Ю. Н. Матроскин

«Афганистан, мой путь…»

Воспоминания офицера пограничной разведки. Трагическое и смешное рядом

Моим боевым товарищам и наставникам,

нашим самоотверженным женам посвящается!

Вступление

С каждым годом все дальше и дальше уходит время моей афганской огненной молодости. Мысли об этом вызывают грусть и сожаление, но не о пройденном жизненном пути, а из-за быстроты пролетевших лет. И вот ты уже не молодой, пытливый, энергичный и перспективный офицер, а заслуженный ветеран, умудренный большим профессиональным и жизненным опытом, достаточно «потасканный жизнью», но все так же, как и тридцать лет назад, молод душой. Встречаясь со своими сослуживцами по Афганистану, с грустью осознаешь, что время «потрудилось» над нашим внешним видом основательно. И тем не менее с легкостью узнаешь в них тех молодых и задорных боевых товарищей, ради которых ты, не задумываясь, был готов отдать свою жизнь и которые были готовы ответить тебе тем же.

Мысли о том, чтобы написать воспоминания о своей афганской молодости, о нашем поколении, возникали у меня неоднократно. Ведь наше поколение уже начинает уходить и хочется сохранить на бумаге память о своих боевых друзьях-товарищах и тех суровых событиях, которые нам пришлось пережить и в которых пришлось участвовать. Но одно дело мысли об этом, а другое – воплощение их в жизнь, ведь всегда имеется множество факторов, препятствующих этому. Главным из них является недопущение нанесения ущерба нашей Службе и угроз негласным помощникам. К тому же прежде, чем взяться за перо, следует задаться вопросом: кому твои воспоминания интересны? Однако, став военным пенсионером, начинаешь мысленно подводить итоги своей активной жизни, все чаще и чаще «накатывают» воспоминания о былом, охватывает грусть по неспокойной молодости и горечь утраты боевых товарищей. И в это время мне поступило предложение инициативной группы ветеранов-«афганцев» о написании очерка для сборника воспоминаний ветеранов ММГ-3. Тем не менее я не мог взяться за перо. Но как-то мне приснился сон: мы, молодые и веселые офицеры и солдаты, вместе с шагнувшим в бессмертие экипажем 806-й БМП: Женей Рожновым, Рашидом Одиноковым и Сережей Фоминым, собираемся на боевую операцию. Это был сигнал от них – погибших: НАПИШИ! И всего за каких-то трое суток, на одном дыхании родился очерк моих воспоминаний о службе в ММГ-3 – в памяти, подкрепленной черновыми пометками и фотографиями времен Афганской войны, проявилось все то, что казалось забытым навсегда. Во время работы над этим очерком на меня здорово «накатило»: проявившиеся в памяти события – серьезные, трагические, смешные и курьезные, лица погибших и живых товарищей, обострение чувства горечи утрат не давали мне остановиться.

Наряду с этим отмечу, что на фоне воспоминаний многих «афганцев» – командиров, летчиков, саперов, спецназовцев, военных разведчиков, сотрудников КГБ – нет ни одного обстоятельного рассказа о деятельности пограничной разведки в Афганистане (об этой разведывательной службе почти ничего не упоминается ни в современной литературе, ни кинематографе, не считая известного сериала «Государственная граница»). А ведь пограничной разведке есть чем гордиться: за годы существования Советского Союза ее сотрудники успешно боролись с иностранными разведками и связанными с ними зарубежными белоэмигрантскими контрреволюционными центрами, политическим бандитизмом и басмачеством в советском приграничье в 1920—1930-е годы, во время Великой Отечественной войны успешно организовывали партизанское движение и вели разведывательно-диверсионную деятельность во вражеском тылу, а после Победы – самоотверженную и беспощадную войну с националистическими бандами и гитлеровскими недобитками в Прибалтике, Западной Украине и Белоруссии. Ну а разведывательные, контрразведывательные и специальные операции, проведенные ими в Афганистане, порой не имели аналогов в истории спецслужб мира. К тому же за все годы существования советской пограничной разведки в ее рядах не было ни одного изменника Родины. Но поскольку меня никто не уполномочивал на роль историографа разведки Пограничных войск КГБ СССР, то я имею право только на свои воспоминания, субъективное мнение и оценки (в допустимых пределах). Хочу подчеркнуть, что целью этих воспоминаний является не самопиар (поэтому мною и использован литературный псевдоним), а рассказ о моих боевых товарищах – офицерах и бойцах спецподразделений Погранвойск, о разведчиках-пограничниках, афганских коллегах из ХАД и некоторых наших негласных помощниках – всех тех, с кем меня свела судьба в этой многострадальной стране. Будучи рядовым оперативным сотрудником пограничной разведки в Афганистане, в условиях секретности и строгой конспирации я знал только то, что мне было необходимо знать для успешного выполнения поставленных боевых и специальных задач – ведь проявлять излишний интерес к вопросам, не относящимся к прямому исполнению своих служебных обязанностей, не принято (в наших спецслужбах бытует шуточная поговорка: «Если ты бесцельно шатаешься по кабинетам коллег и сплетничаешь, то ты либо бездельник, либо шпион!»). «Большая политика» в Афганистане планировалась в Москве и делалась «большой разведкой» в Кабуле, а мы, «чернорабочие малой разведки», решали задачи по обеспечению безопасности советско-афганской границы и нашего государства путем вскрытия и пресечения разведывательно-подрывных акций иностранных спецслужб с использованием афганских душманов, разведывательного обеспечения войсковых операций спецподразделений КСАПО против мятежников в афганском приграничье. Успешному решению этих задач способствовали наши афганские негласные помощники, с которыми мы встречались отнюдь не в уютных кафе и ресторанах в модных костюмах или смокингах с накрахмаленными рубашками под видом свиданий с красивыми женщинами, как это видится обывателю в кинофильмах о разведчиках, а в полевой форме в плохо обустроенных и пыльных комнатах, блиндажах и землянках на наших «загранточках» и боевых позициях, либо ночью в каких-то развалинах или в БТРах под прикрытием боевого охранения, а на советской территории – на кошме где-то под деревом в роще или «вагончике» на границе. На этих встречах наши разведчики порой погибали, как это было с моими боевыми товарищами и сослуживцами капитаном Сергеем Бастраковым и старшим лейтенантом Андреем Шмелевым. А еще наши разведчики в числе первых десантировались в составе групп захвата площадки для незамедлительного допроса захваченных в бою пленных и опроса местных жителей и скорейшего доклада руководству сведений о противостоящем противнике. А чтобы добыть эти данные, разведчикам приходилось вместе с десантниками вступать в бой.

Правда, порой и наша «малая разведка» оказывала серьезное влияние на политику Советского Союза в Центральной Азии, но не мне решать, когда можно будет говорить об этом. По этой причине настоящая повесть основана на моем личном участии в Афганской войне и рассказывает преимущественно о психологической стороне нашей оперативно-боевой и разведывательной деятельности – через призму своих мыслей и переживаний (пока меня еще не посетил «его величество» склероз) я постарался максимально правдиво показать возмужание молодого офицера и его превращение в опытного боевого офицера-разведчика, без приукрашивания и официоза, где уместно – с долей юмора, иронии и сарказма обрисовать обстановку и условия, в которых жили, работали, воевали, зачастую совершали зримые и незримые подвиги пограничники и разведчики Пограничных войск КГБ СССР. Это рассказ о политических и жизненных принципах разведчиков-пограничников, предопределявших их действия и поступки на той войне, о мыслях и переживаниях, охватывавших нас в различных боевых и экстремальных ситуациях, о том, чем мы жили, ради чего мы были готовы отдать (а некоторые и отдали) свою жизнь. При этом, по известным соображениям, фамилии сотрудников пограничной разведки мною сокращены таким образом, чтобы только непосредственные участники описываемых мною событий могли узнать в них себя и своих товарищей. С той же целью при описании разведывательных операций и мероприятий мною изменены названия местности (и даже регионов), имена действующих лиц и псевдонимы наших афганских негласных помощников. Это сделано с целью не допустить, чтобы в условиях продолжающейся в Афганистане гражданской войны и натовской оккупации не поставить под угрозу личную безопасность и благополучие наших друзей и их родных. Тем не менее это не обесценивает правдивости моего повествования, поскольку все остальное остается неизменным и абсолютно правдивым.

Также в этом повествовании с максимальной объективностью и искренностью рассказано о впечатлениях, переживаниях и страхах молодого офицера в ходе войны в Афганистане, о том, как, преодолевая страх, а порой и ужас ситуации, мы находили в себе силы выполнить боевую задачу. Это адресовано нынешнему поколению защитников Отечества – в нем они найдут ответы на те вопросы и переживания, с которыми, несомненно, столкнутся в боевой или экстремальной обстановке.

