об укрощении театральных деятелей, ставящих богохульные пьесы».

13. XI гр. Татищева посетила делегация «Братского союза» с просьбой о запрете «Анатэмы». Губернатор отказал, ссылаясь на то, что пьеса дозволена цензурой. Тщетно братчики указывали на пример Могилева, где «Анатэму» сняли, и на объявленное в Саратовской губернии исключительное положение, дающее властям большие полномочия в том числе и в области цензуры.

Происходила эта беседа накануне царского дня, дня рождения вдовствующей Императрицы (14.XI), когда светскому начальству надлежало явиться на молебствие в кафедральный собор пред очи еп. Гермогена. Как и годом ранее, преосвященный не замедлил воспользоваться этим случаем.

В своей проповеди после молебна владыка рассказал про обе андреевские пьесы, а затем прямо обратился к губернатору: «считаю своим долгом всенародно, церковно обратиться к вам, ваше сиятельство Сергей Сергеевич, как представителю власти, и настоятельно, любовно просить прекратить кощунство…». И низко поклонился ему.

Гр. Татищев, по своему обыкновению, помчался жаловаться Столыпину на «столь необычное обращение». За длинной телеграммой на следующий день последовало и письмо: «выступление Преосвященного носило характер демонстрации, рассчитанной на скандал». Гр. Татищев особенно подчеркивал, что владыка ранее по этому вопросу к нему не обращался, а на амвон вышел, уже зная от братчиков мнение губернатора. Дескать, избрал заведомо безнадежный, но зато самый скандальный путь. Губернатор не понимал, что именно его диалог с братчиками толкнул архиерея на этот путь.

На следующий день после знаменитого поклона преосв. Гермоген произнес в соборе вторую проповедь об «Анатэме». Ее пропаганда представлялась владыке частью жидомасонского плана по подрыву в народе веры и нравственности для успеха будущей революции.

«Андреев — гнусный жид по духу, а может быть, и по плоти… Его надо оплевать, отхлестать по щекам… Освятится та рука, которая его оттреплет… Да будет он проклят!..».

Затем владыка коснулся светской администрации, допустившей это безобразие: «Только близорукая власть [слушатели не сумели вспомнить точный эпитет] могла разрешить на подмостках нашего подлого театра это низкое и презренное произведение осатанелого писателя…». По мнению преосв. Гермогена, «власть становится прислужницей гнусных „демонизированных“ жидов вроде Андреева, а через них и прислужницей самого дьявола… Такое отношение грозит гибелью государственности, с уничтожением которого будет сметена и сама власть… Власть не должна идти за стихиями, а должна стоять над ними и управлять ими… та же власть, которая этому не отвечает, — демоническая власть…».

Тем временем «демонический» губернатор строчил жалобы Столыпину с такой скоростью, что опережал сами выступления архиерея, докладывая и о предстоящих речах. По-прежнему не считая возможным вступать с преосвященным в публичную полемику, гр. Татищев изливал свою обиду в эпистолярной форме. Всего за эти дни министр получил от него три письма.

«Поведение Преосв. Гермогена, преднамеренно вызывающее, диктуется желанием создать громкий скандал». Губернатор усматривал здесь хитроумный план. Еп. Гермоген будто бы готовил антураж для своего предстоящего перевода, чтобы этот перевод выглядел как следствие архиерейских проповедей. «Осведомленный, вероятно, о предстоящем перемещении, Епископ желает создать обстановку ухода, соответствующую его видам, и уйти из Саратова в роли мученика за веру».

Получившая, таким образом, даровую рекламу, пьеса оставалась в репертуаре саратовского театра, где имела успех. Гр. Татищев радовался победе актеров, как собственной: во-первых, он продемонстировал свою приверженность принципу свободы слова, во-вторых, ненавистный архиерей оказался бессилен.

Но преосв. Гермоген продолжал свою борьбу, прибегнув к помощи и печатного слова. Издав брошюру «Нынешние последователи Анатэмы и его крамолы», он разослал ее Высочайшим Особам, министрам, в Государственный совет, Государственную думу и другим лицам.

Речь о. Илиодора 15.XI против евреев

А тут о. Илиодор наконец вернулся в Царицын и снова (15.XI) отверз уста. Изголодавшийся «Царицынский вестник» поспешил напечатать эту новую речь иеромонаха, где его угораздило упомянуть еврейские погромы. Разумеется, репортер присочинил, будто иеромонах призвал слушателей объединиться против жидов.

Губернатор спохватился, что давненько ничего не слыхал о своем приятеле, хотя приятель-то целый месяц прожил в двух шагах от него.

«Правда ли статья „Вестника“ номер 3293 „На монастырском подворье“? — телеграфировал гр. Татищев царицынскому полицмейстеру 21.XI. — Почему не доносите [о] поведении Илиодора?».

«По поводу речи Илиодора, помещенной [в] „Вестнике“, послан рапорт; [в] поведении предосудительного не замечено», — ответил Василевский 22.XI.

Из рапорта выяснилось, что о погромах говорилось лишь вскользь, причем о. Илиодор излагал свой обычный взгляд на них как на Божью кару проклятому народу, но никаких призывов к объединению не делал.

Но гр. Татищев был слишком рассержен на еп. Гермогена и не хотел выпускать из рук такой козырь против него. Поэтому, получив из Царицына рапорт и не найдя в нем состава преступления, обратился (24.XI) к Семигановскому. Тот, не имея никаких собственных сведений, медлил с ответом.

Тем временем делом заинтересовался директор Департамента полиции Н. П. Зуев, прочитавший перепечатку из «Царицынского вестника» в «Речи». После его телеграфного запроса (26.XI) гр. Татищеву Семигановский вынужден был 30.XI ответить губернатору, что речь изложена газетой «с достаточной верностью». Передав это удостоверение Зуеву 2.XII, гр. Татищев с удовлетворением доложил о злополучной проповеди и собственному начальству.

Еп. Гермоген в Царицыне (19–21.XI)

Второй день тезоименитства о. Илиодора в Царицыне (19.XI) почтил своим присутствием сам преосвященный, причем привез с собой и Григория Распутина. Оба они остановились у купчихи Таракановой на Пушкинской улице, где позже останавливался и еп. Досифей.

В день приезда гости появились на подворье уже к концу службы, поэтому преосвященный ограничился проповедью. Архиерейское же богослужение совершилось на подворье лишь 21.XI, причем о. Илиодор произнес речь о Толстом и об инициативе некоторых членов Государственной думы, «духовных разбойников», уничтожить церковные школы. После службы Косицын поднес еп. Гермогену хлеб-соль и прочел приветственный адрес. В ответной речи владыка упомянул, между прочим, и об «Анатэме», отметив, что она ставится «благодаря попустительству администрации и непониманию духа православной церкви».

Именно в эти дни царицынский фотограф Ф. П. Лапшин сделал знаменитый фотографический снимок с трех друзей: еп. Гермогена, о. Илиодора и Распутина, причем брат Григорий сидел по правую руку от архиерея. Все они сделали на карточке подписи — свои имена и краткие девизы. Еп. Гермоген начертал: «Господь просвещение мое», Григорий — «Наша жизнь во Христе Божьим промыслом», а о. Илиодор ограничился написанием своего имени. Снимки с этой карточки продавались на подворье по 1 руб. 25 коп.

Распутин в Царицыне (19–29.XI)

Около 21.XI владыка уехал, а брат Григорий остался в Царицыне. Чуткий еп. Гермоген это подметил: «Ко мне он относился с особой предупредительностью, но, насколько я понимал, он предпочитал гостить в Царицыне у Илиодора». Так и было. Григорий говорил, что о. Илиодор «куда лучше» еп. Гермогена: «Он — искренний».

Боготворивший тогда своего благодетеля о. Илиодор был несказанно рад, что гость задержался подольше. Огорчал его лишь костюм «старца» — крашеный тулуп, пачкавший руки своего владельца так, что они были «черны, грязны, как у кочегара». «…мое нутро не выносило того, чтобы мой друг ходил в противном овчинном полушубке и марал себе руки, которые целовали люди». Поэтому о. Илиодор обратился к купцам Рысиным, и те купили Григорию новый полушубок на лисьем меху ценой в сто рублей.

Из дома купчихи Таракановой Григорий, по-видимому, перебрался жить на подворье.

Весь этот визит подробно описан Сергеем Труфановым, но описан в таких красках и с такими прибавлениями, что только по отдельным деталям можно догадаться, как было дело в действительности.

Цель своего пребывания в Царицыне почетный гость изложил так: «Вот здеся батюшка Илиодор насадил виноградник, а я, как опытный садовник, приехал подрезать его, подчистить». «Старец» внимательно изучал илиодоровский монастырь, не стесняясь даже «ходить по кельям, заглядывать в углы». Но Григория интересовали не стены, которыми так гордился настоятель, а люди. Он подметил, что регент «хворсит» волосами перед женским полом, а у самого иеромонаха «на шшот этих баб» все «чисто», «и ни одна из них даже и не помыслит». Изучая жизнь подворья и его прихожан, Григорий давал своему другу разные советы, которые потом тот ему припомнил и поставил в вину: дескать, «старец» все разговоры сводил на свою «излюбленную тему».

Вообще, чувствуется, что мудрый и старший годами Григорий сразу подчинил себе наивного иеромонаха: «в то время я даже и не думал о том, что я мог бы не исполнять какое-либо желание, конечно, приличное, своего друга Распутина».

Целую неделю оба друга ездили по домам «видных почитателей» о. Илиодора. «В день объезжали домов 50–60». Труфанов приписывает инициативу этих поездок Григорию, однако Хиония Гусева впоследствии показывала, что «Гермоген велел отцу Илиодору водить Распутина по частным домам г. Царицына».

Не гнушался Григорий и не особенно «видными» прихожанами. Представленный народу как «благодетель» о. Илиодора, он щедро благотворил и его приверженцам: «одной он дал 25 р. на открытие торгового дела, другой 10 р., третьей 5 руб. на голодающих детей». «Да разве вам неизвестна его прозорливость, его добрая ангельская душа во время пребывания его у нас в Царицыне?» — спрашивал потом о. Илиодор свою паству. Действительно, и сам иеромонах, и его прихожане признали Григория прозорливым.

Об отношении своей паствы к «старцу» Труфанов пишет сбивчиво. С одной стороны, уверяет, что народ сразу «раскусил» спутника еп. Гермогена: «А ведь владыка ездит с жуликом!», с другой — отмечает: «Везде принимали Гришу, как Ангела Божия, кланялись ему в ноги. Целовали руки. Называли о. Григорий. Целовали руки и простые люди, и образованные». Сам автор объясняет это противоречие тем, что он прикрыл Григория своим авторитетом: «Я начал внушать народу, что Гриша великий человек, он благодетель наш, он бывает у царей и т. д. Народ мне верил». В том же смысле показывала К. В. Гончаренкова: «За все время пребывания своего Распутин пользовался общим почетом, так как Илиодор, имевший огромный круг почитателей, постоянно посещал дома в Царицыне, всем рекомендовал Распутина как благочестивого человека». В показаниях же упомянутой Хионии Гусевой другое объяснение: «Его мы и все принимали со славой, как человека, принятого бывшим архиереем Гермогеном». Кроме того, личные положительные качества Григория не могли не сыграть свою роль.

Полиция сначала вообще не заметила Григория. Он угодил в полицейские отчеты лишь перед отъездом: «какой-то человек лет 50 в русской поддевке, по-видимому из зажиточных крестьян», который говорит «простым крестьянским наречием, с ударением на букву „О“».

Многочисленные указания Труфанова на слишком вольное обращение Григория с жительницами Царицына, несомненно, преувеличены. Но дыма без огня не бывает. О. Илиодор только дивился, глядя на лобызания своего благодетеля с женщинами. Заметив изумление своего друга, «старец» сам заговорил на эту тему.

«Брат Григорий, лаская и целуя женщин, говорил мне: „ты видишь, я целую и глажу женщин; но ты этим не смущайся“. Я ответил, что не смущаюсь; однако сам не позволю целовать и гладить женщин, ибо святые отцы этого не делали и не заповедали делать. Старец Григорий ответил: „а мне можно“. Я сказал, что поведение его в отношении женщин я считаю странным, но что ничего пошлого и развратного не вижу».

Позже, возвращаясь к своим недоумениям, о. Илиодор рассуждал так: «обращение старца Григория с женщинами я считаю странным, очень странным. Но при этом я думаю, что ему дано Богом то, что мне не дано. Он может так любить женщин, а я не могу. Старец Григорий считает такое свое обращение с женщинами возможным, может быть, по Божьему внушению».

В лобызаниях Григория с женщинами о. Илиодор усмотрел пока лишь еще один признак святости, бесстрастия, какое было присуще Ефрему Сирину.

Труфанов сообщает о возникших в эти дни между ним и Григорием проектах постройки женского монастыря около Царицына и паломничества о. Илиодора со своей паствой в Покровское. Позже газеты писали, что участок для монастыря приобретен.

Свои впечатления от посещения Царицына Григорий изложил в письме Императорской чете, не забыв упомянуть и о митре, которую надлежит дать «Илиодорушке».

Ввиду пребывания дорогого гостя в Царицыне о. Илиодор не смог поехать в Саратов на заседание окружного суда по делу об оскорблении священником бывшего полицмейстера Бочарова (27.XI). Но поделился с прихожанами своим раздражением: «Мы вот здесь молимся и беседуем, а за стенами окружный суд заочно судит духовного пастыря православной церкви, стоящего за православную веру. Какие это судьи и слуги Государя, когда они с гордостью и самолюбием судят не по закону. Государь это дело прекратил, а они его подняли. Но судьи тут не виноваты, а виноват тот, кто поднял это дело».

На прощание Григорий устроил в монастыре грандиозную раздачу подарков — разных мелочей, которых было закуплено по тысяче штук. Заранее извещенный народ собрался на подворье 28.XI в огромном количестве — по сведениям Семигановского 5–6 тыс. человек, Труфанов пишет о 15 тыс… Многие приехали из ближайших сел.

Даже огромный монастырский храм не вместил всю эту толпу. В разгар проповеди о. Илиодора богомольцы, остававшиеся во дворе, стали ломиться внутрь. Началась давка. Проповедник выругал «безобразников», державших себя, «как на базаре», и ушел в алтарь, а затем, немного успокоившись, передал слово Григорию.

«Старец» объявил, что «в воспоминание общей молитвы в этом храме» раздаст подарки, и не простые. Они имеют символический смысл. Тут свидетельства сильно разнятся. Согласно полицейским сведениям, Григорий говорил, что дает всем «по платку, который прикрывает грехи, и полотенцу, которое отирает омытые грехи». Но о. Илиодор, которому была поручена закупка подарков и который лучше, чем полицейские агенты, слышал слова «старца», утверждает, что это были предсказания для одаряемого лица: платок — слезы, сахар — сладкая жизнь, кольца — замужество, иконка — постриг.

«Люди с жадностью хватали ничтожные гостинцы, с жадностью, потому что каждый, считая Григория прозорливым, желал по подарку угадать скорее свою судьбу». Вновь произошла давка. Раздача продолжалась до 12½ час. ночи и закончилась ввиду исчерпания запаса гостинцев. Многие богомольцы ушли с пустыми руками. Это дает некоторое представление о численности собравшегося в тот вечер народа.

Поездка в гости к Распутину

А уже в 4 часа утра о. Илиодор вместе со своим гостем садился на поезд, чтобы, как он объявил народу накануне, посетить родину Григория. Приглашение туда «старец» сделал неделей ранее в самой категорической форме: «На другой день после отъезда Гермогена Распутин объявил мне, что 27 ноября поедем с ним в с. Покровское».

Перед самым отъездом о. Илиодор получил известие, что Саратовский окружной суд признал его виновным и приговорил к аресту на 1 месяц. Но не слишком обеспокоился. Священника даже забавляло это совпадение суда и отъезда будто в ссылку.

Обращаясь к своей пастве с площадки вагона, о. Илиодор сказал: «У меня очень много врагов, которые давно желали бы сослать меня в Сибирь, куда я сам теперь еду. Приговором суда я присужден на месяц в тюрьму, и я этим доволен. Наши духовные враги, безбожники, стервятники, кощунники всеми силами стараются расстроить нашу духовную жизнь и веру, но нет, им не придется этого сделать». Предсказав, что враги скоро «рассеются», о. Илиодор уехал.

Вся поездка заняла более трех недель, с 29.XI до 21.XII. По пути Григорий рассказывал о своей необыкновенной жизни. Увы, эти рассказы в книге Труфанова пересыпаны такими откровенными выдумками, именуемыми самим же автором «чудовищными до сказочности, прямо-таки невероятными вещами», что отделить зерна от плевел почти невозможно. Пролить свет на дело несколько помогает сопоставление этого позднейшего текста с речью о. Илиодора 21.III.1910.

«…чтимый нами старец Григорий в 25 лет бросил пьянствовать и захотел посвятить себя Богу. Целый год ходил по святым местам. По возвращении же на родину стал усердно молиться. Домашние же его, видя в нем такую перемену, стали уговаривать его возвратиться в семью, а односельцы всячески над ним насмехались. Но вот в один из рабочих дней, когда брату Григорию наскучили все увещевания и насмешки, он воткнул в землю лопату, перекрестился и в чем был, в том и ушел из родного угла. Целых три года ходил он по святым местам. Так не подвиг ли это, братия и сестры? Целых три года. Оставил жену и детей. Возвратившись домой, брат Григорий занялся домашными и полевыми работами, а на дворе у себя вырыл землянку, где молился и в продолжении двух недель не утолял голода пищей, а жажды водой. Затем брат Григорий говорил мне, что когда косили они сено, или во время жатвы, товарищи его раз по двадцать утоляли жажду, а он за целый день ни разу не утолил своей жажды. Так не подвиг ли это, братия и сестры? Да вытерпит ли простой смертный в такую жару и при такой работе не утолить мучившей его жажды?».

Все это в книге Труфанова изложено гораздо короче. Зато она сообщает о последовавших за тем чудесных событиях: «Чрез некоторое время пошел опять странствовать. Повелел это ему сделать св. Симеон Верхотурский. Он явился ему во сне и сказал: „Григорий! Иди, странствуй и спасай людей“. Он пошел. На пути в одном доме он повстречал чудотворную икону Абалакской Божией Матери, которую монахи носили по селениям. Григорий заночевал в той комнате, где была икона. Ночью проснулся, смотрит, а икона плачет, и он слышит слова: „Григорий! Я плачу о грехах людских; иди странствуй, очищай людей от грехов их и снимай с них страсти“.

И Григорий послушался Владычицу, пошел. Исходил почти всю Россию. Посетил лавры, многие видные монастыри. Знакомился со священниками, монахами, монахинями, старцами, архимандритами, епископами и, наконец, добрался до царей».

Тут же выяснилось, что в начале пути Григорий, как и сам о. Илиодор, получил благословение о. Иоанна Кронштадтского.

Вторую часть биографии «старца», касающуюся «царей», передать со слов о. Илиодора невозможно. В 1910 г. он лишь глухо упомянул о «высших заслугах» Григория, боясь распространяться на эту тему в присутствии репортеров. А в книге писал свободно, но был слишком ослеплен ненавистью к бывшему другу, поэтому, начав с жития святого подвижника, кончил карикатурой. Ясно одно: Григорий доверчиво рассказывал своему спутнику о посещениях царского дворца, а тот «удивлялся и до края поражался тем, что слышал».

По книге Сергея Труфанова чувствуется, что его задевал колоссальный успех Григория, так простодушно рассказывавшего ему о своей дружбе с «царями».

Говорили, по-видимому и о самом о. Илиодоре, в частности, о предстоящем ему месячном аресте, поскольку 4.XII Григорий телеграфировал на царицынское подворье, предлагая просить помилования у Государя.

Здесь, в поезде, иеромонаха постигли первые разочарования. Во-первых, в быту предполагаемый святой подвижник оказался обычным человеком: «За всю дорогу он меня ничем не удивил, хотя со всей тщательностью хотел увидеть в нем что-либо чудесное, выдающееся». Во-вторых, о. Илиодору не понравилась одна из затронутых спутником тем: «Говорил все больше о женщинах», причем якобы сделал непристойный намек насчет богомолиц — «тех, которые за тобою бегают», от чего священник «очень смутился и усомнился в праведности Гриши».

Доехав поездом до Тюмени, друзья остановились на ночлег у местного сундучника, а на другой день проделали остаток пути на лошадях. Здесь о. Илиодор увидел толпу ссыльных. «…гнали их оборванных, босых и с перекошенными ртами, посмотрел я на них, узнал из них знакомых, и кто же они? Наши российские жиды, освободители, развратители и поработители. Тогда я подумал: вот она где, наша пьяная Россия».

О. Илиодор даже вступил в разговор с одним из ссыльных, спросив его, «долго ли их будут гонять». Тот отвечал, что по весне все они «разлетятся в разные стороны». Рассказывая пастве об этом случае, иеромонах со своей обычной кровожадностью заключал, что лучше бы этих освободителей «загнать в трущобы сибирских лесов и там заморозить».

В селе Покровское дорогих гостей встретили радушно, постелив ковры от ворот до крыльца. Дом Григория был новехоньким и добротным, хорошо обставленным, благодаря вспомоществованиям его Августейших почитателей. Хозяин показывал своему гостю подарки от «царей»: иконы, писанки, сорочки, шитые, по словам Григория, собственноручно царицей. Показал и узелок с письмами от нее и других Августейших особ. Искренними, дружескими, но чересчур личными письмами.

Этот-то узелок и погубил о. Илиодора.

Сергей Труфанов уверял, что по его просьбе брат Григорий дал ему несколько писем то ли «на память», то ли в доказательство своей дружбы с «царями», но сам Распутин потом объяснял, что они были украдены. Впрочем, если Григорий передарил своему другу несколько полученных от Императрицы сорочек, почему не поделиться и письмами?

Переход бумаг в руки иеромонаха, каким бы путем это ни произошло, следовало бы признать положительным шагом. Негоже таким документам храниться в крестьянской избе. Если бы гость обладал харизмой преосв. Гермогена, он немедленно бы заставил их владельца сжечь компрометирующие «царей» письма и впредь наказал бы никогда не хранить таковые. Но о. Илиодор слишком робел перед Григорием, чтобы ему указывать.

Трудно сказать, зачем о. Илиодору понадобились эти документы, так, что он, по его утверждению, «взмолился» о подарке. Созрел ли уже в буйной голове иеромонаха какой-то хитрый план влияния на «царей» или просто захотелось урвать пригоршню царской милости, так щедро изливавшейся на невежу-крестьянина?

Так или иначе, с 7.XII.1909 у о. Илиодора хранились пять писем, тщательно им отобранные: по одному от Императрицы и каждой из Великих Княжен. Через три года это его погубит.

Покамест он знакомился с семейством (отцом, женой и младшей дочерью) и односельчанами Григория. Предполагалось, что о. Илиодор будет в Покровском служить и проповедовать, но разрешение местного архиерея получилось не удалось. Поэтому иеромонах ограничился своим излюбленным жанром — религиозно-патриотической беседой, которую провел для «всей Покровской интеллигенции», нарочно приглашенной Григорием в гости.

Невозможность служить в Покровском должна была оказаться особенно обидной, поскольку именно на эти десять дней выпали двое именин — царя и еп. Гермогена. В обоих случаях о. Илиодор и Григорий поздравляли именинников телеграммами за двумя подписями.

«Дорогого владыку приветствуем [с] радостным торжественным днем. Восторженно свидетельствуем, что лучи немеркнувшего великого саратовского светила проникают из края в край необъятной Сибири. Иеромонах Илиодор, Григорий».

Книга Труфанова заключает в себе три эпизода, произошедшие за время гощения в Покровском и долженствующие свидетельствовать о неблаговидном поведении хозяина: попытка девушек-служанок якобы по его приказу устроиться на ночлег бок-о-бок с о. Илиодором, скабрезный рассказ Григория о методах, практикуемых им для «лечения» ближних от блудных страстей, и свидетельство местного священника о распутной жизни «старца». Сколько бы автор ни присочинял, сколько бы ни старался придать этим страницам своей книги грязный оттенок, — они все-таки красноречиво показывают, что сам о. Илиодор в Покровском решительно никаких признаков разврата Григория не видел. Одни слухи и домыслы.

Вот, например, первый случай. Катя и Дуня, которых о. Илиодор аттестовал как «двух подозрительных девок» (по-видимому, Екатерина и Евдокия Печеркины, 26 и 33 лет соответственно), постелили свои матрацы возле кушетки, где гость собирался лечь спать. Тот поднял шум: «Нет, нет, нельзя! Если я кого здесь стесняю, места нет кому-либо для ночлега, то я уйду в баню, кстати ее сегодня топили…». Вопиющее, казалось бы, дело объясняется просто, если сопоставить его с аналогичным эпизодом, произошедшим годом ранее. Тогда не было и намека на чей-либо злой умысел. В купе о. Илиодора случайно оказалась дама-попутчица с больным ребенком на руках. Не желая ехать в одном купе «с бабой», иеромонах, вместо того чтобы уйти самому, стал выгонять ее. Почему не допустить, что в Покровском произошло то же самое? Из дальнейшего текста видно, что в те времена обычным делом были как совместный ночлег паломников обоего пола в поездках по святым местам, так и поездки монахов в одном купе с дамами. Англоязычный текст книги, в отличие от русского, содержит важную подробность: эпизод с девушками произошел в первый же вечер по приезде, то есть когда обитатели дома впервые устраивали гостя на ночлег, еще не успев приладиться к привычкам постороннего человека. Но о. Илиодор, по своему обыкновению, ответил на пустяшный случай шумным скандалом, а затем совершенно голословно обвинял Григория в попытке его соблазнить, чтобы заткнуть ему рот.

Напротив, о виденных им в Покровском признаках высокой духовной жизни «старца», Труфанов предпочитает умалчивать, но даже по его книге видно, что было их немало. Например, он передает слова Григория у его старой избы: «Вот здесь я, когда гуляю, то набираюсь духу: бывают мне здесь видения. Здесь мы в прошлое лето с епископом Феофаном простаивали целые ночи и молились Богу». И другие, предшествующие очередному скабрезному рассказу: «Я бесстрастен. Бог мне за подвиги дал такой дар. Мне прикоснуться к женщине, али к чурбану — все равно» и т. д. После чего, по собственному забавному признанию, священник подумал: «Ефрем Сирин, настоящий Ефрем! Святой! Бесстрастный! Господи, с кем я сподобился мыться в бане!».

Возможно, именно в Покровском о. Илиодор получил еще одно доказательство бесстрастия своего друга, о чем вскоре рассказал пастве: «у старца Григория не может появиться плотская страсть к женщине, так как он убил свою плоть молитвой и постом, даже с законной женой своей по обоюдному соглашению уже семь лет живет как брат с сестрой».

Жирную точку в покровских событиях поставила беседа с местным священником о. Петром Остроумовым, к которому о. Илиодор явился, самонадеянно намереваясь «изобличить» его в клевете на Григория, в чем, однако, не преуспел. Напротив, беседа с о. Петром, по-видимому, поколебала веру иеромонаха в святость его друга.

Под этим последним впечатлением о. Илиодор вместе с Григорием и его женой тронулся в обратный путь. Вновь ехали 80 верст до Тюмени на лошадях. Но теперь уж не видали ни ссыльных «освободителей», ни собственных лошадей, ни кучера, — такая была метель.

Наконец-то оставшись наедине со своими мыслями, о. Илиодор, по его словам, мучился сомнениями относительно Григория. «Думал, кто он: бес или ангел?».

Сам страдая от клеветы, иеромонах понимал, что людские толки могут быть очень далеки от истины. «…быть может, батюшка клевещет, ведь попы злы, а особенно на тех, кто подрывает авторитет их среди прихожан».

Свое душевное состояние о. Илиодор выразил с необычной для него глубиной: «Я недоумевал, соблазнялся, но разочаровываться не хотел. Мне больно стало».

Отголосок этих подозрений прозвучал в беседе с еп. Гермогеном по возвращении из Сибири, которую Труфанов передает так:

«Гуляя со мной по большому архиерейскому залу, он [Григорий] сказал мне: „А ну-ка, пойдем к Гермогену, да ты скажи, что я хожу с бабами в баню“. Пошли. Говорю, а Гермоген замахал руками и недовольно заговорил: „Зачем ходить, не надо, не надо“.

Григорий как-то лукаво, виновато, заискивающе осклабился, взял меня под руку, повел и сказал: „Вишь, ему не надо было говорить, он этого не поймет, а цари хорошо понимают“».

21. XII путешественники вернулись в Царицын. «Народ нас радостно приветствовал». Отслужив молебен о благополучном возвращении, о. Илиодор рассказал пастве свои впечатления о Сибири: живут там лучше, нет такого пьянства, как здесь, молодежь почтительна к старшим, а особенно к духовным пастырям. Но картину портит присутствие уже упомянутых ссыльных «освободителей», а также евреев. О. Илиодор утверждал, что представители гонимого племени стали в этом крае «золотыми королями», нажившись на сибирских богатствах и обирая крестьян. На железнодорожных станциях он лично видал много «вонючих, пакостных, толстопузых жидов» с сальными губами, сидевших в 1-м классе при электрическом освещении, раскуривавших и косо смотревших на проезжавший простой народ.

О Григории ни слова. Но полиция теперь уж не могла не заметить странного крестьянина, с которым так носился о. Илиодор. Любопытен откровенный отзыв умного Василевского, тогда еще не подозревавшего, с какой важной особой имеет дело: «„Брат Григорий“ по фамилии Распутин, крестьянин, по-видимому, фанатик, делает мелкие жертвования на монастыри, чем и втирается в дружбу к иеромонаху Илиодору и Епископу Гермогену, снискал себе особенное расположение. На меня он производит впечатление пронырливого человека, по-видимому преследующего личные интересы».

Рождество

Монастырское подворье готовилось к Рождеству. О. Илиодор еще до поездки сочинил к этому празднику восторженный гимн:

Торжествуйте, веселитесь,

Люди добрые, со мной

И с восторгом облекитесь

В ризу радости святой!

Ныне Бог явился в мире,

Бог богов и царь царей,

Не в короне, не в порфире

Сей Небесный Иудей.

Заканчивалось стихотворение так:

Бога вечно будем славить

За такой день торжества.

Честь имею вас поздравить

С днем Христова Рождества!

Этот гимн, положенный на музыку, был разучен прихожанами подворья и исполнялся после вечерних богослужений перед особо устроенной «звездой». То же песнопение звучало в Покровском после беседы, сказанной о. Илиодором, и даже было телеграфировано из Царицына в царский дворец за подписью Григория и «Илиодорушки».

В рождественский сочельник за всенощным бдением состоялась единственная, судя по всему, исповедь Григория у о. Илиодора, приступившего к ней «с большим страхом», «так как считал себя недостойным исповедовать праведника». Ее содержание Труфанов излагает в своей книге, по-видимому, считая себя после расстрижения не связанным тайной исповеди. Да это и была, скорее, духовная беседа о том, что беспокоило «старца»: «Что я буду делать, когда царица меня шугнет от себя». На что о. Илиодор мудро ответствовал: «Бог тебя возвысил, в Божьей воле и судьба твоя находится».

На святках иеромонах, по своему обыкновению, посещал с крестом дома своих почитателей. Григорий сопровождал своего друга.

Проводы Распутина (31.XII)

«Старец» покинул Царицын в ночь на 31.XII. О. Илиодор устроил торжественные проводы. По его просьбе около 3-х часов ночи в храме собралась толпа прихожан — 1,5 тыс. по оценке полиции или 2 тыс. по словам Труфанова. Со «звездой» и фонарями, под духовные песни, шествие отправилось на вокзал. Здесь о. Илиодор обратился к народу, предлагая отправить «брата Григория» не в третьем классе со «стервятниками» и не во втором с «вонючими жидами», а в первом. Когда это было устроено, Григорий с площадки вагона произнес «речь о своем высоком положении», которую Труфанов аттестует так: «даже я ничего не понял». Ответную речь произнес Косицын.

Проводив гостя, шествие вернулось на подворье. «Звезда» погасла. «Вот и сгорела звезда Григория!» — дивились прихожане. Попрощавшись с ними, о. Илиодор, по его словам, ушел в келью и стал молиться так:

«Господи, открой мне, ангел Распутин или дьявол! Я заметил много странных вещей в его поведении; я слышал о нем много зла. Это неправда? Не клевещут ли газеты на меня всевозможными путями, не пятнают ли они меня и не угрожают ли мне, но Ты, Господи, знаешь, что я невиновен?

Открой его мне, Господи!».

Хорош, однако, сам о. Илиодор, если он, проведя бок о бок с Григорием целых полтора месяца, посетив его родину и даже получив уникальную возможность расспросить «старца» у аналоя, так и не составил себе никакого определенного представления о своем друге!

Скорее всего, эти сомнения и мучения преувеличены задним числом. Если они вообще имели место, то разрешились в пользу Григория. Иначе его не провожали бы так торжественно. Сергей Труфанов всегда преувеличивал свою дальновидность, особенно в этом деле, договариваясь до того, что он будто бы и в Покровское приехал, «чтобы присмотреться» к Григорию, и о. Петра посетил, чтобы у него что-нибудь выведать. Не сознаваться же, что, стоя так близко к развратному, по общему отзыву, «старцу», ничего плохого не заметил! Не будь дальнейших разоблачений, о. Илиодор бы и думать забыл о мелких эпизодах своей сибирской поездки.

Гонения. Круговорот проповедей

С осени 1909 г. бюрократическая «переписка» об о. Илиодоре приняла колоссальные масштабы. Поводом, несомненно, послужили его призывы не выходить на работу в праздники. Усугубили положение выступления еп. Гермогена по поводу «Анатэмы».

Преследуя о. Илиодора, министерство внутренних дел целило по его строптивому архипастырю, который никак не желал сводить свою деятельность к служению молебнов и панихид и претендовал на активную роль в общественной жизни губернии. Да и гр. Татищев жаловался министру не столько на иеромонаха, сколько на архиерея.

Неспроста именно после ноябрьских выступлений преосв. Гермогена министерство внутренних дел составило по делам Департамента полиции справку о незакономерной проповеднической деятельности о. Илиодора, препроводив этот документ обер-прокурору 18.XI.

Одним из главных двигателей бюрократической машины в илиодоровском деле стал начальник Саратовского губернского жандармского управления В. К. Семигановский. Оценки современников по его адресу расходятся. Стремоухов дает ему отличную аттестацию: «Полковник Семигановский был наилучшим из жандармских офицеров, встреченных на моем жизненном пути», а Мартынов, тоже симпатизируя ему, невольно рисует образ солдафона: «Полковник Семигановский был человек оригинальный, как оригинальна была и его внешность, человек высокого, даже слишком высокого роста, с мужественным профилем, но застенчивый и не любивший много говорить, особенно в большом обществе. В дамском обществе он терялся. Непринуждённо он чувствовал себя только в небольшой компании, в особенности без подчинённых. В присутствии посторонних он не находил нужного тона и не импонировал никому, что не вязалось с его, казалось бы, внушительной внешностью». Те же внешние черты передавало и царицынское духовенство: «старший жандармский чиновник очень высокого роста», весом «пудов 15», с «дерзким выражением» «солдатского лица».

Именно полк. Семигановский представлял Департаменту полиции донесения об о. Илиодоре, на основании которых министерство внутренних дел со временем развернуло кампанию против иеромонаха. Поэтому полковник считался одним из главных гонителей царицынского проповедника. «…он собственноручно подписывал ложные доносы, писанные на меня разными лжецами и клеветниками», — говорил о. Илиодор. Как он, так и преосв. Гермоген «очень энергично» обвиняли Семигановского перед губернатором в клевете по этому делу. В судьбе о. Илиодора полковник сыграл роковую роль.

В Царицыне Семигановский действовал через своего уездного помощника. Эту должность в илиодоровские годы последовательно занимали ротмистры Мертц, Елагин и Тарасов. Наиболее радикально был настроен третий, считавший, что «церемониться» с о. Илиодором «в случае надобности нечего».

Понимая, чего ждет начальство, Семигановский и его помощники исправно выполняли свою задачу — поставлять в Петербург как можно больше материала. Напротив, Василевский долго не мог понять, чего от него хочет губернатор, и на тревожные запросы гр. Татищева: что делает иеромонах Илиодор, почему не доносите? — отвечал, что о. Илиодор служит и проповедует, а плохого ничего не делает. Вскоре, впрочем, полицмейстер заразился общей истерикой. Например, о речи о. Илиодора с призывом чаще посещать храмы Василевский сообщил, помимо губернатора и Семигановского, еще и товарищу прокурора!

О. Илиодор и его сторонники не раз намекали на стремление полиции, особенно жандармской, выслужиться таким образом. «…моя спина служила полицейской лестницей к наградам и повышениям», — говорил иеромонах. Преосв. Гермоген усматривал «в нападках полиции, жандармерии и др. на иеромонаха Илиодора» «желание низшей „администрации“ в чем-то угодить высшей…». В том же смысле писали и прихожане царицынского монастырского подворья: «И не мудрено, если полиция лезет вон из кожи, так как что не больше доносов, протоколов на о. Илиодора поступает, это означает „усердную деятельность полиции“».

При чтении в архивах илиодоровских дел трудно удержаться от ощущения, что вся бюрократическая машина Российской империи вращалась вокруг одного несчастного иеромонаха. Предметом переписки становилась едва ли не каждая его реплика, за исключением разве что богослужебных возгласов. Стоило ему открыть рот, как запускались две эпистолярные цепочки: полицейский нижний чин — Василевский — гр. Татищев — Столыпин и царицынский помощник начальника СГЖУ — Семигановский — Курлов. Обе они затем замыкались на Лукьянове, который либо требовал сведений от еп. Гермогена, либо распоряжался составить «предложение» для Синода. В целом весь процесс очень точно отражен Роговичем: «о. Илиодор зря болтает, смешивая дело с пустяком, а Полиция, которой видимо нечего делать в Царицыне, — шпионствует».

Как же она «шпионствовала»? Открытая запись проповедей строптивого иеромонаха с протоколами и подписями свидетелей была отменена по распоряжению губернатора в октябре 1908 г. С тех пор все полицейские сведения о речах о. Илиодора основывались на данных, полученных агентурным путем. На деле это выглядело так. Полицмейстер командировал на подворье какого-нибудь нижнего чина, обычно околоточного надзирателя. Тот, выслушав очередную проповедь о. Илиодора, старался ее запомнить, а затем записывал ее по мере своего разумения. Этот черновик редактировался приставом и передавался полицмейстеру.

Но порой эта система давала сбой. Тогда Василевский, минуя околоточного, просто брал за основу рапорта газетную заметку, что доказывается совпадением некоторых полицейских рапортов и соответствующих газетных отчетов не только в словах, но даже и в дате отправки/выхода в свет. На использование полицией газет в этих целях указывал преосв. Гермоген. Подобные подозрения были и у Семигановского.