Много внимания мною уделено забавным и смешным ситуациям, которых было в избытке не только в повседневной жизни, но и в ходе боевых действий. Ведь на войне трагическое и смешное рядом, а смех – всегда служил хорошей разрядкой психологического напряжения после тяжелого сражения и психологического стресса. В то же время эти воспоминания и размышления о пережитом одного из тысяч офицеров, прошедших Афганистан, являются очень маленьким фрагментом огромной картины 10-летней войны в Афганистане, ожесточенных схваток наших разведчиков и пограничников с умным, жестоким, беспринципным и коварным врагом. Тем не менее у меня теплится надежда, что этот фрагмент вызовет интерес у читателя и будет способствовать появлению новых публикаций о деятельности пограничной разведки в годы Афганской войны.

А еще мое повествование адресовано моим боевым товарищам с тем, чтобы они вспомнили былое, где-то посмеялись и где-то погрустили.

1. Мы хотим предложить вам поездку на юг

Прежде чем начать рассказ о превратностях своего пути в Афганистан, отмечу, что в соответствии с установкой руководства КГБ СССР в спецподразделения Пограничных войск на территории ДРА направлялись только самые достойные – грамотные, профессионально подготовленные и не имеющие дисциплинарных взысканий военнослужащие. И это было правдой – ведь даже наши так называемые «пролетчики» по меркам требований к военнослужащим Советской Армии были отличными воинами, а их «страшные залеты» соотносились с «детскими» шалостями и проступками «армейцев». Поэтому все направлявшиеся «за речку» пограничники действительно были «достойны оказанного им высокого доверия Родины». Естественно, иногда некоторые начальники способствовали направлению в эту жаркую во всех смыслах страну и отдельных «неудобных» им по какой-либо причине подчиненных: кто-то из них постоянно «умничал» в службе, мешая им «спокойно жить», а другой постоянно «встревал» в различные «приключения», хотя дисциплинарно и не наказуемые, но создававшие определенные «головные боли». Перевести таких «неугодных» в другие части было весьма проблематично, а возиться с их воспитанием – требовалось время. А тут такая «везуха» – разнарядка в ДРА. Ну а спустя каких-то два года было интересно смотреть на лица этих командиров и начальников, когда к ним обратно возвращался такой «неугодный» – теперь уже заслуженный офицер с боевыми наградами, которым нужно было гордиться. Здесь уместно отметить, что все «счастливчики» были достойными офицерами и прапорщиками, стоически перенесшими свалившиеся на них суровые испытания войной.

Также мне лично не известен ни одни случай отказа от командировки в ДРА – все воспринимали это как свой воинский долг и служебную необходимость. Были и «комсомольцы-добровольцы», которые писали рапорта с просьбами о направлении в Афганистан, но их желания не всегда совпадали с мнением командования, которое подходило весьма объективно к этому вопросу. В частности, «на войну» не направляли молодых лейтенантов и прапорщиков первого года службы, единственных сыновей у родителей (это правило в обязательном порядке распространялось и на срочнослужащих) и многодетных отцов. К сожалению, зная об этом правиле, некоторые солдаты-пограничники из числа «единственных сыновей» в своем стремлении попасть служить в ДРА (а желающих было предостаточно) умышленно скрывали данное обстоятельство от своих командиров. К несчастью, с таким прискорбным случаем столкнулся и я, когда после гибели моего механика-водителя Сережи Фомина выяснилось, что он был единственным «поздним ребенком» у престарелых родителей. Как это стало возможным? Объяснить не могу: все срочнослужащие проходили через плотное «сито» изучения перед направлением в Афганистан, результаты которого фиксировались в его дневнике (личном деле) «Служба Родине». Тем не менее эта хорошо отлаженная система по какой-то причине дала трагический сбой.

В то же время отмечу, что подавляющее большинство из тех, кому «повезло вытащить счастливый билет», стали настоящими боевыми командирами, политработниками, техническими специалистами и оперработниками, успешно решавшими самые сложные боевые и специальные задачи. За все годы своей службы в Афганистане мне не известен ни один факт, когда пограничник опозорил бы Пограничные войска КГБ СССР. Да, пограничники порой совершали нарушения воинской дисциплины, допускали «пролеты» и проступки, но только не позорящие высокое звание чекиста-пограничника. Ну а путь в Афганистан у каждого был свой – единственный и неповторимый. Поэтому расскажу о своем пути.

На улице морозный январь 1984 года. Молодой замполит погранзаставы «Саратовка» Благовещенского погранотряда обратился уже со вторым рапортом о своем переводе на службу в пограничную разведку. Веские основания у него к этому были и начальник разведотдела погранотряда полковник Н. И. Аста-в (впоследствии генерал-майор, заместитель начальника одного из погранокругов по разведке) поддержал его. Однако, как мне потом объяснили, мой «главный бог» в округе – начальник политотдела Краснознаменного Дальневосточного погранокруга КГБ СССР полковник Константинов Александр Дмитриевич считал иначе, и на моем рапорте своей руководящей дланью начертал: «Выпускник военно-политического училища должен быть замполитом». Не ведая об этом и услышав 1 марта звонок по аппарату ЗАС (засекречивающая связь), поступивший от офицера отдела кадров округа, я, по своей наивности, уже предвкушал столь желаемое известие. К моему изумлению, далекий и невидимый кадровик обходительным и уважительным «металлическим» голосом ЗАСа произнес: «Товарищ старший лейтенант! Мы хотим предложить Вам поездку на Юг». Сказать, что это произвело на меня неизгладимое впечатления – ничего не сказать: меня словно колом из-за угла по голове треснули – ведь было сразу понятно, что это за «Юг». А поскольку терять уже было нечего, то с долей сарказма я бодро ответил: «Если в Крым, то я согласен!» Кадровик, видимо, уже имевший опыт общения с «добровольцами» в Афганистан, елейным голосом уточнил: «Нет, немножко восточнее». Для окончательного внесения ясности, я все же спросил прямо: «Как я понял, за «линейку», в Афган?» Ответ не оставил сомнений: «Да, Вы правильно поняли. Каков Ваш ответ?» Понимая, что от такого предложения офицеры не отказываются, мною был задан еще один уточняющий вопрос: «А куда? В разведку?» Утвердительный ответ кадровика несколько утешил меня и я официально ответил согласием. Услышав столь желанный ответ, звонивший еще раз меня «утешил»: «Да, от этого не отказываются». Далее он сообщил, что мне следует незамедлительно отгулять плановый отпуск и быть готовым выехать в спецкомандировку. Все это я уже слушал словно в каком-то тумане – устоявшийся хоть и тревожный, но в целом размеренный ритм жизни вдруг рухнул и впереди была только тревожная неизвестность. Сказать о том, что я боялся ехать в Афганистан будет не верно – мы все морально были готовы к этому. Просто все произошло так неожиданно и некстати: было семейное счастье, любимая служба на границе – и вдруг нужно ехать на два года на войну в далекую и неведомую тебе страну. Утешало только то, что направляют на службу в пограничную разведку.

Тем не менее нужно было как-то сказать жене об этом «радостном» зигзаге в нашей жизни. До сих пор помню ее глаза, в которых изумление, испуг и растерянность. А потом из них грянули слезы. Видимо, каждый из получивших направление в «горячую точку» пережил эти тяжкие минуты, разрывающие сердце от тревоги и жалости к жене и детям: «А вдруг… Как они без меня?» О себе как-то не думал – все мысли о самых родных мне людях!

Быстро слова говорятся, да дела не скоро делаются: обо мне вспомнили только в начале августа. Нужно отметить, что и начальник отряда полковник Селиверстов Валерий Викторович и начальник политотдела подполковник Новичихин Валерий Викторович отличались человечностью – они заранее освободили меня от служебных обязанностей, предоставив время для решения личных дел и дав возможность нам с женой на три дня выехать в г. Благовещенск на отдых, который запомнился нам уморительной пограничной сценой.

В то время государственная граница с Китаем охранялась очень усиленно и с 21 часа выход на отмель с городской набережной населению был строго запрещен, так как она перекрывалась нарядами и сигнальными приборами «Кристалл-М». На реке Амур службу несли пограничные сторожевые корабли и катера, а на стоящих на якорях баржах были установлены прожекторные и радиолокационные станции, которые освещали и сканировали набережную с целью своевременного выявления нарушителей границы. С наступлением темноты «аранжировка» от прожекторов создавала завораживающую картину на границе по Амуру. Любуясь этой «иллюминацией», наше внимание привлек луч прожектора, судорожно шаривший по отмели возле лестничного спуска с набережной, где собралась большая толпа людей. Из толпы раздавались громкие выкрики, сопровождавшиеся хохотом. Подойдя ближе, мы с женой сразу же все поняли и тоже разразились неудержимым смехом. Уморительность ситуации состояла в том, что один из захмелевших посетителей ресторана «Юбилейный», находившегося в каких-то тридцати метрах на набережной, в нарушение правил пограничного режима, спустился на отмель справить естественную нужду и сразу же был обнаружен ПТН «РЛС», по наводке которого в место его нахождения был дан луч прожектора, который и осветил этот интимный процесс. Нарушитель, не имея возможности его прервать, стал метаться, стремясь увернуться от луча. Пограничники, увидев мечущегося человека, в свою очередь, стремились удержать его в луче, чтобы не дать ему скрыться до задержания пограннарядом. Ну а поскольку набережная была с выступами и изгибами, то на ее высокой стене зеваки, словно в театре теней, наблюдали огромную мечущуюся человеческую тень нарушителя с «интересной выпуклостью». Это был последний «нарушитель», которого я встретил на границе с КНР.

Быстро пролетели дни отдыха, остались позади прощание с заставой, хлопоты по переезду жены с дочкой к родителями (служебную квартиру на заставе мы освободили для сменщика), прощания с родными и слезы близких… И вот, 14 августа 1984 года в 3 часа ночи в аэропорту Ашхабада (так тогда называлась столица ныне независимого Туркменистана) молодой «старлей» вышел из самолета. Шагнув на трап, он лицом ощутил «дыхание» зноя, волна которого, словно из парилки, обняла жарче самой знойной женщины, и не было спасения от него ни днем, ни ночью (разве что под кондиционером). Когда в надежде ощутить приятную прохладу, уже на «точке» я прислонился спиной к стене дома (дежавю из детства), то и та обдала меня жаром. Жара выпустила нас из своих знойных объятий только в октябре, когда по ночам начались резкие перепады температуры. Это была Средняя Азия!

А еще нас, «европейцев», в первое время нестерпимо мучала жажда, которую мы никак не могли утолить. Спасибо моему попутчику-таджику, который, видя мои страдания, дал мне разумный совет: «Запомни: чем больше пьешь воду – тем больше хочется. Наберись терпения, потерпи несколько дней и твой организм привыкнет к нашему климату. И еще… Не пей сырой воды, какая бы она чистая ни была, иначе ты узнаешь, что такое тиф и желтуха. Пей чай!» Впоследствии мне пришлось быть свидетелем нескольких случаев, когда на операциях мои сослуживцы, соблазненные чистотой колодезной воды, пренебрегали этим правилом со словами: «Зараза к заразе не пристанет», а затем уезжали в госпиталь на лечение с осознанием того, что «зараза» все-таки «пристала». К тому же были случаи, когда душманы в подконтрольных нам кишлаках отравляли воду в колодцах. В этой связи если уж оказался в безвыходной ситуации, сил нет терпеть и не боишься «козленочком стать», то нужно внимательно осмотреть воду и все вокруг нее: если вода отравлена, то разные там жучки-паучки будут покоиться лапками вверх, если вода «живая» – то и они будут живо резвиться. Местные жители об отравлении колодцев знали и не пользовались ими, а вот «шурави» (советские) могли попить и «занять позу брюшком вверх». На самих «точках» в ДРА вопрос утоления жажды решался достаточно просто и эффективно: мы пили только заваренную на верблюжьей колючке кипяченную воду. Ее терпкий вкус хорошо помогал утолению жажды. На крайний случай в избытке был пантоцид – дезинфицирующие грязную воду таблетки, обеспечивающие воде «приятный» хлорный привкус. Также верным спутником желтухи и тифа были грязные руки. Я очень хорошо усвоил эти правила и за свою длительную службу в Средней Азии, к счастью, так и не удосужился близко познакомиться с этими «болячками» (да и малярия обошла меня стороною).

Однако, вернусь к событиям в Ашхабаде. Утром, после доклада о своем прибытии в отделе кадров Краснознаменного Среднеазиатского погранокруга КГБ СССР меня вновь постигло жестокое разочарование: упомянутый выше кадровик банально обманул – мне предстояло заменить капитана Сергея Мостового в должности замполита 1-й заставы (на БМП) 3-й мотоманевренной группы «Артходжа» 48-го Пянджского пограничного отряда. Кстати, в кабинете отдела кадров я обратил внимание на висевшую на стене фотографию пальмы, обмолвившись мимоходом: «Здесь даже пальмы растут!», не подозревая, как был близок к истине – эта фотография повлияла судьбу не одного ушлого лейтенанта-выпускника. Но об этом я узнал только спустя несколько лет. А дело было в том, что начальник штаба Кара-Калинского погранотряда умудрился вырастить возле здания управления пальму, хотя она достигала всего каких-то 70 см в высоту – ну не хотела она почему-то расти – ведь вокруг пустыня и барханы. Однако эта пальма стала местной достопримечательностью. Как-то ее увидел кадровик из округа и придумал неординарный «маркетинговый ход»: сфотографировал и поместил ее увеличенную фотографию в своем служебном кабинете и как заядлый рыбак стал ждать «клева», который начинался с прибытием молодых лейтенантов. Некоторые из них, проявив живой интерес к ее местонахождению (предполагая, что растет она в субтропиках), задавали «роковой» для себя вопрос: «А нельзя ли туда попасть служить?» Суровый кадровик отвечал, что, мол, места там все заняты, но затем, «смилостивившись» и порывшись в своих записях и «обнаружив» якобы одну случайно затерявшуюся вакансию (в действительности желающих служить в Кара-Кала было ох как мало), сообщал радостному лейтенанту: «Есть одна, быстро пиши рапорт о своем назначении на нее!» Трудно описать эмоции лейтенанта, когда он видел эту пальму наяву и осознавал, куда попал служить. Так что нынешние специалисты по маркетингу просто малые дети по сравнению с нашими кадровиками.

В управлении округа в Ашхабаде судьба свела меня с такими же «счастливчиками», получившими «путевки» в Афганистан. В их числе был и старший лейтенант Виктор Нарочный, назначенный заместителем начальника 2-й заставы (на БТР) на «Артходжу», с которым мы бок о бок провоевали почти два года. Все мы воспринимали свое новое место службы как естественный зигзаг офицерской судьбы. Поэтому после 3-дневных сборов мы в хорошем настроении направились к новому месту службы – ведь впереди у нас был интереснейший и динамичный период службы. По дороге в Пяндж я впервые столкнулся со среднеазиатской «прозой жизни». В купе поезда Ашхабад – Душанбе меня встретила местная «экзотика»: отсутствовало оконное стекло (местные пацанята ради развлечений бросали камни в проходящие поезда), а так как проводниками были исключительно мужчины-туркмены, то последняя влажная уборка в вагоне, видимо, была еще при его сдаче в эксплуатацию. Перегородки в купе были исписаны полуграмотными «лирическими» надписями типа: «Сдес бил Курбан» и т. п. Постельное белье почему-то серого цвета было влажным, мятым и пригодно лишь для подстилки. Отсутствие стекла породило у меня иллюзию на прохладу в дороге. Но не тут-то было – вместо желанной прохлады меня ждало горячее дыхание пустыни и… песок, много песка. К приезду в Душанбе он был у меня везде – в волосах, в ушах, и даже на зубах, что оставило у меня на всю жизнь «неизгладимые» впечатления от этого путешествия и неописуемого удовольствия от душа после поездки.

Кстати, немного о русском языке. В то время практически все местные жители (даже в отдаленных кишлаках) – хорошо, либо довольно сносно разговаривали на «языке межнационального общения» и мы искренне воспринимали слова из известной песни: «Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!» А вот письменная грамотность у них весьма «хромала», что порождало многочисленные «казусы». Как-то мы с женой покупали в хозмаге посуду. Жена присмотрела набор кастрюль и, взглянув на ценники, не смогла сдержать смеха – в зависимости от размера кастрюль на них было указано: «Балшой каструл», «Каструл», «Каструлка» и «Каструльенок». И такая «экзотика» была на каждом шагу.

А еще меня поразили восточные базары, где обязательно нужно торговаться не столько для того, чтобы «сбить» цену, сколько для соблюдения местного обычая и приятного общения. Поражающие своим ассортиментом сладостей, соленостей, зелени, фруктов, овощей и других восточных вкусностей, красочные, гостеприимные, шумные, разноязыкие базары тоже способствовали многим смешным случаям, которые всегда приятно вспомнить в хорошей компании. Как-то в Пяндже мы с сослуживцем оправились на базар за покупками. Продавцы со всех сторон зазывали нас попробовать их «самые-самые лучшие» вкусности. Наше внимание привлек колоритный азербайджанец в кепке типа «аэропорт», торговавший красным стручковым перцем, который предложил: «Попробуй, очень горький перец!» Видя сомнение моего товарища, он заявил: «Попробуй. Если не скривишься – весь перец отдам тебе бесплатно!» Лучше бы он этого не говорил – мой товарищ до командировки в Афганистан три года служил в охране нашего посольства в Эфиопии и весьма пристрастился к эфиопским национальным блюдам, щедро сдобренным острым перцем. Поэтому он уточнил: «Точно отдашь? Не обманешь?» Выслушав традиционное заверение типа: «Мамой клянусь», он взял перец и начал жевать его, словно стручок зеленого гороха. Съел один, съел другой, с улыбкой все приговаривая: «Да он у тебя не горький! Ну не, не горький!» Когда же изумленный азербайджанец схватил стручок перца и, чтобы проверить это, начал его жевать, то стал похож на рыбу с выпученными глазами, судорожно хватавшую ртом воздух. Вовремя сунутая ему бутылка с лимонадом вернула его к жизни. Мой же товарищ на это заявил: «Не притворяйся! Он не горький – я же не кривлюсь!» Все окружившие нас зеваки дружно смеялись, а соседи – торговцы перцем, видевшие в азербайджанце конкурента, тут же заявили ему: «Держи слово! Он не скривился – отдавай весь перец». Смущенный азербайджанец высыпал из своего огромного подноса в подсунутый тут же кем-то из его конкурентов большой пакет целую гору стручкового перца (это при цене-то в 3 рубля за «горку» из 5 стручков). Возвращаясь с базара, мы на территории отряда со смехом пригоршнями раздавали этот перец всем встречным.