Готовый отчет полицмейстер посылал рапортом губернатору, а копию текста — помощнику начальника СГЖУ в Царицынском уезде. В силу такого порядка отчеты Семигановского и Василевского совпадали дословно. Саратовское начальство долгое время не подозревало, что жандармы сами заимствуют свои отчеты по илиодоровскому делу у полицмейстера. Гр. Татищев проверял некоторые рапорты Василевского у Семигановского, а тот всегда отвечал, что сведения точны, поскольку других и не имел. Лишь в феврале 1910 г. Семигановский узнал подлинное происхождение присылаемых ему отчетов. Однако до лета 1910 г. жандармы продолжали мириться с этим положением.

Таким образом, Петербург, как правило, смотрел на о. Илиодора глазами царицынских околоточных и репортеров и слушал его речи их ушами. Поэтому возникал целый ряд сложностей:

1) Для рапорта каждая речь подвергалась значительному сокращению. «…мои речи записывал один жандармский полковник, — говорил о. Илиодор, намекая на Семигановского, — и такую речь, которую нельзя уписать на 5 листах, он записывал на четвертушке бумаги. Нет ничего хитрого, что там и смысл получался совсем другой». Будучи вырванными из контекста, мысли о. Илиодора выглядели гораздо более броскими, чем в оригинале. Но корень зла был не в сокращении текста, а в неграмотности этого сокращения. Вместо выделения основных тезисов околоточный просто сваливал в одну кучу все отрывки, которые удержала его память. Выходил сумбур. Репортеры резюмировали проповеди гораздо правильнее. «Царицынская мысль» не без гордости писала: «Мы с своей стороны должны заявить, что относимся к проповедям о. Илиодора с сугубой осторожностью и печатаем их у себя почти со стенографической точностью». Но, как уже говорилось, до стенографической точности было далеко.

2) Аргументацию ученого монаха, пересыпанную многочисленными библейскими аллюзиями, было порой нелегко уловить и неграмотному полицейскому агенту, и более развитому, но далекому от церковного благочестия репортеру. Например, в речи 28.III.1910 о. Илиодор противопоставил научно-технический прогресс духовно-нравственному: «это трудное восхождение православных христиан по ступеням лестницы, ведущей к Святому небу, к Самому Богу, и есть то, что на языке образованных людей называется прогресс». Передавая слова иеромонаха, репортер заключил, что, видно, о. Илиодор призывает отказаться от научного прогресса. Но если заметить, что речь говорилась в день памяти прп. Иоанна Лествичника, то становится ясно, какую лестницу священник считал важнейшей. Налицо, таким образом, проблема неверной интерпретации услышанного.

3) С другой стороны, речи о. Илиодора страдали полным отсутствием логического плана. Проповедник не доклад читал, а говорил экспромтом. Даже в его статьях мысли сменяют друг друга без какого-либо плана. В устной речи это свойство, очевидно, усиливалось. «Последовательно передать содержание „беседы“ невозможно», — сознался один саратовский репортер.

4) К некоторым своим любимым темам о. Илиодор возвращался снова и снова, отчего наблюдатели путались, затрудняясь правильно соотнести речи с датами. В июле 1910 г. сотрудник «Царицынского вестника» Л. И. Сургучев признался духовным следователям, что в памяти у него, посещающего проповеди иеромонаха каждое воскресенье, выражения сливаются, он не помнит, что когда было сказано.

5) Запись речей по памяти приводила к смещению акцентов. Второстепенные, но яркие замечания запоминались лучше и потому в рапорте выдвигались на первый план, затмевая общий смысл.

6) Наиболее же запоминались ругательства. Многие излюбленные выражения о. Илиодора кочевали из проповеди в проповедь («вислогубые жиды», «тонконогие полячишки» и т. д.). Зная эти илиодоровские словечки наизусть, агенты и репортеры щедро сдабривали ими свои отчеты. Кашу маслом не испортишь. Конечно, о. Илиодор сам дал неприятелю повод: никто не приписывал бы священнику ругань, если бы он придерживался елейного благочестивого языка. Но в итоге высокопоставленным читателям полицейских отчетов казалось, что лексикон бунтаря-монаха ограничен, как у Эллочки Людоедки.

7) Самая же главная причина искажения проповедей о. Илиодора заключалась в том, что их достоверная передача была невыгодна ни агентам, ни репортерам. Начальство первых и читатели вторых жаждали илиодоровских скандалов, а не рассуждений о «Лествице». В жертву этой жажде и была принесена истина. «…текст выражений иеромонаха Илиодора передается безграмотными агентами полиции весьма извращенно», — писал преосв. Гермоген. Действительно, смысл речей и действий бедного священника не просто искажался, а именно извращался в желаемом врагам направлении. Вот, например, как Семигановский докладывал о приходе крестного хода во главе с о. Илиодором на закладку нового храма: «13 июня в г. Царицыне в местность „Вор-Гора“, где в тот день происходила закладка храма, явился иеромонах Илиодор в сопровождении трехтысячной толпы народа с хоругвями». Если крестный ход — это «толпа народа с хоругвями», то и пастырь-проповедник — политический агитатор.

Неудивительно, что газетные отчеты и полицейские рапорты пестрили отсебятиной, подделанной под стиль о. Илиодора, и представляли собой скорее пародии на его речи, чем их изложение.

На следующих инстанциях эти тексты подвергались правке. Саратовские и петербургские чиновники исключали из них религиозные мотивы и второстепенные детали, окончательно превращая отчет о речи в сводку самых резких фраз. Выходило, будто о. Илиодор только и делает, что ругается. Причем ругается в проповеди, произнесенной с амвона, ибо авторы отчетов обычно забывали упомянуть, что передают внебогослужебную беседу.

Искажения проповедей замечали многие непредвзятые слушатели. Например, А. Королев, сравнивая выслушанную им речь с заметкой «Русского слова», указывает, что в газетном изложении «буквально не было ни одного слова правды!», в частности, были присочинены призывы к избиению «жидов» и интеллигенции. Еп. Гермоген тоже сделал подобное наблюдение. Впрочем, даже точные свои выражения в чужой интерпретации о. Илиодор предпочитал не авторизовывать. Современники отмечали, что он подчас «сам не помнит, что говорит», и он подтверждал: «Это, пожалуй, так». «Царицынская мысль» объясняла: «В пылу увлечения он, как и многие ораторы, сам, должно быть, не замечает тех резкостей, какие слетают с его языка и о каких он, очевидно, сам потом жалеет». А задним числом было очень удобно опровергнуть свои подлинные выражения традиционной ссылкой на газетную клевету, так что о. Илиодор злоупотреблял этим аргументом, позволявшим ему отказаться от любого своего слова.

Жаль, что илиодоровцы не догадались нанять стенографа для записи речей своего пастыря, чтобы противопоставить чужим версиям собственную. Авторизованные стенограммы не только избавили бы его от многих неприятностей, но и дали бы материал для издания сборника этих талантливых, остроумных бесед.

Даже в «извращенном» виде полицейские тексты не давали повода для серьезных репрессий в адрес проповедника. Для выговора — пожалуй. Пересылая очередной отчет о речи о. Илиодора обер-прокурору, Курлов обычно ограничивался кратким пояснением, что, дескать, иеромонах вновь отступает «от закономерной деятельности духовного пастыря». Иногда, правда, уточнял, что священник говорил «в крайне грубой форме и неуместных выражениях». Всего-то. Десяток людей записывали и шлифовали эту проповедь только для того, чтобы министерство отметило неуместность выражений. При этом отчеты переправлялись обер-прокурору, а от него в Синод целиком, так что было неясно, какие именно выражения чиновники находили неуместными. Изучив пару таких бумаг, еп. Гермоген сознался, что «решительно затрудняется определить, какие именно слова и выражения Министерство внутренних дел инкриминирует в означенных поучениях иеромонаху Илиодору». А Л. А. Тихомиров, знакомый с предметом спора лишь по преувеличенным газетным корреспонденциям, тем не менее, отмечал: «Собственно говоря, власти жалуются на совершенные пустяки».

Чтобы не запутаться в ворохе рапортов, синодальные чиновники давали каждой проповеди о. Илиодора краткий заголовок. Ввиду особого оттенка, присущего лексике иеромонаха, эти заголовки звучали очень поэтично: «о богохульниках и болванах», «о паршивых гражданах» и даже о «морде Шаляпина». Важнейшая тема для обсуждения Синода!

Нарекания вызывали не только речи, но и разнообразные просьбы о. Илиодора к прихожанам, выражавшиеся им в самом категоричном тоне и потому смахивавшие скорее на приказы: спеть то, прийти туда, попоститься, помолиться и т. д. Элементарная пастырская работа вменялась священнику в вину как попытка подчинить себе людей.

По справедливому замечанию корреспондента «Русской правды», власти «преследовали» о. Илиодора «по пятам». Сам же священник с горечью признавался: «…я как только закрою глаза, то мне только и мерещатся жандармские шпоры, да полицейские протоколы». Впрочем, прибавлял, что, как монах, не боится никого, кроме Бога.

Отсюда видно, что стереотип, согласно которому о. Илиодор считался чисто политическим деятелем, сложился в немалой степени под влиянием Семигановского и его подчиненных. На просторах Российской Империи было немало харизматичных священнослужителей, произносивших злободневные проповеди, — например, в Валте Подольской губернии служил иеромонах Иннокентий, не уступавший о. Илиодору по скандальности речей. Каждого такого священника можно было бы выставить политическим агитатором, начав за ним записывать. Но на них просто не нашлось своего Семигановского.

Царицын (1910)

Письмо еп. Гермогена Лукьянову (28.I)

Новый виток бюрократической переписки об о. Илиодоре позволил преосв. Гермогену изложить свой взгляд на положение.

За справкой, направленной обер-прокурору 18.XI, последовали два письма Курлова: 12.XII (речь, коснувшаяся еврейских погромов, и речь о неправедных судьях) и 20.XII (о событиях, сопровождавших отъезд священника и Григория в Сибирь). По поводу этих писем Лукьянов сделал (26.XII) новый запрос преосв. Гермогену. Тот ответил 28.I.1910:

«…ознакомившись внимательно по присланным мне в копиях бумагам Министерства внутренних дел с содержанием двух проповедей иеромонаха Илиодора, произнесенных им 15 и 29 ноября 1909 года, я решительно затрудняюсь определить, какие именно слова и выражения Министерство внутренних дел инкриминирует в означенных поучениях иеромонаху Илиодору. По моему мнению, как по общему тону, так и по отдельным словам и выражениям, эти поучения иеромонаха Илиодора нисколько не выходят из границ общепринятого не только в проповедях, но и в печати, а отдельные выражения в этих проповедях — даже наиболее резкие — представляются обычными ходячими выражениями, принятыми ныне в широких слоях населения».

Письмо завершалось категорическим отказом принимать какие-либо меры воздействия: «по моим личным наблюдениям, иеромонах Илиодор под влиянием, с одной стороны, всего пережитого им в прошедшем году, а с другой — под влиянием моих ему советов и внушений настолько смирился, настолько сделался уравновешенным и сдержанным в настоящее время, что я нахожу дальнейшее воздействие на него в смысле подавления его энергии, дальнейшие репрессии по отношению к нему не отвечающими цели».

Действия Лукьянова

Дождавшись ответа преосв. Гермогена, Лукьянов немедленно подписал предложение Св. Синоду (9.II) с изложением речей о. Илиодора с 1.XI по 21.XII.1909, а также отзыва его архипастыря. «…из Министерства внутренних дел продолжают поступать ко мне сведения о новых выступлениях иеромонаха Илиодора с проповедями и речами, содержание и форма коих не может не вызвать нареканий на деятельность его как пастыря Православной церкви».

Одновременно Лукьянов нанес ответный удар преосв. Гермогену, в отместку за его победу над «Анатэмой». Нельзя также не связать этот шаг с очередной жалобой гр. Татищева на непокорного архиерея, отправленной Столыпину 6.I.1910. Лукьянов доложил Государю о деятельности как владыки, так и о. Илиодора, — конечно, в самом неприглядном виде, — и 12.II получил полномочия передать еп. Гермогену Высочайшее неудовольствие. В тот же день в Саратов полетел эпистолярный выговор, составленный от имени Государя. Преосвященный и подведомственное ему духовенство, особенно, конечно, о. Илиодор выставлялись единственными виновниками саратовского конфликта светской и духовной власти. Нарекания на последнюю прямо назывались «справедливыми». Духовенству вменялись в вину противозаконное «вторжение» «в область гражданского управления», подрыв авторитета гражданской власти и вообще «попытки духовных лиц усваивать себе значение политических деятелей». Письмо завершалось указанием на равноценность «должностной ревности» духовных и светских чинов. Знай, дескать, свой шесток.

Через неделю последовало заседание Синода. Иерархи согласились с преосв. Гермогеном в том, что ругательства о. Илиодора — это «обычные ходячие выражения», однако признали их недопустимыми в устах иеромонаха, тем более с церковной кафедры. Глухо напомнив об «особых условиях, при коих состоялось оставление иеромонаха Илиодора в Саратовской епархии», то есть о том, что он возвращен туда Высочайшей волей «на испытание и в последний раз», Синод поручил преосв. Гермогену «усугубить с своей стороны вразумляющие воздействия на о. Илиодора».

Попытка постановки «Анатэмы» и «Анфисы» в Царицыне (январь 1910 г.)

В январе 1910 г. в Царицыне едва не повторилась саратовская история борьбы духовенства с театральными пьесами. Город посетила малороссийская труппа («товарищество Гайдамака») во главе с неким Сусловым. Были анонсированы «Анатэма» и «Анфиса». Едва ли без умысла. Скорее всего, безвестные бродячие артисты нарочно составили свой царицынский репертуар так, чтобы спровоцировать о. Илиодора на активную борьбу и получить, таким образом, даровую рекламу.

Ввиду твердой позиции преосв. Гермогена не только о. Илиодор, но и все царицынское духовенство не могло отнестись к этой затее равнодушно. Благочинный прот. Стефан Каверзнев подал полицмейстеру заявление о снятии «Анатэмы». Позже (14.I) вопрос о пьесе обсуждался на пастырском собрании, где было решено ходатайствовать перед губернатором о запрещении постановки.

Что до о. Илиодора, то он посредством телеграфа испросил у преосвященного благословения на духовную брань против «Анатэмы». Владыка ответил: «Благословляю вас бороться с врагами за православную веру и молиться Господу Богу, и Он Сам Своей властью накажет карой тех, которые насмехаются и кощунствуют над православием». Может быть, только этот мудрый ответ и удержал о. Илиодора от нового скандала.

По примеру своего архипастыря иеромонах командировал к начальнику города депутацию, которая (10.I) попросила Василевского запретить постановку обеих пьес, указывая, что в противном случае спектакль может быть сорван… «населением», не илиодоровцами. Полицмейстер передал вопрос на усмотрение губернатора.

В тот же день депутация посетила антрепренера труппы. Тот, разумеется, отказался снять пьесу с репертуара, ссылаясь на то, что актерам-де нечего есть.

Узнав о возникших затруднениях, труппа поспешила, в свою очередь, телеграфировать губернатору обратную просьбу.

В тот же день (10.I), после своей обычной воскресной беседы о. Илиодор объявил о предстоящем кощунстве: «На будущей неделе наш город Царицын постигает несчастье». Пьеса «известного пьяницы и развратника жида Л. Андреева», написанная для восхваления дьявола, будет поставлена в местном театре актерами, которые именуют себя малороссами, но «мы знаем, кто они есть, с кривыми длинными носами и сальными губами — это вонючие проклятые жиды, наши враги». Упомянув об ответе, полученном депутацией от антрепренера, о. Илиодор отметил: «Так пусть же они, проклятые развратители и поработители, подохнут с голода, а не насмехаются и не кощунствуют над православной верой». И призвал «восстать на духовную брань» против кощунников. Для этого следовало, во-первых, поднять побольше шума, вследствие чего о. Илиодор и его прихожане отправили телеграмму на Высочайшее имя, прося запретить «Анатэму». Кроме того, проповедник попросил паству молиться и, по возможности, поститься перед премьерой кощунственного спектакля, намеченной на 13.I.

В Царицыне еще не знали, что, по странному совпадению, как раз накануне этих событий (9.I) Столыпин подписал циркуляр о повсеместном запрете «Анатэмы».

Но оставалась «Анфиса».

После телеграммы Василевского перед гр. Татищевым блеснул мираж Варфоломеевской ночи. Распорядившись прекратить возможные беспорядки «решительными мерами», губернатор телеграфировал Столыпину (10.I): «Полагая, что воспрещение „Анфисы“ под влиянием запугиваний безусловно недопустимо, [с] другой стороны, что царицынская полиция ввиду исключительных условий едва ли выполнит [с] достаточной твердостью [и] решительностью мои указания, выезжаю [в] Царицын сам».

От волнения гр. Татищев не замечал, как нелепо выглядит губернатор, мчащийся в уездный город для спасения спектакля какого-то Суслова. По счастью, Василевский успел осадить своего нервного начальника, не дав ему пополнить свою служебную биографию этой смехотворной страницей: «Со снятием с репертуара „Анатэмы“ опасения за беспорядки отпадают. „Анфису“ предположено поставить на будущей неделе. Все меры приняты».

Известие о столыпинском циркуляре привело о. Илиодора в такой восторг, что про второстепенную «Анфису» он и думать забыл. Наконец-то победа! Понимая, что именно страстная борьба преосв. Гермогена против пьесы определила ее запрет, священник не мог сдержать своего восхищения:

«Богом возлюбленный и нами недостойными хвалимый Святитель, Господа ныне благодарим за снятие позора с православной России, вспоминаем подвиги вашего архиерейства. Вами умерщвлены „Черные вороны“, ваша же ревность убила и нечестивого „Анатэму“. Много в России святителей, много Ангелов церквей, но никто из них, Ангел церкви Саратовской, не подвигся разогнать тьму безбожия, никто из них не восстал за честь и славу Небесного Царя, кроме тебя, нашей святой гордости, нашего немеркнущего светила. Свети же, свети, Божье светило! Питай нас, наш дорогой возлюбленный отец! Вещай нам слова Господни и весну веры православной, наша ласточка! Веди нас за собою, храбрый вождь! Умерщвляй святою ревностью врагов и супостатов, могучий духом богатырь!».

Неспособный на лесть о. Илиодор действительно так думал.

При следующей воскресной беседе (17.I) он поздравил прихожан с царским запрещением пьесы.

«Возлюбленные братие и сестры! Радуйтесь и ликуйте, ибо стараниями епископа Саратовского и Царицынского Гермогена снят великий позор со священно-русской земли: убит проклятый „Анатэма“».

Затем он предложил пастве две составленные им по этому случаю телеграммы на имя Государя и преосв. Гермогена. Первая начиналась так: «С умилением благодарим Тебя, Царь-Батюшка, за избавление от позора народа Твоего православного и изгнание с земли русской дьявола „Анатемы“». И, по обычаю, попросил 30–40 человек зайти к нему в келью, чтобы подписать эти телеграммы. Они были отправлены тем же вечером.

Проповедь 31.I о театре

Новые претензии обер-прокурора побудили о. Илиодора дать всем очевидное доказательство искажения его проповедей. Тему подсказал еще не вполне улегшийся конфликт с актерами из-за «Анатэмы». О. Илиодор взял классическое и широко известное в церковных кругах слово архиепископа Никанора Херсонского о театральных зрелищах и… прочел при очередной беседе с паствой 31.I.

Далекие от церковной гомилетики, репортеры и околоточные не почувствовали никакого подвоха. Их не смутила даже резкая смена стиля речи проповедника. Заскрипели перья, и вскоре проповедь появилась в «Царицынской мысли» и одновременно отправилась начальству по вышеописанным бюрократическим цепочкам.

Из сличения этих отчетов с оригинальным текстом преосв. Никанора можно заметить полную неспособность царицынских репортеров и полицейских чинов передавать беседы о. Илиодора без искажений. Лишь пара мыслей и фактов из книги сохранены в отчетах (тезис о противоположности принципов христианства и театра, осуждение взгляда на театр как на школу жизни). Все остальное либо утрачено, либо переиначено до потери смысла.

Вот, например, отрывок из слова преосв. Никанора:

«Правда, христианство всегда относилось к театральным зрелищам с предосуждением, а на представителей театрального искусства, лицедействующих перед зрителями, Христова церковь смотрела как на имеющих на себе даже некоторую печать отвержения. Эта мысль церкви проходит чрез все века, начиная с апостольского, и чрез все святоотеческие уставы и правила, начиная с правил апостольских (Апост. пр. 18; VI всел. пр. 24; Карф. пр. 16)».

Вот что получилось у репортера:

«В дальнейшем о. Илиодор сообщил, что христианское учение, в лице отцов церкви, давно осудило театральное искусство, что на одном вселенском соборе театралы были прокляты и что Иоанн Златоуст в одном письме сравнивал артистов с собаками и кошками, которые грызутся между собой, копаясь в грязном навозе».

А вот как доложил эту же мысль Василевский:

«В древние времена Святые Отцы театральное искусство считали самой греховной забавой. 14-я глава Карфагенского собора гласит: всякие греховные театральные зрелища да будут прокляты. Песни, поющиеся на театральных подмостках, подобны визгу жалких собак».

Из сравнения газетного и полицейского отчетов с оригинальным текстом заметно, что при недостатке материала околоточные и репортеры без зазрения совести вставляли в свой пересказ слова, сказанные о. Илиодором в какой-либо другой день. В данном случае не обошлось даже без «бриторылых лоботрясов», обычного термина иеромонаха для обозначения актеров, который, очевидно, отсутствовал у святителя, но откуда-то взялся в газете и в рапортах. О. Илиодор иронически отмечал, что если бы преосв. Никанор восстал из гроба, он непременно привлек бы Семигановского за клевету.

Искажения были так сильны, что даже члены Синода не узнали в полученном тексте классическую проповедь и сделали ее предметом очередного запроса в Саратов. Пришлось преосв. Гермогену объяснить это недоразумение: «Самое содержание беседы заимствовано было иеромонахом Илиодором из слова Иннокентия, архиепископа Херсонского, причем ни в плане, ни в объеме эта беседа нисколько не разнилась от своего первоисточника. Поэтому резкость отдельных выражений этой беседы вроде „бритые лоботрясы“ и т. п. составляет, без сомнения, продукт работы составителей газетных отчетов, которыми пользуются потом полицейские и иные власти в своих донесениях по начальству».

В целом весь этот фокус был вполне в духе о. Илиодора, который, будучи в добром расположении духа, любил подшучивать над своими гонителями.

Проповедь 7.II о фарисеях

В Неделю о мытаре и фарисее о. Илиодор посвятил свою традиционную беседу фарисеям — евангельским и современным.

К числу последних он отнес, во-первых, духовных пастырей, которые в годы минувшей смуты убоялись открыто выступить против революционеров. «Жиды открыто глумились над православной верой и храмом Божиим, а пастыри церкви, эти лицемеры, трусы, изменники, даже не подумали восстать против этого бесчинства. Будь они на высоте своего призвания, не было бы кровопролития, не было бы еврейских погромов, не лилась бы невинная кровь младенцев и не умирал и не томился бы по тюрьмам темный народ, иной раз непричастный ни к какой политике». Проповедник упомянул даже, «что Бог взыщет с духовенства невинную кровь евреев, пролитую на погромах».

Для примера о. Илиодор указал на духовенство, с которым сослужил в Ярославле: «Ожидал я, думал — вот мои наставники возьмутся за святое дело и все пойдет к лучшему, но не тут-то было. Предположение мое оказалось праздным, наставники мои ничего не предпринимали, а оказались низкими и жалкими трусами, носящими в защиту своей трусости оправдание, что якобы непристойно пастырям церкви вмешиваться в политику».

Кроме того, о. Илиодор выделил и второй тип «современных фарисеев» — состоятельных лиц, скупящихся на пожертвования. Рассказал, как студентом тщетно обивал пороги петербургских богачей, прося денег для нищих. Затем обратился к царицынским купцам, упрекнув их за холодность к его монастырю:

«Затем, братие и сестры, долго, долго я терпел. Просил кротко и тихо наших царицынских фарисеев, просил опомниться. Так нет. Знайте, если вы здесь и слушаете, беловолосые старики богачи, справляющие золотые свадьбы, стоящие по несколько тысяч рублей, владеющие кораблями и пароходами. Знайте, что в то время, как головы ваши распадутся на части, по матушке-Волге и Каспийскому морю на ваших пароходах и кораблях будет разгуливать разнузданная и бесшабашная свора с оружием в руках, грабя и убивая друг друга. Горе вам! Горе! Царицынские старики-богачи, одумайтесь, пока есть время, ибо скоро, скоро во всем дадите вы отчет Всевышнему. Помните, что отпрыски ваши не будут справлять свадеб, ни серебряных, ни медных, ни даже глиняных. Дочери ваши не будут носить перелин, украшенных жемчугами, бирюзой и другими каменьями и стоящих 600–700 рублей».

Из этих возглашений проглядывает один из любимых тезисов о. Илиодора: если богач не уделит толику своего состояния для укрепления православной церкви и на нужды народного просвещения, то получит воздаяние за свою скупость от неверующего и неграмотного простолюдина, обращенного в революционера.

Яркая проповедь 7.II получила большую известность, угодив даже в «Утро России». Конечно, газеты преувеличили обличительный пафос проповедника: приписали о. Илиодору обвинение духовенства в подстрекательстве к смуте и руководстве еврейскими погромами. Но даже без приукрас проповедь была очень обидна для пастырей.

Царицынское духовенство командировало к о. Илиодору о. Алексея Ушакова для переговоров. Явившись на подворье, гость признался, что под впечатлением газетной заметки проплакал всю обедню. «Да разве я, говорит, такой». О. Илиодор объяснил, что имел в виду. Тогда о. Алексей отправился в редакцию «Царицынского вестника» с просьбой напечатать опровержение, но получил грубый отказ: «Что, вы учить нас пришли? Уходите прочь!».

Поняв, что хватил лишку, о. Илиодор пошел на попятный и принялся всячески доказывать, что оскорбительный оттенок придан его речи репортерами. Об этом он говорил при очередной беседе 14.II. В тот же день Василевского посетила депутация из шести илиодоровцев с просьбой защитить их пастыря от газетной клеветы. Горький урок 10 августа 1908 г. был учтен, и с полицмейстером больше не разговаривали всей толпой. Василевский ответил, что закон (ст.139 Уст. о ценз. и печ.) возлагает защиту интересов оклеветанного лица исключительно на это лицо: пусть сам о. Илиодор обратится в суд или напечатает опровержение в той же газете. Такое опровержение, действительно, было опубликовано: о. Илиодор утверждал, что не называл духовенство «современными фарисеями». Кроме того, он телеграфировал преосв. Гермогену жалобу на репортеров.

Прочитав опровержение, Семигановский обеспокоился и сделал запрос своему царицынскому помощнику: не были его сведения о «современных фарисеях» добыты из царицынских газет? «Ваши донесения о деятельности иеромонаха Илиодора должны служить для проверки помещаемого по этому вопросу в местных газетах, и потому должны иметь в своей основе строго проверенные, Вами лично, данные». Тут-то и вскрылось, что жандармы заимствуют свои сведения о проповедях о. Илиодора у полицмейстера. Пришлось Мертцу передать запрос своего начальника Василевскому, который уязвленно ответил: «сведения о произносимых иеромонахом Илиодором речах мною сообщаются Вам вполне точно, а потому и в данном случае неточности не имеют места».

В следующее воскресенье, 14.II, о. Ушаков во избежание новых недоразумений явился на очередную беседу о. Илиодора и собственноручно ее законспектировал. Впоследствии сличение этой записи с рапортом Семигановского наглядно продемонстрировало неспособность полицейских агентов грамотно отразить сущность речи иеромонаха.

В частности, одну из ключевых мыслей той беседы о. Алексей записал так: «Евангельские фарисеи всегда следовали за Христом, подсматривали, ловили Его на словах. И теперь есть такие фарисеи. Я разумею газетных лжецов, которые, подобно хищникам-стервятникам, набрасываются на свою беззащитную жертву. А спросить у них: кто им дал право судить людей? Мы — священники — судим и обличаем людей, так как это право дано нам Иисусом Христом. Он сказал нам: „что свяжете на земле“…» и т. д..

А у жандармов вышло так: «Дошло до меня, что они [репортеры] осуждают меня за то, что я резко говорю в своих проповедях, т. е. ругаюсь. Откуда я взял это право браниться в церкви. Так я скажу вам, что это право дал мне Господь мой Иисус Христос. Когда Он был на земле, то Его хула и брань ложилась на всех безбожников, развратников. Он их называл самыми скверными в то время именами, как-то: гадами смердящими, разбойниками и т. п. бранью. И я ругаю и буду ругать, пока жив, всех безбожников и развратников. Это право дано мне как пастырю Святой церкви — уставом ее. А кто дал право этим вислогубым стервятникам-газетчикам быть судьями. Вот этого права им никто не давал. Лишь мы одни — пастыри церкви, можем произносить свой суд, лишь нам одним дано это право».

Второй абзац — это карикатура на первый, как вообще все полицейские отчеты о речах о. Илиодора представляют собой карикатуру на них. Зато любо-дорого посмотреть, как точно выражает мысль проповедника его собрат, знающий толк в церковной риторике.

Снова вопрос о праздничном отдыхе (между 22 и 28.II)

Вторая часть проповеди, посвященная купцам, затерялась на фоне первой, но вскоре городские новости подтолкнули о. Илиодора к ее продолжению. В феврале на лесопильных заводах вновь разгорелся погасший было конфликт из-за праздничного отдыха.

В преддверии весны В. Ф. Лапшин объявил о введении нового графика погрузки леса — ежедневно, не исключая и воскресных дней. На протесты рабочих, числом 72 чел., пригрозил им увольнением.

О. Илиодор отозвался на этот новый конфликт в своей беседе 21.II. Не называя Лапшина по имени, он противопоставил его заслуги — строительство церкви в селе Бекетовке Царицынского уезда и аудитории за рекой Царицей — его же последнему приказу. «Вот как поступает наш седоголовый богатый фарисей; для славы он строит церковь, а для кого она строилась, тех заставляет в праздничные дни работать — гнуть спину под брусьями. Кто же будет посещать выстроенные им храм и аудиторию? Неужели он их построил только для того, чтобы на них висели тяжелые замки? Проклятие Господне падет на его седую голову за то, что он издевается над Иисусом Христом, развращает православный народ путем принуждения его к работе в праздничные дни». О. Илиодор предсказал, что за грехи Лапшина пострадают даже его дети и внуки, которые «сами будут служить кочегарами и матросами на пароходах и кораблях своего отца и деда».

Извещенный о конфликте о. Илиодором, преосв. Гермоген попросил его вступить с Лапшиным в переговоры и заступиться за рабочих. Ранее о. Илиодор дал себе слово не переступать порога дома этого купца, но теперь пришлось повиноваться. Лапшин и его зять И. Г. Старцев приняли гостя «честь-честью» и даже заявили, что рады бы установить праздничный отдых, однако отговорились обычными доводами о конкуренции и штрафах за простой вагонов. Условились совместными усилиями добиваться праздничного отдыха и прекращения подачи вагонов по праздничным и воскресным дням. Купцы обещали прислать о. Илиодору соответствующее прошение для подачи «кому следует», но обещания своего так и не сдержали.

Прочитав в «Биржевых ведомостях» краткое изложение речи 21.II, Департамент полиции запросил саратовского губернатора, кого проповедник подразумевал под фарисеями. Не посвященный в тонкости взаимоотношений о. Илиодора с Лапшиным, гр. Татищев не сумел назвать конкретных имен и ответил, что «судить трудно ввиду туманности и обычной бессвязности его речи», но, видимо, имелись в виду интеллигенция и, в частности, состоятельные классы.

Проповеди на злобу дня

С начала 1910 г. в беседах о. Илиодора стали чаще проскальзывать темы общегосударственного значения. Чувствуется, что он стал больше читать правые газеты и следить за политической и общественной жизнью. Возможно, он просто подписался на «Земщину», из которой черпал материал для своих выступлений. Например, указание о. Илиодора в речи 25.III на кощунственную надпись, сделанную актерами на венке ко гробу Комиссаржевской («Благословенна ты в женах»), по-видимому, заимствовано именно из «Земщины».

В начале февраля внимание всех газет было приковано к приезду французских парламентариев во главе с д’Эстурнель де Констаном. Либералы ликовали, видя в этом событии признание русской Государственной думы парламентом, равноценным французскому. Правые, напротив, негодовали. Бурная газетная полемика разбудила в о. Илиодоре запорожца, пишущего письмо турецкому султану. Вместо султана священник написал «почтеннейшему барону» д’Эстурнель де Констану, выражая ему признательность за патриотические заявления депутации. «Оказывается, что не везде русская пословица „левша — дурак“ применима к жизни, и в этом мы убедились на вашей же родине — Франции, где левые депутаты — первые патриоты своего отечества». Достойному поведению французов о. Илиодор противопоставил предательскую, по его мнению, деятельность «наших русских политических головотяпов», которые игнорируют нужды государственной обороны и вообще не чтят свою родину. Вспомнил, кстати, и знаменитую нью-йоркскую лекцию П. Н. Милюкова с жалобами американцам на страдания его отечества.

«Вы своим визитом, — писал о. Илиодор французу, — своим политическим целомудрием, своей верностью в любви к родной отчизне поучили наших духовных разбойников, религиозных шарлатанов, политических блудников, государственных ловеласов и отечественных прелюбодеев. Слава, вечная слава вам и вашей родине, народившей такого великого сына-патриота. Будьте здоровы. Приезжайте к нам почаще, ибо мы с печалью уверены, что один ваш урок не рассеет того тумана, который воцарился в башках нашей образованной левой передовой, глупой оравы. А пока что не рассчитывайте в лице России, поскольку на судьбу ее влияет безумный крик наших политических блудников башибузуков, видеть надежную союзницу ни в войне, ни в мире».

Он не заметил непатриотичности этого заявления, особенно неуместного в период созидания франко-русского союза и вообще Антанты.

Свой эпистолярный шедевр о. Илиодор прочел народу на беседе 21.II, заручившись, как обычно, поддержкой своей паствы. Затем текст был отпечатан под названием «Открытое письмо православных истинно-русских людей г. Царицына барону д'Эстурнель де-Констану» и распространен по городу.

«Ругаются здорово!» — ахнула «Царицынская мысль», изучив эту листовку.

Отчет о речи 21.II, касавшейся Лапшина и открытого письма д'Эстурнель де-Констану, был напечатан в «Биржевых ведомостях» 27.II, вследствие чего заинтересовал Департамент полиции. Последовал запрос гр. Татищеву. Тот ответил изложением речи по полицейскому отчету, а позже прислал в Департамент полиции экземпляр листовки.

В марте о. Илиодора заинтересовали скандальные речи члена Государственной думы Пуришкевича по смете Министерства народного просвещения (3 и 5.III), в которых оратор перечислял разные непотребства, якобы происходящие в стенах высшей школы. Поэтому 14.III, коснувшись своей излюбленной темы об утрате русским народом благочестивых традиций, о. Илиодор для примера сообщил и о студенческом разврате, со ссылкой на Пуришкевича.

«Вот каковы твои будущие учителя, твои просветители, русский народ. Ты учишь их на свои трудовые копейки и ждешь, что они придут и научат тебя, как жить, а они пьянствуют и занимаются свальным грехом! О, безумные люди! О, развратные, безбожные люди!..».

Как и ранее, у о. Илиодора был припасен черновик телеграммы, на сей раз адресованной Пуришкевичу: «Многотысячное молитвенное собрание православных царицынских русских людей, размышляя ныне в святом храме о ценном значении всестороннего воздержания и простоты жизни в вопросе о преуспеянии русского народа, благодарно приветствует вас, дорогой Владимир Митрофанович, за то, что вы так смело указали на язву наших несчастных студентов — разврат». Прочтя эту телеграмму слушателям, проповедник получил их согласие на ее отправку.

Приветствие царицынцев должно было прийтись для Пуришкевича как нельзя кстати ввиду травли, которой либеральное общество ответило на сделанные им разоблачения.

Словом, в речах о. Илиодора начала 1910 г. прослеживается очевидная тенденция не только следить за общественно-политической жизнью, но и растолковывать новости пастве с консервативных позиций. Это было возвращение к традиции «Почаевских известий», которые излагали новости предельно понятным для крестьянина языком. В Царицыне, как и в Почаеве, о. Илиодор по мере сил насаждал в народе политическую грамотность. Мудрое решение в условиях нарождающейся российской многопартийности!

Двухлетие служения в Царицыне

28. II исполнялось два года служения о. Илиодора в Царицыне. Сподвижники решили ознаменовать эту дату поднесением «хорошего и полезного подарка». 7.II Кузьма Косицын предложил богомольцам подворья жертвовать на приобретение пары лошадей и экипажа, которые «собрание русского народа» намеревается поднести иеромонаху.

О. Илиодор почти каждый день служил где-нибудь в городе молебен, добираясь до места и обратно либо на извозчике, либо пешком. Оба этих способа отнимали много времени, были чреваты столкновением с пьяными извозчиками или непочтительными обывателями и, наконец, пагубно отражались на здоровье проповедника, вызывая обострение катара гортани и других недугов. О. Илиодор не раз вспоминал, как тяжело ему было «глотать пыль» на «пыльных грязных улицах» Царицына. Без собственного выезда, действительно, никуда.

Сколько искушений было вокруг этого подарка! Говорили, что о. Илиодор открыто собирает на карету деньги с прихожан или, наоборот, тайно заимствует из пожертвований на монастырь. На самом деле весь труд по сбору средств и приобретению экипажа взяли на себя некие илиодоровцы из числа бывших членов «Союза русского народа». Деньги были собраны по подписке среди состоятельных людей. Пара вороных обошлась в 700 р., карета — в 800.

Позже о. Илиодор утверждал, что даже не знал о сборе, но об этом знал весь Царицын, писали газеты, а Косицын объявлял, не таясь, прямо на подворье. К тому же трудно поверить, что подарок, так точно отвечавший нуждам одаряемого лица, не был с ним заранее согласован.

К годовщине илиодоровцы заранее сочинили и пару гимнов. Один из них начинался так:

Торжествуй, наша обитель,

Празднуй памятный сей день,

Знаменитый проповедник

К нам приехал в этот день.

Затем стихотворец излагал царицынские заслуги о. Илиодора:

Ты учил нас постоянно

Любить Бога и Царя,

Ты два года здесь трудился,

И обитель расцвела.

Второй гимн отличался такой же бесхитростностью:

Божиим провидением

Послан нам сюда,

Облекись терпеньем,

С нами будь всегда,

Веди ты нас к Богу,

Преданных рабов,

Силы темной много —

Победим врагов.

Торжество началось в канун памятного дня, после всенощного бдения. По обычаю, сподвижники проводили о. Илиодора до кельи. Тут он их благословил, продекламировав загадочное: «Придут враги и будут биться в моих стенах», словно предчувствуя будущее разрушение обители. А окружавшие его богомольцы, предвкушая только завтрашний праздник, распевали гимны.

Наутро за обедней о. Илиодор, помимо проповеди, заговорил и о годовщине, прося отметить ее молитвой «за него, грешного». После службы на монастырской площади состоялась церемония поднесения подарка. Собралось 2 тыс. человек. Лошади и карета стояли тут же на помосте.

При появлении о. Илиодора девочки запели «Торжествуй, наша обитель». Иеромонах Серапион поднес просфору. О. Илиодор выразил благодарность братии за помощь в его трудах.

Затем Николай Попов, самый развитый из прихожан подворья, произнес речь, посвященную, главным образом, пастырским трудам иеромонаха:

«Дрогнуло Ваше чистое и доброе сердце, и облилось оно слезами при виде жалких и погибающих людей.

Но Вы, как [нрзб], не смутились и не пали духом, а смелой и твердой рукой с глубокой верой и надеждой разоряли сатанинские цепи; горячей молитвой согрели окаменевшие сердца грешников и стали выводить их из мрака греховного на светлый путь спасения. …

Взгляните на эти светлые и радостные лица присутствующих, и Вы убедитесь, что это пришли и окружают Вас любящие Вас духовные Ваши дети, многие из них извлеченные из грязи греховной и омытые Вашими молитвами».

Великолепная речь была некстати завершена богослужебным возгласом: «Слава Тебе, показавшему нам свет», относившимся, судя по контексту, к о. Илиодору. В сущности, Попов уподобился актерам, кощунственно возложившим на гроб Комиссаржевской венок со словами, обычно обращаемыми к Пресвятой Богородице.

Приняв от оратора хлеб-соль, о. Илиодор ответил, «что рад трудиться с такими помощниками, как окружающие его истинно-православные люди, что с ними он преодолеет все препятствия, встречающиеся на пути, как уже поборол ранее, и что ему как подвижнику доброго и святого дела ничто не страшно. Сила земная не может устоять перед силой небесной».

Вторую речь произнес Косицын. Говорили, что ее написал сам о. Илиодор. Действительно, печатный текст этой речи переполнен чисто илиодоровскими словечками («правда святорусская») и мыслями (порицание пастырей, не желавших «вмешиваться в политику», хвала «великому святителю» еп. Гермогену), да и вообще слишком сложен для простеца Кузьмы. Кажется, автор даже вдохновлялся Высочайшими рескриптами («Вы впервые только что были выпущены из Академии в тяжелый 1905 год на общественное поприще»). Но, скорее всего, этот текст не произносился в день торжества, а был сочинен уже задним числом, для публикации.

Подлинные же слова Косицына остались лишь в полицейском отчете. Вспомнив первый приезд о. Илиодора в Царицын, оратор указал, что «тогда все богатые и интеллигентные жители г. Царицына боготворили батюшку, а потом постыдно оставили его. Не оставил его лишь бедный трудящийся люд, который готов всем пожертвовать для дорогого батюшки». Переходя к подаренной карете, Косицын отметил: «Разъезжая в ней, батюшка сохранит себе здоровье и избавится от хулиганов и пьяных извозчиков».

Кроме того, Косицын объявил, что он с единомышленниками решили телеграфировать Государю, Синоду, митр. Антонию и еп. Гермогену, прося наградить о. Илиодора саном архимандрита. И прочел первую из телеграмм, где, между прочим, говорилось: «Все мы видим, что на его деятельности почило особенное благословение Божие».

О. Илиодор ответил, что подарок принимает «с удовольствием», «но не потому, что хочется ему кататься в карете на паре вороных, а потому, чтобы защитить свое горло от пыли и избавиться от извозчиков, которые тянутся чуть не час один квартал по ухабистым улицам города Царицына». При этом «окна кареты будут закрыты зелеными шторами, дабы не видеть ухмыляющихся рож лоботрясов». Однако на повышение о. Илиодор не согласился: «Вот видит Бог, отказываюсь».

Затем, воодушевленный очевидными доказательствами общенародной любви, иеромонах в туманных выражениях заговорил о своей излюбленной идее — союзе крестьянства и монашества без интеллигенции. Наконец, отпуская народ, он разрешил пропеть братский гимн «Союза русского народа».

Авторство этого произведения приписывалось самому о. Илиодору:

Господи сил, с нами буди,

Милость Свою ниспошли,

Братством скрепи наши груди,

Нашей молитве внемли.

Русского сердца святыни

Ты сохрани в дни борьбы.

Господи сил, не отрини

Нашей смиренной мольбы!

Несмотря на ясно выраженный о. Илиодором отказ от повышения, его сподвижники все-таки разослали телеграммы.

Тем же вечером о. Илиодор, сознавая, что своим плодотворным царицынским служением он обязан всецело еп. Гермогену, послал ему следующую трогательную телеграмму: «Дорогой владыка, сегодня исполнилось два года моего служения [в] Царицыне. Земно вам кланяюсь за вашу милость ко мне недостойному и отеческую любовь, припадаю [к] стопам вашим, умильно прошу вас благословить меня на труды третьего года. Простите ради Христа».

В ответной телеграмме преосвященный, посылая архипастырское благословение, выразил благодарность о. Илиодору за его труды, пожелал ему такой же успешной деятельности на многие годы и попросил не забывать его в молитвах. Прихожанам же сообщил, что готов удовлетворить их просьбу о награждении.

Действительно, 11.III еп. Гермоген подписал представление духовенства Саратовской епархии к наградам, где о. Илиодору предназначался наперсный крест. Это была уже вторая попытка.

Речи, произнесенные Поповым и Косицыным, были отпечатаны «Астраханской народной монархической партией» в виде листовки на четырех полосах, с предварением статьей Тихановича-Савицкого. Пожалуй, это лучшая из когда-либо сделанных характеристик о. Илиодора:

«Этот удивительный человек, почти юноша, с нежным красивым, женственным лицом, но с могучей волей, где бы не появился, сразу привлекает к себе толпы народные. Его страстные, вдохновенные речи о Боге, о любви к Царю и отечеству производят на массы глубокое впечатление и возжигают в них жажду подвига. …

Где бы не появился Илиодор, любовь народная сразу окружает его.

Где бы не появился Илиодор, крамола затихает сразу; она чует, что тысячи драных рубах, стоптанных лаптей и рабочих, мозолистых рук осадят ее при первом же определенном движении.

Илиодор — это сокровище России, это неоценимая сила, ниспосланная ей в годину тяжелого бедствия».

Листовки распространялись илиодоровцами по 5 коп. за штуку. В июле такая торговля шла даже в Саратове на собрании Братского союза.

Что до кареты, то ею о. Илиодор пользовался «с удовольствием», о чем вскоре сообщил пастве с благодарностью за подарок.

Новые тучи над головой еп. Гермогена

В марте гр. Татищев вновь пошел в атаку на преосв. Гермогена путем репрессий против подведомственных владыке органов — конфискации прямо в типографии 200 экз. направленного против аграрной реформы прошения саратовского губернского совета «Братского союза» на имя Столыпина (22.III) и оштрафования редактора «Братского листка» прот. Позднева за стихотворение «Дума о родине», «возбуждающего враждебное отношение к правительству и заключающего в себе ложные сведения о деятельности правительственных установлений» (26.III). Оба повода были весьма натянутыми. Прошение излагало общеизвестные доводы против закона 9 ноября 1906 г.: его якобы принудительное введение в жизнь, отдаленность от церквей насаждаемых правительством хуторов и т. д… «Дума о родине» уже не раз исполнялась автором на разных собраний и даже публиковалась. Но гр. Татищев все-таки ухватился за эти ничтожные поводы, чтобы нанести удар преосв. Гермогену. Вскоре газеты вновь писали о предстоящем удалении владыки из Саратовской епархии ввиду накопившихся на него жалоб как в Синоде, так и в министерстве внутренних дел.

Защита Григория

1910 г. ознаменовался стартом широкой кампании против Распутина.

Первый фронт против него образовался в Александро-Невской лавре. Еще минувшим летом ректор Санкт-Петербургской духовной академии преосв. Феофан и его сподвижник иеромонах Вениамин (Федченков) разочаровались в своем бывшем протеже. Их противостояние с ним пережило два этапа. На первом они обличали его за пребывание в духовной прелести.

21. I о. Вениамин написал еп. Гермогену, что «Григорий Ефимович, очевидно, не вынес всей той тяжести высоты, на которую восшел, и вообще не вынес всего того ненормального, огромного (чуть ли не абсолютно непогрешимого) положения, на которое поставили его почитатели неопытные», и «стал на опасный путь преувеличенного о себе самомнения (или, как он сам выразился, самонадеянности)». «Просим Вас, Владыка святый, держаться пока серьезной осторожности во всем по отношению к Г.Е-чу, а больше всего молиться за него и всех нас: иначе возможны неожидаемо огромные последствия…».

Второй этап был связан с рядом письменных жалоб, которые якобы пострадавшие от Григория женщины направили еп. Феофану и «двум другим влиятельным в „сферах“ лицам» с начала Великого поста (т. е. с 1.III) и до конца апреля. Таких писем было, по сведениям «Речи», 25. Это походило на спланированную атаку. Григорий потом уверял, что его оклеветали, указывал, что сами предполагаемые жертвы отрицают свое авторство, предлагал даже представить их нотариально заверенные подписи. Но еп. Феофан поверил женщинам, а не ему.

При помощи о. Вениамина преосв. Феофан начал борьбу против Григория, причем не только обличил его лично, но и попытался раскрыть глаза его сторонникам, начиная от «царей» и столичных салонов и заканчивая саратовскими друзьями. В частности, писал еп. Гермогену с изложением «целого ряда фактов, порочащих Распутина, как человека развратной жизни».

Второй фронт был в Москве. В марте «Московские ведомости» напечатали серию статей Новоселова, обвинявшую Григория в разврате. В первой из них автор ссылался на письма еп. Антония (Каржавина), не называя его прямо.

В те дни о. Илиодор получил от Григория три телеграммы и шесть писем: «Миленький братец, ты слышишь, но не смущайся!»; «Если ты мне хочешь быть братом, то будь им до конца жизни»; «Про меня пишут в газетах. Все это неправда, ложь, клевета. Сам сатана ополчился на меня». При этом Григорий просил у своего друга заступничества.

Статьям о. Илиодор не поверил, зная не понаслышке, что такое газетная клевета. Ведь о нем самом газеты еще недавно сообщали, будто в его келье заночевывают молодые женщины. На письменный запрос некоего человека, правду ли пишут о Григории, о. Илиодор от лица собственного и своей паствы дал отрицательный ответ. Затем решил сказать особую речь в защиту Григория.

Но были еще два письма о. Илиодору от иеромонаха Вениамина. Даты неизвестны, но, по-видимому, первое было получено в середине марта и либо переслано адресатом еп. Гермогену, либо содержало ссылку на январское письмо преосвященному.

Сбитый с толку о. Илиодор, уже наметивший защитительную речь на воскресенье 21.III, обратился за советом к своему архипастырю. Сохранилась телеграмма священника, отправленная днем в субботу 20.III: «Дорогой владыка, вы получили письмо иеромонаха Вениамина? Ради Христа, сообщите мне, как вы смотрите на старца. Осмеливаюсь ожидать скорого ответа. Нужно».

Но владыка не верил разоблачениям, особенно газетным, в которых усматривал чисто политическую подоплеку. «Когда нехорошие поступки Распутина стали раскрываться, Гермоген долго колебался, не зная, как отнестись к этому», — говорил еп. Феофан. Поэтому, вероятно, на запрос о. Илиодора последовал успокоительный ответ из Саратова. Утром 21.III о. Илиодор уже был совершенно спокоен и за обедней объявил пастве тему вечерней беседы — о брате и друге Григории.

Спустя год со знаменитой встречи опального иеромонаха и таинственного крестьянина в Великую Субботу 1909 г. они поменялись ролями. Пришел черед о. Илиодора заступаться за Григория, заступаться «отчаянно».

«Я считаю своим священным долгом не давать на поругание имя блаженного старца Григория и пойду в защиту его на всех безбожников, развратников и крючконосых стервятников». В начале о. Илиодор рассказал о жизненном пути своего друга: пьянство в молодые годы, духовная перемена, странствия по святым местам и т. д. Характеризуя Григория как святого подвижника и то и дело именуя «старцем», проповедник подчеркивал его аскетизм, добродетель и прозорливость, выразившуюся, между прочим, в том, что «старец» при первой же встрече с юным о. Илиодором, еще студентом, угадал меру его «крутой» молитвы. Умолчал священник только о «высших заслугах» друга, то есть о встречах с «царями». «Умолчу не потому, что не хочу вам поведать, но потому, что знаю, что этот храм не будет могилой для моих слов, так как то, что я хотел бы вам сказать, завтра же будет разнесено собаками местных газет по всему городу, а потом и по другим городам».

Затем, выпуская наиболее скабрезные места, о. Илиодор прочел слушателям «брехню» из газет, повествовавшую о том, как Григорий сидел на одном стуле с женщинами. На это священник возразил: «у старца Григория не может появиться плотская страсть к женщине, так как он убил свою плоть молитвой и постом, даже с законной женой своей по обоюдному соглашению уже семь лет живет как брат с сестрой».

О. Илиодор предложил своей пастве выступить на защиту Григория:

— Так дадим ли мы в обиду святого старца, блаженного и прозорливого?

— Не дадим, — дружно ответили слушатели.

По своему обыкновению, о. Илиодор прочел слушателям заранее заготовленный от их лица текст телеграммы, который заканчивался так:

«Мы пригвоздили тебя, блудница-редакция, к позорному столбу и бросили гвозди и высекли твоего безбожного сотрудника Новоселова и бросили веники. Прощай!».

Телеграмма была послана в «Московские ведомости». Так за Григория заступилась целая община, о чем потом иеромонах с гордостью ему рассказывал: «друзья же твои, живущие по разным городам, в это время попрятались, и это им удалось легко, потому что они жили поодиночке, но нам, царицынцам, нельзя было прятаться, ибо нас много, и если бы мы спрятались, то Царицын вымер бы и тогда на тебя еще больше стали нападать, но мы прятаться не думали, а говорили, что это ложь».

После этой речи о. Илиодор получил еще какие-то сведения о Григории. Кто-то, не снеся искреннего и простодушного выступления священника, представил ему убедительные доказательства распутной жизни «старца».

Сам Труфанов объяснял произошедшую в нем перемену встречей с послушницей Ксенией Гончаренковой. По указанным им признакам эту встречу следует датировать 24–29.III. Подозрительно, но объяснимо, что Ксения, так долго молчавшая о произошедшем, по ее словам, еще в ноябре, заговорила именно после речи о. Илиодора в минувшее воскресенье, точнее, прочитанной им газетной «брехни». Если раньше она давила в себе сомнения, то теперь, услыхав, что и в Москве пишут то же самое, убедилась настолько, что дерзнула рассказать священнику о том, как Григорий делал с ней нечто нехорошее.

Священник же не постеснялся рассказать другим. Едва ли стоит доверять сообщению Труфанова, будто он нарочно перенес беседу из храма в свою келью ради права на огласку. Это, вероятно, придумано задним числом, чтобы избежать обвинений в нарушении тайны исповеди. О. Илиодор никогда не отличался щепетильностью.

Об услышанном он рассказывал многократно — преосв. Гермогену (который, в свою очередь, рассказал публицисту М. О. Меньшикову), Родионову и Бадмаеву, а также писал в разных своих сочинениях: «В этот приезд в Царицын он на одной монахине девице радел четыре часа. Об этом я узнал через три-четыре месяца». Во всех подробностях этот эпизод изложен в книге Труфанова, с особым смаком. «Жалкие порнографы начала века могли отдыхать», — заметил по этому поводу современный исследователь. Словом, история Ксении стала для о. Илиодора дежурным аргументом.

Ряд исследователей оспаривают подлинность этого эпизода, ссылаясь на показания самой Ксении, в которых нет ни слова о произошедшем с ней несчастье. Впрочем, она могла намеренно умолчать об этом. В ее показаниях, как и в показаниях преосв. Гермогена (оба они тогда жили в Жировицком монастыре) акцент сделан не на роли Григория, а на дружеских отношениях с ним о. Илиодора, которого оба, по-видимому, пытались выгородить перед следствием, поэтому столь серьезный повод к конфликту мог быть скрыт.

Возможно, перемена в душе о. Илиодора была вызвана другим известием, а именно вторым письмом иеромонаха Вениамина:

«Дорогой отец Илиодор! По поручению владыки Феофана я пишу вам о следующем. Мы оба умоляем вас не защищать Григория, этого истинного дьявола и Распутина. Клянемся Богом Всемогущим, что на исповеди у владыки Феофана открылись его пакостные дела. Дамы, им обиженные, и девицы В. и Т., им растленные, свидетельствуют против него.

Он, сын бесовский, нас водил в баню и нарочно уверял нас, что он бесстрастен… А потом мы поняли, что он лгал и обманывал нас. Поверьте нам, не защищайте больше его… Любящий Вас иеромонах Вениамин».

По-видимому, еп. Феофан уже вступил на вторую стадию борьбы с Григорием. К сожалению, этот текст цитируется в лживой книге, да еще и по памяти. Но такого рода письмо, несомненно, должно было последовать после речи о. Илиодора 21.III, если она дошла до преосв. Феофана. Возможно, именно это письмо превратило былые сомнения в уверенность, а затем трансформировалось в якобы личный опыт адресата, причем «девицы В. и Т.» превратились в Ксению.

С. В. Фомин связывает перемену, произошедшую в о. Илиодоре, со второй статьей Новоселова, опубликованной 30.III и содержавшей цитату из письма преосв. Феофана. Отзыв преосвященного был следующий: «Новые данные, открывающиеся из деятельности Г., еще более подтверждают, что он заблуждается более и более и подпадает под власть бесовскую, помрачился окончательно и упорствует в неправде всяческими неправдами». От автора же статьи излагалась пикантная подробность о «своеобразных собеседованиях» с поклонницами, якобы устраивавшихся «старцем» в бане.

Наконец, известно и еще одно свидетельство против Григория, полученное в Саратовской епархии в те дни, — письмо священника столичного Петропавловского собора о. Ефрема Долганева 5.IV, от лица неких петербургских почитателей передававшего своему брату еп. Гермогену, что духовное следствие преосв. Антония Тверского установило принадлежность «старца» к секте хлыстов.

Так или иначе, между 21.III и 11.IV о. Илиодор что-то узнал, и былая уверенность в Григории исчезла. Окончательно запутавшийся священник, у которого «мысли начали кружиться в голове, как щепки и тряпки в вихре», собрал на совещание своих самых близких сподвижников — Косицына и других. «Рассказал им, спросил совета. Все они ничего мне не посоветовали, а только, удивляясь, пожимали плечами и конфузливо улыбались».

Терзаемый сомнениями, о. Илиодор написал и самому Григорию, который в ответ объяснил действия еп. Феофана завистью. «Братец Илиодорушка заступис Феофан Веня клевеща на мя по лютой завистя пошто так как я рядам с государя а он никак пошто я им покажу. Григорий Роспутин».

«Разве святому можно так злобиться?» — думал о. Илиодор.

Полученные известия заставили о. Илиодора вернуться к распутинской теме вечером 11.IV. Продолжая почтительно именовать своего друга «подвижником, прозорливым, блаженным старцем Григорием», проповедник снова указал на его бесстрастие:

«…обращение старца Григория с женщинами я считаю странным, очень странным. Но при этом я думаю, что ему дано Богом то, что мне не дано. Он может так любить женщин, а я не могу. Старец Григорий считает такое свое обращение с женщинами возможным, может быть, по Божьему внушению».

Однако теперь о. Илиодор уже был готов поверить, что даже такой великий праведник мог пасть по наущению диавольскому:

«Но допустим на минуту, что брат Григорий согрешил, впал в заблуждение, в соблазн. Я спрашиваю, если он согрешил, но раскаялся, то неужели его нельзя простить? Отвечайте мне, можно его простить или нет? (Крики: „можно“). Много святых мучеников соблазнялись и впадали в грех, но потом горько каялись и получали прощение от Бога». «И мы, братие и сестры, должны не осуждать нашего блаженного старца и брата Григория, а молиться за его слабость к сатанинскому соблазну и простить его».

Для выяснения истины о. Илиодор намеревался обратиться к самому Григорию и, «как пастырь», спросить его, правду ли о нем пишут газеты. «И если брат Григорий чистосердечно покается мне в том, что он впал в заблуждение, что он соблазнился и согрешил, то я прощу его. В противном случае я поступлю с ним как с нераскаявшимся грешником».

Как именно, известно из той же речи: «всех, кто не покаялся, я проклинал, проклинаю и буду проклинать до самой смерти. Ибо Сам Бог прощал только кающихся грешников».

Таким образом, в отношении о. Илиодора к Григорию произошла перемена: «Ясные сомнения начали точить мое сердце». Сергей Труфанов уверял, что в марте 1910 г. его душа «оторвалась» от «старца», и даже передает свою молитву тех дней: «Господи! Царица Небесная! Развяжите меня со святым чертом. Одно внешнее знакомство мое с ним чернит меня. Вот как на меня нападают газеты, а они ведь не знают, что у меня в душе. Господи, помоги и пощади меня!».

На самом деле степень этого перелома сильно преувеличена. О. Илиодор лишь допустил возможность падения своего праведного друга и решил проверить полученные сведения.

Покамест священник очень беспокоился, как бы не оказаться обманщиком перед лицом паствы. «Ты ввел меня в величайший грех, — скажет потом о. Илиодор Григорию, — я пред многими тысячами народа православного, призывая в свидетели Праведного Бога, лгал, называя тебя праведником, бесстрастным, ибо верил тебе…». Перед страхом этого греха пришлось второй речью частично аннулировать первую, подготавливая слушателей к возможному в будущем разоблачению «старца».

Для постороннего взгляда сомнения остались в тени. На первый план вышла «отчаянная» защита Григория о. Илиодором. Даже сам он потом объединял обе проповеди воедино: «Два воскресенья сряду, по вечерам, я говорил пяти тысячам народа двухчасовые речи в защиту „блаженного“ прозорливца…».

30. IV «Московские ведомости» требовали от обер-прокурора принять меры против проповедника:

«Под покровом священного сана допускается развращение целой массы царицынской паствы, которую сам иеромонах Илиодор исчисляет в десять тысяч. …

Неужели черносотенство дает Илиодору безнаказанность и разрешает ему делать все, что взбредет его больной фантазии?».

В то же время, согласно книге Труфанова, защитительные проповеди были им записаны и через камер-юнкера А. Э. Пистолькорса переданы Августейшей чете, которой якобы очень понравились.

Продолжая защищать своего протеже даже в 1914 г., преосв. Гермоген говорил: «Отец Илиодор в своих проповедях, обращенных к своей пастве, указывал Григория Распутина как подвижника высокой христианской жизни. Таково было в то время общее мнение о Распутине».

Синоды 29.III, 4 и 26.V

19. III Лукьянов подписал очередное предложение Св. Синоду о речах о. Илиодора 31.I (о театре), 14.II (о праве на обличения) и 21.II (о Лапшине и о телеграмме д'Эстурнель-де-Констану).

Вскоре в Царицын из Петербурга пришли дурные вести. Прихожане передавали их так: Синод сообщил о. Илиодору, что ходатайство его паствы о возведении его в сан архимандрита отклоняется ввиду царящего на подворье безобразия. Но из нижеизложенного письма самого священника видно, что его сведения были куда полнее и что он знал о предстоящем рассмотрении его речей Синодом. По-видимому, петербургские друзья о. Илиодора предупредили его о готовящемся ударе.

31. III, во время стояния прп. Марии Египетской, с этим аскетом случилось небывалое: он не смог достоять службу до конца. «…я ушел в келью и бросился с плачем на койку». Потом о. Илиодор объяснял свое отчаяние отсутствием денег для уплаты рабочим. Но трудно не связывать поведение священника с событиями следующего дня, 1.IV.

В этот день из царицынского монастыря в Петербург отправился целый ряд ходатайств. Во-первых, сам о. Илиодор писал митрополиту Санкт-Петербургскому Антонию:

«Ваше Высокопреосвященство!

Газеты левого направления преступно искажают положительно все мои проповеди. С уверенностью полагаю, что в искаженном виде содержание моих проповедей поступает и в Министерство Внутренних Дел. Когда будет в Св. Правительствующем Синоде идти речь о моем беспокойстве, то всепокорнейше прошу Вас, Ваше Высокопреосвященство, если то найдете возможным, сделать мое свидетельствование известным членам Св. Синода…

Припадая к Вашим Архипастырским стопам, также всепокорнейше прошу Вас передать Св. Синоду мою всенижайшую просьбу войти с предложением в Министерство Внутренних Дел оградить мою личность от издевательств левой печати и вообще людей безбожного пошиба. Тогда я ни одного резкого слова не употреблю, а сейчас выхожу из терпения и, действительно, погрешаю, употребляя следующие слова: „газетные стервятники, духовные разбойники, политические блудники“. Если эти слова по нынешнему времени преступны, то я и в этом каюсь, но и вместе с тем умоляю Вас довести до сведения членов Св. Синода мою всенижайшую вышеприведенную просьбу.

Простите, Ваше Высокопреосвященство, за беспокойство и за дерзновение.

Вашего Высокопреосвященства

Милостивого Архипастыря и Отца -

нижайший послушник

Иеромонах Илиодор

г. Царицын. 1910. IV, 1».

В этом убедительном письме недоставало приложения в виде книги архиепископа Никанора Херсонского о театральных зрелищах. Большой ошибкой со стороны о. Илиодора было держать под спудом этот аргумент. Но кто мог подумать, что цинизм жандармов дойдет до такой степени, что и эта невинная проповедь станет предметом обсуждения Синода! Судя по тексту письма («духовные разбойники, политические блудники»), о. Илиодор думал, что его будут судить за письмо д’Эстурнель де Констану.

В тот же день 1.IV подобные прошения разослали и прихожане илиодоровского подворья, взбудораженные слухами об отклонении их ходатайства о возведении о. Илиодора в сан архимандрита. На самом деле та наивная телеграмма 28.II никакого значения не имела. Слухи, по-видимому, были связаны с тем, что наградной комитет Синода отклонил представление священника к награждению наперсным крестом, сделанное преосв. Гермогеном.

Но надежда насельников и прихожан подворья на митру, подогретая телеграммой Распутина «Папа обещал золотую шапку», не угасла. К тому же все были оскорблены предполагаемой мотивировкой отказа, ссылавшейся на какое-то безобразие. О. Илиодор предложил своим сподвижникам повторно обратиться к Синоду и попросить через особо командированное лицо удостовериться, что на подворье не безобразие, а образцовый порядок. Прихожане стали собирать деньги на посылку соответствующей телеграммы.

Затем кто-то — скорее всего, Н. Попов — от лица «православных русских людей города Царицына» составил текст прошения, причем в порыве вдохновения развернулся на целых 14 страниц. Получилась подробная апология о. Илиодора со множеством теоретических отступлений и исторических экскурсов.

«С первых дней приезда в Царицын о. Илиодора он сразу привлек к себе православный русский народ из интеллигентных, и богатых, и бедных — простых, но только верующих.

Народ оценил и полюбил его за то, что он сравнительно против других людей, идущих с ним по одному и тому же поприщу — слишком резко выдвинулся из ряда своим самоотверженным подвигом, беспримерной ревностью и любовью о славе и величии церкви и Русского Государства.

Народ полюбил его за то, что он свои молодые силы и талант, данный от Бога (дар слова), употребил во славу Бога и на пользу русского народа. …

Отец Илиодор есть цветок Святейшего Синода и Духовной Академии, и мы, и вся верующая Россия должны гордиться таким поистине пастырем-героем.

Вечная слава Святейшему Синоду и Академии, давшим России такого сына — проповедника и патриота».

Нападки на о. Илиодора автор прошения объяснял действием «темной коварной дьявольской силы», которая направляет свои «сатанинские лукавые стрелы» на того, кто борется за русский народ «ярче, правдивее и сильнее других». Под этим бесовским внушением находятся гонители иеромонаха, в том числе власти — Василевский, гр. Татищев и Столыпин.

Изложив механизм искажения проповедей о. Илиодора газетами и полицией, автор прошения от лица всех прихожан «всенародно свидетельствовал» перед Синодом о заслугах своего пастыря. «Неужели мы, православные русские люди, верные голосу церкви, любящие Царя и Родину, заинтересовались тем, чтобы отстаивать неправду, и неужели мы говорим ложь, а полицейский околоточный, составляющий доносы, прав?».

В заключение излагались четыре просьбы: 1) прислать одного из членов Св. Синода в Царицын, дабы «проверить деятельность о. Илиодора на месте и удостовериться в том великом труде и подвиге, который он несет»; 2) наградить его саном архимандрита «в противовес безбожным развращенным газетам и обществу», чтобы оказать о. Илиодору и его пастве «великую духовную поддержку»; 3) распорядиться, «чтобы печать, находящаяся теперь в жидовских руках и русских безбожников и космополитов-врагов Святой церкви и Государства, не позволяла себе издеваться над о. Илиодором и этим тормозить его святому делу. Если желательно газетам печатать проповеди о. Илиодора, то пусть их пишут в том смысле, как их батюшка произносит, т. е. без искажений серьезных фраз и без передержки и подтасовки слов, как это они делают теперь»; 4) добиться, чтобы власти защищали о. Илиодора или хотя бы перестали его преследовать.

Под этим прошением подписалось 3580 прихожан на 28 листах. Один экземпляр вместе с подлинными подписями был отправлен обер-прокурору, второй — митр. Антонию. К обоим письмам прилагались листки «Чествование иеромонаха о. Илиодора в Царицыне». Но прошения не рассматривались и были просто приобщены к делу Синодальной канцелярии. Однако илиодоровцы не оставляли надежды на исполнение их ходатайства относительно митры, что отразилось в их телеграмме преосв. Гермогену 6.VI.1910.

О. Илиодор и его 3580 прихожан опоздали. Синод слушал предложение Лукьянова за три дня до отправки ими писем — 29.III, постановив следующее: 1) проверить жалобы министерства внутренних дел у преосв. Гермогена; 2) поручить ему доставить подлинный текст хотя бы некоторых проповедей иеромонаха Илиодора; 3) если жалобы на него верны, то предписать ему отныне проводить проповеди, речи и статьи через предварительную цензуру своего архиерея.

После Пасхи Лукьянов подписал (24.IV) новое предложение — о первой защитительной речи о. Илиодора про Григория 21.III. Как обычно, обер-прокурор переслал отчеты об этой речи целиком, не удосужившись указать, что именно вызвало его неудовольствие. Позже и преосв. Гермоген, и Сергей Труфанов полагали, что нарекания вызвала апология Распутина. Выслушав предложение Лукьянова 4.V, Синод определил распространить свое постановление от 29.III и на новые бумаги.

Следующую партию отчетов о речах 4 и 11.IV Лукьянов переправил Синоду 19.V. В первой из этих бумаг о. Илиодору приписывалось осуждение военной службы, но из контекста видно, что подразумевалась греховность любого убийства, даже совершенного по долгу этой службы: «если пастыри церкви и благословляют воинов на брань, то делают это единственно для защиты Царя и Отечества». Во второй речи, касавшейся Григория, о. Илиодор относил бывшего тобольского архиерея к числу «духовных разбойников» и говорил, что тот «руководим сатаной».

Выслушав 26.V отчет о новых проповедях о. Илиодора, «ни по содержанию, ни по форме их не соответствующих святости места», Синод определил переслать преосв. Гермогену и эти бумаги, причем запросить его, «какие меры принимались им, Преосвященным, для вразумления иеромонаха Илиодора и удержания его от поступков, неподобающих лицу священного сана и монашеского звания».

Сергей Труфанов справедливо пишет, что из двух этих синодальных указов было непонятно, ставилась ли ему в вину защита Григория. Действительно, Синод старательно обходил эту тему молчанием. Можно было даже подумать, что иерархи вслед за чиновниками по своему обыкновению прицепились к веникам и прочим «неуместным выражениям». Однако после третьей и последней прораспутинской речи о. Илиодора Синод распорядился поступить с нею так же, как и с первыми двумя, явно выделив их в особую группу. Затем синодальные чиновники в справке по илидоровскому делу резюмировали третье письмо из министерства внутренних дел по этому поводу так: «По сообщению Министра Внутренних Дел от 23 июня 1910 г. за № 57 615, 30 мая иеромонах Илиодор в своей проповеди снова защищал старца Григория Распутина-Новых». Следовательно, в Синоде эти письма понимались именно так, как думал сам проповедник.

Проповеди против купцов

После Пасхи начался новый и основной этап борьбы о. Илиодора с царицынским купечеством. По-видимому, возобновлению этой опасной темы проповедей способствовали финансовые затруднения монастыря.

Начало 1910 г. ознаменовалось кризисом строительных работ на илиодоровском подворье. В феврале о. Илиодор с разрешения преосв. Гермогена разослал по городским храмам сборщиков пожертвований, снабдив каждого посланника бумагой за собственной подписью и печатью Свято-Духовского монастырского храма. Местные священники остались, конечно, недовольны. А в Вознесенском храме сборщик был попросту выведен за руку неким «стариком Кленовым».

Денег все равно недоставало, и, как уже говорилось, во время Мариина стояния 31.III о. Илиодор впал в такое отчаяние, что ушел со службы. Через несколько дней он в первый и последний раз обложил своих прихожан десятинным налогом с недельного заработка.

Так, по копейкам, набирались те тысячи, на которые был построен царицынский монастырь. Состоятельные же люди, к возмущению о. Илиодора, игнорировали его строительные работы. Именно этим обстоятельством и сам иеромонах, и преосв. Гермоген объясняли нападки о. Илиодора на купцов.

Левые элементы с удовлетворением отмечали в выпадах иеромонаха признаки классовой борьбы.

«Илиодору соприкосновение с народной массой даром не прошло, — восхищенно писала „Речь“. — Он увидел и подлинные нужды народные, почувствовал и страдания народа и заброшенность бедных людей, о которых никто не думает, никто не заботится. В некоторых проповедях Илиодора сквозь густой туман сумбурных человеконенавистнических фраз послышались подлинные демократические чувства и слова, столь испугавшие и самих черносотенцев…».

Даже «Царицынский вестник» однажды сменил тон:

«В минувшее воскресенье храм монастырского подворья был по обыкновению переполнен молящимися.

Последних привлекают смелые, красноречивые проповеди иеромонаха Илиодора. Туда теперь идут уже не одни женщины, дети и мещане, как раньше, собираются и рабочие, симпатиями которых всецело овладел красноречивый проповедник обличительным словом по адресу местных купцов и промышленников».

Автора заметки не смущал тот факт, что царицынские рабочие по воскресным дням находились на своих заводах, поэтому симпатизировать о. Илиодору могли только на расстоянии. Целью этих неожиданных комплиментов было намекнуть властям, что иеромонах, принимая на себя роль народного трибуна, становится опасен.

Но власти и без помощи газет догадались, что каждому его резкому слову по адресу купцов можно придать политическую окраску. И в Петербург летело одно донесение за другим: о. Илиодор настраивает бедняков против богачей!.

Тщетно преосв. Гермоген объяснял, что нападки на богатых — еще не политическая пропаганда и что «иеромонах Илиодор не проповедовал, не проповедует, не будет проповедовать, да и не может проповедовать идей революционного социализма». Для врагов было слишком соблазнительно повесить на несчастного иеромонаха еще и это обвинение.

Первую речь этой серии о. Илиодор произнес 25.IV на площади перед строящимся Александро-Невским собором в присутствии всего царицынского духовенства и многочисленных богомольцев из всех местных храмов. Проповедь была построена на противопоставлении веры простого народа и неверия состоятельных людей. Указывая на многострадальный храм, который местное купечество не сумело достроить за двадцать лет, проповедник обвинил богачей в безбожии:

«Бесстыдники! бесстыдники! Они забыли Бога. Сатана овладел их душами и запрещает им жертвовать на построение храма. Они забыли поблагодарить Бога за свои богатства, поблагодарить за суда, за пароходы, плавающие по Волге, за свои магазины, за все, чем владеют. Бесстыдники! они позабыли, что есть другая жизнь, там на небе…».

При этом о. Илиодор прямо заявил, что купцы, вышедшие из бедняков, нажили свое богатство нечестным путем: «от трудов праведных не наживешь палат каменных!».

Завершая проповедь, священник обещал продолжить эту тему вечером на подворье, куда и пригласил всех верующих и неверующих.

Собственно говоря, свою вечернюю беседу о. Илиодор посвятил пасхальной теме о сошествии Христа во ад. Но в конце вдруг перешел к лицемерным народным вождям, прозрачно намекая на В. Ф. Лапшина. «Они выдают себя за патриотов: они построили церковь в Ельшанке; но на дверях ее висят тяжелые замки. У них есть народная аудитория. Но и здесь двери запеты на замок. На одном каменном доме они повесили вывеску с золотыми буквами и написали на ней: „Совет Союза русского народа“. Они закрыли это помещение железными дверями и заперли на замок. И теперь это место служит им складом для их пожитков и припасов…».

Такой же прием был применен о. Илиодором и в следующее воскресенье (2.V). От религиозной темы он перешел к обличению царицынских купцов, на сей раз обвиняя их в лицемерии и непочтительном отношении к православным священникам.

Боясь упреков в сведении личных счетов, о. Илиодор сразу оговорился, что называет имена лишь из принципиальных соображений: «я считаю настоящей проповедью только такую, в которой нет ничего скрытого». И сделал центром речи не свою обиду, а чужую, изложив случай, произошедший с его собратом, священником Вознесенской церкви о. Виктором Поляковым. Тот, объезжая прихожан с крестом в первый день Пасхи, посетил и лесопромышленника Максимова. Однако хозяин, заставив священника прождать четверть часа под проливным дождем, отказал в приеме. Когда же о. Виктор рассказал об этом случае в проповеди, Максимов подал жалобу прокурорскому надзору. Эту жалобу о. Илиодор сравнил с попыткой запертой в хлеву свиньи открыть дверь носом: итог одинаков — грязное пятно, бросающее тень на того, кто его сделал.

«Неужели г. Максимов думает, что с деньгами он может сделать что угодно даже с православным священником? … Неужели г. Максимов забыл, что придет не прокурорский надзор судить его и о. Виктора, а Сам Господь?».