Пяндж встретил меня изматывающим зноем и духотой. Город был образован в XIX веке при Бухарском эмирате как кишлак Сарай-Камар и при выставлении поста пограничной стражи на границе с Афганистаном был уже довольно крупным поселком, насчитывавшим около 6 тысяч жителей (русских, таджиков, узбеков). Благодаря пограничникам он постоянно развивался и в 1932 году был преобразован в пгт. Бауманабад (в честь бывшего в 1931–1934 гг. первого секретаря Среднеазиатского бюро ВКП(б) латыша Карла Баумана), а после его репрессирования был переименован в Кировабад – в память о С. М. Кирове). И только в 1963 году город получил свое нынешнее название от одноименного названия пограничной реки. Город административно входит в Хатлонскую (до 1988 года – Курган-Тюбинскую) область Таджикистана. Этот достаточно уютный и несколько пыльный типичный среднеазиатский пограничный городок с 10-тысячным населением находится на берегу пограничной реки Пяндж, по основному руслу которой проходила советско-афганская, а в наше время проходит таджикско-афганская государственная граница, в связи с чем полоса инженерно-технических сооружений полностью перекрывала местному населению доступ к границе, а недругам из-за рубежа – путь на советскую землю. Город и прилегающая к нему равнинная низменность с кишлаками и обширными полями с трех сторон окружены горными и песчаными сопками, что создает летом удушающую духоту, спасение от которой можно найти лишь под кондиционером. И только на юге и юго-западе пограничная река Пяндж не позволяет горам и сопкам задушить Пянджскую равнину в своих объятиях, разрывая их цепкие тиски широкой змеей своих горных вод, обеспечивающих живительной влагой широкую равнинную полосу местности с двух сторон вдоль границы, которую называют «зеленкой». Ближе к границе с Узбекистаном эта горная река несколько успокаивается и превращается в судоходную, а на стыке границ Таджикистана и Узбекистана – соединяется со своей «северной сестрой» – такой же бурной и неукротимой рекой Вахш, превращаясь в величественную и относительно спокойную судоходную реку Амударья, которая является естественным барьером на границе между Узбекистаном и Афганистаном. Своим развитием Пяндж обязан пограничникам: в царское время в кишлаке размещался пост пограничной стражи, после установления Советской власти – пограничная застава, а 1928 году в нем был развернут вновь созданный 48-й Пянджский пограничный отряд, вступивший в ожесточенную схватку с басмачеством в советском прикордоне и на границе. Все в этом городке было пропитано пограничным духом, а широко известный лозунг «Границу СССР охраняет весь советский народ!» стал образом жизни местного населения, которое традиционно видело в пограничниках своих надежных защитников и в подавляющем своем большинстве относилось к ним с любовью и огромным уважением. Они искренне жалели наших пограничников, воевавших в ДРА – ведь у многих из них сыновья и братья также были на этой войне. Помню, как-то на подъезде к поселку Дусти мне встретилась наша пограничная колонна боевой и транспортной техники, возвращавшаяся из Афганистана. В ее составе буксировались подорванные и подбитые БТРы с изуродованной пробоинами от снарядов «броней» и искореженной подрывами мин ходовой частью с «глазницами» оторванных колес. Они произвели даже на меня весьма зловещее и гнетущее впечатление. Но еще большее впечатление на меня произвело то, что ехавшие на автомашинах местные жители останавливались, выходили на обочину, снимали тюбетейки и в молчаливой скорби склоняли головы перед проходящей техникой – ведь они понимали, что «тяжело раненные» БТРы не сумели уберечь чьи-то солдатские жизни. Кто-то махал руками, приветствуя пограничников, а две женщины стали бросать нашим солдатам, сидевшим на «броне», конфеты и сигареты. Это тронуло меня до глубины души. Таковым было отношение местного населения к пограничникам, и авторитетнее начальника пограничного отряда в городе человека не было.

С первого дня пребывания в Пяндже на меня произвела впечатление зловеще-военная атмосфера – все здесь «дышало» войной «за речкой»: над городом или вблизи него на бреющем постоянно пролетали пограничные вертолеты, по дорогам двигались отдельные автомашины и небольшие колонны бронетехники и автотранспорта с грузами, почти на каждом шагу встречались пограничники в пограничном «камуфляже», «хэбэ» и панамах песчаного цвета («варшавки» или «афганки» с кепи появились только в 1986 году), зачастую с оружием и в «разгрузках». А в период сосредоточения в Пяндже нескольких ДШМГ для проведения окружных войсковых операций в зоне ответственности отряда порой казалось, что пограничников в городе больше, чем местных жителей. Конечно, были и незначительные «эксцессы» между местными жителями и пограничниками, прибывшими «из-за речки», которые как-то сами собой иссякали и в серьезные конфликты не перерастали, заканчиваясь порой анекдотическими ситуациями. Так, был у нас на «точке» один подполковник (имя его называть не буду по этическим соображениям) – достаточно грамотный и толковый офицер, но имевший одну проблему: ему нельзя было употреблять алкоголь, ибо он «терял себя» напрочь. Как-то во время пребывания в Пяндже знакомый местный житель пригласил его на свадьбу своего сына. Прибыл он на это торжественное мероприятие в весьма «колоритном» виде – в афганской национальной одежде и зеленой фуражке. Естественно, его встретили как самого почетного гостя и все было весьма прилично до тех пор, пока он не выпил больше «своей нормы»… Закончилось все тем, что наш бравый пограничник построил в две шеренги всю свадьбу во главе с женихом и невестой и минут двадцать отчитывал их за то, что они плохо помогают пограничникам охранять границу. Не знаю, насколько их вдохновила речь подполковника, но на следующий день это происшествие получило широкое обсуждение в городе. Ситуация с местными жителями была урегулирована лишь политотделом погранотряда, а виновник ее возникновения – был досрочно откомандирован в свой «родной» Дальневосточный погранокруг. Ну а молодожены надолго запомнили свою свадьбу не только как знаменательное событие в своей жизни.

Запомнился мне еще один «эксцесс». Летом 1986 года в ожидании начала операции в Пяндже было сосредоточено две или три ДШМГ и вертолетная группа. Такие паузы заполнялись не только подготовкой к боевой операции, но и совместными вечерними застольями офицеров и прапорщиков разных подразделений – где еще так можно было пообщаться с друзьями-товарищами из других подразделений, вспомнить былое и поблагодарить кого-то за своевременно оказанную помощь в бою. Во время одной из таких «посиделок» поздно вечером возникла необходимость в дополнительном «горячительном», ибо оставалось «чувство недосказанности», а все магазины и рестораны были уже закрыты. Тем не менее находчивые пограничники быстро нашли выход. Узнав адрес местожительства завмага, несколько человек в полночь заявились к нему домой. На его вопрос: «Кто там?» последовал «зловещий» ответ: «КГБ!» (Тогда с началом «перестройки и гласности» в стране юмористы «запустили в народ» названия трех составных ее этапов: перестройка, перестрелка, перекличка.) Завмаг с мыслью «Началось!» с перепугу мучительно вспоминал все свои «прегрешения»: получение взяток, кому «наставил рога», какие и кому рассказывал политические анекдоты и пр. Еще больше он струсил, когда его без разговоров подхватили под «белые рученьки», посадили в автомашину и увезли… к гастроному. Рассказывали потом, что, пока мужа не было, жена успела спрятать все деньги и ценности у родственников и сбегать к начальнику райотдела милиции за советом: «Что делать?» – тот жил по соседству. Офицеры же по дороге уговорили завмага открыть магазин и продать им водки, щедро заплатив ему «за беспокойство». Все могло бы остаться втайне – завмаг, на радостях, претензий не имел, но начальник милиции о счастливом окончании эпопеи с «арестом» остался в неведении. Поэтому утром позвонил начальнику райотдела УКГБ подполковнику Саломатшо Хуш-ву, чтобы прояснить судьбу «арестованного». Тот, естественно, находился в недоумении: 1937 год канул в Лету, а оснований к аресту завмага по «политическим» основаниям не имелось. Позвонил начальнику погранотряда (вдруг завмагу «ласты завернули» офицеры разведотдела) – тот тоже был в неведении. Ну а после прояснения ситуации начались поиски «ночных чекистов», но как раз кстати началась боевая операция и все дружно прыгнули в «борта» и улетели в Афганистан.