Затем о. Илиодор рассказал, как он сам был обманут Лапшиным и Старцевым, еще зимой обещавшими ему хлопотать о праздничном отдыхе, но не сдержавшим обещания. «Вот вам и благородство их: как они были дегтярниками, колесниками, так батраками и остались. Лапшин, хоть он всю Волгу запруди пароходами, благополучия себе не приобретет. Он думает, что на тот свет он поедет на своих пароходах. Нет, он отправится на утлом суденышке прямо в ад».

Гораздый на хлесткие прозвища, о. Илиодор не преминул назвать перечисленных им купцов «хулиганами», а их поступки «духовным хулиганством».

На следующий же день полицмейстер препроводил отчет об этой речи товарищу прокурора Саратовского окружного суда по Царицынскому участку.

Но 9.V оказалось, что доселе были только цветочки. Именно в этот день о. Илиодор устроил на площади перед монастырем двухчасовое патриотическое торжество, сопровождавшееся игрой военного оркестра. А затем, после вечернего богослужения, неутомимый иеромонах провел очередную религиозно-патриотическую беседу. Сразу затмив две предыдущие, она произвела в Царицыне эффект разорвавшейся бомбы.

Отправной точкой стал церковный календарь, в котором это воскресенье именовалось Неделей о расслабленном. О. Илиодор уподобил евангельского расслабленного, о котором некому было позаботиться, русскому народу, брошенному своими передовыми людьми на произвол судьбы. «Все забыли и покинули тебя, и один ты ведешь борьбу с сатаной, его учителями и слугами».

Далее о. Илиодор поочередно нападал на административную власть, городское самоуправление, купечество, интеллигенцию и студенчество, перечисляя прегрешения каждой группы.

Администраторы «всячески стараются услужить земному Царю, выслужиться перед ним, а о Небесном Царе — Боге они словно забыли. Они даже скинули с своей шеи кресты, данные им церковью при крещении, и забыли думать о своей душе».

Городская дума строит увеселительные заведения вместо храмов и больниц. Гласные не могут достроить Александро-Невский собор вот уже пятнадцать лет и средства на него выделили только тогда, «когда их ударила по шее толстая палка, имя которой губернаторская власть». О. Илиодор напомнил о пренебрежительном отношении городской думы к его монастырю, дошедшем до обвинения в самовольном захвате участка городской земли. Подобные поступки проповедник определил как «духовное хулиганство», а гласных назвал «хулиганами», «сознательными негодяями или невеждами, не знающими истории» о пользе монастырей.

Но главный гвоздь проповеди касался купечества. Если все прочие группы подверглись огульному обличению, то купцы перечислялись поименно.

«Вот богач Репников. Он построил церковь. И что же? Он заставляет священника, дьякона и псаломщика отдавать ему отчет во всем, что делается в храме. Он старается контролировать каждый шаг причта и думает, что это его дело. Не хочет ли Репников одеться в архиерейские облачения и служить в алтаре, воскуряя кадильником перед иконами? …

Купец Максимов имеет три лесопилки, у него работает множество рабочих. Сколько бы пользы оказал он им, если бы знал их и хоть сколько-нибудь уважал их. И что же? Посмотрите — нигде так не процветает пьянство, разврат и дебоширство, как среди максимовских рабочих».

К слову о. Илиодор коснулся и супруги Максимова. Дело в том, что молодой лесопромышленник, обязанный своим состоянием исключительно полученному от дяди наследству, легкомысленный кутила, был женат на бывшей каскадной певице. И вот эта «безнравственная женщина», сказал иеромонах, поет на вечерах общества трезвости «какие-то» романсы «с напудренным и нарумяненным лицом в самом неприличном виде», подрывая в корне саму идею этого общества.

Наконец, уже в четвертый раз о. Илиодор отметил лицемерие Лапшина, строителя ельшанской церкви и народной аудитории за-Царицей, выделившего в своем доме помещение для совета «Союза русского народа», но не дающего полноценного применения ни церкви, ни аудитории, ни помещению, в котором располагается товарный склад. По мнению проповедника, честнее было бы устроить склады и в прочих постройках.

«Если бы я встретил Лапшина на улице, я сказал бы ему: — Василий Федорович! Сними ты с церкви кресты, да устрой в ней склад дегтю и нефтяных остатков (он, говорят, раньше делал так: купит нефти, добавит в нее сажи, смешает и продает эту смесь за настоящий деготь; этим и разбогател). Поставь, мол, там бочки с дегтем, а в алтаре устрой контору и сиди, торгуй. А в своей аудитории устрой склад кваса. В бочки с квасом подмешай сажи и торгуй, наживайся. Я уже несколько раз говорил о нем и о вывеске „Совет Союза русского народа“. Я думал, что у Лапшина есть хоть какая-нибудь совесть и я разбужу ее; но, оказывается, я ошибся, думая так. Никакой совести у Лапшина не нашлось. И вот я еще раз говорю о нем. Я хотел жаловаться на него в главный совет „Союза русского народа“, но раздумал, ибо уверен, что и там точно такие же вывески висят над складами вина, посуды, риса и т. п.».

Таким образом, о. Илиодор намеренно оскорбил самых влиятельных жителей Царицына. А. А. Репников был почетным мировым судьей и попечителем гимназии и городских школ, Лапшину принадлежало пароходство «Русь», Максимов возглавлял местный биржевой комитет и был так богат, что говорил, «что он может скупить весь лес, но что ему жалко разорять остальных купцов-лесопромышленников».

На следующий день после этой проповеди о. Илиодор уехал в Саратов, а оттуда — в Петербург, не зная, какая буря тем временем бушует в Царицыне.

Газеты довершили дело о. Илиодора, придав его дерзкой проповеди еще более скандальную форму — некоторые вполне цензурные слова были заменены многоточиями, романсам Максимовой приданы эпитеты «грязные, сальные», гласные названы «безбожниками» и т. д.

Преосв. Гермоген потом отмечал, что «Царицынский вестник» нарочно перенес центр тяжести этой речи с общества трезвости на Максимову, чтобы «еще одно богатое, влиятельное в Царицыне, семейство вооружить против ненавистного всем врагам Церкви иеромонаха Илиодора».

«Биржевые ведомости» вообще написали, что иеромонах «чуть ли не обозвал публичной женщиной» жену одного лесопромышленника.

Проповедь 9.V вкупе с тремя предыдущими вызвали в городе понятное негодование. Ротмистр Мертц докладывал Семигановскому 24.V: «Все крупные собственники Царицына сильно восстановлены против иеромонаха Илиодора и говорят, что Илиодор восстанавливает против них рабочих».

Душой протеста против о. Илиодора стал Максимов, обиженный не столько за себя, сколько за супругу. «Царицынский вестник» писал, что «лесопромышленник М. дал клятву во что бы то ни стало допечь его за оскорбление своей жены». Известно, что он намеревался ехать жаловаться на дерзкого проповедника в Саратов, а оттуда и в Петербург. По-видимому, Максимов сам подал министру внутренних дел и обер-прокурору жалобу от лица супруги с просьбой возбудить против священника дело, а ее, Максимову, оградить впредь от подобных оскорблений. Также лесопромышленник обращался к члену Г. Думы Розанову.

В то же время Максимов добился постановления Царицынского биржевого комитета об удалении о. Илиодора из Царицына (24.V). Впрочем, не все биржевики одобрили эту затею: иные говорили, что Максимов напрасно затеял дело, не имея против иеромонаха улик.

Позже (14.VI) биржевой комитет телеграфировал Столыпину, прося о переводе о. Илиодора ввиду вызванных якобы его речами поджогов. Телеграмму подписал сам Максимов.

Одновременно протестовала и царицынская городская дума, оскорбленная за наименование своих членов хулиганами, негодяями и невеждами. 12.V ряд гласных (А. Н. Зайцев, Ю. Ю. Филимонов, В. С. Мельников) подняли вопрос о том, как ответить на нападки о. Илиодора. Дело было поставлено на повестку следующего заседания 18.V.

К этому сроку доктор Филимонов основательно подготовился и произнес большую речь про иеромонаха, изложив все его якобы предосудительные поступки за время царицынского служения. Договорился до того, что будто бы о. Илиодор требовал от прихожан десятину не только на строительные работы, но и на свою карету, хотя карета была подарена 28.II, а требование десятины выдвинуто 4.IV. Филимонова поддержали Мельников и Репников, оговорившийся, что оскорблен не за себя лично, а за студенчество, которому в речи 9.V тоже порядком досталось. Зайцев заявил, что о. Илиодор поднимает народ на бунт против состоятельных классов и «возбудил его так, что по первому его слову чернь пойдет и разгромит весь город. Илиодор является для города крайне опасным человеком». Заступился за иеромонаха только один гласный Иванов, напомнивший, что они говорят о человеке, построившем монастырь.

После этих прений дума большинством 19 голосов против 10 постановила: «признавая выражения иеромонаха Илиодора в прочитанных его проповедях оскорбительными для гласных Думы и граждан города Царицына, и деятельность его вообще вредной для населения города и грозящей общественной безопасности как возбуждающую одну часть населения против другой, возбудить чрез г. Губернатора ходатайство о переводе иеромонаха Илиодора из города Царицына».

Сам о. Илиодор назвал эту просьбу о том, чтобы «изгнать из православного города православного священника», — «циничной», а сотрудник «Саратовского листка» недоумевал: «Я бы спросил прежде всего царицынских горожан: а почему вы, господа, молчали два года? … Приходится думать, что вы могли терпеть всю распущенность монаха, пока он не трогал лично вас…».

Губернатор был вынужден опротестовать постановление думы как незаконное: деятельность о. Илиодора и его перевод из Царицына думу не касаются. Губернское присутствие отменило постановление (25.VI), и 2.VII вопрос вернулся на думскую повестку. Дума вернулась к запасному варианту, с самого начала предлагавшемуся рядом гласных: «ходатайствовать пред саратовским губернатором об ограждении гласных Думы от оскорбительных и бранных выражений иеромонаха Илиодора, допускаемых им в публичных речах».

Вернувшись в Царицын, о. Илиодор узнал о скандале, вызванном его последней проповедью. И в ближайшее воскресенье вновь вернулся к ней, указывая, что она была искажена газетами. Он-де не называл гласных безбожниками. Он назвал их и опять называет «сознательными негодяями или необразованными невеждами». Так же искажены его слова о напудренной и нарумяненной Максимовой: «набеленная или начерненная она была, и чем она, белилами или дегтем, мазалась — это не мое дело». Но такое разъяснение, граничащее с новым оскорблением, лишь усугубило положение проповедника.

Саратовское совещание (11–13.V)

На Пасху Григорий вместо Царицына доехал лишь до Саратова. Сюда же, проездом в Среднюю Азию, прибыл прот. Восторгов со своим помощником свящ. Васильевым. Все трое остановились в архиерейских покоях. Преосвященный вызвал в Саратов и о. Илиодора, который выехал пароходом 10.V и прибыл, вероятно, на следующий день. Затем состоялось таинственное совещание всех собравшихся при участии бывшего ректора Саратовской духовной семинарии, ныне епископа Аксайского Гермогена (Максимова).

Эти несколько дней наиболее загадочны во всей истории взаимоотношений еп. Гермогена и о. Илиодора с Григорием. Здесь присутствовали все градации — от подозрений и разоблачений до попытки подготовить «старца» к хиротонии.

На первый взгляд, размещение Григория в архиерейских покоях кажется знаком, что владыка продолжал веровать в святость старца, несмотря даже на Феофановы разоблачения. Однако дело обстояло как раз наоборот. «Заметил я что-то неладное за Григорием и нарочно поместил его поближе к себе: в кабинет», — рассказывал еп. Гермоген о. Илиодору.

Следствием совместного проживания со старцем стали некие «личные неблагоприятные Распутину наблюдения за ним» владыки. Об этих наблюдениях еп. Гермоген рассказывал о. Илиодору следующее: «В час ночи Григорий встал и подошел к моей койке узнать, сплю ли я или нет. Я притворился спящим. Григорий поспешно оделся и куда-то исчез». Далее в воспоминаниях Сергея Труфанова следует очередной скабрезный рассказ, в котором фигурирует матушка саратовского священника отца Ивана В..

По-видимому, именно в эти дни между еп. Гермогеном и Григорием состоялся неприятный разговор. Извещенный о. Илиодором об участи Ксении, преосвященный спросил «старца»:

— Зачем ты это сделал?

— Я испытывал свои силы.

— Знаешь, Григорий, смотрел я на тебя, как на человека Божьего, а теперь смотрю как на змия-соблазнителя и архиерейской властью запрещаю тебе входить в православные семьи.

Григорий «покоробился».

Что до о. Илиодора, то он, как и обещал своим прихожанам, при случае спросил старца, правду ли пишут о нем газеты. Тот ответил, что это «ложь и сатанинская клевета».

Не придя к определенным выводам, прямо из Саратова о. Илиодор направился в Петербург, «чтобы расспросить некоторых людей о Григории Ефимовиче». Кроме того, предстояло объясниться с друзьями из Лавры, воздвигшими гонение на Григория, тем более что еп. Феофан требовал от преосв. Гермогена занятия определенной позиции: «Но я… написал ему письмо, чтобы он выяснил свое отношение к Распутину. Ибо если мне придется выступить против Распутина, то тогда и против него».

Поиски истины о Григории

Выехали 13.V вместе с Григорием в купе первого класса. Труфанов с гордостью рассказывает, что их попутчики, «два важных господина», охотно беседовали с ним, образованным иеромонахом, а «мужиком» пренебрегли.

Ввиду отъезда преосв. Феофана в Ялту о. Илиодору пришлось вместо родной академии искать новое пристанище в столице. Вместе с Григорием он остановился у его покровителя Г. П. Сазонова.

И совместная поездка, и выбор места жительства показывает, что иеромонах, в отличие от преосв. Гермогена, продолжал держать сторону Григория.

Петербургское расследование о. Илиодора включило, во-первых, беседы с авторами газетных статей о Григории. Особенно забавный диалог вышел с одним газетным сотрудником:

— А вы знаете его и где он находится?

— Нет.

— Ну, а защищаете там у себя в Царицыне. Он давно уж арестован и препровожден в с. Покровское под надзор священника.

Вернувшись в дом Сазонова, о. Илиодор шутливо сообщил Григорию:

— Ты ничего не знаешь, а тебя уж давно арестовали и отослали под надзор священника.

Надеясь узнать подоплеку ужасных писем о. Вениамина, о. Илиодор позвонил ему по телефону, но собеседник, как ни странно, от встречи воздержался и лишь направил к жертвам Григория. Вероятно, после знаменитой защитительной речи о. Вениамин не надеялся уже разубедить своего неистового собрата. Жертв о. Илиодор тоже не застал, побеседовал лишь с их братом дьяконом Солодовниковым, но даже впоследствии в своей лживой книге Труфанов почему-то не передал этот рассказ.

Словом, о. Илиодор провалил роль следователя, не найдя никаких достоверных сведений против Григория.

Живя бок о бок со «старцем», иеромонах обращался и к нему самому, «миллион раз спрашивал: „правда ли?“», неизменно получая успокоительный ответ.

Импровизированное расследование привело иеромонаха к выводу, «что Григорий Ефимович чист и непорочен».

Одновременно о. Илиодор пропагандировал собственный взгляд на личность Григория. «В течение трех дней инок ходил по разным влиятельным лицам и доказывал невиновность Распутина», — писала «Речь».

Пребывание в Петербурге ознаменовалось для о. Илиодора рядом новых знакомств, в частности, с писателем И. А. Родионовым, который после нескольких бесед со священником «полюбил его всем сердцем». Вновь попытался встретиться со знаменитым проповедником и гр. Витте. Но о. Илиодор, три года назад сочинивший подробный протокол всенародной казни «изменника», наотрез отказался от этого знакомства.

Затем о. Илиодор поехал в Москву, на второй фронт борьбы против Григория. Волей-неволей пришлось обратиться к Л. А. Тихомирову, возглавлявшему ту самую «блудницу-редакцию», которую священник двумя месяцами ранее пригвоздил «к позорному столбу». Редактор, конечно, отказался от встречи с наглецом. Но о. Илиодор своим обычным высокопарным штилем заявил, что «истина требует» этой беседы, и Тихомиров согласился. При встрече присутствовал сотрудник «Нового времени» И. Гофштеттер, тот самый, который потом напишет проникновенную статью об илиодоровском бунте.

Указав, что речь шла о Распутине, Труфанов умалчивает о том, какие факты стали предметом обсуждения. Это и понятно: за «истиной» следовало ехать не к Тихомирову, а к автору статей Новоселову. Осведомленный собеседник, однако, сообщил о. Илиодору, что его за поддержку Григория не любят Джунковский, Тютчева и Великая Княгиня Елисавета Феодоровна.

Вернувшись в Царицын, иеромонах решил изучить заметки о Григории в левой печати. Открыл номер «Речи», прочел статью с портретом «старца» и «затосковал». Затем снова открыл и… как ни искал, не нашел ни статьи, ни портрета. «Тут я понял, что Бог сотворил чудо: Он Сам захотел скрыть от меня клеветническую статью о блаженном старце Григории Ефимовиче». Этот эпизод произвел на суеверного священника огромное впечатление, вернув ему веру в праведность друга.

Через два дня о. Илиодор произнес третью и последнюю речь в защиту Григория (30.V), которого назвал «чистым и непорочным» человеком, «прозорливцем и чудотворцем», «великим подвижником и печальником за русский православный народ».

Однако ввиду продолжения газетной травли священник обратился к другу со следующей телеграммой: «Миленький друг, Григорий Ефимович! Столичные газеты печатают, а местные перепечатывают про тебя нечто страшное, отвратительное. Народ, тебя любящий, смущен, безбожники смеются, я не в состоянии совершенно успокоить православных людей. Приди на помощь, скажи кратко телеграммой то, что ты собирался сказать народу. Если бы приехал в Царицын, твое старческое слово успокоит всех. Эту телеграмму после вечерни я читал народу. Твой друг иеромонах Илиодор».

О. Илиодор разминулся в Петербурге с преосв. Гермогеном, прибывшим туда в конце мая по вызову Св. Синода, и с преосв. Феофаном, прибывшим из Ялты в те же дни. Два епископа встретились в Александро-Невской лавре, и «Феофан познакомил Гермогена с истинным обликом Распутина», причем документальным путем — показал свидетельства женщин, якобы пострадавших от Григория, что убедило еп. Гермогена в порочности последнего и выразилось в следующем его восклицании: «Воистину, он сын диавола; я только его жалею как христианин». Или в менее точной передаче Труфанова: «О, да он, оказывается, настоящий бес».

«Полученное мною письмо, а также мои личные неблагоприятные Распутину наблюдения за ним послужили поводом к резкому изменению моего отношения к Распутину, которого я даже перестал принимать», — рассказывал впоследствии еп. Гермоген.

Здесь же в Петербурге преосв. Гермоген дал интервью сотруднику «Утра России», опровергая слухи, что он приехал ходатайствовать за Григория: «Впоследствии, однако, я получил сведения об его более чем зазорной жизни от таких лиц, которым верю, как самому себе. Осуждать его за это я, конечно, не стану, ибо история церкви доказывает, что были люди, которые достигали даже очень высокого духовного положения и потом падали нравственно. Но и хлопотать за этого человека, прежде его исправления, было бы странно».

Вскоре «Голос Москвы», констатируя разочарование преосвященных Сергия и Феофана в своем протеже, отметил: «Верен ему остался только один Илиодор».

Да, о. Илиодор очень долго закрывал глаза на неопровержимые свидетельства и уверял себя и свою паству в святости Григория. Слишком жива была память о прошлогодней Великой Субботе, когда «старец» в один миг «вернул» отчаявшегося иеромонаха «к жизни».

«С отцом Илиодором Распутин находился по-прежнему в дружеских отношениях, бывал у него, — вспоминал преосв. Гермоген. — Я указывал отцу Илиодору на то, что Распутин недостоин его дружбы. Илиодор мне возражал, ссылаясь на то, что сведения о Распутине, возможно, неосновательны».

Но наконец под напором очевидных фактов, видя всех своих наставников настроенными против Григория, о. Илиодор начал поддаваться. В конце июля он сказал корреспонденту «Царицынского вестника», что «теперь ввиду особенно дурной молвы о брате Григории, он, конечно, защищать его не будет».

Все, что он мог теперь сделать для своего благодетеля, — это молчать о нем. В ближайшие полтора года о. Илиодор хранил по отношению к Григорию нейтралитет.

Явственно «развязаться» с бывшим другом о. Илиодор не отважился и скрывал свои мысли как от него самого, так и от других лиц. При встречах с Григорием священник старательно имитировал уважение.

Бравировавший своей храбростью о. Илиодор, специализировавшийся на обличении разных влиятельных лиц, неоднократно называвший такое обличение своим пастырским долгом, побоялся сказать правду о Распутине: «боялся, ибо он был в силе у царя». Обличать «старца» было опаснее, чем Столыпина: за Столыпиным стоит лишь презренное либеральное общество, а за Григорием стоят «цари». Пример преосв. Феофана был перед глазами. «Нет, не буду ничего говорить, а то тогда пропал я!..». «Прямо пойти, напролом, застрелят, как собаку, и вечной памяти даже не пропоют. … мы люди маленькие, и ничего не можем сделать. Я и так еле-еле держусь в Царицыне». И, наоборот, поддержка Григория, казалось, гарантировала о. Илиодору царскую защиту.

Определения Синода 31.V и 8.VI по поводу противокупеческих проповедей

Тем временем административная власть обдумывала проповеди о. Илиодора, посвященные купцам. Гр. Татищев угрожал, что эти речи возымеют самые серьезные последствия: «по мнению саратовского губернатора, систематическое возбуждение о. Илиодором против промышленников и вообще богатых людей, публичное обвинение их в угнетении бедного и, в частности, рабочего люда, постоянные публичные упоминания о том, что местные рабочие-грузчики лишены праздничного отдыха по скупости богачей, — разжигают классовую вражду, восстанавливают рабочих против работодателей и, легко возможно, вновь повлияют на железнодорожное грузовое движение в районе г. Царицына, толкнув массы рабочих-грузчиков на новую забастовку, уже имевшую там место, благодаря влиянию иеромонаха Илиодора, в прошлом году».

Для объяснений по этому делу в Петербург был вызван преосв. Гермоген. Остановился в Александро-Невской лавре, где прошла серия совещаний, посвященных Григорию и о. Илиодору. При докладе Синоду защищал «этого иногда увлекающегося, но во всех отношениях безупречного пастыря» изо всех сил.

Сущность доклада преосвященного видна из его интервью, данного в те же дни, где он подробно объясняет механизм искажения проповедей его протеже: «На всех собраниях, где он говорит, — вмешиваются чины полиции, которые записывают его речи и т. д. Конечно, это о. Илиодору было бы не страшно, если бы контролирующие его полицейские чиновники были бы хотя мало-мальски образованы. Теперь же получается такая картина: о. Илиодор говорит вдохновенную речь, в которой громит революционеров, но не щадит и правительство. Эту речь записывает полуграмотный околоточный из выслужившихся городовых. Он выхватывает из речи отдельные места и слова и делает из них пересказ, который не имеет ничего общего с тем, что говорил о. Илиодор».

Царицынские сподвижники о. Илиодора возлагали на доклад еп. Гермогена большие надежды, о чем телеграфировали ему в праздник Св. Троицы 6.VI: «Народ твердо уверен, что вы своим справедливым заступничеством положите конец издевательствам и преследованиям над батюшкой отцом Илиодором и народом и вы приедете к нам, с нетерпением вас ожидающим, с радостными вестями. Народ верит и в то, что его ходатайство о награждении о. Илиодора за его великие заслуги пред церковью и государством саном архимандрита будет услышано. Таким вниманием к народному свидетельству о полезной деятельности отца Илиодора будут позорно посрамлены все враги истины и правда восторжествует».

Сам о. Илиодор никаких просьб архипастырю не телеграфировал, скромно ограничившись (7.VI) поздравлением с Духовым днем: «Дорогой владыка, почтительнейше приветствую святыню вашу [с] торжественным праздником обители вашей. Смиренно прошу вашего святительского благословения. Послушник иеромонах Илиодор».

Заступничество преосвященного не помогло. Если по поводу проповеди 2.V (предложение Лукьянова 26.V) Синод, как и прежде, ограничился запросом объяснений (31.V), то самая скандальная речь 9.V потребовала более серьезных мер ввиду вызванных ею жалоб.

Под влиянием ходатайства Царицынской думы Столыпин 2.VI потребовал перевода о. Илиодора из Царицына, «куда ему было ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ разрешено возвратиться лишь на испытание». 5.VI Лукьянов подписал соответствующее предложение Синоду.

Что до прошения Максимовой, то, предложенное обер-прокурором 2.VI и выслушанное 5.VI, оно поначалу не вызвало никакого синодального постановления. Но когда 3.VI то же самое прошение переслал Лукьянову Столыпин, прося «не отказать в принятии немедленных и решительных мер к ограждению граждан г. Царицына от публичных оскорблений в проповеднических речах названного иеромонаха», Синод немедленно заинтересовался этим вопросом.

8. VI Синод определил: предписать саратовскому епархиальному начальству назначить два следствия о проповеди о. Илиодора 9.V касательно оскорбления 1) Максимовой и 2) городской думы и представить эти следствия Синоду в месячный срок вместе с решениями архиерея по ним.

Поджоги лесных пристаней

В июне на царицынских лесных заводах прокатилась серия пожаров: 10.VI — у Лапшина, 11.VI — у Голдобина, в тот же день загорелись лесные материалы на заводе Максимова, где сторож успел потушить огонь, а в ночь на 18.VI был подожжен лесной склад того же Лапшина. Ущерб составил почти ½ млн. руб… Почти все заводы встали, лишившись материалов.

Чувствовалось, что за пожарами стоит чья-то злая воля. На пепелище находили бутылки из-под керосина и облитые им легковоспламеняющиеся предметы. Многие лесопромышленники получали угрозы.

Глазея на пожар, толпа шепталась: илиодоровцы подожгли!

Общество подхватило это обвинение, поспешив объявить, что рабочие якобы ринулись жечь заводы под влиянием последних проповедей иеромонаха о лесопромышленниках. «…как не сказали, что я там бегал с стружками и керосином», — невесело острил о. Илиодор.

Что проповеди от поджогов отделил целый месяц, половину которого священник вовсе отсутствовал в городе, что даже в неприязненных газетных пересказах этих проповедей не содержится никаких признаков подстрекательства к чему бы то ни было, что о. Илиодор вообще не о том говорил, — об этом никто не задумывался. Рабочие, дескать, «в такой форме понимают проповеди его».

Вероятно, не только сам священник, но и его приверженцы были тут не при чем. Сами рабочие поговаривали: подожгли «не из наших». Кто-то сделал попытку разорить лесопромышленников, а те в отместку за майские оскорбления о. Илиодора решили свалить всю вину на него.

Впоследствии, опровергая эту «возмутительную клевету, заслуживающую самой строгой кары», еп. Гермоген указывал на произошедший вскоре на окраинах Царицына (местность «Кавказ») пожар, от которого пострадали одни бедняки.

Как уже говорилось, 14.VI биржевой комитет послал телеграфное ходатайство об удалении о. Илиодора из Царицына ввиду якобы вызванных деятельностью иеромонаха поджогов. По-видимому, инициатором вновь выступил возненавидевший священника Максимов, тем более что на его заводе пламя вспыхнуло как раз накануне. «Уж лучше бы просили повесить меня, как разбойника!» — воскликнул о. Илиодор по поводу этой телеграммы.

Столыпин получил и другую телеграмму из Царицына на эту тему, от местных лесопромышленников, с копией министру торговли и промышленности. Авторы во главе со Старцевым придерживались более осторожных выражений: «пожары, так надо полагать, плод возбуждающих проповедей иер. Илиодора». В отличие от биржевиков, лесопромышленники не настаивали на его переводе, лишь указывая, что «необходимо бороться с возбуждающими проповедями иер. Илиодора».

Положение о. Илиодора еще более осложнилось, когда общей горячкой заразился даже прокурорский надзор.

Изумленный несуразностью обвинения, о. Илиодор на следующий день после постановления биржевиков разразился громовой речью. Говорил он по случаю очередного царицынского духовного торжества — закладки храма на Вор-Горе. О. Илиодор пришел туда с трехтысячным крестным ходом, причем собственно на закладку опоздал. Совершив вместе с прочим духовенством молебен, иеромонах заговорил о том, что было у него на душе:

«…если иногда пастырь коснется жизни так, как она есть, если начнет обличать замечаемые им в жизни недостатки и пороки, если, притом, эти обличения коснутся не простого рабочего люда, а людей, занимающих в обществе известное положение, людей богатых и считающих себя интеллигентными, — то какой из-за этого поднимется шум! Какие обвинения посыпятся на ревностного пастыря со всех сторон! Ныне слышится отовсюду: „он берется не за свое дело, он должен проповедовать только Слово Божие, он опасно волнует общество, возмущает один класс общества против другого“ и т. д. и т. д. Начинаются жалобы, всяческие доносы со стороны лиц, считающих себя обиженными; к начальству направляются просьбы сократить проповедника или даже совсем удалить его. Так это бывает везде, так это и у нас в Царицыне».

И проповедник без обиняков указал на попытки местных лесопромышленников заткнуть ему рот, дошедшие ныне до чудовищного обвинения в подстрекательстве к поджогам. По своему обыкновению, о. Илиодор апеллировал к слушателям: правда ли, что он наталкивает паству на поджоги? «Нет!» — закричала толпа, состоявшая на три четверти из его прихожан. Пригрозив засадить клеветников в тюрьму и указав, что поджоги имеют место и в других городах, о. Илиодор попросил слушателей заступиться за него посредством всеподданнейшей телеграммы.

В заключение священник объявил, что «остановить» его никому не удастся, поскольку никакое гражданское начальство не вправе запретить пастырю обличать и проповедовать. Ни пристав, ни полицмейстер, ни губернатор, ни царь не могут отменить право, данное Самим Богом.

Просьбу о телеграмме о. Илиодор в тот же день повторил на подворье. Сподвижники охотно откликнулись и разослали несколько ходатайств. Вот, например, что илиодоровцы телеграфировали Лукьянову 14.VI:

«Ваше превосходительство, враги Христовой правды случившиеся на днях пожары лесных складов в Царицыне связали с проповедями нашего дорогого батюшка отца Илиодора. Верьте им столько, сколько поверили бы тем людям, которые уверяли бы вас, что пожары Могилева, Борисова, Гжатска тоже пахнут проповедями иером. Илиодора. Мы хлопотали пред Государем Императором, чтобы в Царицын прислана была комиссия для проверки великой святой деятельности нашего батюшки. Если вам относительно этого что известно, то покорнейше и сердечно просим поскорее прислать сюда людей, чтобы они посрамили безбожных клеветников и сняли бы клевету и с нас, а особенно с батюшки отца Илиодора».

О претерпеваемых им гонениях о. Илиодор не раз говорил и в других проповедях, указывая, что царицынские передовые люди озлобились на него за то, что он обличал их порочную жизнь. 11.VII он сравнил лиц, ходатайствовавших об его переводе из Царицына, с евангельским бесноватым и жителями страны Гергесинской. Первый кричит проповеднику правды Божией: «Зачем ты прежде времени пришел мучить нас?», а вторые предпочитают проводить жизнь со свиньями. Затем в речи 10.X он снова вернулся к этой теме, отметив, что богачи не добились своего, «остались с большим носом». «Вы, треклятые развратники народа, только образом люди, а нравом диаволы. Вы хотели гнать Иисуса Христа в лице священника! знайте, что Бог непобедим».

Гр. Татищев в Царицыне (19–20.VI). Пучковский и Тарасов

Ввиду серьезности положения гр. Татищев в сопровождении прокурора Саратовского окружного суда Богданова выехал в Царицын, где был атакован биржевиками во главе с Максимовым. Они в один голос обвиняли в поджогах о. Илиодора.

Надо отдать должное губернатору: на сей раз он выслушал и вторую сторону. 20.VI в присутствии Богданова состоялась вторая и последняя встреча двух врагов — гр. Татищева и о. Илиодора. Губернатор спросил, действительно ли о. Илиодор в проповеди 9.V назвал гласных «негодяями» и другими бранными словами. Священник ответил утвердительно. Что до причин его нападок на богачей, то о. Илиодор честно сказал, что обличает их за скупость к монастырскому подворью, и губернатор потом доносил с обычной тенденциозной окраской: «он без стеснения объяснил предпринятую против лесопромышленников травлю тем, что они не дают ему денег на постройку монастыря». Вообще вся беседа была «чисто частного, семейного характера».

Днем ранее гр. Татищев встретился с помощником начальника СГЖУ в Царицынском уезде ротмистром В. Ф. Мертцем. Желая проверить гипотезу о связи между проповедями о. Илиодора и поджогами на заводах, губернатор попросил Мертца внедрить к иеромонаху какого-нибудь сотрудника.

Проблема отсутствия у жандармов собственного агента для наблюдения за о. Илиодором и особенно записи его проповедей, действительно, стояла очень остро. Мертц уже давно над этим размышлял и наметил кандидатуры, одну из которых успел даже безуспешно испытать в деле. Ныне, располагая согласием губернатора, ротмистр попытался выпросить у начальства деньги на оплату агентуры, а покамест провел собеседование с еще одним кандидатом.

Мертц понимал, что приставляемый к о. Илиодору сотрудник должен быть одновременно и писателем, не в пример околоточным, составляющим отчеты для полицмейстера. Поэтому ротмистр остановил свой выбор на отставном поручике Б. А. Пучковском. Этот пожилой, высокий человек, рыжеватый с проседью, в пенсне сотрудничал в царицынской печати.

Выслушав предложение Мертца, Пучковский, вероятно, решил, что на такую тему жандармы никаких денег не пожалеют, поскольку запросил целых 50 руб. Начался торг. Одновременно ротмистр предложил Пучковскому сделать пробную запись одной из речей о. Илиодора. Поручик поспешил на подворье и на следующий день доставил отчет, встретивший у Мертца полное одобрение: «судя по этой записи, не переписанной набело, Пучковский вполне способен почти дословно записывать чужую речь».

Тем временем Семигановский, возмущенный аппетитами мертцевского кандидата, отверг весь план своего помощника, распорядившись найти сотрудника среди «преступного элемента», якобы окружающего о. Илиодора, а тексты проповедей добывать у какого-нибудь мелкого репортера за 20–25–30 рублей в месяц.

Но Пучковский, видно, сильно нуждался в деньгах, поскольку согласился сотрудничать за 30 руб… Приняв его, жандармы прежде всего проверили достоверность его первого донесения от 19.VII путем сравнения с отчетом полицмейстера.

10. VII был приобретен и второй сотрудник из числа илиодоровцев, вращавшийся между рабочими и имевший установить виновников поджогов. Но, по-видимому, этот второй агент не нашел никаких улик против о. Илиодора.

В те же дни у жандармов произошла и вторая перемена, непосредственно коснувшаяся бедного иеромонаха. На смену Мертцу был назначен ротмистр И. Е. Тарасов. В отличие от своего незадачливого предшественника, который годами ограничивался копированием донесений полицмейстера, Тарасов отличался цепкой хваткой настоящего жандарма. К о. Илиодору никакого почтения не испытывал и вообще считал, что «с ним церемониться в случае надобности нечего».

Вот этому творческому союзу Тарасова и Пучковского предстояло наладить слежку за о. Илиодором. Глазами этих двоих на иеромонаха отныне смотрел Семигановский, а значит и Курлов, «за министра» принимавший дальнейшие меры.

Миссия Пучковского увенчалась полным успехом. Обладая отменной памятью, поручик легко запоминал все сказанное о. Илиодором. В отличие от городовых, хорошо понимал все недомолвки и экивоки оратора, мог описать предысторию любого затронутого вопроса. Глубиной своего погружения в тему эти отчеты выгодно отличаются от полицейских. Однако картину портит чисто газетный стиль репортера, получающего построчную плату и потому растягивающего текст в высоту, с изобилием малозначительных подробностей и художественных описаний.

Впрочем, даже этот талант иногда путал — где о. Илиодор говорит о сухопутной поездке, а где о водной, кого именует «атаманом шайки разбойников» (обычная илиодоровская кличка для председателя I Государственной думы Муромцева, а Пучковский едва ли справедливо относит это прозвище к Толстому).

Пучковский так успешно внедрился в круг илиодоровцев, что не только они считали его своим, но и сам он уже не мог понять, кто для него о. Илиодор — только ли объект наблюдения? Искренне заинтригованный этим феноменом, поручик пристально следил за ним не только ради заработка: «По своим противоречиям и в то же время душевной искренности его речей и проповедей он для меня, как и для многих других лиц, привыкших наблюдать и вдумываться, является серьезной психологической загадкой. И таково мнение большинства царицынской более развитой беспристрастной интеллигенции, с представителями которой мне приходилось разговаривать».

Но интеллигенция сторонилась подворья. Поэтому отчеты Пучковского бесценны.

Духовное следствие

Указы Синода о назначении двух следствий застали преосв. Гермогена в Казани, где он находился вместе с миссионером Скворцовым. 16.VI владыка сообщил Синоду, что поручил расследование по прежним и позднейшим жалобам трехчленной комиссии. Но лишь 23.VI преосвященный особой резолюцией назначил следователей.

Вскоре еп. Гермоген вместе со Скворцовым направились из Казани прямиком в Царицын, не заезжая в Саратов.

При торжественной встрече архипастыря на пристани чуть не произошла трагедия. Пароходные мостки, по которым толпа переходила с берега на конторку, не выдержали тяжести и обрушились в воду, увлекая за собой богомольцев, певчих, полиции и самого о. Илиодора. К счастью, никто не пострадал. Упавшие выкарабкались из воды с помощью своих товарищей. К отрезанной теперь от суши конторке причалил казенный пароход и забрал застрявших там людей, а затем вместе с прибывшим пароходом направился к другой конторке, на которую пустили только духовенство. Сюда и сошел преосв. Гермоген.

Любопытно, что падение мостков было воспринято толпой как покушение на о. Илиодора, а треск ломавшихся перекладин принят за выстрелы.

Благословив народ, преосвященный сел в карету и медленно, в сопровождении толпы, поехал на монастырское подворье, где совершил Литургию. До и после богослужения он говорил речи, в которых касался скорбей, претерпеваемых о. Илиодором, и призывал народ молиться за своего пастыря, беречь его и охранять.

Затем сам о. Илиодор, приглашая паству на очередное патриотическое торжество, добавил: «Затем возблагодарим Бога, что Он не нашему дорогому гостю, а нам первым дал испытать крепость пароходных мостков… А теперь уходите!».

Следствие по обеим жалобам на о. Илиодора, проводившееся в соответствии с главой II раздела III Устава духовных консисторий, было поручено царицынским священникам о.о. Иоанну Протогенову из Покровского храма и Льву Благовидову из Скорбященского. В соответствии со ст.200 того же Устава саратовский губернатор назначил к следствию депутата — правителя своей канцелярии Н. А. Шульце. Делопроизводителем выступил командированный из Саратова столоначальник консистории Кречетович.

Гр. Татищев обвинял преосвященного в том, что он нарочно выбрал следователем о. Льва Благовидова, который, «как известно», состоит «в весьма близких отношениях с обвиняемым». На самом деле о. Благовидов скорее мог считаться врагом о. Илиодора, поскольку дружил с Бочаровым и был памятен илиодоровцам по прошлогодней конфискации антиминса.

Для начала следователи решили получить показания гласных Царицынской думы, подписавших жалобу. 2.VII преосв. Гермоген запросил у управляющего синодальной канцелярией С. П. Григоровского текст жалобы и список жалобщиков. «[В] этом крайнее затруднение». Последовал ответ, что в Синод этот текст не поступал.

Открытое 3.VII, фактически следствие началось лишь 10.VII, с приездом в Царицын Шульце, когда назначенный Синодом месячный срок уже истек. Допросили прежде всего самого о. Илиодора. Довольно точно изложив инкриминируемый ему фрагмент речи 9.V, он передал свою фразу о гласных так: «Подлинно они поступили так, как поступают в таких случаях или сознательные негодяи, или необразованные невежды». Прямо же негодяями он гласных, дескать, не называл. Это все «подлая ложь и клевета». Когда Шульце напомнил, что в недавней беседе с губернатором о. Илиодор не отрицал своего оскорбления, тот возразил, что и тогда воспроизвел ту же формулу.

Эту же, очевидно искусственную, формулировку следователи выслушали при допросе указанных о. Илиодором свидетелей из числа его прихожан. 24 из 26 лиц воспроизвели ее в одном и том же виде: «так поступать могут только сознательные негодяи или необразованные невежды». По прошествии двух месяцев илиодоровцы излагали и злополучную фразу, и общий план речи очень четко и всегда одинаково. Очевидно, источником для показаний были не собственные старые воспоминания свидетелей, а свежие инструкции, данные им о. Илиодором перед допросом. Поэтому илиодоровцы даже под присягой повторяли эту формулу, как мантру, надеясь, что она спасет их батюшку от наказания.

Кузьма Косицын воспользовался допросом, чтобы произнести пылкую речь в защиту священника: «О. Илиодора знает как пастыря самоотверженного, духовного отца и талантливого проповедника. На богослужениях, им совершаемых в монастыре, бывает всегда и слушает его проповеди. В деятельности о. Илиодора он никогда не находил ничего вредного, кроме полезного для православной церкви и для русского государства» и т. д.

Допросили и неподготовленных свидетелей, но их показания разительно отличались. Из 29 человек 28 заявили, что вовсе не слыхали ту проповедь, и лишь одна женщина отметила, что в тот вечер не слышала бранных слов про гласных. Вероятно, эти лица, не будучи научены правильной формуле, боялись навредить батюшке какими-либо показаниями.

Следователи допросили, уже без присяги, двадцать гласных городской думы, мастерски поставив им вопросы. Во-первых, спрашивали, присутствовало ли допрашиваемое лицо при произнесении о. Илиодором инкриминируемой ему проповеди. Разумеется, собеседник отвечал отрицательно, поясняя, что знает о проповеди из газет. Несколько гласных попытались было сослаться на частные сведения, но указать своих информаторов никто не пожелал. Затем следовал вопрос: а верите ли вы вообще газетам? Каждый третий отвечал, что не верит. Используя этот сценарий, следователи не оставили от думской жалобы камня на камне.

Из числа инициаторов думской жалобы только В. С. Мельников высказался против о. Илиодора, указывая на вредность его проповедей для города. А. Н. Зайцев и А. В. Репников помалкивали. Главного оратора против о. Илиодора Ю. Ю. Филимонова следователи предусмотрительно не допросили.

Нашлись среди гласных и сторонники иеромонаха. Я. И. Перфильев заявил, что, как верующий человек, не оскорбился бы даже в том случае, если бы духовное лицо обозвало его вкупе с собратьями негодяями или свиньями. И. Н. Рысин, брат лидера царицынских союзников, дал подсудимому блестящую характеристику: «он лично несколько раз беседовал с о. Илиодором, и он производил на него самое лучшее впечатление и вызывает к нему доверие и душевное расположение; служит он, о. Илиодор, образцово и примерно; молящиеся всегда жаждут послушать проповедь о. Илиодора с захватывающим интересом; о. Илиодор говорит красноречиво и иногда горячо; о. Илиодор много трудится на пользу Православия, и за резкие выражения судить его нельзя».

Оставались еще две группы свидетелей — лица, слушавшие проповеди о. Илиодора в силу своих служебных обязанностей, то есть городовые и репортеры. Они в один голос подтвердили факт произнесения иеромонахом злополучной фразы. Путались только в ее точной формулировке и датировке. А один из городовых припомнил вторую проповедь (23.V), где о. Илиодор повторил и уточнил свои слова. Следователи дотошно выясняли, делали ли репортеры какие-то заметки непосредственно по ходу проповеди, но это было уже несущественно, поскольку эти лица допрашивались не как авторы статей, а как очевидцы.

Местные газеты писали, что репортеры уклонились от показаний, а один даже сбежал с допроса, увидав в окно о. Илиодора с десятифунтовой палкой. Однако и немногого сказанного было вполне достаточно для выяснения истины.

Помимо показаний, сотрудники «Царицынского вестника», по-видимому, передали Шульце письмо илиодоровца А. И. Быцко редактору их газеты от 31.V, где тот, уточняя заметку о проповеди 9.V, между прочим засвидетельствовал инкриминируемую священнику фразу.

Шульце, и без того изумленный очевидным стремлением духовных следователей во что бы то ни стало опровергнуть вину о. Илиодора, 21.VII заявил своему начальству, что следует допросить других свидетелей, в том числе этого Быцко, причем расследованию подлежит не только проповедь 9.V, но и уточнение ее 23.V.

Переслав это заявление преосвященному, заменявший губернатора Боярский поспешил доложить Столыпину о явно пристрастных действиях следователей, желавших «повернуть дело во что бы то ни стало в пользу обвиняемого» в угоду еп. Гермогену, будто бы снабдившему их «инструкцией».

25. VII преосв. Гермоген получил следствие и 3.VIII сдал его на рассмотрение консистории. 12.VIII он известил Синод о ходе дела, объяснив, почему не удалось уложиться в назначенные сроки.

Рассмотрев собранные следствием материалы, консистория прежде всего отринула показания гласных, лично проповедь не слыхавших. Свидетельства городовых и репортеров признала бездоказательными ввиду разноречий и путаницы. Достоверными, таким образом, остались лишь показания самого о. Илиодора и подготовленных им свидетелей. Он же, говоря, что так поступать могут негодяи или невежды, охарактеризовал не гласных, а их поступок, следовательно, не оскорбил их. Поэтому консистория признала о. Илиодора оправданным по недоказанности обвинения. «…безбожники и богохульники посрамлены», — торжествовал о. Илиодор.

Доводы Шульце консистория проигнорировала по формальным соображениям, находя, что его заявления выходят за рамки его полномочий как депутата от гражданского ведомства: будучи лишь наблюдателем, он пытается выступить в роли свидетеля и обвинителя. Кроме того, его предложение рассмотреть и вторую проповедь является попыткой расширить производство следствия. Все эти действия Шульце были признаны консисторией «неправильными, незаконными и пристрастными». С больной головы на здоровую!

Окончательное решение консистории было вынесено 24.VIII, утверждено преосв. Гермогеном 31.VIII и доложено им Синоду рапортом от 13.IX. Теперь владыка мог с уверенностью свидетельствовать: «…жалоба гласных думы оказалась крайне пустой и ничтожной по своему предмету и содержанию и также непосредственно почерпнутой из клеветливых газетных вымыслов и сплетен. Да и сами гласные жалобщики вскоре затем уличены были и обвинены в тяжком преступлении по службе — незаконной растрате и расхищении около двухсот тысяч городских денег». 20.I.1911 Синод признал о. Илиодора не подлежащим ответственности в порядке духовного суда по этому делу.

При втором следствии, по жалобе Максимовой, о. Илиодор придерживался приблизительно такой же линии защиты: речь искажена газетами, на самом деле он никого не оскорблял и вообще говорил не о Максимовой, а о порядках в собраниях Царицынского общества трезвости. Свидетелями выставил тех же прихожан.

Одновременно в новых проповедях (29.VIII, 5 и 8.IX) о. Илиодор продолжал обличать «Катеньку», которая продолжала свою псевдоблаготворительную деятельность, устроив спектакль в пользу бедных воспитанниц 2-й Царицынской женской гимназии. «Неужели г-жа Максимова, жена миллионера, не могла попросить своего мужа дать одну, две, даже десять тысяч рублей и помочь бедным, стремящимся к образованию? Нет, она сочла нужным устроить комедию и сама, как дочь Иродиады, будет ломаться на сцене за те несчастные рубли, которые понесут в театр дурные и хорошие люди. Нет, это не добродетель, а бесстыдное оплевание добродетели». Это выражение о «комедии», разыгрываемой женами богатеев, он повторял неоднократно.

5. IX следствие было представлено преосв. Гермогену, передавшему его в консисторию. Последняя сначала прицепилась к целому ряду формальных неправильностей следствия (6.X). Затем, рассматривая дело по существу, признала факт искажения речи «Царицынским вестником», однако нашла выражения о. Илиодора оскорбительными даже в той форме, в какой он сам их изложил следователям. За что предложила (20.X) оштрафовать иеромонаха на 50 руб. в пользу попечительства о бедных духовного звания, предупредив, что в случае новых нарушений для его проповедей будет введена предварительная цензура в соответствии с указом Синода 7 декабря 1883 г.

Таким образом, консистория, в августе явно благоволившая к о. Илиодору, остыла к нему с приходом осенних холодов. Возмущенный еп. Гермоген отменил это постановление, сочтя решение суда несамостоятельным: «очевидно, мотивы совести, — тем более совести священнической, пастырской, — были исключены совершенно», а судьи действовали под влиянием «внешних условий». «…суд над иеромонахом Илиодором произнесен крайне поспешно, будучи исключительно построен лишь формально: он крайне суров и немилостив к ревностно исполняющему свой священнейший долг пастырю-проповеднику и направлен лишь к одному тому, чтобы утешить считающую себя обиженной, но, вернее, подстрекнутую к жалобе светскую теперь и богатую женщину, бывшую каскадную певицу…».

Позже еп. Гермоген выразился еще откровеннее: «…по моему глубокому убеждению, достоинство церкви требует, чтобы суд пресвитеров Духовной Консистории ответил Максимовой на ее жалобу, обоснованную искаженным газетным отчетом, не в духе чиновничьего угодничества пред сильными и богатыми, а действительным выяснением обстоятельств дела».

Преосвященный предложил консистории дополнить следствие, но теперь уже расследовать не слова о. Илиодора, а выступление Максимовой на вечере общества трезвости. Таким путем владыка надеялся доказать, что инкриминируемая иеромонаху фраза была не оскорблением, а констатацией факта.

Следователи исполнили волю преосвященного со всем возможным рвением. Обращались даже на родину Максимовой, в слободу Николаевскую Астраханской губернии. Выяснили, что эта дама известна в Царицыне под тремя именами, включая сценический псевдоним «Катенька», что от первого супруга она отделалась «крайне неблаговидным способом», а на пресловутом вечере общества трезвости выступала в декольтированном платье со шлейфом. Раздобыли даже текст одной исполненной ею песни, оказавшийся впрочем совершенно банальным и приличным. Словом, у о. Илиодора были все основания аттестовать Максимову как «безнравственную женщину».

О полученных сведениях преосв. Гермоген доложил рапортами 19.XI и 21.XII. Однако Синод утвердил (17.I.1911) постановление консистории.

Владыка ответил 12-страничным рапортом, в котором подробно, со ссылками на Святых Отцов, обосновал право всякого пастыря на обличения, в том числе и резкие. В данном же случае обличению подверглась не личность или частная жизнь Максимовой, а ее публичное выступление как «определенный общественный факт». Посему, «боясь несправедливым и излишне суровым осуждением вызвать горечь обиды и разочарования в пастыре-проповеднике и тем самым нанести вред общему пастырскому делу», владыка ходатайствовал о пересмотре дела.

Боясь обидеть о. Илиодора, на 12 страницах заступаться за него, на тот момент уже бывшего клириком другой епархии! Весь еп. Гермоген в этом!

Выслушав этот потрясающий рапорт 26.IV.1911, Синод оставил свое прежнее решение в силе.

4 Синода (июль 1910)

В июле общий документооборот по илиодоровскому делу заметно возрос. Во-первых, Василевский переслал свои отчеты о проповедях 2 и 9.V и 13.VI товарищу прокурора Саратовского окружного суда по Царицынскому участку. Поэтому к двум описанным ранее бюрократическим цепочкам прибавилась третья: Василевский — товарищ прокурора — прокурор Саратовской судебной палаты — министр юстиции — обер-прокурор Св. Синода. Во-вторых, 5.VII прокурор Саратовского окружного суда напомнил духовной консистории о состоявшихся обвинительных приговорах, согласно которым о. Илиодор за свою статью в «Почаевских известиях» и оскорбление Бочарова был присужден соответственно к двухнедельному и месячному аресту. Это отношение тоже вызвало переписку. Все получаемые по илиодоровскому делу бумаги Лукьянов исправно сплавлял Синоду, который в итоге за июль месяц возвращался к этому делу четыре раза.

14. VII Синод постановил поступить с третьей речью о. Илиодора в защиту Григория так же, как и с первыми двумя.

20. VII Синод слушал письмо гр. Татищева обер-прокурору с изложением второго, исправленного, ходатайства Царицынской думы против о. Илиодора. В том же письме губернатор удостоверял, что иеромонах лично ему подтвердил факт ругательств по адресу гласных. В заключение гр. Татищев ходатайствовал о принятии каких-либо мер к устранению подобных выступлений о. Илиодора. Синод приказал иметь это отношение в виду при рассмотрении данных следствия.

24. VII слушали сообщение о проповеди 13.VI, которое на сей раз пришло по третьей цепочке, то есть от министерства юстиции (письмо от Курлова запоздало). Констатировав, что о. Илиодор «продолжает произносить проповеди в неподобающем тоне и касается в них вопросов, могущих подать повод к опасным для общественного порядка заблуждениям среди простых слушателей», Синод приказал запросить преосв. Гермогена как по содержанию исходного рапорта, так и о том, каким образом исполняется указ 21.IV о предварительной цензуре проповедей о. Илиодора.

В тот же день Синод слушал рапорт секретаря Саратовской духовной консистории о том, что прокурор настаивает на приведении приговора над о. Илиодором в исполнение. Об этом тоже последовал запрос еп. Гермогену. Тот 12.VIII ответил, что первый приговор уже исполнен, а второй будет исполнен посредством отбытия епитимии при саратовском Спасо-Преображенском монастыре.

Наконец, 27.VII Синод слушал безнадежно устаревшие бумаги из министерства юстиции о речах 2 и 9.V и первом постановлении Царицынской думы. Приказали сообщить ведомству о состоявшемся уже на этот счет синодальном определении.

Погорельцы «Кавказа»

На смену поджогам в Царицыне пришел огромный пожар, который вспыхнул на окраине, так называемом «Кавказе», и разорил тысячи живших там бедняков.

В ту же ночь о. Илиодор телеграфировал Их Величествам с просьбой о помощи. Те быстро откликнулись и прислали 10 тыс. руб..

В проповеди 5.IX о. Илиодор говорил о пожаре как о Божьей каре за то, что жители этой местности были «озлоблены сердцем против Бога».

В Царицыне был создан благотворительный комитет по сбору пожертвований для погорельцев, но о. Илиодор сомневался в успехе этого дела, боясь, что собранные средства пойдут не по назначению:

«Русский народ — вороватый народ, большинство все воры, воруют чиновники, воруют знатные люди, только когда украдет бедный, то он сейчас же попадется, а если украдет богатый и знатный, то он так заметет следы, что и концов никто не найдет. Правду я говорю?». Слушатели выразили согласие.

Поэтому он решил сначала присмотреться к работе комитета. «Если же замечу, что погорельцев из городской управы гонят, как мне говорят, в шею и ничего им не дают, то я, недолго думая, сам отправлюсь по погорельцам и собственноручно буду раздавать им деньги».

Так и случилось. Погорельцы жаловались о. Илиодору, что «по две пары сапог избили», добиваясь помощи от комитета.

8. IX на монастырской площади были освящены 2500 калачей, которые затем и раздали погорельцам. От лица последних о. Илиодор послал августейшим благотворителям благодарственную телеграмму, в которой, между прочим, содержалась двусмысленная фраза: «Любовь наша к вам горит в сердцах наших так, как в темную ночь горели тысячи наших домов».

14. IX дума обсуждала последние заявления о. Илиодора. Узнав об этом, он ответил им на страницах «Царицынского вестника» открытым письмом с дерзким рефреном: «Неприлично, детки, неприлично!». И, памятуя о недавнем решении суда по его делу с тремя гласными, пригрозил клеветникам увидеться в камере судьи 1-го участка. «Тюрьму ремонтируют. В серый цвет красят ее. Значит, готовятся встречать почетных гостей. Один гость уже есть».

Сам он тоже взялся собирать пожертвования для пострадавших, о чем напечатал в газетах воззвание. Собрал 5 тыс. руб., и еще 3 тыс. руб. прислал преосв. Гермоген. Одно пожертвование было особенно трогательным — 50 коп. от мальчика, получившего эту сумму в подарок на именины.

За списком погорельцев о. Илиодор обратился к городскому голове Кленову. Это был опрометчивый шаг. Дело в том, что еще недавно иеромонах прошелся по Кленову в проповеди 8.VIII, укоряя его за сделанные им от имени Царицына займы. Со своим обычным прямодушием священник рассказал, что «Кленов, вместо того, чтобы отказаться от займа, поехал хлопотать о займе и в Петербург, и за границу, причем Дума на поездку ему ассигновала 1400 р., тогда как было совершенно достаточно 400 руб. Спрашивается — куда же девались 1000 р.?».

Неудивительно, что после этой речи Кленов ответил на просьбу о. Илиодора отказом, чем наказал не священника, а погорельцев. На это о. Илиодор отозвался в проповеди 3.X следующей убийственной характеристикой: «О, бедная голова! И что в ней есть? Там, в этой голове, нет мозгов, а сидят бесы и препятствуют благотворить погорельцам. Но еще беднее царицынские жители, с такой головой вы добра не увидите».

Свой сбор о. Илиодор продолжил на миссионерском съезде в Саратове.

Раздачу собранных пожертвований о. Илиодор назначил на Покров. Кроме денег священник решил раздать от монастыря еще 3 тыс. освященных хлебов. Верный себе, о. Илиодор и тут устроил зрелище. Деньги были разложены по конвертам в разном количестве — от 10 до 25 руб. Считая, что невозможно узнать, кто нуждается больше, а кто меньше, о. Илиодор затеял лотерею: каждый погорелец должен был наудачу тянуть из сундучка конверт.

На это торжество собралось 10 тыс. чел. После молебна о. Илиодор провел свою лотерею, причем собственноручно проверял каждого погорельца по списку и что-то записывал.

«Радость погорельцев, которым попадался пакет в 15 и более рублей, была неописуема, — докладывал Пучковский. — Некоторые бросались на землю и целовали ее. Благодарили также и те, которым доставалось только по 10 рублей».

Неудивительно, что это театральное мероприятие, как и предыдущее, увековечил кинематографист Парфияно.

10. X раздача повторилась. Погорельцы получили еще 4 тыс. руб.

Еще при сборе пожертвований о. Илиодор заметил, что это доброе дело совершенно игнорируется интеллигенцией, и пригрозил по окончании сбора назвать их «шантрапой и ложнообразованной ордой». Теперь священник осуществил свою угрозу в тексте благодарственной телеграммы, адресованной жертвователям. Но на сей раз о. Илиодор, утомленный долгой раздачей, не стал тратить время на предварительное оглашение текста телеграммы, а прямо выдал уполномоченным от погорельцев чистый лист бумаги и предложил подписываться, причем некоторые фамилии записал сам. 3.X этот список появился в «Колоколе» под чисто илиодоровским текстом с нападками на благотворительный комитет, интеллигентов и заодно местных богачей, которые, хоть и жертвовали, но другой рукой сбавляли рабочим заработную плату.

Когда прием, использованный о. Илиодором, открылся, то благотворительный комитет под председательством все того же Максимова (19.X) обвинил священника в подлоге. Оскорбленный иеромонах в ближайшей проповеди пригрозил клеветникам Божьей карой, причем будто бы повернулся к алтарю и произнес следующую молитву: «Господи! Накажи царицынских клеветников, безбожников, излей на них праведный гнев Свой», а затем сказал народу, что «Господь накажет их: одного — скверными детьми, другого тем, что отнимет детей, третьего — расстройством дел». Позже (31.X) о. Илиодор пристыдил погорельцев, что они раскрыли комитету правду, и просил не подписывать опровержение телеграммы.

При следующей отправке телеграммы от имени народа о. Илиодор шутя заметил: «Опять белый лист! Как бы опять не попасться! Надо бы принести черный лист!».

Синод ждет

Министерство внутренних дел не переставало бомбардировать обер-прокурора сообщениями о новых скандальных проповедях о. Илиодора. Однако с осени Синод сменил тактику. Если раньше каждое гневное письмо от Столыпина или его помощников препровождалось преосв. Гермогену, то теперь было решено дождаться от него рапортов по старым делам и затем на их основе провести над иеромонахом заочное судилище, в предвкушении которого все министерские отношения касательно о. Илиодора принимались Синодом к сведению (6.X о проповедях 4, 11.VII и 8.VIII, а также о пристрастном отношении духовных следователей к расследованию жалобы Царицынской думы, 28.X (о проповедях 29.VIII, 5, 12, 14.IX), 24.XI (о проповедях 3 и 6.X)), порой с угрожающим комментарием: «иметь в виду при обсуждении имеющейся в Синоде переписки об иером. Илиодоре». Ничего хорошего для бедного священника такая тактика священноначалия не предвещала.

Он, однако, получил отсрочку ввиду промедления преосв. Гермогена, который из всей горы синодальных запросов по илиодоровским проповедям пока ответил лишь на один, по поводу жалобы Царицынской думы (рапорт 13.IX). За преосвященным оставалось еще 6 указов Синода о 9 проповедях о. Илиодора, начиная со злополучной проповеди о театральных зрелищах, а также следствие по жалобе Максимовой. Если это следствие, по крайней мере, было назначено и работало, то старые указы еп. Гермоген как будто игнорировал.

В свою очередь, и Синод откладывал рассмотрение единственного полученного рапорта, ожидая остальные. Дело затягивалось.

2. X по докладу канцелярии Синод распорядился напомнить преосв. Гермогену о рапорте по жалобе Максимовой, на что владыка 14.X ответил, что дело задержалось ввиду долгих розысков жалобщицы, находившейся в Одессе, и ряда упущений, обнаруженных консисторией в следственном производстве.

9. XI Синод вспомнил и о 6 старых указах, причем предписал преосв. Гермогену дать по ним ответы в 7-дневный срок. Для пущей скорости затребовать эти сведения не указом, а телеграммой, отправленной митр. Антонием в тот же день.

В ответ еп. Гермоген телеграфировал 11.XI следующее:

«Указы Святейшего Синода по делу проповедей иеромонаха Илиодора своевременно были препровождены разным священникам города Царицына для производства дознания. Донесений от них ко мне еще не поступало. О немедленном доставлении нужных сведений мною телеграфом дано знать священникам Царицына Благовидову и Ушакову. Сегодня с Седмиезерной иконой Божьей Матери выезжаю [в] Царицын, где немедленно истребую нужные сведения для представления Святейшему Синоду. Доклад по делу Максимовой высылается».

Одновременно еп. Гермоген отослал Синоду рапорт от 10.XI с полным делопроизводством по жалобе Максимовой, из которого следовало, что расследование будет продолжено.

Возвращаясь из поездки в Сибирь, 18.IX Столыпин проехал через Саратов, где, между прочим, виделся с преосв. Гермогеном. Встреча былых друзей могла бы исправить положение. Владыка «обещал» Столыпину «объяснить причины натянутых отношений» с губернатором, очевидно, в письменной форме. Но почему-то медлил.

Еп. Гермоген в Царицыне с Седмиезерной иконой (13-….XI)

Итак, в ноябре преосв. Гермоген привез в Царицын чудотворную Седмиезерную икону Божией Матери. Поездка не была, конечно, вызвана телеграммой Синода и широко анонсировалась еще до нее. Однако владыка воспользовался этой возможностью, чтобы лично собрать сведения о Максимовой и обществе трезвости и дать указания следователям.

К прибытию святыни о. Илиодор начал готовиться заблаговременно. По благословению архипастыря население города было оповещено печатными летучками. Устроен также особый балдахин для крестного хода, украшенный искусственными цветами.

Преосвященного ждали 13.XI утром. К этому времени на станцию пришел крестный ход из Скорбященской церкви. Здесь шел и сам о. Илиодор, и его прихожане, которых легко было отличить благодаря знаменцам в руках женщин. Из-за поломки паровоза преосвященный прибыл лишь к 3 часам пополудни. Все это время (7 часов!) о. Илиодор с крестом и в облачении простоял на перроне, беседуя с публикой, пока прочее духовенство и администрация ждали на вокзале. Туда же ходили греться озябшие певчие.

Благословив иконой собравшийся народ, преосв. Гермоген вошел под балдахин, и крестный ход направился в монастырь, где был отслужен молебен.

На следующий день преосв. Гермоген посетил монастырскую аудиторию, где и он, и о. Илиодор произнесли речи, объясняя цель ее открытия — объединение слушателей для борьбы за веру, царя и отечество. Жандармы не преминули записать, что владыка, между прочим, упомянул «некоторых высокопоставленных лиц из правительства», подпавших под влияние врагов православной веры и потому колеблющихся «и семо и овамо», а о. Илиодор говорил о «разных червях и гадах», которые «подгрызают и подкапывают трон».

16. XI преосв. Гермогена посетили члены совета попечительства о народной трезвости, в том числе свящ. Строков. Говорили о тех злополучных выступлениях Максимовой, которых о. Илиодор так опрометчиво коснулся в своей речи. Косвенно подтверждая его правоту, члены совета признали, что и эти выступления, и вообще народные вечера, устраиваемые обществом трезвости, имеют театральный и даже безнравственный характер. Поэтому «слезно» просили преосвященного принять на себя почетное председательство в их обществе, обещая изменить свой устав «на строго церковных началах». «Проповедь о. Илиодора принесла желаемую пользу», — с удовлетворением отмечал еп. Гермоген.

В целом из царицынской поездки преосвященный, по-видимому, вынес самые лучшие впечатления. Ему, очевидно, пришлись по душе многочисленные проекты, которыми загорелся в ту осень о. Илиодор. Настроение владыки чувствуется по следующим словам, написанным им по возвращении в Саратов: «Бывая в Царицыне и видя все то, что сделано иеромонахом Илиодором из монастыря и для монастыря, — он соорудил целую гору — а также что сделано им для борьбы с политической смутой, сектантством, безбожием, пьянством и т. п., не можешь не подивиться энергии, пастырской трудоспособности и неутомимости этого гонимого и презираемого левым духом времени священнослужителя Православной Церкви…».

Рапорты еп. Гермогена

Царицынские впечатления легли в основу краткого рапорта еп. Гермогена 19.XI. Затем один за другим последовали еще три рапорта — 24, 26 и 30.XI — по поводу всех старых синодальных указов. Эти три документа развивали мысли, изложенные преосв. Гермогеном еще в письме Лукьянову 28.I.1910: о. Илиодор проповедует вполне прилично и какие бы то ни было меры по отношению к нему излишни. Еп. Гермоген подробно раскрыл сущность недоразумения, вызванного искажением проповедей иеромонаха по части как содержания, так и формы — внебогослужебных бесед, а не богослужебной проповеди в узком смысле слова.

Для выяснения подлинного текста произнесенных речей владыка отчасти опирался на сведения, доставленные царицынскими о.о. Ушаковым и Благовидовым. Они не только провели дознание, но и передали архипастырю записи проповедей о. Илиодора, слышанных ими лично (14.II и 13.VI). Еще о 5 речах преосвященный дал отзыв по полицейским сведениям, а оставшиеся две проигнорировал.

В словах о. Илиодора, даже при тенденциозной их передаче жандармами, преосв. Гермоген не находил ничего предосудительного. Вот, например, что он писал по поводу призыва иеромонаха к прихожанам жертвовать монастырю десятую часть своего заработка:

«Здесь я уж совершенно не понимаю, в чем вина иеромонаха Илиодора и что угодно полиции и жандармерии: чтобы мы более нежно заявляли пред народом о нуждах наших храмов, обителей?..».

Касаясь речей о. Илиодора, посвященных защите Григория Распутина, еп. Гермоген признал, что, действительно, его подопечный защищал «старца», пока не верил слухам. Оно и понятно, поскольку газетные разоблачения имели «чисто политические» мотивы: «чем сильнее были газетные нападки на Григория, тем горячее защищал его иеромонах Илиодор». Переданное министерством выражение священника о «печальнике за русский православный народ» владыка объяснил «порывом увлечения», однако отметил, что если о. Илиодор действительно так выразился, то, следовательно, имел достаточные основания.

Еп. Гермоген категорически отрицал факт возбуждения о. Илиодором рабочих против богачей, объясняя эти подозрения кознями царицынской печати, и вообще какие-либо признаки в нем бунтарства: «в его настроении и направлении вовсе не видится даже малейшего озлобления или тем более противления власти, — наоборот он самый твердый и решительный защитник всякой законной власти, — это факт безусловный».

Владыка вполне одобрил резкость выражений о. Илиодора, который называет недостойных людей «подобающими именами», что является «необходимым средством воздействия на ожесточенно-грубые сердца той среды, в которой и с которой он ведет свою духовную брань».

Преосвященный также оспорил указания министерства внутренних дел на неуместность речей о. Илиодора: «Правда, с точки зрения современного нам церковно-проповеднического, так сказать, этикета проповеди иеромонаха Илиодора представляются необычными как по форме, так и по содержанию; но если от современного нам проповедничества, регулируемого, к сожалению, иногда даже для архиереев циркулярами Министров, мы обратимся к проповеди великих проповедников Вселенской и нашей русской Православной Церкви — Св. Иоанна Златоуста, Димитрия Ростовского, то увидим, что необычное в проповедях иеромонаха Илиодора ныне было бы вполне естественно и обычно во времена Златоуста и Димитрия Ростовского. … нельзя не отметить и не поставить в заслугу иеромонаху Илиодору того, что он, пренебрегая своим покоем, репутацией и личной [нрзб], сознательно или бессознательно стремится сделать нашу церковную проповедь тем, чем она была раньше, — живым, могущественным орудием влияния на православный верующий народ. И не нам, иерархам, гасить в молодом проповеднике эту Божию искру, эту святую ревность о Господе».

Как и в январском письме, преосв. Гермоген указал на благотворные результаты его воздействия на о. Илиодора: «о столкновениях его с полицейской и вообще светской властью больше не слышно». Снова и снова владыка корил полицию и жандармов за преследование священника, отстаивающего монархические начала, но неугодного Столыпину: «в нападках полиции, жандармерии и др. на иеромонаха Илиодора исполняется, во-первых, святая формула: „не ведят что творят“, во-вторых, желание низшей „администрации“ в чем-то угодить высшей… Все это глубоко прискорбно — но это сущая правда…».

Всю кампанию министерства внутренних дел против о. Илиодора преосв. Гермоген рассматривал как вмешательство светской власти в чисто церковные вопросы. Объясняя эпизод с десятиной, он отмечал: «Это вторжение полиции и жандармерии внутрь наших пастырских отношений к религиозно-воспитываемым нами пасомым уже прямо отдает или явным беззаконием, или наглым посягательством…».

Квинтэссенцией ноябрьских рапортов можно считать следующие слова еп. Гермогена: «нельзя же заставить меня принуждать проповедника говорить исключительно в духе и желаниях жандармской полиции, тем более что эти и дух, и желания нередко бывают равны сущему озорству и нахальству».

Но красноречие преосв. Гермогена оказалось тщетно. Рапорты запоздали. К тому времени в Петербурге окончательно установился взгляд на о. Илиодора как на бунтовщика, побуждающего невежественную толпу то бить интеллигенцию, то бастовать, то жечь заводы. В январе 1911 г. под давлением Столыпина Синод наказал о. Илиодора переводом из Царицына в Тульскую губернию, где, впрочем, неугомонный монах долго не задержался.

Подводя итоги полуторагодового гомилетического марафона о. Илиодора, трудно что-то прибавить к рапортам еп. Гермогена, особенно в той части, где он объясняет, что церковная проповедь именно такой и должна быть, просто мы от нее отвыкли. Сам о. Илиодор это мнение всецело разделял: «Мы восторгаемся деяниями таких обличителей, как Иоанн Креститель, Иоанн Златоуст, митрополит Филипп, но вот является пастырь и вдобавок миссионер, который старается подражать им, и его обличения почему-то хотят превратить в личные обиды».

Обличения для о. Илиодора были неотъемлемой частью церковной проповеди в широком смысле слова. Он искренне не видел разницы между обличением бедняка и богача. Ему и в голову не приходило умолчать о чьих-то грехах ввиду высокого положения, занимаемого объектом проповеди. Единственным исключением был Григорий Распутин.

Указывая купцам на их грехи, о. Илиодор надеялся, по его словам, разбудить совесть тех лиц, о ком говорил. Однако избранная священником форма обличения приводила к обратному результату. Опозоренные лица не раскаивались, а, наоборот, озлоблялись, видя в действиях о. Илиодора только оскорбление и вызов. Особенно характерен эпизод с Максимовым, невольно сыгравшим роль Ирода, преследующего пророка за то, что он задел совесть его супруги.

Рассуждая в проповеди 9.I.1911 о причинах своей неудачи, о. Илиодор говорил:

«И стал я после вдумываться: отчего это никто так не любит призыва к покаянию, не любит каяться?!

Вот сколько я призывал к покаянию бедных, простых и рабочих людей — идут и каются.

Когда же стал призывать к покаянию наших богатеев и образованных людей — то вместо покаяния стали поступать еще хуже».

Причина, по мнению о. Илиодора, заключалась в том, что грехи, которых у царицынских купцов накопилось слишком много, лишили их способности к покаянию: «у них совесть отсутствует, и они ради капиталов своих, ради денег стали открытыми слугами сатаны, потеряв вместе с совестью и всякую надежду обратиться к Богу истинному и наследовать жизнь вечную».

Конечно, о. Илиодор в проповедническом азарте порой заговаривался и договаривался. Но большой ошибкой со стороны светских властей было вмешиваться в этот вопрос, составляющий прерогативу архиерея. То, что Столыпин для приличия действовал руками Синода, ничего не меняет и даже скорее подчеркивает грубость этого вмешательства. В сущности, отстаивая о. Илиодора, преосв. Гермоген отстаивал независимость церкви.

По поводу смерти Толстого (9.XI)

Ранним утром 7 ноября 1910 г. на станции Астапово умер гр. Л. Н. Толстой. Для о. Илиодора писатель, который «принес вреда своими писаниями более, чем сам сатана», был личным врагом: «Я могу простить обыкновенного злодея и разбойника, но Льва Толстого как духовного разбойника я проклинаю, ненавижу и буду проклинать и ненавидеть. Я его никогда не прощу. Пусть на меня за это прогневается Сам Господь Бог! Все, кто верят учению Толстого, будут слугами сатаны». Иеромонах именовал Толстого «диаволом в образе человека» и не скрывал ненависти к «негодному дрянному старичишке». Еще недавно священник говорил о нем как об идоле или «болване» интеллигенции: «Этот живой болван собирается уже издыхать. И скоро издохнет! И его съедят черви!».

Теперь, когда эти ожидания сбылись, о. Илиодор разразился громовой речью. Из жандармского отчета известно, что проповедник именовал писателя «апостолом сатаны» и указывал на душевредность его «дьявольских сочинений». «Царицынская мысль» передавала эту речь гораздо красочнее: «Так пусть же, пусть плачут безбожники, богохульники, жиды, газетные гады и другие слуги сатаны, ибо умер их учитель и вождь. А мы, православные русские люди, будем радоваться тому, что этот безбожник сдох».

Кроме того, о. Илиодор от лица совета «Братского союза» телеграфировал Синоду, прося «оказать милость почившему великому писателю земли Русской», сыгравшему роль «земного архангела темной силы», — запретить его кощунственные сочинения.

Тем временем либералы наперегонки спешили выразить свое уважение к памяти покойного, но самый простой способ — служение панихид — оказался недоступен, поскольку девятью годами ранее писатель был отлучен от церкви за свои богохульные книги. Оставалось чествовать память Толстого чисто светским порядком. Здесь особенно преуспел председатель Государственной думы А. И. Гучков, добившийся, чтобы Дума почтила покойного вставанием и прекратила свои занятия на один день (8.XI). Сам же Гучков произнес при этом краткое слово, которое закончил с исключительным дерзновением: «Господь Милосердный да откроет перед ним Царство Небесное» — и широко перекрестился. Верхняя палата тоже почтила память гр. Толстого вставанием.

Узнав об этих событиях, о. Илиодор телеграфировал председателям обеих палат. Гучкова обвинил в кощунстве и богохульстве: «Разве вы не знаете, что хула на Духа Святого не отпускается, ни в сей век, ни в будущий? Зачем же вы на Бога клевещете? Стыдно! Позорно! Мерзко! Отвратительно!». Акимову просто выразил свое неудовольствие: «Признаемся, что, при наличности таких печальных обстоятельств, нам страшно становится и за Русь святую, и за благородное великое русское дворянство».

В тот же день о. Илиодор телеграфировал Государю.

«Земщина» одобрила телеграмму о. Илиодора Гучкову. Но этот взгляд разделяли очень немногие лица. Даже Распутин нашел, что его друг хватил лишку: «Немного строги телеграммы».

Либералы негодовали. Отмечая «крайнюю распущенность языка, превосходящую всякие границы», «Саратовский вестник» постеснялся даже процитировать речь о. Илиодора о Толстом, аттестовав ее как «неслыханное издевательство над самым актом смерти». Некий аноним из Цюриха послал газетную вырезку с цитатой из речи в Синод с негодующими пометками: «Святейший Синод… молчит!!! Спит». Сам о. Илиодор получил 497 ругательных писем, в которых его именовали «прохвостом», желали «издохнуть» и т. д.