Возникали и другого рода «эксцессы», связанные с излишне навязчивым вниманием «горячих восточных мужчин» к женам пограничников – на Востоке европейские женщины всегда как магнитом притягивали местную мужскую часть населения. По этой причине некоторым мужьям приходилось порой объяснять «непонятливым» разницу между замужней женщиной и незамужней. Как-то пришлось это делать и мне: жена пожаловалась на то, что в период моего последнего пребывания «за речкой» представитель «высшей торгашеской знати» – директор местного ресторана – стал проходу ей не давать своим вниманием и скабрезными предложениями. Разговор мой с этим «торгашом» был коротким: войдя в директорский кабинет в ресторане, где тот, развалившись в кресле в окружении прихлебателей, о чем-то болтал за рюмкой коньяка, я демонстративно достал пистолет, передернул затвор и, уперев ствол ему в лоб, в течение десяти секунд молча пристально посмотрел в его выпученные глаза. У «Казановы» они чуть с орбит не выскочили (а у меня закралась мысль, что он еще и обмочился). Его дружки тоже замерли в испуге, боясь даже подать голос. Когда же на мой вопрос о причине моего визита к нему он ответил непониманием, то последовало разъяснение: «Еще раз подойдешь к русской замужней женщине – я приду вновь, спущу курок и ты пораскинешь здесь своими мозгами. Шутить не буду!» А напоследок двинул его стволом пистолета в лоб так, что снес ему кожу. Затем вежливо попрощался с присутствовавшими и вышел. Доброе слово и «его величество «макаров» творят чудеса: женская часть погранотряда, шутя, даже стала подозревать, что этот любвеобильный ресторатор подружился с импотенцией.

Несмотря на изложенное, в те годы все мы – и пограничники, и местные жители – чувствовали себя гражданами единой Великой Страны, и каждый пограничник был готов в любой момент прийти на помощь мирным гражданам, которые отвечали нам взаимностью. Многие пограничники и местные жители дружили семьями, периодически вместе отдыхали и ходили в гости друг к другу, а когда нужно – помогали. Я, например, благодаря службе в Пяндже и Афганистане, встретил верных боевых друзей-товарищей: прапорщиков-переводчиков Вали Кас-ва, Таира Ура-ва, Закира Им-ва, Акобира Зи-ва и Исраила Юлдашева (последний, к сожалению, в начале 1990-х гг. трагически погиб), с некоторыми из которых дружу и поддерживаю отношения до сих пор. Более подробно о них рассказано в последующих главах.

2. Год 1984-й. Первые месяцы на афганской земле

После непродолжительной стажировки, выразившейся в ознакомлении с оперативной обстановкой в Афганистане, инструктажах и советах опытных офицеров-«афганцев», дежурствах в Оперативной группе погранотряда (орган управления спецподразделениями в зоне ответственности отряда на территории ДРА), меня и Виктора Нарочного наконец-то 22 августа 1984 года направили для прохождения дальнейшей службы на загранобъект «Артходжа» – 3-ю мотоманевренную группу (ММГ-3).

Утром знаменательного для нас дня мы с волнением заранее прибыли на местный аэродром, где находилось несколько вертолетов Ми-8 и Ми-24 и небольшая стайка офицеров и прапорщиков возле них. По внешнему виду это были уже бывалые «афганцы» – все они были кто в чем: в «хэбэ», в галифе и рубашках с общеармейскими погонами или в пограничном камуфляже, но без пограничных знаков отличия. Мы от них тоже особо не отличались – на нас были офицерские хромовые сапоги, галифе п/ш с зелеными кантами, рубашки с офицерскими погонами (зеленые просветы на них мы закрасили черным фломастером, ибо в Пяндже невозможно было найти армейские погоны) и армейские полевые фуражки.

Здесь нужно отметить, что в Афганистане все пограничники находились «под легендой» мотострелков Советской Армии и факт их пребывания «за речкой» не афишировался – считался чуть ли не секретным (об этом мы узнали только в Пяндже и переодеваться в офицеров-мотострелков было поздно). По этой причине все пограничники носили армейскую полевую форму, а офицеры и прапорщики выезжали в ДРА только с погонами с красными или перекрашенным в черные просветами. А в повседневной жизни все офицеры и прапорщики в ДРА одевались как партизаны, стремясь внешне ничем не выделяться от солдат, ибо в бою «духи» стремились выбивать прежде всего их. Так, летом наиболее распространенными были легкие куртки и брюки, переделанные из маскировочных халатов, а звездочки на самодельных погонах мы рисовали обыкновенной шариковой ручкой. В качестве головных уборов предпочитали сначала панамы, а затем кепи, а также общевойсковые полевые фуражки без пружины – они придавали нам «залихватский» вид. Из обуви были распространены кроссовки и спортивные туфли, хотя на построения все одевали «среднеазиатские» сапоги с короткими расширенными голенищами. «Берцы» же появились у нас только в 1987–1988 гг. В зимнее время почти все пограничники, вплоть до появления «варшавок» (полевая форма песчаного цвета), носили зимние пограничные камуфлированные куртки, что нас кардинально отличало от армейцев. Поэтому хотя официально в Афганистане пограничников не было, но это не мешало местному афганскому руководству ежегодно 28 мая поздравлять командование наших «загранточек» с Днем пограничника. Это вполне соответствовало древней восточной поговорке: «В Афганистане много секретов, но нет ничего тайного».

Однако продолжу свой рассказ. Офицеры сразу же определили в нас новичков и засыпали вопросами: кто, откуда, куда и на какие должности направляемся? И хотя в общении с нами у них «сквозил» несколько покровительственный тон, относились они к нам очень доброжелательно. Мы курили и болтали о всякой всячине, с нетерпением ожидая посадки. Спустя полчаса на ГАЗ-66 приехали летчики, которые, поздоровавшись со всеми, без лишних разговоров стали готовить «борта» к вылету: зашумели двигатели, из кабины ближайшего вертолета послышались радиопереговоры с авиадиспетчером. В это время послышались возгласы: «Николай, начальник КПП идет! Ну что, «таможня дает добро»?» К нам подошел невысокий капитан-пограничник лет тридцати с офицерской сумкой в руке. Поздоровавшись со всеми, он раздал нам таможенные декларации для заполнения. Это был для нас первый выезд за границу. Все было впервые. После завершения процедуры «проверки нашей грамотности» Николай достал из офицерской сумки «Полетный лист» и, назвав пункт следования «вертушки», стал зачитывать фамилии. Услышав свою фамилию, я в числе других подошел к нему и передал ему свое офицерское удостоверение, которое за зеленый цвет обложки пограничники в шутку называли «паспортом пастуха» (по аналогии смеси «Паспорта моряка» и пропуска для допуска пастухов за линию инженерно-технических сооружений; служебные загранпаспорта СССР нам выдали только в 1986 году) и командировочное удостоверение, после изучения которых он сделал отметку в списке и проставил «дато-штамп» в моем командировочном и на таможенной декларации. Таким образом каждый раз проходила процедура оформления нашего выезда за границу. Затем последовала посадка и после небольшого разбега наш Ми-8 взлетел. За ним следовал «крокодил» – боевой вертолет прикрытия Ми-24.

Мы летели на высоте 200–300 метров – тогда у «духов» ПЗРК еще не было. К сожалению, с годами в памяти сохранились лишь отдельные фрагменты первых впечатлений от этого полета в Афганистан. Приникнув к иллюминатору вертолета, я с жадностью рассматривал незнакомые мне сначала таджикские поля, широкую зеркальную полосу реки Пяндж, а затем и афганские пейзажи. В глаза сразу бросилось отличие: если на советской территории простирались огромные разноцветные ковры колхозных полей хлопка, пшеницы и овощей, кирпичные и белые дома, крытые шифером, то на афганской стороне земля была испещрена маленькими разноцветными «латками» земельных участков, зачастую огороженных невысокими глиняными заборами (дувалами), и рисовых чеков, а отдельно стоящие друг от друга дома с 2-метровыми дувалами вокруг приусадебных участков с высоты полета представляли собою однообразные глинобитные непрезентабельные квадратные строения.