Вскоре газеты опубликовали довольно сочувственную Высочайшую резолюцию на докладе о кончине гр. Толстого. Эта пометка, составленная Столыпиным, фактически санкционировала почитание памяти покойного писателя. О. Илиодор оказался в своем шумном протесте большим роялистом, чем король, на что не преминули указать либералы.

Но священник и тут не смутился, находя, что имеет право игнорировать даже царское мнение: «если Царь думает о Толстом так, как написал, то я, как священник, могу с Ним не согласиться и думать иначе, и если бы мне пришлось говорить с Царем с глазу на глаз, то я сказал бы Ему: Царь-Батюшка! Ты Помазанник Божий, волен Ты распоряжаться над всеми подданными, но я — священник, и служба моя выше Твоей, я имею право не согласиться с Тобой, ибо Богом мне разрешено учить и Тебя, и министра, и графа, и простого мужика; для меня все люди равны. Вот что я сказал бы Царю».

По поводу же критиков, внезапно занявших монархические позиции и упрекавших его за противоречие царской отметке, о. Илиодор сказал следующее: «появились у Государя новые советчики, те самые, которые раньше кричали: „Долой Царя, долой самодержавие!“. Хороши защитники; им не клади пальца в рот — откусят; у них зубы остры, и они этими острыми зубами только и делают, что подгрызают Царский трон. Подымите хоть одну доску у рундука трона и, о ужас, что вы там увидите. Разные черви и гады подгрызают и подкапывают трон. Как много разной дряни под Царским троном! Сыпьте скорее на них порошок, поливайте карболкой!».

После Высочайшей резолюции о. Илиодор ничуть не смягчился по отношению к покойному. В речи 14.XI священник говорил, что писатель не умер, а «издох», как животное. «И какая страшная и душевная драма постигла этого страшного зверя-льва перед смертью. Он бежал из дома, как это делают умные собаки, когда взбесятся: они тоже убегают из дома, куда глаза глядят. И Толстой тоже был бесноватый. Он побежал в монастырь, хотел покаяться, примириться с церковью, но Бог этого не попустил». В последующие недели о. Илиодор продолжал порицать Толстого.

Внимание проповедника привлекла и смежная, но более близкая тема. Вслед за Государственной думой чествование памяти Толстого поддержала и Царицынская городская дума — сначала почтила покойного вставанием, затем послала соболезнования его семье.

О. Илиодор неоднократно выражал свое возмущение действиями думы и других «царицынских кощунников» в этом деле. Например, 21.XI он говорил: «Дума почтила вставанием умершего графа Л. Толстого, там умрет Милюков… и вот наша Дума только и будет делать, что вставать да садиться. На мостовых лошади ноги ломают, живые люди будут от тряски умирать, а мертвые воскресать, обыватели без воды умирают, а наша Дума все это забыла».

Вместе со своими приверженцами о. Илиодор послал в городскую управу протест против думской телеграммы семье Толстого. Управа ответила, что, согласно Городовому положению, делать ей замечания предоставлено лишь губернаторской власти, поэтому протест илиодоровцев незаконен и «подлежит забвению». Совет Союза вернул пакет нераспечатанным, поясняя, что имел право протестовать на основании собственного устава.

Новые планы

В новый 1911 год о. Илиодор вступал с целым ворохом планов и проектов.

Еще 31.X.1910 в монастыре была торжественно открыта аудитория «Братского союза». Собралось 2,5 тыс. чел. Отслужив молебен, о. Илиодор произнес проповедь, в которой назвал аудиторию вторым храмом. «Там мы будем молиться Отцу Небесному и искать путей для достижения Царства вечного на небеси. Здесь же будем учиться защищать самодержавного Царя земного и учиться устраивать свою жизнь земную».

Лейтмотивом проповеди стали слова пророка Иеремии: «Оттачивайте стрелы, наполняйте колчаны и берите священное знамя против стен Вавилона». Под Вавилоном проповедник разумел «изменников, богохульников, соблазнителей и развратителей русского народа». Для борьбы с ними и открывается эта аудитория, в которой «мы будем учиться, как заставить всех этих кощунников ходить по струнке. Они хотя и считают себя людьми образованными, а не держат себя порядочно и даже делать что-нибудь порядочно не умеют. Поэтому всех этих Филимоновых, Максимовых, инженеров Поповых и всю другую шушеру и паршивых граждан необходимо учить».

Аудитория стала местом не только партийных, но и чисто деловых собраний, которые проводил о. Илиодор.

Теперь, после открытия аудитории, о. Илиодор вернулся к своей мечте и обратился к преосв. Гермогену с ходатайством о возрождении «Братского союза», на что, очевидно, последовало согласие.

Цели нового учреждения о. Илиодор выразил так: местный союз «будет служить устрашением для разных царицынских жуликов и мошенников». Предполагалось сообща преследовать беззаконие, начиная от подпольных кабаков и сквернословия и кончая поношением Бога и Царя. Например: «Если член „Братства“ услышит ругань на улице, площади или пристани, — сейчас должен позвать городового и доставить ругателя в участок. Если же городовой этого не исполнит, то запиши номер его бляхи и городовой будет наказан».

Эдакий добровольческий союз шпионов! Символично, что все это говорилось уже не в храме, а в новой аудитории, где о. Илиодор, очевидно, ощущал себя не духовным пастырем, а военачальником. Возвращались почаевские времена и методы.

Отныне о. Илиодор стал рассылать телеграммы не от лица «многих тысяч народа», а от имени совета Союза, что, конечно, было технически куда проще.

Союз имел успех. К декабрю записалась почти тысяча человек.

После эпизода с погорельцами еп. Гермоген предложил учредить благотворительное Иоанновское братство, посвященное покойному отцу Иоанну Кронштадтскому. Братство было создано в декабре 1910 г.

Докладывая преосв. Гермогену, что открытие «Иоанновского попечительства» «совершилось скоро и для православного народа незаметно» ввиду «пожарной горячки», о. Илиодор испрашивал благословения провести учредительное собрание 20.XII, в годовщину кончины «дорогого батюшки». После панихиды народ должен был проследовать в аудиторию и там избрать членов совета мирян соответственно числу царицынских приходских священников, которые должны были войти в совет полным составом. Председатель не подлежал избранию, поскольку таковым о. Илиодор уже назначил самого себя.

«Иоанновское братство» было задумано как «братство о бедных», нечто вроде страхового общества, где из членских взносов формировался капитал для помощи тем, кто попал в беду. «Я сам пойду по домам и зажиточных людей, и бедных», — говорил о. Илиодор.

О. Илиодор предполагал создать также общество трезвости, членам которого вменялось в обязанность доносить на подпольные кабаки. «Если кто узнает про тайные шинки, где продают водку, — запиши двух свидетелей и иди в монастырь. У нас будет здесь свой адвокат и особый судный стол. Действовать мы будем от имени „Братства“ и действовать через начальство, которое будет закрывать шинки и этих народных отравителей привлекать к ответственности»..

Духовно-просветительное направление тоже не было забыто. Памятуя о своих почаевских успехах, о. Илиодор предполагал наладить при аудитории типографию для издания газеты, журнала и отдельных брошюр.

Для денежного обеспечения этих проектов предполагалось выхлопотать у преосв. Гермогена десятую часть монастырских доходов.

Уход гр. Татищева

Конец 1910 года принес потрясающее известие. Гр. Татищев, отчаявшись одолеть преосв. Гермогена, отказался от борьбы и подал в отставку якобы по домашним обстоятельствам[1]. Ожидаемая «блестящая карьера большого государственного деятеля» оборвалась самым нелепым образом. Причина была ясна даже непосвященным лицам: граф «сломал себе» «шею в борьбе с Гермогеном и Илиодором».

О. Илиодор ликовал: гр. Татищев вслед за Бочаровым лишился своего поста за то, что притеснял духовенство, а в его лице всю церковь. «Теперь губернатор уезжает к себе в деревню доить коров. Здесь нет ничего позорного, древние римские полководцы и законодатели тоже бросали свои государственные дела и предавались сельским хозяйским занятиям, но позор здесь в том, что римские государственные люди отказывались от государственных дел добровольно, а саратовский губернатор Татищев отправился доить коров недобровольно».

Эту остроту насчет коров о. Илиодор повторял и в других своих речах («Затем на меня напали лица, власть имущие, сговорились между собой. Давайте выгоним Илиодора из Царицын! И что же мы видим?! Что сделалось с этими лицами власть имущими?! Один поехал к себе в деревню коров доить, а другой где-то скитается по разным городам!.. А я, о. Илиодор, как видите, все в Царицыне»). Попала она и в газеты в такой форме: «Ну, вот, слава Богу, убрался в Самару коров доить»[2]. Острота запомнилась всем. Славину потом даже казалось, что она предшествовала отставке: «Илиодор окончательно обнаглел и всенародно кричал в Царицыне: „Я отправлю Татищева пасти коров“».

Найти преемника гр. Татищеву оказалось непросто: губерния и так одна из самых сложных, а тут еще щекотливый конфликт с духовенством. У П. А. Столыпина было два кандидата на освободившийся пост — полтавский губернский предводитель дворянства кн. Н. Б. Щербатов и сувалкский губернатор П. П. Стремоухов. Первый отказался безусловно, второй согласился только при условии отсутствия о. Илиодора.

Речи о судьях и купцах (19.XII.1910, 9.I.1911)

На место ушедшего губернатора явились новые враги — судьи, которые за два дня до этой речи оправдали клеветника Филимонова. Поэтому выступление о. Илиодора 19.XII было особенно богато резкими выпадами. Уязвленный своим поражением на суде, иеромонах громил судей вообще и местных в частности, грозил им народным возмездием и договорился до пожелания, чтобы судьи были повешены на собственных цепях с царскими гербами.

Но пример гр. Татищева показывал, что самый сильный враг может пасть. Поэтому о. Илиодор не унывал, решив бороться с неприятелем по-своему, в первую очередь — пастырскими обличениями:

«Теперь, как я уже говорил вам, я ни с моими клеветниками, ни с недобросовестными судьями вроде Воскресенских, Поляковых и Чернушкиных судом человеческим судиться не буду, а буду их изобличать в их злодеяниях с этой церковной кафедры. Пусть Воскресенские и другие глупцы воображают, что они будут бороться с иеромонахом Илиодором, но ошибаются они, безумные. Они будут бороться не с иеромонахом Илиодором, а с правдой Божьей, и правда Божия их победит и разлетятся они в разные стороны как дым от ветра».

И вновь, как и ранее в аудитории, призвал сподвижников обеспечить его материалом для этой борьбы: «как только кто-нибудь из вас узнает, что кто-нибудь из лиц, состоящих на городской общественной службе, занимающий важные посты и получающий казенное жалованье или общественные деньги, сделал какое-нибудь дурное дело, обидел кого, устроил безобразие, — сейчас пишите мне письмо, а я уже сначала изобличу его в церковной проповеди, а затем уже буду преследовать его по начальству».

О. Илиодор говорил эти слова, уже имея на руках первый материал такого рода, полученный от царицынцев. Недруги секретаря царицынской городской управы Савельева написали иеромонаху, будто бы этот Савельев живет с некоей дамой, благосклонностью которой одновременно пользуется и его сын. О. Илиодор, не утруждаясь проверкой полученных сведений, поспешил доложить их 6.XII на собрании «Братского союза». Попутно сравнив городское самоуправление с шайкой разбойников, священник «передал свой разговор с одним извозчиком о жестокостях местных купцов, которые вышли из батраков-брусовозов и, разбогатев, понемногу сосут теперь кровь своего же брата-мужика».

Новый призыв о. Илиодора вызвал поток писем, в которых, впрочем, вместо судей и чиновников народ разоблачал местное купечество. Полученные сведения иеромонах резюмировал в своей речи 9.I.1911:

«И вот теперь я получил уже много писем, в которых подробно описывается история о том, как наши царицынские богачи нажили себе капиталы.

Оказывается, что один из них убил своего компаньона и, овладев всеми его деньгами, открыл сразу крупную торговлю на большие деньги.

Другой, совсем будучи мелким приказчиком, слугой у богатого купца, втерся в его доверие, сделался сначала его компаньоном-управляющим, а после смерти своего благодетеля ограбил его вдову, пустил по миру всю семью и стал самостоятельным богачом-хозяином.

Третий ограбил всех своих доверителей-кредиторов, тоже пустив их по миру, завладел всем их имуществом и сразу стал богатым и почитаемым в городе купцом.

Четвертый сбывал калмыкам фальшивые деньги, а от них брал настоящие и т. д. Так вот видите ли, возлюбленные братья и сестры, что большинство наших бо[га]теев в городе нажили свои состояния убийством, грабежом и насилием».

По мнению о. Илиодора, именно подобные грехи заставили купцов ополчиться на него как на обличителя их неправедных деяний. «…миллиона не пожалеем, а Илиодора из Царицына уберем», — так будто бы говорили местные богачи. «Не знаю, пожалели ли они миллион, но я в Царицыне, хотя я знаю, что мошной своей они тряхнули».

Иеромонах был убежден в своей победе, отмечая: и жалоба Биржевого комитета, и доклады властей, и постановление Городской думы оказались тщетными, «я, о. Илиодор, как видите, все в Царицыне», а губернатор «поехал к себе в деревню коров доить».

Знал бы о. Илиодор, что до его перевода из Царицына остается менее двух недель!

Святки

На святках о. Илиодор прочел объявление: в царицынской «Конкордии» ставится пьеса «За монастырской стеной» («Сестра Тереза» Л. Камолетти). Он читал эту пьесу и помнил ее содержание. Изображение на театральных подмостках пострига, пусть даже католической монахини, само по себе давало повод для протеста. Но сейчас о. Илиодора интересовала не сцена, а зрители, интеллигентная царицынская публика, которая предпочитала театр храму. «Что делается за монастырской стеной, думал я, я знаю, а вот что делается в такие праздники за их стеной, как православные люди проводят эти праздники, — мне интересно будет узнать». Руководило им, впрочем, не праздное любопытство, а желание получить лишний аргумент в полемике с театралами, уверявшими, что «ничем дурным не занимаются». Из этих соображений о. Илиодор решил предпринять вылазку в «Конкордию», а заодно и другие популярные среди царицынцев увеселительные заведения.

В 11 часов ночи о. Илиодор вместе с братом Максимилианом и другими близкими лицами направился в «Конкордию». Там он, «конечно, не пошел в зрительное зало, прошел лишь по коридорам, чтобы видеть, сколько было православных», и быстро уехал. Однако корреспондент «Русского слова» рисует совсем другую картину: «Иеромонах пытался проникнуть на сцену. Появление черного проповедника вызвало среди публики переполох. Благодаря своевременно принятым полицией мерам все окончилось благополучно. Илиодор, сопровождаемый приставом и околоточным, скоро удалился, и спектакль продолжился».

Впрочем, этот скандал, вероятно, состоялся только в воображении корреспондента. О. Илиодор не умолчал бы о таком своем подвиге. По рассказу иеромонаха складывается впечатление, что он действительно не заглядывал в зрительный зал и не видел спектакль.

Что же заставило о. Илиодора так поверхностно осмотреть интересовавший его театр? Пары полицейских чинов было бы недостаточно, чтобы смутить героического иеромонаха. Изгнало его из театра, очевидно, другое обстоятельство: «Трудно было видеть людей, так там было накурено…». Организм о. Илиодора не выносил табачного дыма, вызывавшего обострение ларингита. Поэтому священник ограничился молчаливой прогулкой по коридорам. Спектакль, конечно, из-за этого не прерывался.

Из театра о. Илиодор направился в клуб «Взаимопомощь». Там шла детская елка. «Против елки, конечно, ничего нельзя было иметь», но священник все-таки нашел повод для праведного гнева: «Бывшие на елке дети наверное в храме не были, потому что родители их говорят, что нужно вставать рано, а это для детей утомительно и вредно. А вести на елку и быть там до полуночи разве не вредно для детей? О, безбожники, до чего вы дошли! Царь Ирод избил 14 000 младенцев, разыскивая среди них родившегося Спасителя, а эти люди разве не похожи на Ирода? Они гораздо хуже его. Ирод избивал чужих младенцев, а эти образованные люди убивают своих собственных детей. Проклятые безбожники, детоубийцы, Ироды, что вы делаете?!».

Дети наивно приветствовали священника, а взрослые попытались выйти из неловкого положения. «Ко мне подошел кто-то из членов и сказал: не угодно ли мне пройти в столовую?». Это вполне отвечало планам священника. «Очень угодно, говорю я, и меня повели. В столовой я увидел пьяные морды мужчин и женщин, именно морды, а не лица, с налитыми водкой глазами». В этих глаза о. Илиодор якобы прочел: «до 12 часов мы будем пить, а там будем делать то, о чем, как говорит Апостол Павел, „и говорить-то срамно“».

Священнику сказали, что в клубе есть и картежная комната. Поднявшись в нее, о. Илиодор увидел, что «там слышался звон золота, лица игроков были злые, с налитыми кровью глазами». Но вот они заметили фигуру в клобуке и оторопели. «Карты в руках у них как бы застыли при моем появлении. Один почтенный седой старичок раскрыл (должно быть, от удивления) рот, оскалил зубы и не знал, что делать: то вставал, то садился, то опять вставал. Растерялся». Другие игроки тщетно пытались спрятать от гостя деньги и карты. Довольный произведенным эффектом, о. Илиодор покинул клуб, а потом рассказывал пастве, что, очевидно, игра шла на ворованные деньги.

Свой рейд по увеселительным заведениям о. Илиодор продолжил на Новый год, 1.I.1911. В 10 часов вечера иеромонах прибыл в Общественное собрание, где, как ему стало известно, был устроен маскарад. Это действо казалось ему чем-то чудовищным: «я не поверил и, чтобы убедиться в этом, поехал и увидел, что правда».

Когда неожиданный гость в клобуке показался на пороге, произошел конфуз: о. Илиодора «приняли за маску». Однако, узнав его, почтительно расступились. «Я прошел в зало; там я увидел, как женщины в безобразных костюмах, с какими-то вениками на голове, танцевали или, вернее, ломались, а мужчины смотрели на это с удовольствием». Как и опасался о. Илиодор, зрелище попахивало бесовщиной: «Были все наряжены в разные костюмы и дьявольские маски; увидя это, я поспешил уехать».

Совершая свои рейды, о. Илиодор руководился чисто пастырскими соображениями. На недоуменные вопросы ответил: «пришел за своими духовными детьми, посмотреть, что они тут делают. Мне говорили, что ничем дурным не занимаются, вот я и пришел посмотреть, что и как, а разговаривать будем потом, я-то им скажу!». Действительно, в «Конкордии», клубе и Общественном собрании он только молча изучал обстановку, ни во что не вмешиваясь. Впрочем, он полагал, что даже этот путь может возыметь воспитательное значение: «хотя я не говорил ни с кем из еретиков, само мое присутствие было для них упреком».

Вдохновлялся о. Илиодор примером святых, в первую очередь, — свт. Тихона Задонского, который, как известно, явился на праздник Ярилы, где образумил свою язычествующую паству. Даже рассказ священника о его поездке по форме и построению напоминает написанное святителем «Увещание жителям города Воронежа об уничтожении ежегодного празднества под названием „Ярило“». «Так если святитель так поступал, так мне, рядовому иеромонаху, Сам Бог велел следовать его примеру, — здесь дурного нет!» — объяснял о. Илиодор. Через полвека на другом берегу океана свт. Иоанн Шанхайский точно так же придет за своей паствой на бал, посвященный Хэллоуину, и молча обойдет танцующих. Словом, рейды о. Илиодора не противоречили православной традиции.

Ничего дурного он не увидел, но все увиденное истолковал самым пристрастным образом: «я с грустью думал, как безобразно проводят эти святые дни православные люди в Царицыне». И потом громил их в проповеди: «О, проклятые безбожники, богохульники, детоубийцы, развратители и растлители! Доколе вы будете оскорблять Бога, доколе вы будете смеяться над православной верой! О, окаянные, проклятые людишки, настанет день Великого праведного Суда и будете вы прокляты и пойдете в адскую пучину, если не принесете покаяния».

В свою очередь, царицынская публика, шокированная поведением иеромонаха и недоумевая о причинах его поездок, была склонна толковать их в дурную сторону, что отразилось и в корреспонденции «Русского слова», и в рапорте полицмейстера, указавшего, что посещение маскарада вызвало «враждебное» настроение к священнику среди публики. Было доложено в Саратов и Петербург. И когда через три недели состоялось решение Синода по илиодоровскому делу, то газеты объяснили это решение, в числе прочего, и посещениями о. Илиодором злачных мест.

«Руль», например, писал, что Синод принял во внимание «крайнюю нетактичность отца Илиодора, позволявшего себе заходить в такие места, посещение которых считается для духовенства предосудительным». «Речь» уточнила: «Посещение Илиодором театров и других увеселительных учреждений с целью „обличения“ заблудших сынов церкви показалось еп. Гермогену недопустимым».

На самом деле подлинный синодальный журнал свидетельствует, что в том заседании о театре и маскараде никаких бумаг не слушалось. Но перед широкой публикой о. Илиодор вновь был выставлен в неприглядном свете.

«Дорогой Владыка, — взмолился иеромонах, обращаясь по телеграфу к преосв. Гермогену, — молю Вас скорее послать „Новому времени“ телеграмму по поводу мнимой доказанности обвинений о посещении мною увеселительных мест. Святые ради спасения людей посещали даже дома терпимости. Святитель Тихон, уничтожая праздник Ярилы, выступал пред пьяною и блудной толпой на площади, значит, он поступал крайне нетактично? Пообещайте газете [в] скором времени прислать объяснительную статью о Саратовско-Царицынском деле».

Отец, а не обвинитель

Его первоначальное отношение к суду

Жалобы о. Илиодора и его приверженцев на газетную клевету неизменно встречали у всех представителей власти равнодушный ответ: мы тут не при чем, обращайтесь в суд. «Вот, братие и сестры, какое мы терпим мучение от наших гонителей паршивых стервятников, — рассказывал о. Илиодор своей пастве. — И власть имущие не хотят за нас заступиться, за эту клевету, за эту ложь, за это оскорбление. Нужно судиться, судиться. Да стоит ли?». Он полагал, что ему как духовному лицу не подобает судиться с клеветниками: «Не дело священника таскаться по разным судам, да сутяжными делами заниматься…».

Не желая входить в суд в роли обвинителя, о. Илиодор еще менее видел себя в роли подсудимого, поскольку полагал, что пастырская деятельность духовенства находится вне компетенции человеческого суда. «Судите нас судом Божьим. Пусть г. Максимов не стращает нас прокурорским надзором, ибо когда кто-либо из нас говорит проповедь в храме, то никакой прокурорский надзор не может вмешаться в наше дело, помешать нам, запретить говорить то или другое. Только Бог может судить нас за наши дела в храме. Если кто-нибудь из нас сделает нехороший поступок за стенами храма, на площади, или на улице города, то судите тогда виновного по законам человеческим. В храме же нет над нами судей, кроме Великого Судьи Господа Бога, хотя мы, пастыри церкви, чтим и Батюшку-Царя, и начальство, и прокурорский надзор…».

В Луцком суде (по ст. 1039)

Однако пастырская деятельность о. Илиодора так часто и так далеко выходила за рамки церковной проповеди, что нередко подпадала под компетенцию гражданского суда.

Впервые это произошло еще в почаевский период жизни о. Илиодора. Дело в том, что, повинуясь призывам «Почаевских известий», волынские крестьяне стали создавать по селам отделения «Союза русского народа», порой простодушно составляя невыполнимые и даже противозаконные приговоры — о повышении оплаты жнецам до 1 рубля вместо 30–45 копеек, о запрете еврейской торговли и т. д. Вследствие чего в один прекрасный день архимандрит Виталий получил бумагу от кременецкого исправника, самым любезным образом просившего разъяснить крестьянам «истинную цель Союзов». Исправник, между прочим, писал о «двух приговорах чисто забастовочного характера», составленных союзниками из села Колодное. Одновременно редакция получила сведения, что пристав, который дал исправнику колоденские сведения, «напился пьяным … у того еврея, который особенно восставал против крестьянского приговора».

Газета отнеслась к этому «важному делу» с чрезвычайным вниманием, чувствуя себя ответственной за репрессии, которым начали подвергаться последовавшие ее призывам крестьяне: трое уже попали под арест за свой политический почин. Большая часть номера «Почаевских известий» от 20.I.1907 была посвящена вопросу о правах сельских союзников и законных рамках их постановлений. О. Илиодор напечатал длинную статью на эту тему, в которой, между прочим, упомянул и «пристава, напившегося у еврея».

Ославленный таким путем пристав подал на о. Илиодора жалобу в Луцкий окружной суд по Кременецкому уезду, который рассмотрел это дело лишь в следующем году, когда подсудимый уже перешел в Саратовскую епархию. Там его, погруженного в строительные и прочие хлопоты по благоустроению монастыря, и настигла повестка. В Кременец о. Илиодор, конечно, не поехал. 23.VI.1908 его заочно признали виновным по I ч. 1039 ст. Улож. о наказ. — оглашение в печати обстоятельства, которое может повредить чести, достоинству или доброму имени какого-либо частного или должностного лица, — и приговорили к 50-рублевому штрафу или, в случае его неуплаты, к 2-недельному аресту.

О. Илиодор подал апелляцию, прислав в Кременец письмо приблизительно следующего содержания: «Я ничего не могу сказать в свое оправдание, а лишь покорнейше прошу Суд осмотреть в качестве вещественного доказательства нос господина Бутенко, и тогда будет ясно, что слово „пьяница“ — не клевета на него с моей стороны». Дело слушалось повторно 17.III.1909, вновь в отсутствие подсудимого, в те дни метавшегося между Минском и Царицыном. Поэтому суд не только оставил в силе первый приговор, но и оштрафовал о. Илиодора за неявку еще на 5 руб..

В сентябре выписки из обоих приговоров через прокурора Саратовского окружного суда (отношение 17.IX.1909) прибыли в царицынское городское полицейское управление с просьбой привести приговоры в исполнение. Снесясь на всякий случай с губернатором, полиймейстер В. В. Василевский послал к о. Илиодору нижнего чина для истребования 55 рублей. Священник отказался платить, по требованию посланца изложив свой отказ в письменной форме: «1909 года окт. 2 дня я, нижеподписавшийся, дал настоящую подписку в том, что копия выписки из приговора Луцкого окружного суда, состоявшегося 23 июня 1908 года и копия выписки из протокола того же суда от 17 марта сего года мне предъявлены и от уплаты наложенного на меня штрафа, ввиду неимения средств, отказываюсь».

Получив этот документ, власти пустили в ход вторую часть кременецкого приговора — о 2-недельном аресте. Согласно ст.86 Улож. о наказ. священникам и монахам полагалось отбывать арест не общим порядком, а по усмотрению епархиального начальства. Циркулярный указ Синода 2 января 1873 г. уточнял, что в таком случае заключение заменяется помещением в монастырь на тот же срок. Поэтому Василевский передал дело в Саратовскую духовную консисторию, прося исполнить приговор.

Документы свидетельствуют, что взамен ареста о. Илиодор с 29.X по 13.XI.1909 отбывал двухнедельную епитимью при саратовском Спасо-Преображенском монастыре. Если эта епитимья действительно имела место, то, во всяком случае, она не слишком стеснила деятельность лица, на которое была наложена. Именно на эти дни пришлась очередная нашумевшая речь о. Илиодора, произнесенная 1.XI в здании местного музыкального училища.

Суды по делу 10.VIII.1908 г.

Столкновение богомольцев с полицией, произошедшее на царицынском монастырском подворье 10.VIII.1908, повлекло за собой сразу три следственных производства, возбужденных прокурорским надзором в один день 13.VIII.

Первое дело было достойно пера Гоголя или Щедрина. Как известно, в трагический вечер 10.VIII, после того, как казаки рассеяли безоружную толпу богомольцев, произошла краткая перебранка между полицмейстером К. Н. Бочаровым и о. Илиодором. На этом основании судебный следователь 3-го участка Царицынского уезда возбудил против священника дело по ст.286 ч.1 Улож. о наказ. — оскорбление словами должностного лица при исполнении им служебных обязанностей. Тот факт, что этому оскорблению предшествовало преступное деяние самого должностного лица, вызвавшее у о. Илиодора понятный взрыв негодования, — судебного следователя не смутил.

«Я ожидал, что исполнители понесут должное наказание, а главный виновник будет сослан в каторжные работы, но этого не случилось, а случилось то, что меня же за оскорбление полицмейстера Бочарова привлекли к суду», — с горечью говорил потом о. Илиодор.

Зато второе дело, возбужденное тем же следователем 3-го участка, имело под собой самый твердый фундамент. Приверженцы о. Илиодора обвинялись по ст.285 — насильственные действия против должностного лица при исполнении им служебных обязанностей. Действительно, всем было отлично известно, что 10.VIII толпа прихожан избила помощника пристава Эрастова. Гораздо менее известно, что о. Илиодор выручил его из беды, втащив на амвон. Участникам избиения грозило тюремное заключение на срок от 8 мес. до 2 лет.

Наконец, власти воспользовались поводом, чтобы двинуть и старое дело против о. Илиодора. Судебный следователь по особо важным делам округа Саратовского окружного суда возбудил против священника дело по знаменитой ст.129 Угол. Улож. (пропаганда революции, неповиновения властям и вообще тяжких преступлений) за разные речи, произнесенные на царицынской земле, начиная с 25 ноября 1907 г. Едва ли тут обошлось без пресловутой речи, в которой о. Илиодор неуважительно отозвался о пророке Магомете. В общем, как и в первом случае, священник привлекался к ответственности не за действия, а за неосторожные слова.

В дальнейшем список инкриминируемых о. Илиодору статей был расширен стараниями губернатора гр. С. С. Татищева, который 4.X переслал прокурору Саратовского окружного суда восемь докладов Бочарова и некоторые другие документы.

Дело по ст.129 выглядело более опасным для обвиняемого, чем первое. 17.XI судебный следователь по особо важным делам сообщил консистории, что приступил к следствию. Вскоре следователь А. В. Вишлинский и прокурор Е. А. Богданов прибыли с этой целью в Царицын.

Однако планы судебных властей были нарушены в том же ноябре 1908 г., когда конфликт между Бочаровым и о. Илиодором был разрешен соглашением П. А. Столыпина и П. П. Извольского — перевести из Царицына и полицмейстера, и иеромонаха. Решение Св. Синода о переводе о. Илиодора в Минскую епархию состоялось 27.XI. А 1.XII вице-губернатор П. М. Боярский телеграфировал гр. Татищеву в Петербург: «Доверительно сообщаю: Миндер получил от Веревкина распоряжение Щегловитова — дела Илиодора направить [на] прекращение». По этой сложной цепочке был передан приказ, который сам о. Илиодор, едва ли ошибаясь, приписывал Высочайшей воле.

Распоряжение министра юстиции быстро остудило боевой пыл судебных властей. Первым закрыли дело по ст.129 — решением Саратовской судебной палаты от 13.II.1909 согласно заключению подлежащего прокурора. В мае прокурор Саратовского окружного суда направил к прекращению самое, казалось бы, бесспорное дело — об избиении Эрастова.

О нелепом деле по ст.286 и газеты, и администрация как-то позабыли. Но царицынский следователь 3-го участка, в отличие от своих саратовских коллег, отступать не собирался. 1.VI.1909 он сообщил благочинному, что о. Илиодор привлечен им к ответственности по этой статье и что с него взята подписка о невыезде из Царицына. К тому времени Государь успел повторно помиловать иеромонаха, отменив перевод в Минск. Но псарь не желал следовать примеру царя и передал дело в местное отделение Саратовского окружного суда.

Обвиняемый отнесся к этой опасности легкомысленно. Подписку о невыезде откровенно игнорировал, а на судебное заседание даже не явился. Дело назначили к слушанию утром в праздник Знамения Пресвятой Богородицы (27.XI.1909), и о. Илиодор, не любивший пропускать праздничные и воскресные богослужения, предпочел остаться в монастыре: «Мне как служителю алтаря приличествовало более находиться пред престолом Всевышнего Судии, а не в зале суда пред земными судьями».

Пока слушалось его дело, о. Илиодор, как ни в чем не бывало, служил Литургию и молебен. Но в проповеди не умолчал о беспокоившем его вопросе: «Мы вот здесь молимся и беседуем, а за стенами Окружный Суд заочно судит духовного пастыря православной церкви, стоящего за православную веру. Какие это судьи и слуги Государя, когда они с гордостью и самолюбием судят не по закону. Государь это дело прекратил, а они его подняли. Но судьи тут не виноваты, а виноват тот, кто поднял это дело».

Тем временем суд в составе председателя А. Г. Найденова, членов суда С. С. Модестова и почетного мирового судьи А. А. Репникова в публичном судебном заседании без участия г.г. присяжных заседателей слушал дело о. Илиодора. Репникова подсудимый считал своим «личным врагом». Суд постановил: «иеромонаха Илиодора, 29 лет, подвергнуть аресту на один месяц». Памятуя и о луцком приговоре, суд признал, что имеет место совокупность проступков по 152 ст. Улож. о Наказ., и потому объединил оба наказания, признав старый приговор поглощенным новым.

На первый взгляд наказание выглядит очень мягким: ст.286 предусматривала тюремное заключение сроком от 2 до 4 мес. Однако в самой же этой статье предлагается замена наказания денежным штрафом для лиц, действовавших в опьянении или по неразумию. Тем более судьи могли бы сделать скидку ввиду крайнего душевного потрясения, в котором находился о. Илиодор, обзывая полицию «собаками» и «разбойниками». Несомненно, монах-нестяжатель вновь отказался бы платить штраф, и дело все равно кончилось бы арестом. Но судьи предпочли закрыть глаза на обстоятельства совершения преступления.

Таким образом, через две недели после окончания действительной или мнимой монастырской епитимьи бедному священнику предстояло пройти еще одну, только вдвое дольше. Но у него были дела поважнее: он как раз отправлялся в Тобольскую губ. вместе с Григорием Распутиным. Да, в эти дни брат Григорий гостил в Царицыне. Несомненно, хлопоты по приему дорогого гостя в Царицыне сыграли свою роль в том, что о. Илиодор не уделил судебному заседанию должного внимания. Ныне, стоя на площадке вагона, он сказал провожавшим его приверженцам: «У меня очень много врагов, которые давно желали бы сослать меня в Сибирь, куда я сам теперь еду. Приговором суда я присужден на месяц в тюрьму, и я этим доволен». Его даже забавляло, что после суда он едет словно в ссылку.

Гораздо серьезнее к делу отнесся брат Григорий. 4.XII он с пути телеграфировал в царицынский монастырь на имя иеромонаха Порфирия, прося прихожан послать всеподданнейшее ходатайство о помиловании о. Илиодора, что и было исполнено.

Исполнение же самого приговора задержалось по формальным соображениям. Прокурор Саратовского окружного суда опротестовал постановление царицынских судей, указывая, что два приговора были объединены неправильно и наказания следует разделить. К тому же консистория сообщила (17.II.1910), что первый арест уже отбыт о. Илиодором. Луцкий же суд еще 28.VIII.1909 заявил, что его приговор не совместим с другим, поскольку предполагает денежный штраф, который в силу прим.2 к 133 ст. Улож. о Наказ. не может сочетаться с более высоким наказанием. 19.III.191 °Cаратовская судебная палата отменила часть царицынского приговора, разделив, как и просил прокурор, два наказания.

Наконец царицынский приговор вступил в законную силу. В последующие два года продолжалась переписка, инициированная судебными властями, тщетно добивавшимися исполнения приговора. В течение первого года прокурор Саратовского окружного суда направил консистории 7 отношений на этот счет (5.VII, 30.IX, 13.XII.1910, 21.V, 9.VII, 8.VIII, 26.VIII.1911). Но послать о. Илиодора на епитимью в какой-нибудь монастырь было невозможно без разрешения епископа Саратовского Гермогена, а тот отмалчивался и тянул время.

Правда, на запрос Синода 28.VII.1910 преосвященный ответил (12.VIII), что первый приговор уже исполнен, а второй будет исполнен посредством отбытия епитимии при саратовском Спасо-Преображенском монастыре. Зато доклады консистории: 30.X.1910 — испрашивавший архипастырского указания монастыря для отбытия епитимьи и 15.XI.1910 — об очередном запросе прокурора — еп. Гермоген сдал обратно почти через полгода, 5.IV.1911, со своей пометой: «В Духовную Консисторию, к делу». Повторный же запрос Синода (3.III.1911) преосвященный вовсе оставил без ответа.

О бездействии еп. Гермогена секретарь Саратовской духовной консистории Н. Никитин исправно докладывал обер-прокурору, что и вызывало неоднократные запросы из Синода.

Дело осложнялось тем, что в некоторые периоды исполнение о. Илиодором епитимьи в саратовском монастыре было действительно невозможно. Три месяца священник находился под формальным следствием и еще два с половиной месяца числился клириком Тульской епархии. Но чрезвычайные обстоятельства заканчивались, а епитимья не начиналась.

Лишь 19.VIII.1911, после 6-го отношения прокурора, преосв. Гермоген написал на докладе консистории: «Уведомить, что иеромонах Илиодор половину срока пробыл в Сердобской пустыни, другую половину в Саратовском Казанском Николо-Тихоновском скиту». Но когда дотошный прокурор запросил о датах исполнения наказания, назвать даты никто не смог. В ведомости о лицах, содержавшихся в 1911 г. в монастырях Саратовской епархии на епитимии, имя о. Илиодора присутствовало вкупе с названиями скита и пустыни, но графы «Когда помещен в монастырь» и «Какие имеются сведения об успехе увещания к исправлению и самом поведении» оставались пустыми.

Когда об этом затянувшемся деле написали газеты, о. Илиодор ответил (16.X.1911): «Не беспокойтесь, г.г. стервятники! Объявляю вам: отбыл все наказание… только должен вас поставить в известность, что Илиодору наказание бывает не такое, какое бывает вам». Далее он прозрачно намекнул, что его епитимья, если она и состоится, сведется к отдыху в саратовском архиерейском доме. «Царицынская мысль» излагает эту речь в тех же выражениях, но с существенным отличием: о. Илиодор говорит, что уже отбыл наказание в архиерейском доме. Спустя месяц о. Илиодор заявил на суде, что «отбыл это наказание в Спасо-Преображенском монастыре».

Путаница окончательно утверждает в мысли, что епитимья существовала только на бумаге.

О пробелах в ведомости Синоду доложил (17.I.1912) временно управлявший Саратовской епархией преосвященный Досифей. Но в те же дни вокруг о. Илиодора началась такая история, что мелкий вопрос о старой епитимье выпал из внимания Синода. Лишь 30.VI.1912 он заслушал доклад Синодальной канцелярии, приказав принять его к сведению.

Другие привлечения о. Илиодора к суду

О. Илиодор еще неоднократно привлекался к ответственности властями. Осенью 1909 г. администрация передала его речи о соблюдении праздников (16 и 30.VIII, 8 и 14.IX.1909) прокурорскому надзору, и вскоре следователь по особо важным делам округа Саратовского окружного суда Вишлинский приступил к производству предварительного следствия по п.6 ст.129 Угол. Улож. Летом 1910 г. московский комитет по делам печати привлек иеромонаха по п.2 той же статьи за старую статью «Плач на погибель дорогого отечества». Осенью 1911 г. следователь по особо важным делам приступил к предварительному следствию на сей раз по п.п.1 и 2 ст.281^1 Улож. Наказ. — распространение заведомо ложных сведений о деятельности властей, неблагоприятных для последних, и заведомо ложных слухов о правительственном распоряжении. В апреле 1912 г. прокурор Саратовской судебной палаты затребовал у прокурора Саратовского окружного суда номера «Царицынского вестника» со статьями об о. Илиодоре, а также его письмами и телеграммами. Но ни одно из этих дел не дошло до судебного разбирательства.

Оскорбления о. Илиодора зеваками в 1908 г.

Находя неуместным для себя судиться с клеветниками, о. Илиодор, однако, никогда не оставлял безнаказанными оскорбления в свой адрес, услышанные от случайных прохожих. Непременно подзывал городового и требовал составить протокол. Порой дело доходило и до суда над неосторожными бедолагами.

4. III.1908 о. Илиодор ехал на извозчике в сопровождении земляка, донского дворянина Анисима Панина. Они обогнали четверых молодых приказчиков (Водолагина, Бочкарева, Каморина и Скачедуба), громко разговаривавших и хохотавших. Молодежь будто бы стала насмехаться над проезжавшим иеромонахом, крича ему: «Эй, Илиодор! Избрал Царицын своей резиденцией!!!» и бранясь. По требованию о. Илиодора был составлен протокол.

Дело разбиралось в камере городского судьи 1-го участка 5.II.1909, на масленой. Трое обвиняемых (четвертый, будучи жителем Камышина, не явился) отрицали свою вину. В свою очередь, о. Илиодор уговаривал их сознаться и покаяться. Они сначала отказывались от примирения, но затем, когда свидетельские показания установили их виновность и судья объявил свой приговор — арест на 1 месяц, — пересилили себя и извинились, после чего по просьбе священника приговор был отменен.

В другой раз, 7.IX.1908, когда о. Илиодор встречал на пароходной пристани преосв. Гермогена, то был оскорблен другим молодым человеком, местным конторщиком Аркадием Синельщиковым, который, выйдя из конторы пароходного общества, стал хохотать: «Вот Васса Родионовна, я ее хорошо знаю!», намекая таким образом на слух о нецеломудренном поведении священника. Затем Синельщиков продолжал свои оскорбления по пути в ватерклозет, используя соответствующую этому месту тематику.

На суде обвиняемый не признал свою вину, заявив, что это он сам был оскорблен о. Илиодором, назвавшим его безбожником, дураком и т. д. Однако судья признал Синельщикова виновным и приговорил его, как и веселых приказчиков, к месячному аресту.

На сей раз попытки о. Илиодора добиться от подсудимого раскаяния оказались тщетны. Молодой человек не только не пожелал каяться, но к тому же, выйдя из камеры, громко сказал: «из-за такой сволочи меня присудили на месяц! Да и судья не имеет права судить без цепи!». Затем добился пересмотра дела в уездном съезде, куда явился в сопровождении хорошего адвоката, А. В. Перфилова, доказавшего судьям, что указание на Вассу Родионовну касается только самой Вассы Родионовны и не затрагивает о. Илиодора. Суд оправдал Синельщикова.

При рассмотрении обоих дел о. Илиодор старательно выдерживал роль духовного пастыря, всячески подчеркивая, что добивается не наказания подсудимых, а их раскаяния: «Ну, сознайтесь, молодые люди, ведь, виноваты, согрешили?! Тогда попросите прощения и дело с концом»; «Ну, кайтесь, молодой человек, что вы виноваты. Я предложу вам покаяние до 3 раз. Ну, вот раз: виноваты?!.. Виноваты? Виноваты?!.. и еще раз спрашиваю: виноваты?!..».

Дело с семейством Шевченко (17.V и 24.IX)

Еще один любопытный судебный процесс был инициирован о. Илиодором над царицынским семейством Шевченко, которое относилось к иеромонаху не слишком уважительно.

Петр Шевченко, содержатель пивной лавки, сам будучи навеселе, явился на устроенное о. Илиодором патриотическое торжество и стал насмехаться над происходящим. «…когда на это торжество шла одна невинная девушка, пьяный богохульник сказал ей: куда ты идешь, там Илиодор собрал распутных женщин (богохульник выразился еще грубее), а когда запели гимн и около этого богохульника залаяла собака — он посылал ее к Илиодору „лаять гимн“».

Вскоре о. Илиодор имел удовольствие познакомиться и с юным отпрыском этого «богохульника». На третий день Св. Пасхи (20.IV.1910) иеромонах, в епитрахили и с крестом, разъезжая по домам прихожан в своей карете, случайно проехал мимо пивной Шевченко. Внезапно подбежал, потрясая кулаками, его сын, обругал священника и убежал в пивную.

Преследуя своего оскорбителя, о. Илиодор не побрезговал войти в эту лавку как был, в епитрахили, но вместо мальчика нашел здесь его мать. Свидание, со слов его участников, вышло живописным. О. Илиодор вроде бы ворвался в помещение с поднятыми кулаками, выбранил хозяйку и пригрозил засадить ее мужа и сына в тюрьму. В ответ Шевченко, ничуть не испугавшись угроз иеромонаха, «дернула его за рясу и закричала: так будем сидеть вместе в тюрьме».

О. Илиодор уехал и вскоре вернулся с городовым. Был составлен протокол, для чего священник выгнал из пивной всех посетителей. О причиненных убытках Шевченко не преминула напечатать в газете.

Когда иеромонах вышел из пивной и стал садиться в карету, хозяйка догнала его, держа за руку своего внезапно отыскавшегося отпрыска, и стала что-то кричать. Потом она уверяла, что желала лишь попросить прощения, а о. Илиодор ее оттолкнул. Необычное зрелище привлекло толпу зевак. Какой-то пьяный сапожник даже встал на колени, прося простить мальчика. О. Илиодор уехал, сопровождаемый бранью того же сапожника.

Суд разбирал этот эпизод дважды — на основании полицейского протокола, обвинявшего семейство Шевченко в нарушении общественной тишины, и по жалобе о. Илиодора на оскорбление.

Первое дело слушалось в камере городского судьи 3-го участка Царицына 17.V. Иеромонах отсутствовал из Царицына и потому не дал показаний против Шевченко. Та уверяла судью, что «весь шум поднял о. Илиодор», а ее сын — «что он не ругал о. Илиодора, а за каретой его бежали и ругались какие-то другие мальчишки». Свидетели, очевидно, подошедшие на шум и не видавшие начала ссоры, отрицали вину как матери, так и сына. В итоге оба обвиняемые были оправданы.

По второму же делу Дарью Шевченко признали виновной и приговорили к 2-недельному аресту, а ее сына — к 4-дневному.

Она подала апелляцию в уездный съезд. Заседание было назначено на 24.IX. Рассказывая 3.X про этот памятный день своей пастве, о. Илиодор остроумно передавал воображаемый диалог с самим собой:

— Куда вы более ходите, в церковь или в суд?

— К сожалению, скоро настанет время, когда в суд более будешь ходить, чем в церковь. Я готов проповедовать правду Божию, но когда они издеваются над правдой, то с этими людьми нужно поступать, как с животными. Если, например, свинья залезет в огород и станет рыть капусту, на нее прежде закричат, а потом прогонят палкой. Когда нахальный безбожник издевается над Богом и верой, кричать нужно на него и бить палкой, т. е. судом, тюрьмой и, наконец, страшной виселицей.

Дело разбирали уездный член Саратовского окружного суда по Царицынскому уезду С. С. Шитковский, городской судья 2-го участка Царицына В. И. Хорцев и упоминавшийся ранее Репников. Шевченко вызвала новых свидетелей, в один голос изложивших скандальную историю, как женщина, догнав о. Илиодора у кареты, встала будто бы на колени и попросила прощения, а он преспокойно уехал. Иеромонах пытался расспросами вывести этих лжеочевидцев на чистую воду, но не слишком преуспел. На предложение судьи попросить прощения обвиняемая ответила отказом. О. Илиодор, со своей стороны, призвал суд наказать обидчицу «в пример другим, стоящим за ее спиной», еще строже, чем городской судья. Признав подсудимую виновной, уездный съезд поверил в ее раскаяние и уменьшил ей наказание вдвое, а сыну оставил прежнее.

На этот приговор о. Илиодор намеревался подать кассационную жалобу, но почему-то запоздал, и пришлось писать прошение о продлении срока. Жаловался священник и министру юстиции, но тщетно.

«Раньше я поражен был в суде бесстыдством защитников, но здесь я услышал и увидел бесстыдство и судей», — рассказывал о. Илиодор пастве, закончив предсказанием, что «если Россия погибнет», то погибнет от «бессовестных судей и наглых брехунцов-адвокатов», которые «таланты самодержавия и православия закапывают в землю».

Узнав об этом отзыве из газет, Шитковский и Хорцев (Репников, по их словам, отсутствовал) подали на о. Илиодора жалобу за клевету по 136 ст. Уст. о Наказ. прокурору Саратовского окружного суда. «Преследуя в Окружном Суде и у Городских Судей многих лиц за клевету, иеромонах Илиодор, по-видимому, очень щепетилен и чувствителен к оскорблениям, наносимым лично ему», — писали жалобщики, находя поэтому себя вправе «требовать и от него как проповедника правды Христовой такого же бережного и корректного отношения к их доброму имени». Понимая, что о. Илиодор может отказаться от своих слов, ссылаясь на неверную их передачу газетой, судьи сослались на пристава 3-й части Гриневича, присутствовавшего при проповеди.

Кроме того, Шитковский и Хорцев привлекли к ответственности редактора «Царицынского вестника» по 1039 ст. Улож. о Наказ. за напечатание речи о. Илиодора по делу Шевченко.

Прокурор 15.XII переслал жалобу судей на о. Илиодора в епархиальный суд. Консистория постановила назначить формальное следствие, однако преосв. Гермоген счел, что с его протеже довольно будет и двух следствий за год, и ограничился назначением дознания, отметив, что «обвинения как иеромонаха Илиодора, так и других священников за последнее время при достаточном обследовании их оказываются совершенно ложными или составленными на основании газетных сообщений». Произведенное дознание было переслано в Тульскую духовную консисторию, оттуда назад в Саратовскую и 24.V.1911 представлено на архипастырское благоусмотрение. 1.IX.1911 Никитин доложил обер-прокурору, что еп. Гермоген доселе не возвратил в консисторию этот рапорт.

Решение судиться

Таким образом, поначалу о. Илиодор видел в судебной тяжбе лишь способ наставить своих врагов на путь истинный и только с этой целью шел в суд. Но в 1910 г. взгляды иеромонаха изменились. На пике своего противостояния с царицынским обществом, когда купцы и городская Дума ходатайствовали о переводе слишком красноречивого проповедника, а газеты особенно беззастенчиво его травили, о. Илиодор решил последовать давнишнему совету властей и обратиться за защитой в суд. Последней каплей стали газетные статьи о связи между поджогами лесных складов и проповедями иеромонаха, а также обращение биржевого комитета к министрам тождественного содержания.

12. VI о. Илиодор подал следователю два прошения с жалобами одно на Булгакова, другое на Жигмановского. Первое касалось статей на упомянутую тему, второе — совсем на другую, о его судебных делах. Но оба прошения содержали одинаковое выражение: привлечь названного редактора за клевету «к самой строго законной ответственности».

На следующий день в проповеди, произнесенной на «Вор-Горе» по случаю закладки храма, священник объявил, что отныне будет судиться с клеветниками.

Не надеясь запугать врагов судебными процессами, о. Илиодор таким путем лишь хотел устроить демонстрацию.

«Перед клеветниками никогда не оправдаешься: на место одной клеветы они возведут десять.

Нет, я хочу доказать высоким людям, что совет их обращаться пастырю Церкви в суд сводится к абсурду».

Для вящей наглядности о. Илиодор не скупился на прошения и с тех пор стал подавать их суду чуть ли не после каждой враждебной газетной статьи. Вскоре дела о клевете, возбужденные по жалобам священника против редакторов, исчислялись уже десятками.

«Мною возбуждено в данный момент около 50 судебных дел, скоро их будет 100, потом 200, 300 и т. д. В конце концов у меня будет столько судебных дел, что я принужден буду прекратить службу в храме, прекратить проповеди, прекратить помощь обездоленным, а лишь буду ходить по судам и обвинять клеветников.

И вот, быть может, тогда только поймут высокие люди, что пастыря Церкви нужно оградить другими мерами от ложных наветов и додуматься обеспечить свободные условия его проповеднической деятельности».

Кроме редакторов, о. Илиодор подал также жалобы на биржевой комитет, гласных городской Думы, жену лесопромышленника И. В. Максимова и др..

По-видимому, ему и в голову не приходило, что исход этих судебных процессов может оказаться не в его пользу. В суд он шел «с верой и надеждой», не сомневаясь в его справедливости.

С этим судебным периодом Сергей Труфанов связывает утешительную телеграмму от брата Григория, датируя ее почему-то апрелем 1910 г.: «Царицын Ерманаху Лиодору. Светильник во мраке светит. Его свету тьма мешает. Злой язык — грош, похвальба — копейка. Радость у престола здесь».

Лиц, с которыми судился о. Илиодор, обыкновенно защищал присяжный поверенный Н. Е. Федоров, сделавший судебную борьбу с иеромонахом как бы своей специальностью. Потом о. Илиодор узнал любопытные подробности биографии этого адвоката: бывший член революционной партии, он однажды в камере городского судьи 1-го участка как бы нечаянно застрелил городового и с тех пор платит пенсию вдове.

Когда о. Илиодор судился с гласными, защитниками обвиняемых были Федоров и Перфилов, уже работавший с илиодоровскими судебными тяжбами. Именно Перфилов в прошлом году отстоял Синельщикова.

Этот адвокатский дуэт о. Илиодор сравнивал с первосвященниками Анной и Каиафой. Особенно неприятен был один, который держал себя перед ним «вызывающе дерзко, нагло глядел, не спуская глаз, и во взоре его светилось нахальство и бесстыдство. Он с презрением поворачивался к священнику спиной, потрясал в воздухе кулаками и стучал ими по столу».

Когда Федоров назвал о. Илиодора просто «Илиодором», тот попросил судью «оградить его от оскорблений». Адвокат, в свою очередь, ответил, что пусть тогда и оппонент не называет его «он». Иеромонах деловито выяснил фамилии обоих защитников. «Наконец-то познакомились!» — одобрил голос из зала.

Затем Федоров защищал Дарью Шевченко в уездном съезде, где произнес перед судьями прочувствованную речь: «Тяжелое чувство у меня на этом суде…», и редактора Булгакова.

Враги порицали о. Илиодора за его решение судиться. О. Строков, точь-в-точь как сам иеромонах ранее, говорил, что это не дело священника, а Булгаков иронически рекомендовал построить возле монастыря специальную тюрьму для «безбожников».

Суды с редакторами (1.XII.1910)

О. Илиодор возбудил против редакторов местных газет ровно 39 дел. «Должно быть, иером. Илиодор усвоил теорию вероятностей и стал стрелять „пачками“ — в расчете, что авось какая-нибудь „пуля“ и попадет в цель», — посмеивался Булгаков.

С июня по октябрь 1910 г. иеромонах исправно посещал судебных следователей и писал прошения о привлечении к ответственности за клевету и поношение то Булгакова, то Жигмановского, прикладывая тексты газетных статей. Следователи на основании 303^1 ст. Уст. Угол. Суд. исполняли обряд склонения сторон к миру. На эту процедуру о. Илиодор являлся всегда, а редакторы — по настроению. Ни одна из этих встреч не увенчалась успехом.

На этих примирительных встречах о. Илиодор, по-видимому, впервые лично познакомился с одним из своих главных гонителей — Булгаковым. Справедливо опасаясь, что противник может оскорбить его прямо в камере следователя, иеромонах выразил свое опасение вслух (30.VIII). Булгаков ответил, что он «не зверь, не бешеный и не кидается на монахов». Тогда о. Илиодор попытался переубедить врага:

— Вы меня обличаете в невежестве, а между тем у меня были такие великие учителя, как Никанор Херсонский, Амвросий Харьковский и другие.

— Это ничего не доказывает. Учителя могут быть хорошие, а ученик все же плох. Это бывает сплошь и рядом…

— Но у меня были пятерки не только в семинарии, но даже и в академии!

Но Булгакова, бывшего семинариста, пятерками за духовные науки было не удивить.

При следующей встрече (17.IX) Булгаков выразил сожаление, что не может привлечь иеромонаха как духовное лицо за оскорбления, которые он допускает в своих проповедях.

— Я ведь никогда не оскорблял г. Булгакова в своих речах… — жаловался о. Илиодор следователю.

— Вы оскорбляли меня как газетного работника словами «газетчики-стервятники», — нашелся Булгаков.

— Так это же газетчиков я так называл и называю, всех газетчиков, а вас лично я не оскорблял….

Вспоминая примирительные встречи, о. Илиодор рассказывал, что один из редакторов «жался, избегал прямо смотреть в глаза», а потом писал небылицы о толстом «брюхе» иеромонаха.

Булгаков чувствовал, что суд окажется не на его стороне: «по всей вероятности, мне придется-таки посидеть в некоем „злачном месте“». Поэтому к предстоявшему судебному заседанию Булгаков готовился как к генеральному сражению, указывая своих свидетелей — репортеров и непосредственных участников событий, описанных в инкриминируемых ему статьях. Нанял адвоката — все того же Федорова. Жигмановский ничего этого не делал.

Решительный бой был назначен судом на 1.XII.1910. Полицмейстер тоже подготовился к этому дню, командировав к зданию суда наряды полиции и казаков. С 11 час. пополуночи до самого вечера «частный обвинитель» о. Илиодор находился в здании, где слушались подряд 8 инициированных им дел.

Первым перед судом предстал Жигмановский, но о. Илиодор тут же заявил, что прощает подсудимого ввиду того, что последний стал к нему относиться «по-человечески». Согласно биографии иеромонаха, этому заявлению предшествовало извинение Жигмановского, о чем редактируемый им «Царицынский вестник» по понятным причинам умалчивает. Все заседание заняло 4 минуты — и 4-х дел как не бывало.

Таким образом, о. Илиодор продолжал держаться своей роли духовного пастыря и добивался от своих врагов раскаяния. Впрочем, судейские летописцы сочли этот мотив излишним и вычеркнули из всех четырех протоколов слова священника о том, что он прощает подсудимого.

О. Илиодор попытался склонить к раскаянию и Булгакова:

— Ты женат, и дети есть у тебя?

— Да.

— Я тебя прощу, если покаешься.

— Мне это безразлично.

Вследствие такой черствости подсудимого все четыре назначенные к слушанию дела против него были направлены своим ходом.

Первым слушалось дело о статье «Иером. Илиодор у часовщика-еврея», рассказывавшей скандальную историю о том, как иеромонах будто бы отдал еврею в починку свои золотые часы, а затем пытался уклониться от оплаты, предлагая считать эту сумму пожертвованием на монастырь. Трое из выставленных Булгаковым свидетелей подтвердили эту историю, но четвертый, сам этот часовщик, Марк Шефтман, заявил, что о. Илиодор в его мастерской никогда не бывал. В свою очередь, о. Илиодор отметил, «что у него нет не только золотых, но и деревянных часов, что ношение часов иеромонахом он считает безнравственным». Суд единогласно признал Булгакова виновным в клевете посредством печати (2-я ч. 1535 ст. Улож. о Наказ.), а в злословии (ст.1040) невиновным и приговорил к тюремному заключению на 3 месяца.

Второе дело касалось фельетона «Отойдите, фарисеи-лицемеры». Поскольку вопрос шел не только о клевете, но и о злословии, суд постановил не допрашивать указанных Булгаковым свидетелей и после обычной процедуры признал его виновным, приговорив к аресту на 7 дней при тюрьме и штрафу в 25 рублей.

Предстояло самое серьезное дело — о статьях «Пожар лесного склада В. Ф. Лапшина» и «Еще о пожаре лесного склада В. Ф. Лапшина», в которых о. Илиодор обвинялся в подстрекательстве к поджогам. Перед разбирательством этого дела в составе суда произошла перемена: почетного мирового судью П. Н. Персидского сменил городской судья 2-го участка В. И. Хорцев. Случайно или нет, но после этой перемены фортуна или, скорее, фемида стала склоняться на сторону Булгакова.

Обвиняемый заблаговременно указал 4-х свидетелей по этому делу, включая двух лесопромышленников — И. В. Максимова и И. Г. Старцева. «Все названные лица подтвердят, что во время пожаров лесных складов в Царицыне многие и многие были убеждены во влиянии на поджигателей проповедей о. Илиодора и что именно в связи с этими разговорами были поданы лесопромышленниками и местным биржевым комитетом телеграммы г.г. председателю совета министров и министру торговли и промышленности о вредном влиянии на рабочих проповедей иер. Илиодора».

Максимов и еще один свидетель на суд не явились. Что же касается Старцева, то о. Илиодор попытался заявить ему отвод, опираясь на ст.707 Уст. Уг. Суд. — имеющие тяжбу с кем-либо из участвующих в деле лиц не допускаются к свидетельству под присягой в случае предъявления одной из сторон отвода. Действительно, против всех биржевиков, подписавших жалобу министрам на него, священник возбудил уголовное преследование. Однако суд отказал на том основании, что упомянутая статья относится лишь к гражданским тяжбам.

Впрочем, даже и сохранив Старцева в числе свидетелей, невозможно было по показаниям двоих лиц решать вопрос о связи проповедей с поджогами. Кроме собственно пожаров, свидетели ничего особенного не видали. Правда, начальник станции «Царицын» М. Х. Тышкевич припомнил, что толпа, глазевшая на пламя, спорила об участии илиодоровцев в поджоге. Но более сильных аргументов у защиты не нашлось. Тем не менее, суд единогласно признал Булгакова невиновным в клевете.

Последнее дело касалось сразу восьми заметок «Царицынской мысли». Из шести указанных Булгаковым свидетелей трое, его же сотрудники, не явились поддержать начальника. Ухватившись за это обстоятельство и за пробел в тексте жалобы потерпевшего, заменявшей в данном случае обвинительный акт, адвокат добился отложения разбирательства.

Суд над гласными Царицынской думы (28.VIII, 11.IX)

Всегда подчеркивавший недостоверность газетных отчетов о своих речах, жалобу на гласных Царицынской городской думы о. Илиодор сам же основал на газетном материале — заметке о заседании думы 18.V.1910, на котором обсуждалась личность строптивого иеромонаха. При этом доктор Ю. Ю. Филимонов, между прочим, заявил, «что Илиодор обирает простой бедный народ и на его последние трудовые копейки ведет роскошный образ жизни, купил карету, рысаков, шелковые рясы и т. п.». Против священника высказались также гласные А. Н. Зайцев и В. С. Мельников, причем первый изобразил его бунтовщиком, а второй мракобесом. После этого иеромонах подал городскому судье 1-го участка жалобу, обвиняя все троих в клевете.

Разбирательство дела вызвало в Царицыне большой ажиотаж. Не каждый день священник судится с народными депутатами. В назначенный день — 28.VIII — у камеры городского судьи собралось свыше 500 человек публики, среди которой агентура отмечала много молодых евреев. Толпа была так велика, что, наперев на наружную дверь, сорвала ее с петель.

Обвиняемые на суд не явились, прислав вместо себя хороших адвокатов — Федорова и Перфилова, людей с «наглыми лицами». Зато судья Булатов понравился иеромонаху как своим «мягким и светлым» лицом, так и деликатностью обхождения.

О. Илиодор вызвал в качестве свидетелей своих самых близких приверженцев, в первую очередь тех, которые производили денежный сбор на пресловутую карету. Первое заседание было посвящено их допросу. По-видимому, о. Илиодор осознал шаткость своей позиции как лица, одной рукой судящегося с редакторами газет, а другой черпающего из этих же газет материал для нового судебного процесса: свидетели обвинения дружно дали показания о злополучном заседании городской думы, на котором едва ли присутствовали. Опытное ухо Федорова сразу подметило, что илиодоровцы не пересказывают речи гласных, а лишь передают отдельные фразы, «не связанные ни с коренными, ни с пристяжными», но дословно соответствующие тексту жалобы о. Илиодора. Защитник не преминул указать суду, что, очевидно, свидетели действуют по наущению потерпевшего.

Зато опровергнуть клевету гласных эти простые люди могли как никто другой. Они объяснили, что карета и лошади, якобы купленные о. Илиодором на «последние трудовые копейки» своих прихожан, на самом деле были подарены ему на деньги, собранные по подписке среди состоятельных людей. Для вящей убедительности свидетели уверяли суд, что подарок был для священника полным сюрпризом.

Что до бунтарства и мракобесия, то илиодоровцы и эти обвинения в адрес своего батюшки опровергали, как могли. Адвокаты пытались сбить простецов с толку, спрашивали о разных скандальных репликах о. Илиодора, — о пророке Магомете, о хулиганстве гласных и т. д., — но свидетели держались крепко, объясняя подлинный смысл этих выражений. Вслушиваясь в речи илиодоровцев, Федоров цеплялся за каждое неосторожное слово, прося занести его в протокол.

Впервые в жизни наблюдая за работой профессиональных адвокатов, о. Илиодор был неприятно удивлен тем, что они работают не на правду, а на своих подзащитных, и на следующий день поделился своим открытием с паствой. Обнаруживая свое полное юридическое невежество, проповедник высказал пожелание, чтобы «на Руси у нас было побольше таких адвокатов, которые на суде проявляли стыд и совесть и помогли бы судьям узнавать истину, разоблачать преступников, а не скрывать их и не оправдывать за деньги».

Продолжение разбирательства было отложено на неделю ввиду ходатайства защиты о вызове ее свидетелей. Следующее заседание (11.IX) прошло уже в другом помещении, побольше, ввиду огромного числа зрителей, привлеченных необыкновенным спектаклем. Второй его акт вышел интереснее первого, поскольку в нем приняли участие свидетели защиты, а их состав был по меркам Царицына прямо-таки звездный: лесопромышленник И. В. Максимов, репортер «Царицынской мысли» С. Н. Иванов и, наконец, член Государственной думы Н. С. Розанов, числившийся там беспартийным левым и далеко не самым популярным депутатом, но в провинции выглядевший знаменитым общественным деятелем.

Максимов, получив уникальный шанс свести счеты с о. Илиодором за оскорбление, нанесенное его супруге, предпочел, однако, не касаться ни этой темы, ни вопроса о связи между проповедями и поджогами лесных складов. Ограничился прошлогодней историей о забастовках, вызванных якобы речами о. Илиодора, и напомнил о протесте биржевого комитета против деятельности священника.

Зато любопытные показания дал Розанов. Из них выяснилось, что в его руки уже давно стекаются материалы против иеромонаха, — от евреев по поводу проповеди 15.XI.1909, от Максимова и других. По этому поводу Розанов обращался к прокурору, но убедился в его бессилии вмешаться в это дело: «здесь какое-то вневедомственное влияние сильнее ведомственного».

Далее между свидетелем и о. Илиодором состоялась дискуссия о подсудности его как священника гражданскому суду.

— Чтобы привлечь иеромонаха Илиодора, надо найти указания такой его деятельности, которая выходила бы из рамок проповеднической, следовательно, их [гражданского суда] ведомственных дел.

— Скажите, пожалуйста, как же, зная этот закон, такой почтенный член Государственной Думы, как гр. Уваров, приезжал в Царицын наводить следствие?

— Уварову это известно, но он видел из массы жалоб, что ваша деятельность выходит из рамок проповедничества и подлежит 129 ст. угол. ул.

— Я здесь проповедник, миссионер.

— Ваши, например, пререкания с полицией не могут быть внесены в круг проповеднической деятельности.

— Полиция — христиане, и, как пастырь, я должен влиять на них.

— Деятельность каждого регламентируется законами. В них есть указания, в каких случаях и деятельность пастыря может быть ограничена.

При очередном упоминании о полученной Розановым еврейской жалобе о. Илиодор стал выяснять фамилию жалобщика. Встретив отпор, священник, уже поднаторевший в судейских приемах, попросил занести слова Розанова в протокол. Здесь судья якобы признал отказ свидетеля незаконным, и о. Илиодор подхватил: «какой же это член Государственной думы, если он, вместо того чтобы быть примером исполнения закона, сам здесь на суде, перед портретом Государя Императора, нарушает законы русские? Неужели у вас нет никаких средств, чтобы заставить людей исполнять законы царские, например, тюрьма?».

Федоров поспешил попросить и эти слова занести в протокол: «Он 5 раз высказывается то об одном, то о другом, что привлечет к судебной ответственности, наконец, даже тюрьмой угрожает г. Розанову». Пришлось о. Илиодору идти на попятный, объясняя, «что заявление о тюрьме имело общий характер, а не касалось Розанова».

Наконец, священнику как потерпевшему лицу предоставили слово. «Иер. Илиодор начинает свою речь сначала тихо, сдержанно, а дальше, увлекаясь, все больше и больше повышает голос. В конце нервно вскрикивает и бьет кулаком по столу и в грудь».

В пространной речи он не столько обвинял подсудимых, сколько оправдывался сам. «Если бы вот сейчас в залу суда вошел свежий человек и стал слушать дело, он, наверное, вынес бы впечатление, что судят не Филимонова, не Мельникова, не Зайцева, а иеромонаха Илиодора; вернее же всего не меня, а моих бедных вороных, которые стоят вон там и хлопают ушами: и чего это к нам привязались?».

Войдя в роль подсудимого, о. Илиодор ответил на все претензии, высказанные гласными, то есть, в сущности, на все претензии, предъявлявшиеся ему местным обществом за два с половиной года служения в Царицыне. Шаг за шагом изложил свое мировоззрение, объяснил свои взгляды на образование, культуру и технический прогресс. Категорически отрицал приписываемые ему призывы к забастовкам, поджогам и погромам: «От моих проповедей не прольется ни одной капли крови». Объяснил, что считает обличения своим пастырским долгом. Подробно остановился на своих известных речах, оскорблявших Магомета и Лютера, на трагических событиях 10 августа. Рассказал, откуда у него в действительности появились лошади и карета, вообще описал свое имущественное положение как монаха-нестяжателя: все, чем он пользуется в быту, во что одет и т. д., — это добровольные пожертвования прихожан. Указывая, что гласные опирались не на личные наблюдения, а на газетные статьи, о. Илиодор отметил лживость и тенденциозность этих статей.

«Недавно в одной газете напечатали, что у меня есть копыта, рога и хвост», — сообщил для примера священник и даже снял клобук, чтобы судья убедился в отсутствии рогов.

О. Илиодор кончил призывом наказать подсудимых «без милосердия» за то, что они «оскорбили пастыря Церкви, волей Божией занявшего несколько необычайное, по своему влиянию на народ, место». Их клевете может поверить народ и уже верят «высокие люди», живущие в Петербурге, «где пропыленные и занавешенные окна не пропускают к ним света». Поэтому осуждение клеветников снимет «позорное пятно погромщика, мракобеса и грабителя с верного сторожа дома Господня».

Затем говорили адвокаты. Если Федоров ограничился возражениями по фактической стороне дела, то Перфилов представил настоящую тяжбу как «борьбу двух противоположных общественных миросозерцаний», в которой каждый прав по-своему, и взаимные нападки сторон друг на друга — это осуществление «права общественной критики», а не клевета. Адвокат закончил упреком потерпевшему за то, что он судится с врагами вместо того, чтобы их простить. «Где же у о. Илиодора кротость, где смирение и незлобивость? Христос сказал: будем незлобивы, будем прощать и любить врагов. И, ставя себя в положение Христа, о. Илиодору следовало бы не судить, не угрожать тюрьмой своим врагам».

По окончании прений судья Булатов объявил приговор: Зайцев и Мельников оправданы, Филимонов виновен в клевете (карета все-таки куплена не на церковную десятину!) и приговорен к аресту на 1 месяц.

«„Торжество“ сопровождалось всеми „эффектами“, какие были в распоряжении триумфатора до шествия со знаменами и патриотическими картинами включительно, — ехидно писали газеты. — Да и шествие в суд и выход из него не были лишены торжественности». А биограф просто сообщает: «Многочисленные поклонники о. Илиодора, запрудившие всю улицу пред зданием суда, встретили эту частичную победу взрывом восторга».

О. Илиодор остался вполне доволен приговором и отказался преследовать двух оправданных гласных, когда судья разъяснил, что закон допускает это в порядке частного обвинения, уже не за клевету, а за оскорбление. Потерпевший удовлетворился наказанием главного клеветника и даже выразил готовность доставить его в тюрьму в той самой карете, из-за которой разгорелся сыр-бор.

«Я не знаю лично Филимонова, — острил о. Илиодор, беседуя с прихожанами 11.IX, — но вы знаете и поэтому можете при встрече с ним сказать ему, конечно в деликатной форме: „Батюшка Илиодор предлагает, не угодно ли будет вам проехаться на его вороных в тюрьму. Лошади и карета к вашим услугам“». На что юродивый Никита возразил, что отвезет Филимонова на своей лошади.

Когда гласные в следующий раз позволили себе обсуждать в заседании деятельность иеромонаха, о. Илиодор с плохо скрываемым злорадством пригрозил клеветникам встречей в камере судьи 1-го участка. «Тюрьму ремонтируют. В серый цвет красят ее. Значит, готовятся встречать почетных гостей. Один гость уже есть».

Однако обстановка судебного процесса о. Илиодору не понравилась. Во-первых, ему пришелся не по душе наплыв публики, движимой явно не сочувствием к нему. «Хамы вы, хамы! — заочно упрекал о. Илиодор зрителей. — И вот почему. Вы считаете позорным для священника таскаться по судам и стыдитесь за него. А раз вам стыдно, то зачем же вы пришли на суд? Раз вам неприятно слушать, что ваш пастырь подвергается публичному оскорблению и осмеянию, то зачем вы пришли сюда? Вы должны обегать [так в тексте] то место, и что же? Вы этого не сделали. Вы хамы! Вы сами смеетесь над своим пастырем, как сын Ноя, Хам, глумился над своим отцом».

Но больше всего о. Илиодору не понравились адвокаты: «я поражен был в суде бесстыдством защитников», — рассказывал он пастве 3.X, явно имея в виду Федорова и Перфилова. А ранее на суде он говорил: «защитник Федоров всячески старался сбить моих свидетелей и запугать их протоколами и все просил судью „занесите в протокол“, „занесите в протокол“. Мои свидетели люди простые, и хотя они сумели выяснить на суде клевету против меня гласных, но все-таки суда и протоколов они боятся. К протоколам привыкли только защитники, да я, иеромонах Илиодор».

К поведению адвокатов он несколько раз возвращался в проповедях (29.VIII, 12 и 14.IX), остроумно ведя рассказ от лица постороннего человека, случайно попавшего на заседание суда.

Имя Филимонова с тех пор для о. Илиодора стало нарицательным, хотя это имя он, уроженец Дона, не мог точно выговорить в силу своего малороссийского акцента: «доктор Хвилимонов». В речи 22.X священник говорил, что у артиста Шаляпина и доктора Филимонова, «как у людей, не верящих в Бога, не лицо, а морда», потому что они произошли не от Адама, а от обезьяны, следовательно они — животные. «Верно?». — «Верно, батюшка», — отозвались слушатели. Когда же Филимонов произнес речь на торжестве открытия памятника Гоголю, то о. Илиодор сокрушался (24.X): «безбожники не могли найти более порядочного человека, чтобы почтить память великого Гоголя», кроме этого «арестанта и острожника».

Когда же за месяцем, назначенным Филимонову, последовали три месяца, назначенные Булгакову, о. Илиодор вошел во вкус. От лица совета только что созданного при монастыре «Православного братства» священник возбудил новое дело против Булгакова за его статью «Волчий союз», отметив, что подобных людей «может исправить только тюрьма, и вот, когда побывают в ней доктор Филимонов с Булгаковым и узнают тюремный режим, то они исправятся и перестанут клеветать».

Со своей стороны, Филимонов не упускал случая, чтобы выразить свое раздражение против иеромонаха в разных публичных собраниях. Тот прилежно собирал газетные статьи и за осень возбудил против обидчика три новых дела за клевету.

Но «острожник» Филимонов отнюдь не торопился в тюрьму. Правда, в отличие от Синельщикова, он не сказал во всеуслышание: «из-за такой сволочи меня присудили на месяц!», но наверняка именно так и подумал и подал апелляционную жалобу в Царицынский уездный съезд.

По словам о. Илиодора и его биографа, весть о суровом приговоре Филимонову была встречена царицынским обществом неприязненно. «…подняли крик все, в том числе и судьи. Как, за Илиодора в тюрьму. Это недопустимо. Этого не должно быть».

Этот «крик» имел серьезные последствия. По выражению биографа о. Илиодора, «„общественное мнение“ достаточно подготовило суд». Поползли слухи, что судьи высшей инстанции уже условились между собой об отмене приговора низшей инстанции. Источником слухов называли городского судью. О. Илиодор не мог поверить, что приговор может быть отменен и шел в суд «с надеждой». Что до Филимонова, то он не пришел вовсе.

Разбор дела состоялся 17.XII. Председательство на съезде принадлежало тому самому Шитковскому, «бесстыдством» которого был так поражен о. Илиодор и который вместе с Хорцевым подал на священника жалобу за клевету. В начале заседания Шитковский объявил, что отказывается от председательствования ввиду оскорблений иеромонаха в адрес всего состава суда, а также ввиду поданной судьями жалобы. Обязанности председателя перешли к уездному члену 2-го участка Воскресенскому, которого о. Илиодор считал своим «личным врагом».

«…вот вошли судьи и вошел адвокат Федоров, — рассказывал иеромонах. — И, о Боже, Боже, что я увидел; я понял сразу, что я пришел на этот суд напрасно. Взглянул я прежде всего на адвоката. Лицо надменное, высокомерное, нахальное, от распутной жизни оно одулось, обрюзгло и на нем, как в книге, написаны все грехи содомские и гоморрские; повернул я свои глаза на председателя суда Воскресенского. Это совершенно седой старик, но лицо красное, одутловатое, и на нем видны тоже беспрерывное пьянство, разврат, бессонные ночи в „Конкордии“, и вспомнил я, что давно слышал, что у этого судьи Воскресенского вместе с адвокатом Федоровым одна чашка, одна ложка и одна рюмка и вместе они с распутными певицами проводят в „Конкордии“ дни и ночи. Где же таким людям, подумал я, думать о правосудии, правде, соблюдать законы царские».