Что мы знали об Афганистане (с 28 апреля 1978 года – Демократическая Республика Афганистан, а с ноября 1987-го – Республика Афганистан) и тактике боевых действий бандформирований в этой стране? Мои знания ограничивались пределами училищной учебной программы и были дополнены самостоятельными «изысканиями» по этой стране (тогда Интернета с Википедией и в помине не было) после получения «заманчивого» предложения о «выполнении интернационального долга». О тактике действий афганских душманов мы на своем далеком Дальнем Востоке еще ничего не знали – ведь к тому времени через Афганистан «прошли» лишь два офицера нашего отряда, а подготовка кандидатов в спецкомандировку из-за мер секретности не проводилась. Спасал ситуацию лишь наш опыт службы на границе и полученные в погранучилище знания по ведению разведывательно-диверсионной деятельности и борьбе с ДРГ противника. А еще мы знали, что в этой южной стране господствуют родоплеменные отношения, а афганский народ состоит из многих национальностей: пуштунов, таджиков, фарсов, узбеков, туркмен, киргизов, хазарейцев, белуджей, курдов, арабов и индусов, которые по своему вероисповеданию являются в основном мусульманами-суннитами, шиитами и исмаилитами (приверженцы одного из течений шиизма). До Апрельской революции 1978 года титульной нацией считались пуштуны, а государственными языками являлись пушту и дари (до революции, в рамках пуштунизации страны, военнослужащим и госслужащим не титульных национальностей выплачивалась надбавка в размере 30 % от должностного оклада за знание и использование пушту). Из официальной пропаганды нам было известно, что афганский народ решил строить социализм под «мудрым руководством» Народно-демократической партии Афганистана (правда, большинство сельского населения об этом как-то не думало и жило своим многовековым родоплеменным укладом по нормам Шариата и Корана, в котором главными и уважаемыми людьми оставались не партийные секретари, а муллы и старейшины племен). Ну а научно-технический прогресс в своем влиянии на жизнь простых афганцев в основном сводился к легковым «тойотам», «ниссанам», уазикам, грузовым «вольво», «мерседесам» и «МАНам», наручным часам «Сейко-5» и «Ориент», телевизорам, магнитолам и радиоприемникам «Сони», «Шарп» и «Панасоник». Порой было весьма забавным видеть едущего на ишаке афганца под индийскую музыку, звучащую из висевшей у него на шее магнитолы.

Эти новинки прогресса тогда были предметом и наших мечтаний – ведь в Союзе мы могли купить только отечественные радиоприемники, магнитолы, музыкальные центры и телевизоры, а в чековых магазинах «Березка» стоимость этого японского «чуда» была «заоблачной» – равна сумме выплаченных офицеру чеков за 6–7 месяцев, а то и год службы в Афганистане. Таков тогда был «перекос» в покупательной способности советского человека и ценовой политике в СССР. Отсутствие электричества в большинстве кишлаков подчеркивало унылость афганской жизни, навевая мысли о Средневековье. И лишь в провинциальных городах встречались более-менее современные многоэтажные здания, а бесперебойное электричество было только в провинциальных и районных (улусволи) центрах. Таким образом, Афганистан сочетал в себе средневековье с XX веком, что символично подчеркивала разница в 619 лет между григорианским календарем и летоисчислением по Хиджре, используемым в этой стране. Впрочем, вследствие господства в сознании мусульман ценностей ислама и шариата большинство простых афганцев отличается терпеливостью, скромностью в быту и своих потребностях. Поэтому афганские крестьяне вовсе не усматривают трагедии в отсутствии электричества, холодильников, стиральных машин и телевизоров. В этой связи приведу весьма показательный пример. Уже будучи сотрудником разведки, мною была организована поездка на отдых в Душанбе одному из наших надежных негласных помощников, который неоднократно рисковал жизнью при выполнении наших заданий. Искренне стремясь хоть как-то отблагодарить его за эту помощь, мы разместили его в прекрасном гостиничном номере и организовали ему трехдневный отдых с посещением мусульманских святынь, мечетей, памятников культуры, кинотеатров и кафе, всячески стремясь продемонстрировать ему преимущества советского образа жизни. В последний вечер перед отъездом, сидя в ресторане с живым таджикским ансамблем, я обратил внимание на то, что наш гость с какой-то грустью на лице о чем-то задумался. Полагая, что он под впечатлением увиденного сожалеет о проживании в Средневековье и предстоящем возвращении к этому образу жизни, я спросил его: о чем он задумался? Его ответ поверг меня в смятение: «Да у меня на днях корова должна отелиться, и я думаю, успею ли я вернуться к этому или нет? Она болеет. А если сдохнет?» И тут до меня дошло: а ведь у него нет ни малейшего желания жить в XX веке – его жизнь вполне его устраивает и он ничего не хочет в ней менять. И такие афганцы составляют весьма значительную часть общества в стране – они дорожат этим укладом своей жизни и не желают пугающих перемен. Впрочем, это вовсе не означает, что им чужд научно-технический прогресс и они не желают пользоваться современными плодами цивилизации.

Ну а особенности афганской жизни и быта мы познавали уже в процессе своей службы в зависимости от степени возможностей и желания каждого. Тем не менее наши пограничники всегда очень уважительно относились к национальным обычаям и религиозным чувствам афганцев, хотя и были случаи неумышленного нарушения ими местных обычаев во время войсковых операций (нужно отдать должное афганцам, которые с пониманием относились к этому). Это утверждение основано на моем многолетнем общении с представителями различных слоев афганского населения как во время боевых операций, так и после вывода ОКСВ из Афганистана.

Наша 3-я мотоманевренная группа «Артходжа» была прозвана «Летучим голландцем» из-за отсутствия у нее в течение длительного времени закрепленной зоны ответственности и постоянной «миграции» по боевым операциям в разных районах афганского приграничья. В 1982–1987 гг. она входила в состав 48-го Пянджского погранотряда, а затем была переподчинена соседнему 117-му Московскому погранотряду (пгт. Московский – не путать со «златоглавой» столицей). К нашему приезду ММГ-3 прочно обосновалась на территории бывшего городка советских специалистов, расположенного в 10 км от линии границы вблизи кишлака Артходжа, улусвольства Ходжагар провинции Тахар. Мангруппа занимала стратегически важную позицию, охраняя и контролируя единственный в округе автомобильный мост через горную реку Кокча, соединяющий дорогу между провинциями Бадахшан и Тахар. Весной 1984 года 3-я застава нашей ММГ-3, усиленная расчетами минометов и СПГ-9, была выставлена отдельным загранобъектом «Нанабад» в 30 км западнее, на северо-восточной окраине города Нанабад – административного центра соседнего улусвольства (района) Дашти-Арчи провинции Кундуз. История нашей мотомангруппы началась в ноябре 1982 года, когда по решению руководства ГУПВ КГБ СССР она была сформирована на базе ММГ Хабаровского погранотряда КДПО. 31 декабря 1982 года мангруппа прибыла в г. Пяндж, где была дооснащена бронетехникой и вооружением, и после прохождения боевого сколачивания в феврале 1983 года через паромную переправу «Шерхан» была введена на территорию Афганистана, где начала свой славный боевой путь.

Всего же в зоне ответственности 48-го Пянджского пограничного отряда на территории ДРА дислоцировались три подчиненные ему мотомангруппы: 1-я «Имам-Сахиб», 2-я «Талукан» и 3-я «Артходжа». При этом на базе 1-й и 2-й ММГ функционировали соответственно 1-я и 2-я полевые оперативные группы (ПОГ), являвшиеся полевыми органами оперативного управления служебно-оперативной деятельностью этих мангрупп. Наличие ПОГ было связано со сложной оперативной обстановкой по месту дислокации ММГ – они дислоцировались в «зеленке» в окружении многочисленных бандформирований, а вторая – к тому же на значительном удалении от погранотряда. Поэтому еще несколько разумных голов – командира и двух разведчиков – должны были обеспечить принятие взвешенных решений в экстремальной обстановке. ПОГ включала начальника – грамотного опытного боевого командира, его заместителя по разведке и старшего офицера по разведке.

1-я ММГ «Имам-Сахиб» дислоцировалась в 20 км от линии границы в городе Имам-Сахиб – административном центре одноименного улусвольства провинции Кундуз. В 30 км западнее от нее, в кишлаке Шерхан, на месте бывшего афганского погранпоста на берегу реки Пяндж была выставлена усиленная застава на БТР «Шерхан», которая обеспечивала безопасность паромной переправы через пограничную реку Пяндж из Нижнего Пянджа (СССР) в порт Шерхан (ДРА), автомагистраль из которого идет через Кундуз в Кабул (сейчас две страны соединяет автомобильный мост). Там же находилась одна из перевалбаз 40-й армии ОКСВ.

2-я ММГ «Талукан» находилась на северо-западной окраине города Талукан (административный центр провинции Тахар), что в 80 км от линии границы.

Также в 1987 году для прикрытия советского города Пяндж вблизи границы и одноименных кишлаков были выставлены еще три загранобъекта: «Колонгузар» – от ММГ-1, «Таханэ-е-Канам» и «Хатункала» – от ММГ-2 в виде усиленных погранзастав (УПЗ) численностью около 50 человек с противотанковыми и минометными расчетами.

Местность на территории Афганистана в приграничной зоне ответственности нашего пограничного отряда включала в себя зеленую равнину вдоль пограничной реки Пяндж шириной от 10 до 20 км и длиной в 230 км от устья реки Кокча (стык участка отряда на левом фланге) до устья реки Вахш, переходящих в реку Амударья (стык участка отряда на правом фланге). С юга и эта зона на территории улусвольств Дашти-Арчи и Имам-Сахиб ограничивается грядой песчаных сопок и пустыней, за которыми начинаются зоны Кундуз и Калай-и-Заль, которые в то время контролировались в основном крупным бандформированием Абдул Хади Клыча (ИПА). Территория улусвольства Ходжагар в западной, южной и восточной частях покрыта песчаными сопками. Население улусвольства проживает в кишлаках преимущественно вдоль пограничной реки Пяндж и впадающей в нее горной реки Кокча, идущей с юго-востока страны, а также в ряде кишлаков в «зеленой» зоне вдоль небольшой реки Хазарбаг, уходящей на юг вглубь страны в сторону Талукана. Население улусвольств проживает в многочисленных небольших кишлаках на равнинной местности в «зеленке», а также в нескольких предгорных и горных кишлаках к югу от этих улусвольств. От автомагистрали Шерхан – Кундуз с запада на восток вдоль всего приграничья вдоль берега пограничной реки и параллельно на глубине отходят три рокадные грунтовые дороги, соединяющие улусвольства.