Не понравились о. Илиодору и остальные судьи — земский начальник Поляков и помещик Чернушкин, особенно последний, который над ним будто бы «издевался глазами». О. Илиодор знал, что во время недавней смуты, когда крестьяне напали на имение этого господина, местный священник заступился за него и предотвратил кровопролитие. Теперь Чернушкин вместе с остальными судьями «зло и насмешливо» смотрел на другого священника.

Как только Воскресенский открыл заседание «уже в возбужденном состоянии», священник попросил назвать фамилии судей. «Воскресенский … затопал на меня ногами после предложенного мной вопроса и, волнуясь до того, что брызги слюней вылетали из его рта, ответил мне: „Вы можете узнать об этом в канцелярии“».

По представлении адвокатом копии протокола злосчастного думского заседания (упущение в первой инстанции) председатель предложил:

— Господин обвинитель, не желаете ли посмотреть протокол?

— Я — отец, а не обвинитель, — возразил о. Илиодор, не выносивший даже именования себя просто «Илиодором».

— Прошу выговоров мне не делать! — заметил Воскресенский.

— А если меня будут здесь оскорблять, то я совсем уйду, — пригрозил священник.

Пришлось Воскресенскому именовать его «батюшкой» на протяжении всего заседания.

И вот уже уездный съезд всерьез обсуждает вопрос, на чьи деньги была куплена знаменитая карета. Адвокат Федоров справедливо заметил: о. Илиодор «не мог не знать, что производится сбор денег на покупку лошадей». Священник тут же обвинил Федорова во лжи, а тот, конечно, попросил занести эти слова в протокол.

Этот мелкий эпизод позволил недоброжелателям вновь выставить иеромонаха скандалистом. «Речь» написала, что о. Илиодор оскорбил Федорова и привлечен последним к ответственности. Министерство внутренних дел сообщило обер-прокурору, что «о. Илиодор вновь позволил себе в дерзких выражениях настаивать на утверждении приговора городского судьи по отношению Филимонова и обвинять во лжи его, Филимонова, защитника».

Наконец, прения были закончены, и судьи удалились в совещательную комнату, откуда вернулись подозрительно быстро, всего через пару минут, и объявили: съезд отменяет решение городского судьи и признает доктора Филимонова оправданным.

Выслушав постановление, о. Илиодор перекрестился и молча вышел. Каким-то чудом он сумел в эту минуту сдержать свой язык и не навлечь на себя новые санкции. Но в душе священника бушевала буря: «зачем я тратил столько времени, надеясь найти у них правду, когда у них нет ни совести, ни стыда, а тем более правды».

Год спустя он описывал свои чувства так: «Я глубоко был поражен и огорчен таким несправедливым приговором съезда, порог которого я переступил с благоговением. Я увидел, что и в суде я не нахожу защиты. Выходило, что оклеветал не Филимонов меня, а я Филимонова. Я потерял веру в суд, потрясен был до глубины души».

Уже без него уездный съезд рассмотрел другое касавшееся его дело — просьба о продлении срока на подачу кассационной жалобы на приговор по делу Шевченко. Как и следовало ожидать, просьба была оставлена без последствий.

Трудно сказать, действительно ли постановление уездного съезда было предрешено в пользу Филимонова. Понятно, что насмехательство и оскорбление в репликах и даже взглядах судей могли померещиться огорченному о. Илиодору задним числом. Но предшествовавшие заседанию слухи, быстрота вынесения приговора, конфликт между коллегами этих судей и о. Илиодором и, главное, скандальность решения первой инстанции, отправившей уважаемого доктора в тюрьму «из-за такой сволочи», заставляют предположить, что шансов на победу у священника не было.

Вернувшись в монастырь, о. Илиодор написал следующее изумительное прошение:

«Ввиду крайнего бесстыдства и беспредельной бессовестности, проявленных Царицынским уездным съездом 17 декабря сего 1910 года, в решении по делу обвинения мною врача Филимонова в клевете на меня, я потерял всю веру в суд земной вообще и покорнейше прошу все мои дела судебные, возбужденные мной в Саратовском окружном суде, прекратить. Искать правды против клеветников и вообще врагов моих я в суде до гробовой доски не буду, ибо ее не найду, а найду ее у Праведного Судьи в будущей жизни».

И разослал это прошение почтой в Саратовский окружной суд, мировому судье 1-го участка г. Царицына и судебному следователю того же участка. Вскоре текст попал и в газеты, причем царицынские опубликовали его с купюрами, боясь преследования, а московские и петербургские — в сокращении, но с сохранением самых скандальных выражений.

О. Илиодор объяснял, что подачей такого прошения «между прочим хотел обратить внимание кого следует на неправосудный приговор съезда». Кому следует он написал и напрямую.

Телеграмму на Высочайшее имя о. Илиодор отправил в тот же день 17.XII. Описав свои судебные мытарства вообще и последнее в частности, не забыв упомянуть о «главаре царицынской освободительной шайки докторе Филимонове» (пусть царь знает имена царицынских либералов) и о «бессовестности и крайнем бесстыдстве судей» (их имена не упомянуты, упущение), о. Илиодор торжественно объявил августейшему адресату, что веру в суд потерял, судиться больше не будет и компенсирует этот пробел усиленным использованием «единственного оружия, данного мне от Бога, — слова церковной проповеди». «Пришло время исповедничества. Готов быть, Богу содействующу, исповедником по силам своим».

Понимая, что подобная деятельность грозит тем, что из «господина обвинителя» он превратится в подсудимого, священник даже в таком случае отказывался иметь дело с судом и с присущей ему дерзостью предупреждал: «Простите меня, Ваше Величество. Я за Вас всегда готов умереть, но заранее говорю, если меня за правду Христову, которую я буду говорить по долгу как пастырь-миссионер, будут судить, то я приговорам судей добровольно подчиняться не буду, подражая апостолам, которые сказали: „Судите, кого нам больше слушать. Вас или Бога“».

Выступая на этот скользкий путь, о. Илиодор возлагал всю надежду на Бога и Государя — «носителя правды Божьей на земле». «Господу молюсь: „Избави меня от клеветы человеческой“, а Вас, добрый Царь-Батюшка, именем Бога, Родины и Престола Самодержавных Императоров Русских, всех подвижников земли русской умоляю защитить меня от врагов».

Заканчивалась телеграмма так: «Простите, Царь Отец, за высказанную правду. Но перед кем на земле плакать мне о поруганной и униженной, забитой и оскорбленной правде, как не перед Вами? Вашего Величества верноподданный работник-миссионер иеромонах Илиодор».

Действительно, его следующие проповеди потрясли всех своей резкостью. Начал он с того, что стал громить судей вообще и тех, кто оправдал Филимонова, в частности.

В ближайшее воскресенье, 19.XII, о. Илиодор прежде всего заявил пастве, что «в судьи попадают люди без строгого разбора, люди с испорченной нравственностью, развратные душой и телом, пьяницы, картежники, безбожники. Поэтому они и мирволят преступникам, что сами они в душе еще большие преступники, чем те, которых они судят». Далее он живописал картину недавнего судебного заседания, художественно изобразив судей и адвоката. Попутно пригрозив Чернушкину и вообще помещикам народным возмездием, о. Илиодор с присущей ему кровожадностью высказал следующее пожелание по адресу своих судей:

«Выходя из залы, я обратил внимание на те золотые цепи с царскими гербами, которые висят у них на шее, и подумал: как бы это было хорошо и справедливо взять одной рукой за конец цепи, перевернуть ее, образовалась бы петля, а затем за эту петлю повесить их на высоком и видном месте, чтобы все видели, как надо поступать с теми, кто пользуется царским доверием и злоупотребляет им. Вот кто вооружает русский народ, вот кто создает революцию и заставляет глупых одичавших людей идти против Царя и Закона».

В конце проповеди он раскрыл подробности плана, изложенного им во всеподданнейшей телеграмме: «теперь пусть меня судят Царь да Бог, а с людьми я больше судиться не буду, раз я в суде не могу найти правды, но я правду найду здесь и укажу ее другим на этой святой кафедре». Отсюда он намеревался «воевать с нечестивцами и безбожниками» «во Славу Божию и во славу правды Христовой». А прихожан просил помочь материалами для обличений: «как только кто-нибудь из вас узнает, что кто-нибудь из лиц, состоящих на городской общественной службе, занимающий важные посты и получающий казенное жалованье или общественные деньги, сделал какое-нибудь дурное дело, обидел кого, устроил безобразие, — сейчас пишите мне письмо, а я уже сначала изобличу его в церковной проповеди, а затем уже буду преследовать его по начальству». Эта идея, вероятно, была подсказана проповеднику недавно полученным письмом «одного уважаемого царицынского обывателя», разоблачавшим личность адвоката Федорова.

Искренно считая себя исповедником, о. Илиодор не сомневался в своей победе. Как пали «два столба» Бочаров и гр. Татищев, так тем более падут «жалкие гнилые подпорки» — «Воскресенские, Поляковы и адвокаты Федоровы», поскольку все они борются в лице духовенства со всей церковью, «с правдой Божьей, и правда Божия их победит и разлетятся они в разные стороны как дым от ветра».

Такова была новая тактика, провозглашенная о. Илиодором 19.XII.1910.

Но самый острый момент этой речи заключался в пожелании о повешении судей на их же цепях. Автор апологетической биографии священника уверяет, что эти слова у него «вырвались» под впечатлением несправедливого приговора. Впрочем, памятуя о протоколе публичной казни гр. С. Ю. Витте, сладострастно изложенном о. Илиодором четырьмя годами ранее в «Вече», трудно удивляться этому новому проявлению его садистических наклонностей.

По-видимому, после скандальной речи священник получил какое-то внушение. В проповеди 9.I.1911 он как мог шел на попятный:

«Взгляд мой о судейских цепях совпадает с мнениями о них самих судей. Цепь — плохая вещь; по крайней мере так заявил один местный судья женщине, которая спросила его: почему он судит, не надевая цепи? „Зачем я буду надевать такую пакость!“ — объяснил он ей. Так может сказать изменник, преступник, а не слуга Царский. Но если цепь, как средство устрашения их, слишком жестока, то сечь, пороть их нужно».

Однако и в этой речи о. Илиодор не удержался от нападок на судей — «бесчестных, бесстыжих подлецов, окаянных развратителей и богохульников». Вновь подчеркнув, что таким людям он покоряться не намерен, проповедник объявил, что по примеру апостола Павла требует царского суда, состав которого должен быть назначен Высочайше, и подчинится только этому суду.

Боясь обвинений в бунтарстве, о. Илиодор сделал оговорку скорее для жандармов, нежели для слушателей: своих приверженцев он не призывает уклоняться от суда, а сам решился на это в силу своего «исключительного положения».

Но проект повешения судей на их же цепях был слишком заманчив, чтобы о. Илиодор так легко с ним расстался, и в речи 16.I.1911, произнесенной в зале Саратовского музыкального училища, он вновь вернулся к этой теме. Теперь он предлагал две меры исправления: «перевернуть цепь на шее, выйдет петля, и тянуть в этой петле судью, пока не будет праведно судить; другая мера — послать судей на конюшню и сечь беспощадно».

«Монах Илиодор упраздняет суд и предлагает нам самого себя в… священные инквизиторы», — прокомментировал эту речь сотрудник «Саратовского листка».

Поднятый о. Илиодором шум поначалу возымел некоторое действие. Прокурор Саратовской судебной палаты затребовал от Царицынского уездного съезда мотивированную копию злополучного приговора, упомянутого в скандальном заявлении священника. Копия была спешно отправлена в Саратов, а следом отправился судья Воскресенский. Однако приговор остался в силе.

Как ни скандально было заявление о. Илиодора 17.XII об утрате им веры в суд земной, оно все же не теряло своей сущности как прошение о прекращении всех возбужденных им дел. На момент получения скандального заявления о. Илиодора в Саратовском окружном суде оставалось 5 дел против Булгакова — одно начатое рассмотрением 1.XII и еще четыре, которые суд не успел рассмотреть.

Обратившись к этому вопросу 23.XII, суд задумался: к каким именно делам относится заявление о. Илиодора — «покорнейше прошу все мои дела судебные, возбужденные мной в Саратовском окружном суде, прекратить»? К нерассмотренным, к неоконченным или даже и к завершенным? Постановив для начала прекратить 4 нерассмотренных дела, окружной суд распорядился через царицынское полицейское управление запросить у о. Илиодора письменное уточнение, относится ли его заявление к 3-м делам, по которым состоялись судебные заседания, включая два, по которым вынесены обвинительные приговоры.

Присужденный к тюремному заключению Булгаков такому повороту событий был очень рад и поспешил письменно заявить суду, что ничего не имеет против прекращения также тех дел, по которым уже состоялись судебные заседания и приговоры.

Однако о. Илиодор, твердо решивший отказаться от всяких сношений с судом, не последовал этому примеру, ограничившись надписью на повестке: «читал».

Судейские чиновники оказались в затруднительном положении. Но тут случилось невероятное: сам о. Илиодор прибыл в Саратов и пожаловал 15.I в окружной суд, желая побеседовать с прокурором. После беседы секретарь первого уголовного отделения Носов перехватил священника в коридоре и пригласил зайти в их канцелярию, чтобы расписаться на делах, по которым следует прекратить преследование. Но о. Илиодор «крикнул» ему: «разве вы не знаете, что я сказал, что никаких дел с судом я больше не имею?».

Пришлось суду толковать полученную от священника бумагу по своему разумению. 20.I было решено прекратить одно уже начатое рассмотрением дело, а двум уже решенным дать дальнейший ход.

Заявление о. Илиодора было отпечатано под копирку в 5 экземплярах и вложено в 5 дел. И теперь в каждом из них красовался текст: «Ввиду крайнего бесстыдства и беспредельной бессовестности, проявленных Царицынским уездным съездом» и т. д.

После решения суда 20.I перед Булгаковым вновь замаячила тюрьма, и он, как и собирался ранее, подал апелляцию на оба приговора. Полиции долго не удавалось вручить о. Илиодору повестку. Сначала он отсутствовал из Царицына ввиду своего перевода в Тульскую губернию. После отмены этого перевода околоточный надзиратель отправился к священнику с повесткой (4.IV), но тот отказался ее принять, ссылаясь на свое декабрьское заявление. Затем о. Илиодора посетил с той же целью полицейский пристав (19.IV), но тоже не преуспел. В обоих случаях были составлены протоколы.

Опираясь на эти протоколы, 23.V Саратовская судебная палата прекратила оба дела с отменой обвинительного приговора. По существу они даже не рассматривались. Булгаков был спасен.

Дело по оскорблению Царицынского уездного съезда (ст.283 Улож. Наказ.)

Но главные последствия декабрьского заявления о. Илиодора были еще впереди. Рассмотрев эту бумагу 23.XII.1910, Саратовский окружной суд признал ее оскорбительной для Царицынского уездного съезда и препроводил на распоряжение прокурора. Тот составил обвинительный акт о ее авторе по признакам преступления, предусмотренного 283 ст. Улож. Наказ. (оскорбления судебного или правительственного места, помещенные в жалобе, поданной в другое судебное или правительственное место), и заключение об избрании против священника меры пресечения — подписки о неотлучке.

Эта мера весьма позабавила о. Илиодора: «то старались выжить меня из Царицына всеми средствами, а теперь вдруг просят меня, чтобы я не уезжал. Как это, говорят, мы останемся без Илиодора. И не только просят, но и взяли от меня в этом подписку».

Однако дать подписку он отказался, объявив прибывшему за ней нижнему чину, что не принимает никаких бумаг из суда. Собеседник ответил, «что тогда он должен будет исполнить закон». «Как же вы исполните?», — спросил о. Илиодор. Тот пояснил, что будет наклеивать все приносимые им бумаги на стену. «Наклеивайте, — одобрил о. Илиодор, — но только не друг на дружку, а подряд, чтобы православный народ мог прочитать [эти] бумаги, как в них смеются над священником, которым всегда говорилась только одна правда, и, хотя вы и будете их наклеивать, а в суд я все-таки не пойду».

Разумеется, он и не думал следовать назначенной ему мере пресечения и тут же уехал в Саратов на чествование еп. Гермогена, а затем в Петербург. В Саратове о. Илиодор, как уже говорилось, провел беседу (16.I), в которой упомянул и о подписке. Газеты записали его слова так: «Сделать со мной они ничего не могут: взяли с меня (чудаки!) подписку о невыезде! я подписку подписал, а сам вот здесь».

Будучи в Саратове, 15.I о. Илиодор посетил прокурора окружного суда Богданова. Сам священник объяснял, что встреча касалась «очень большого дела», к нему, однако, не относящемуся. Однако газеты с уверенностью писали, что он приехал для переговоров по поводу возбужденного против него нового дела.

«Я ужаснулся, — рассказывал священник, — увидев грязные коридоры, грязное здание суда. Из комнат выбегали посмотреть Илиодора судейские, тоже какие-то грязные люди». Действительно, пока он ожидал приема, коридоры заполнялись не только служащими суда, но и публикой, глазевшими на знаменитость.

О существе беседы газеты ничего не узнали. Даже о ее длительности их отчеты расходятся: в «Саратовском листке» — «около получаса», в «Саратовском вестнике» говорится о «продолжительной беседе».

Последовавший за этим отъезд о. Илиодора в Петербург слухи тоже связали с делом об оскорблении уездного съезда: якобы обвиняемый поехал хлопотать о прекращении преследования против себя.

Затем произошли перевод о. Илиодора в Тульскую губернию, его возвращение и связанные с этим шумные скандалы. Поэтому полиции не удалось вовремя вручить ему копию обвинительного акта. Лишь 4.IV, когда страсти утихли, пристав 3-й части Бронницкий послал в монастырь околоточного надзирателя Бельского для исполнения этой формальности.

Однако о. Илиодор по-прежнему отказывался принимать бумаги из суда, ссылаясь на свое декабрьское заявление: «прошу передать приставу, чтобы он больше ко мне не присылал бумаг, а то я буду сердиться и даже жаловаться». Околоточный составил об этом протокол.

Тогда сам пристав дважды (5 и 19.IV) посетил о. Илиодора, прося принять обвинительный акт, но тот оба раза отказывался, сначала лично, а затем через брата Александра. Пристав составил второй протокол.

Лишь 21.VI, после получения копии обвинительного акта Саратовской духовной консисторией, царицынской полиции удалось-таки всучить документ несговорчивому иеромонаху.

Слушание дела по оскорблению уездного съезда состоялось 28.XI.1911. Саратовский адвокат И. Я. Славин вспоминал, что это дело «долгое время являлось предметом различных толков и разговоров в кулуарах суда и палаты».

Из того же источника известно, что состав суда оказался необычным: по неизвестным причинам члены первого уголовного отделения было заменены «особым присутствием», составленным из члена второго уголовного отделения Модестова и двух членов гражданских отделений суда: Найденова и С. А. Уварова. Именно Модестов и Найденов два года назад разбирали дело об оскорблении Бочарова о. Илиодором и приговорили его к тюремному заключению. Модестов был хорошо известен священнику, будучи председателем суда, рассматривавшего 1.XII.1910 дела с редакторами.

Только 16.XI.1911 иеромонах ездил в камеру городского судьи в качестве свидетеля по делу об изгнании из монастырского храма полиции, и вот снова суд! Действительно, приходилось ходить в суд более, чем в церковь, в буквальном смысле. Если двумя годами ранее заседание пришлось аккуратно на день Знамения Пресвятой Богородицы, то теперь — сразу на следующий день после этого праздника, но, учитывая время на дорогу до Саратова, все-таки приходилось выбирать между судом и праздником, пришедшимся к тому же на воскресенье. На сей раз наученный горьким опытом о. Илиодор предпочел суд, сокрушаясь: «я вынужден был воскресение провести в пути, вместо того чтобы в этот день быть в храме. Я лишен был возможности служить обедню в воскресный день, а воскресных дней в году только 52».

Когда ценой этих жертв о. Илиодор в сопровождении нескольких спутников (привратник apxиepeйского корпуса, священники Космолинский, Попов и Воробьев, группа союзников во главе с старьевщиком Уваровым) вошел в зал суда чуть ранее назначенного времени — 9 часов утра 28.XI, то обнаружил отсутствие судей. Налицо были только присяжные заседатели, которые в настоящем деле не участвовали. «Где те, кто меня должен судить?» — возмутился священник и потребовал позвать пристава.

Разглядывая от скуки интерьер здания, о. Илиодор заметил, что с января оно не стало чище. Указывая присяжным на паутину и пыльные скамьи, он сказал: «Это недопустимо! — всюду грязь».

От прибывшего пристава о. Илиодор потребовал составить протокол об опоздании судей. Тот объяснил, что дело будет слушаться в другом зале. Однако когда священник, справившись в канцелярии палаты, последовал в указанное ему помещение в верхнем этаже, то не нашел своих судей и там. Только когда городовой сел на извозчика и отправился за председателем суда — далеко же находился этот председатель, если городовой не мог дойти до него пешком! — тот, наконец, явился.

Согласно протоколу, заседание было открыто в 9 час. 50 мин. пополуночи. Следовательно, поиски судей заняли 50 мин.

Мимоходом упомянув об их опоздании, Славин с негодованием пишет: «Это Илиодору дало повод, расхаживая по коридорам и канцеляриям суда, громко требовать скорейшего открытия заседания суда в час, назначенный во врученной ему повестке, угрожая в противном случае заявить надлежащему начальству о неаккуратности и неисправности суда. Наконец заседание было открыто. Говорят, в начале заседания Илиодор сделал суду выговор за несвоевременное начало заседания».

На самом деле священник не просто «расхаживал», а искал своих судей, разумеется, не молча. Эти блуждания были для о. Илиодора не слишком приятны, поскольку обитатели здания с интересом глазели на знаменитого священника, а некоторые даже бегали следом за ним, так что он в конце концов потребовал поставить на лестнице караул в ограждение от публики. Не обошлось и без обычных мелких столкновений. Еще в первом зале о. Илиодор обнаружил, что из коридора на него через открытую дверь смотрит присяжный заседатель Корчагин, держа в руках папиросу. Не выносивший курения священник распорядился: «Городовой, вывести его отсюда. Какое он имеет право курить здесь!». По просьбе городового Корчагин убрал папиросу.

Словом, даже в роли обвиняемого о. Илиодор не изменил своей привычке поучать всех без спросу.

Заняв место на скамье подсудимых и ответив на обычные формальные вопросы, священник, как и в прошлый раз, спросил: «Кто входит в состав суда?». В отличие от Воскресенского, Модестов спокойно назвал судей, товарища прокурора и секретаря по именам и фамилиям.

Затем товарищ прокурора А. В. Волжин предложил слушать дело при закрытых дверях ввиду того, что его предметом является оскорбление судебной власти (620^3 ст. Уст. Уг. Суд.). О. Илиодор протестовал, очевидно, потому, что это означало удаление не только публики и репортеров, но и свиты, сопровождавшей его. Суд постановил удалить публику, сделав по просьбе подсудимого исключение только для духовенства (622 ст. Уст. Уг. Суд.).

Защитника у подсудимого не было, что понятно ввиду его взглядов на этот институт. К тому же о. Илиодор с его недюжинным ораторским талантом, пожалуй, заткнул бы за пояс любого адвоката.

Удостоверившись, что ему инкриминируется оригинал его письма, а не очередной жандармский или газетный пересказ, о. Илиодор заявил, что не признает себя виновным. Затем он произнес яркую искреннюю речь.

«Прежде всего, — начал о. Илиодор, — я прошу судей отрешиться от того, что вы судите меня за оскорбление суда же. Я далек был от мысли оскорбить суд. Я очень высоко ставлю суд. Я считаю, что судья своего рода священник, так как он исполняет высокую и священную обязанность творить суд на земле по правде и своими решениями выражать истину».

После этого предисловия он честно описал историю своих взаимоотношений с судами: Луцкий суд, дело об оскорблении Бочарова, суд с Шевченко, преследование редакторов за клевету и, наконец, суд с гласными и разбор филимоновской апелляции в уездном съезде, поразивший его своей несправедливостью.

«В таком угнетенном состоянии, когда возмутилась душа моя как священника и монаха, я в тот же день написал это прошение в окружный суд, прося в нем прекратить все начатые мной в суде дела. Выражения, допущенные мной в прошении: „крайнее бесстыдство и беспредельная бессовестность“, клянусь именем Бога, употреблены были мной без намерения оскорбить членов Царицынского уездного съезда, а просто я не знаю, как иначе назвать оправдание съездом Филимонова».

Пояснив, что привык называть вещи своими именами, о. Илиодор указал, что и в данном случае лишь сказал то, что есть. «Как существуют болезни физические, существуют и болезни духовные, к числу последних относится и отсутствие стыда. Такие болезненные состояния известны в науке. И я, как врач духовный, поставил только диагноз тому бесстыдству, которое проявилось в решении съезда».

Закончил он с достоинством: «Снисхождения я у вас, судьи, не прошу, ибо по совести должен сказать, что просьбу о снисхождении, при служении моем Божьему делу, я считаю унизительным для себя. Я ищу только правды. … Наказание меня не страшит. Если вы меня осудите, я отбуду наказание в монастыре. Это будет для меня отдыхом от моих тяжелых трудов».

Затем говорил товарищ прокурора, указывая, что о. Илиодор как человек развитый и образованный не мог не сознавать оскорбительности своих выражений. Подсудимый усмотрел в этой аттестации критику и запротестовал. Второй раз он перебил оратора, когда тот назвал его «Илиодором». Это, конечно, не «господин обвинитель», но священник вознегодовал: «Илиодором может быть и швейцар». В обоих случаях председатель умело гасил конфликт, заступаясь за Волжина..

Товарищ прокурора предлагал назначить подсудимому наказание по I степ. 39 ст. Улож. о Наказ., т. е. арест на время от 3 нед. до 3 мес.

Суд удалился на совещание. Двери зала открылись, внутрь хлынула публика.

Вернувшись, суд объявил о. Илиодора невиновным. Он «широко перекрестился и сделал три поклона судьям».

Все заседание заняло 2 часа 5 минут.

Выходил о. Илиодор из зала заседаний совсем не с тем чувством, с которым входил в него. Теперь публика его не раздражала. Наоборот, он спешил поделиться своей радостью даже с ней, улыбаясь и твердя: «Оправдан, оправдан, православные!».

«Никакими особыми инцидентами слушание означенного дела, рассмотренного в присутствии обвиняемого, не сопровождалось», — доложил Волжин прокурору Саратовского окружного суда. Спокойный ход заседания — это всецело заслуга Модестова, который умело успокаивал о. Илиодора, не давал ему уклоняться в опасные темы и особенно касаться личностей.

Мотивируя в тексте приговора свое постановление, суд объяснял, что не входит в оценку решения по филимоновскому делу, однако «вполне верит пастырской клятве» о. Илиодора и признает, что последний «не имел намерения оскорбить членов присутствия уездного съезда, так как не считал эти выражения оскорбительными, а признавал их по своему убеждению правдивыми и допустимыми к изложению, ибо он, по своему положению церковного пастыря, не привык прибегать к иносказательности».

Таково было объяснение для публики. Более достоверной выглядит мотивация, изложенная в докладе Волжина прокурору Саратовского окружного суда. В этом докладе названы две вероятные причины оправдательного приговора: «сделанные со стороны обвиняемого заявления, в значительной степени справедливые, о неправильных действиях, допущенных Царицынским уездным съездом при рассмотрении дела по жалобе о. Илиодора на оклеветание его Филимоновым», и данная о. Илиодором суду клятва. Таким образом, сам товарищ прокурора отчасти признал, что филимоновское дело было решено неправильно.

Вероятно, и Модестов с его коллегами руководились теми же соображениями, выдвигая объяснения о. Илиодора на первый план лишь для того, чтобы затушевать истинную причину своего решения.

Дело с царицынским биржевым комитетом

О. Илиодор судился также с лицами, подписавшими телеграммы министрам с обвинениями иеромонаха в подстрекательстве к поджогам.

Как уже говорилось, таких телеграмм было две — одна от биржевого комитета, с просьбой о переводе иеромонаха, за подписью только председателя Максимова, вторая от лесопромышленников, против проповедей, за подписью группы лиц во главе со Старцевым. По-видимому, формальным поводом для жалобы стали обе эти телеграммы.

Дело было направлено в Петербург, в 6-й участок, а затем передано судебному следователю 1-го участка Царицына для разбора в примирительном порядке.

Выступая против биржевиков и лесопромышленников, о. Илиодор был настроен решительно и выражал уверенность, что «суд оценит их клевету, рассадит их по тюрьмам». По газетным сведениям, иеромонах будто бы даже сказал: «Пусть лесники в тюрьме понюхают запах моих проповедей. А меня никуда не переведут».

Однако дело заглохло, вероятно, ввиду разочарования о. Илиодора в судебной системе.

Выводы

Таковая бесславная история сомнительных побед и горьких поражений о. Илиодора в судах. Скандалы, всюду сопровождавшие этого человека, пробрались и сюда. Дошло до того, что судьи сами подавали на него в суд.

Судебная система Российской Империи, гордость передового общества, открылась перед о. Илиодором с самой неприглядной стороны — от паутины до хитроумных адвокатских приемов и несправедливых приговоров. Самого его «оплевали, осмеяли и обесчестили имя православного священника». Думавший искать здесь защиту и грозивший засадить своих врагов в тюрьму, он в конце концов угодил на скамью подсудимых и рад был, что цел остался. «Еще правда царит в судах!» — сказал один из сопровождавших о. Илиодора священников после оправдательного приговора. Но почему-то этому предшествовали перетасовка состава суда и передача его в руки тактичного Модестова.

Достиг ли о. Илиодор каких-либо положительных результатов? Преследовавшиеся им лица поняли, что с ним шутки плохи. Газеты «стали писать правдивее. И что же? Каждую неделю, с продолжением в трех-четырех номерах, тянутся прекрасно изложенные проповеди о. Илиодора и описание его добрых дел». Однако, по признанию биографа, эти статьи писались «со скрежетом зубовным».

«Отец, а не обвинитель» так и не добился от своих врагов раскаяния. Они не видели в его действиях воспитательных мотивов и роптали, что он поступает не по-христиански, не желая прощать врагов.

Судебная кампания о. Илиодора не повлекла за собой никаких последствий и в Петербурге. Демонстративно возбуждая десятки преследований и прилежно посещая суд, он рассчитывал, что «высокие люди» поймут его намек и вмешаются в дело. Однако они не уразумели скрытого смысла его действий, видя в них лишь очередную выходку скандалиста.

Примечания

1

Свет. 15 декабря 1910. № 329.

2

Голос Москвы. 13 января 1911. № 9; Новое время. Цит. по: Голос Москвы. 4 февраля 1911. № 27.

Content

Яна Седова
Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1

Семья и детские годы

Новочеркасское духовное училище (1890–1894)

Донская духовная семинария (1894–1900)

Санкт-Петербургская духовная академия (1901–1905)

Характеристика

Наружность

Болезненность и неутомимость

Манера речи

Характер

Вера и суеверия

Политические убеждения

Соотношение монашества и патриотизма

Ярославль (1905–1906)

Семинария

Политика

Общая неприязнь к о. Илиодору

Перевод

Заместитель о. Илиодора

Вывод

Почаев (1906)

Почаевская Успенская лавра

Проповеди под открытым небом

Почаевский СРН

«Почаевские известия»

Жестокость о. Илиодора

Испытания

Болезнь о. Илиодора

Проповеднические выезды

Итоги 1906 г. в Почаеве

Идеология о. Илиодора

Славянофильство

Патриотизм

Самодержавие и демократия

Либеральный кабинет Столыпина

«Союз русского народа»

Народ и помещики

Аграрный вопрос

Инородческий вопрос

Церковные вопросы

Японская война

О науке и интеллигенции

Антидуховность либеральных учений

Народное возмездие

Собственная миссия

Итог: монах-бунтарь

Три программные статьи о. Илиодора

Почаев (1907)

Обострение с начала 1907 г.

Угрозы взорвать Лавру

Новое обострение: протокол казни гр. Витте

Увольнение от редакторства (14.II)

Выборы в I Думу

Выборы на Волыни

Наказ депутатам

В Петербурге (17.II — 13.IV)

IV Съезд монархистов (25.IV — 1.V)

Депутация от Почаевского СРН

Газета в отсутствие о. Илиодора

Внушение от архиепископа Антония

Попытки мирной деятельности в Почаеве

Проповедь на Вознесение (31.V)

10 000 слушателей

Союзное торжество на Троицу (10.VI)

Бомбы в Почаеве

Новые проповеднические гастроли

Изгнание из Почаева

Итоги почаевского года

В Житомире. В Ростове-на-Дону (13–14.IX)

Синод снова о нем

В Бекреневском монастыре

Прощание с Волынью (февраль 1908 г.)

Царицын (1908)

О еп. Гермогене

Переговоры с еп. Гермогеном и первые встречи с царицынцами (ноябрь 1907 г.)

Промежуточный период (декабрь 1907 — февраль 1908 г.)

Царицын и его монастырь

Первые враги

Первые политические шаги

Ссора с гр. Татищевым

Перенос собраний в монастырский двор

«Православная сказка»

Приезд еп. Гермогена со святынями

Иеродиакон Феофан и холера

Заметка о женщинах в «Царицынской жизни»

Столкновение с полицией 10.VIII.1908

Несостоявшийся перевод в Минск (август — апрель 1908)

Личность гр. Татищева

Истоки конфликта гр. Татищева и еп. Гермогена

Губернатор в Царицыне (21.VIII)

Соглашение (23.VIII)

Губернатор в Петербурге (25.VIII)

Слухи о переводе о. Илиодора

Возвращение о. Илиодора в Царицын (15.VIII)

Речь 17.VIII

Крестный ход 30.VIII

Протесты духовенства против чествования Толстого

Еп. Гермоген в Царицыне (6–8 или 9.IX)

Татищев идет в атаку на еп. Гермогена (14.IX)

Царицынская жизнь 17.IX

Речь о. Илиодора 14.IX

Запрещение публичных выступлений (16.IX)

В Саратове 18.IX

Антисемитские речи (20–21.IX)

Статья в «Братском листке» 21.IX и письмо Татищева Столыпину 26.IX в связи с ней

Первые действия Петербурга

Отъезд в Саратов и пребывание там 30.IX

Возвращение (1.X). Проект ночного крестного хода

В Саратове 8.X

Телеграмма 8 тысяч царицынцев 5.X

Борьба с монголами (5–12.X)

Столыпин вступает в борьбу против еп. Гермогена

Ходатайства

Командировка прот. Максимова

Приезд еп. Гермогена и о. Илиодора с иконой (18.X)

Миссия Макарова и Роговича

Вывод

Отъезд еп. Гермогена 5.XI

Распространение «Почаевских известий» и «Видения монаха»

Именины (19.XI)

Власти наблюдают

Решение Синода

Новые нападки на еп. Гермогена

Перевод Бочарова

Гр. Татищев пытается уйти

Поездка о. Илиодора в Саратов (3–21.XII)

Болезнь

Уверенность в оставлении

Примирение губернатора и епископа (25.XII)

Распространение брошюры «Плач на погибель дорогого отечества»

Настояния еп. Гермогена

Смена властей

Отъезд Бочарова. Беспокойство Татищева

Конюшни (4.I)

Поездка еп. Гермогена в Петербург (23–27.I)

Столыпин настаивает

Донесения епископов Михаила и Гермогена

Запрет о. Илиодора 21.II в священнослужении

Спокойствие еп. Гермогена и о. Илиодора

Известие о запрете

Вызов и отъезд в Саратов

В Саратове. Ходатайство еп. Гермогена 9.III

В Петербурге (около 14.III)

В Минске (около 15.III)

Синод 17.III

Возвращение в Царицын (20.III)

Вербное воскресенье 22.III

Телеграммы (23–24.III)

Закрытие монастыря (24.III)

Благовещение (25.III). Подчинение о. Илиодора. Антиминс

Отъезд в Петербург (в ночь на 26.III)

Опровержение (10.IV)

Без о. Илиодора

Ходатайства

Петербург (28.III — 1.IV)

Враги продолжают преследования

О. Илиодор в Саратове (3–28.IV)

Разрешение священнослужения

Вывод

Царицын (1909)

На подворье

Первые проповеди о соблюдении праздников (3.V, 1.VI и др.)

Забастовки, аресты рабочих и действия духовенства

Действия властей светских и духовных

В Саратове (15.X — 13.XI)

Борьба с «Анатэмой»

Речь о. Илиодора 15.XI против евреев

Еп. Гермоген в Царицыне (19–21.XI)

Распутин в Царицыне (19–29.XI)

Поездка в гости к Распутину

Рождество

Проводы Распутина (31.XII)

Гонения. Круговорот проповедей

Царицын (1910)

Письмо еп. Гермогена Лукьянову (28.I)

Действия Лукьянова

Попытка постановки «Анатэмы» и «Анфисы» в Царицыне (январь 1910 г.)

Проповедь 31.I о театре

Проповедь 7.II о фарисеях

Снова вопрос о праздничном отдыхе (между 22 и 28.II)

Проповеди на злобу дня

Двухлетие служения в Царицыне

Новые тучи над головой еп. Гермогена

Защита Григория

Синоды 29.III, 4 и 26.V

Проповеди против купцов

Саратовское совещание (11–13.V)

Поиски истины о Григории

Определения Синода 31.V и 8.VI по поводу противокупеческих проповедей

Поджоги лесных пристаней

Гр. Татищев в Царицыне (19–20.VI). Пучковский и Тарасов

Духовное следствие

4 Синода (июль 1910)

Погорельцы «Кавказа»

Синод ждет

Еп. Гермоген в Царицыне с Седмиезерной иконой (13-….XI)

Рапорты еп. Гермогена

По поводу смерти Толстого (9.XI)

Новые планы

Уход гр. Татищева

Речи о судьях и купцах (19.XII.1910, 9.I.1911)

Святки

Отец, а не обвинитель

Его первоначальное отношение к суду

В Луцком суде (по ст. 1039)

Суды по делу 10.VIII.1908 г.

Другие привлечения о. Илиодора к суду

Оскорбления о. Илиодора зеваками в 1908 г.

Дело с семейством Шевченко (17.V и 24.IX)

Решение судиться

Суды с редакторами (1.XII.1910)

Суд над гласными Царицынской думы (28.VIII, 11.IX)

Дело по оскорблению Царицынского уездного съезда (ст.283 Улож. Наказ.)

Дело с царицынским биржевым комитетом

Выводы

Примечания