Высокогорье начиналось только в зоне ответственности Московского погранотряда. Граница между зонами ответственности Пянджского и Московского пограничных отрядов проходила по реке Кокча, впадающей в реку Пяндж. Устье реки Кокча, где в период «малой воды» образовывался брод, контролировала УПЗ «Айханым», выставленная от соседнего отряда на высокой горе. В те годы правобережье Кокчи, включая г. Дашти-Кала и районы восточнее и юго-восточнее, находилось под контролем крупного узбекского племенного вооруженного формирования оппозиционной НДПА политической партии «Революционная организация трудящихся Афганистана» (РОТА) под руководством Самада, которое подписало протокол о сотрудничестве с органами госвласти ДРА и оказывало активную вооруженную помощь советским пограничникам в борьбе с душманами. В 1989 году это формирование было преобразовано в пограничную бригаду с присвоением Самаду звания генерал-майора. К сожалению, в начале 1990-х годов Самад вместе со своим ближайшим помощником Ибрагимом на переговорах с главарем ИПА Абдул Хади Клычем в г. Кундуз были расстреляны.

Значительный район западной части улусвольства Имам-Сахиб в те годы контролировало крупное туркменское племенное вооруженное формирование Раима Палвана, которое в 1989 году также было переформировано в пограничную бригаду с присвоением его командиру звания генерал-майора. Командир этого формирования Раим Палван подписал протокол о сотрудничестве с органами власти ДРА и активно оказывал помощь нашим пограничным спецподразделениям в борьбе с мятежниками. Он являлся легендарной личностью. Очень высокий, богатырского телосложения, он обладал удивительным спокойствием, хладнокровием, невозмутимостью и полностью оправдывал свое звание «Палван» («палван», «пахлаван» – на языке дари «богатырь»). Был очень смелым и решительным командиром. Так, в 1982 году он с тремя телохранителями в течение трех суток держал оборону в доме, окруженном бандой численностью свыше 100 человек и, несмотря на ранения, сумел продержаться до прихода помощи. К сожалению, в первой половине 1990-х гг. Раим Палван также был предательски убит.

Действовавшие в зоне ответственности погранотряда бандгруппы формировались из местных жителей по национальному принципу и являлись узбекскими, таджикскими, пуштунскими, туркменскими и арабскими. Это было следствием проводившейся в 1920–1940 гг. Захир-шахом политики по разрыву родоплеменных связей между населением советских республик и Афганистана путем отселения таджиков, узбеков и туркмен из афганского приграничья вглубь страны и заселения его пуштунами и арабами с юга, что «размыло» четкие границы их проживания. В результате образовалась своеобразная «леопардовая» карта мест компактного проживания различных национальностей и племен в афганском приграничье. Поэтому одну зону, а порой и крупный кишлак контролировали две, а то и три бандгруппы разного национального состава и партийной принадлежности, которые стремились придерживаться нейтралитета по отношению друг к другу, распространяя свой контроль только на своих соплеменников (главной его целью являлся сбор налогов и защита от притеснения других племен и контроля органами госвласти). Сами бандгруппы подразделялись на «кишлачные» (10–40 человек), осуществлявшие только охрану своих кишлаков и стремившиеся занимать нейтральную позицию в отношении органов госвласти ДРА и «шурави», и «активные», которые входили в состав бандформирования, от главаря которого получали жалованье и в его составе вели активные боевые действия против советских и правительственных войск. Все бандгруппы обязаны были защищать подконтрольные кишлаки, что в условиях порой возникающих конфликтов между их жителями на бытовой или межнациональной почве приводило и к вооруженным стычкам между самими бандами. Как следствие этого, на протяжении всех 10 лет присутствия советских войск в Афганистане (и после их вывода) афганские группы и формирования душманов воевали между собой не меньше, чем с советскими и правительственными войсками. Правда, это не мешало им зачастую объединяться для совместной борьбы с «шурави», хотя некоторые бандглавари порой оказывали нам тайную помощь в разгроме враждующих с ними банд. В свою очередь советские разведчики и сотрудники МГБ ДРА (далее – ХАД) активно «подбрасывали дровишек» в огонь этих междоусобных войн с тем, чтобы душманам было чем заняться и они не «отвлекались» на вооруженную борьбу с советскими и правительственными войсками ДРА.

С учетом национального состава населения, западную, юго-западную и частично юго-восточную части улусвольства Имам-Сахиб контролировало крупное бандформирование Мулло Маджида (НИФА – «Национальный исламский фронт Афганистана», лидер – Саид Ахмад Гилани, базовый кишлак Маджар, около 300 душманов из числа пуштунов), а северную, северо-восточную и восточную части этого улусвольства – бандформирования Суфи Мухаммад Амина (ИПА – «Исламская партия Афганистана», лидер Гульбеддин Хекматьяр, базовый кишлак Аксмаджид, около 100 чел. пуштунов), Абдул Латифа (ИПА, базовый кишлак Альчин, около 400 чел. узбеков), бандглаварей Вакиль Абдул Водуда (ИПА, базовый кишлак Ишантоп, около 100 чел. узбеков) и Лал Мухаммада Дивона (ИПА-«Холес», лидер Юнус Холес, около 50 чел. пуштунов). Западную, северо-западную и восточную часть улусвольства Дашти-Арчи контролировало бандформирование Файзрахмона, а после его гибели в феврале 1987 года – его брата Хабибуллы (ИОА – «Исламское общество Афганистана», был подчинен Ахмад Шаху Масуду, базовые кишлаки Муллакули, Чичка и Карлуг, около 500 чел. узбеков и таджиков), а южную – бандгруппа Суфи Мухаммад Исмаила (ИПА, около 150 чел. пуштунов). Северо-западную, северную и северо-восточную часть улусвольства Ходжагар контролировало бандформирование Файзрахмона/Хабибуллы и подчиненного ему бандглаваря Мавляви Джабора (ИОА, базовый кишлак Курук, около 100 чел. узбеков и таджиков), а южную часть улусвольства – крупное бандформирование Кори Амира (ДИРА – «Движение исламской революции Афганистана», лидер Мухаммад Наби, базовый кишлак Хазарбаг, около 300 чел. узбеков и таджиков). В указанную численность бандформирований входили только душманы, состоявшие на финансовом довольствии их главарей. При необходимости банды могли увеличить свою численность за счет привлечения к боевым действиям кишлачных бандгрупп и мобилизации потенциальных бандпособников из подконтрольных им кишлаков. Финансирование этих «активных» бандформирований осуществлялось за счет средств, поступавших из зарубежных контрразведывательных центров (ЗКРЦ) в Пакистане, и частично за счет налогов, собираемых с местного населения.

2-я ММГ «Талукан» дислоцировалась на территории большого сада на северо-западной окраине города Талукан – административного центра провинции Тахар, безопасность которого она обеспечивала во взаимодействии с афганскими правительственными силами и танковым батальоном 40-й армии ОКСВ, контролировавшим автомагистраль из Талукана на Ханабад и далее на Кундуз. Город и прилегающие к нему кишлаки располагались в «зеленой» равнине, окруженной с севера, востока и юга горами и сопками. На севере и северо-западе территорию контролировали бандформирования Муллы Водуда и Кори Сидика (ИОА), Саид Насира (ИПА), на северо-востоке – Мавляви Шомахомада (ИОА), Умархона и Пирмамада Азими (ДИРА), на юго-западе – Шерделя (ДИРА), на юге и юго-западе – Муллы Сайфуддина (ИОА), на востоке – Пахлавана Ибрагима (ИОА), на юго-востоке – Саида Джамаля (ИПА) численностью от 100–400 бандитов каждые. А в 30 км юго-восточнее зоны Талукан начиналась зона Ишкамыш (провинция Баглан) – «царство» широко известного и весьма популярного в Афганистане главаря бандформирования ИОА Ахмад Шаха Масуда.

Следует отметить, что афганцы из числа сторонников народной власти ДРА мятежников называли «душманами» («душман» на языке дари – «враг»), а советские солдаты и офицеры – «духами». Это название произошло не от слова «душман», а появилось в обиходе советских солдат и офицеров в конце декабря 1979 – начале 1980 года при вводе ОКСВ в Афганистан. В ходе отражения нападений мятежников на наши колонны в ночное время советские воины в приборы ночного видения наблюдали поражение своим огнем многих нападавших, но утром на местах, где должны были лежать убитые, находили только пятна крови (согласно Корану, погибший/умерший должен быть похоронен в день смерти до заката солнца, а если смерть наступила ночью – то следующего дня). Тогда-то солдаты с удивлением и спрашивали: «Их что, духи унесли?» Это название врага нашло быстрое распространение среди наших солдат и офицеров. Что касается последних, то все афганцы (включая мятежников) называли их одним словом – «шурави» в переводе – «советский» и лишь изредка – «кафирами» (т. е. «неверными» – так они именовали всех сторонников органов государственной власти ДРА).

Необходимо отметить, что правительственные силы ДРА круглосуточно контролировали только административные центры указанных провинций и улусвольств и прилегающих к ним кишлаков, а также порт Шерхан, безопасность которых обеспечивалась постами безопасности (войск ХАД, «Царандой» и «Комитетов защиты революции» – КЗР). Безопасность части северо-западной и западной зоны улусвольства Имам-Сахиб и восточной части улусвольства Ходжагар и западной части улусвольства Дашти-Кала круглосуточно обеспечивали вышеупомянутые «протокольные» вооруженные формирования Раима Палвана и Самада. Остальная часть территории приграничных улусвольств провинций Кундуз и Тахар, за отдельными исключениями, была подконтрольна мятежникам. Как то в СМИ сообщалось, что в Афганистане в те годы правительственные и советские войска в ночное время контролировали лишь 2 % территории, что, вероятно, является правдой. Афгано-советская граница погранохраной ДРА фактически не охранялась из-за малочисленности ее подразделений, которые были способны лишь обеспечивать безопасность мест своей постоянной дислокации.

Общественно-политическая жизнь в афганском приграничье сводилась лишь к деятельности правящей Народно-демократической партии Афганистана (НДПА, 1965–1992 гг.), лидером которой с декабря 1979 года был таджик Бабрак Кармаль, которого в 1986 году сменил пуштун Доктор Наджибулла, возглавлявший до этого МГБ ДРА и занявший в 1987 году одновременно и пост президента Афганистана. Высокообразованный, грамотный и умный руководитель, и очень мужественный человек, он был истинным патриотом своей страны и надежным другом Советского Союза. После свержения народной власти в апреле 1992 года, спасаясь от физической расправы Доктор Наджибулла вместе с младшим братом Шахпуром Ахмадзаем вынуждены были четыре года укрываться в миссии ООН в Кабуле. Но 27 сентября 1996 года, в ходе спецоперации пакистанской разведки, «талибы»[1] ворвались на территорию миссии ООН и захватили их. В течение нескольких часов пакистанские разведчики истязали экс-президента, пытались принудить его к подписанию прошедшим временем сфабрикованный ими «афгано-пакистанский договор» о передаче Пакистану части территории Афганистана. Однако Доктор Наджибулла не пошел на предательство своей родины и вместе с братом был жестоко убит «талибами», а их тела повешены (эти страшные кадры облетели весь мир).

Для понимания внутриполитической обстановки в Афганистане того времени необходимо сделать небольшой исторический экскурс. НДПА была создана интеллигенцией и младшими офицерами афганской армии в начале 1960-х годов и состояла из двух фракций – «Хальк» («Народ», лидеры – Нур Мухаммад Тараки и его убийца Хафизулла Амин, объединяла в основном пуштунов) и «Парчам» («Знамя», лидер – Бабрак Кармаль, объединяла представителей национальных меньшинств). К началу 1978 года НДПА уже пользовалась популярностью и поддержкой среди широких слоев интеллигенции и в армии. Поэтому когда 17 апреля нанятый афганской спецслужбой убийца застрелил авторитетного деятеля фракции «Парчам» Мир Ахмада Хайбара, то это привело широкомасштабным народным демонстрациям протеста. Тогда по приказу тогдашнего президента Афганистана Мухаммад Дауда (кстати, к власти он пришел в результате военного переворота – будучи двоюродным братом короля Захир-шаха, воспользовался его отъездом в Италию и захватил власть в стране) лидеры НДПА 26 апреля были арестованы и брошены в тюрьму. Тем не менее им удалось связаться со своими соратниками в армии, которые утром 27 апреля подняли военный мятеж, вошедший в историю как Апрельская (Саурская) революция 1978 года. Мятежные войска обстреляли из танков здание министерства обороны и президентский дворец «Арк», после чего захватили их, расправившись с президентом Даудом с семьей и его ближайшими соратниками. Интересно отметить, что танк под командованием командира танкового батальона Аслама Ватанджара, который произвел первый выстрел по зданию министерства обороны Афганистана, афганцы символично называют «Афганской «Авророй».

Приход НДПА к власти в стране усилил внутрипартийную межфракционную борьбу из-за политических и экономических разногласий, «замешанных» на межнациональных противоречиях, в результате которой Хафизулла Амин в 1978–1979 гг., захватив единоличную власть в стране, разгромил и репрессировал «парчамистов». Именно Амин, узурпировавший власть в стране после убийства по его приказу 16 сентября 1979 года своего «любимого отца и учителя» Нур Мухаммада Тараки, в значительной мере способствовал возникновению исламской оппозиции в стране. Лицемерный, двуличный пуштунский националист из племени «гильзаи», он еще во время своей учебы в колледже при Колумбийском университете США в конце 1950-х гг. внезапно «воспылал» любовью к идеям социализма. Советская разведка обоснованно считала, что эта его «любовь» возникла по заданию ЦРУ, без покровительства которого ФБР вряд ли терпело бы ярого иностранного социалиста у себя под боком. Вернувшись на родину молодой социалист Хафизулла бросился в омут революционной борьбы, постепенно вскарабкавшись до поста второго человека в НДПА. Уже в этом статусе Хафизулла Амин стал радикально бороться за «торжество идей социализма» – именно это, с учетом его идеологической патетики, можно усмотреть во всех его действиях. Однако, если посмотреть на его действия под углом спецслужб, что «цэрэушным духом» там не пахло, а смердело, ибо все его деяния были выгодны исключительно американцам. Во-первых, развязанная им беспощадная борьба между фракциями «Хальк» и «Парчам» с проведением массовых репрессий против идейных «парчамистов» загнала их в глубокое подполье и вынудила значительную часть из них эмигрировать, что крайне ослабило саму партию и подорвало ее авторитет у народа. Во-вторых, под лозунгом построения социализма в феодальной стране Амин развернул активную борьбу против мусульманского духовенства – станового хребта феодально-племенного афганского общества. А поскольку борьба за умы людей требовала длительного времени, то боролся он с муллами своеобразно: в 1979 году в г. Талукан со всей округи и соседних провинций были созваны на встречу больше тысячи мулл, которых по его приказу без каких-либо идеологических дискуссий расстреляли. Аналогичная «борьба» происходила и в других районах страны. И как после этого афганские крестьяне, для которых мулла являлся главным авторитетом, должны были относиться к НДПА и государственной власти ДРА? Как результат этого, идеи социализма и сама НДПА были серьезно скомпрометированы в глазах населения и многие несогласные стали пополнять ряды мятежников, численность которых стала неуклонно расти. И это все происходило на фоне славословия Хафизуллы Амина, превратившегося в глазах афганского народа в жестокого убийцу, в адрес руководства КПСС и Советского Союза. Лучшего «подарка» Вашингтону для антисоветской пропаганды и не придумаешь! Этим дается ответ на вопрос о причастности Хафизуллы Амина к агентуре ЦРУ и не важно, давал ли он подписку о негласном сотрудничестве с американцами или нет – судят по действиям. Однако Амин так и не понял, что своими действиями не оставил руководству СССР иного пути, кроме как проведения 27 декабря 1979 года спецоперации, вошедшей в историю как «Байкал-79»/«Шторм-333». Другим способом изменить внутреннюю политику НДПА и прекратить массовый террор и репрессии в стране было невозможно. После ликвидации бойцами «Альфы» Хафизуллы Амина «парчамисты» во главе с Бабраком Кармалем при нашей помощи сумели восстановить свои позиции в НДПА и прийти к власти. В свою очередь, многие «халькисты», вынужденно признав единство НДПА, в действительности продолжили скрытую борьбу против «парчамистов», зачастую опускаясь до сотрудничества с душманами.

Как и в Советском Союзе, «резервом» НДПА был комсомол – «Демократическая организация молодежи Афганистана» (ДОМА). В целях укрепления народной власти, защиты завоеваний Саурской революции и борьбы с мятежниками партия и комсомол создали на всей территории страны разветвленную систему «Комитетов защиты революции» (КЗР), которые формировали вооруженные группы (посты) КЗР, называвшиеся «мудофинами» (защитниками Родины) в кишлаках с целью сохранения их под контролем государственной власти. Всем «мудофинам» выплачивалась зарплата, они обеспечивались вооружением, боеприпасами и снаряжением. Эти посты КЗР, наряду с постами «Царандоя», входили в единую систему «постов безопасности» и были подчинены комитетам НДПА.

Наряду с этим на севере страны в провинциях Бадахшан и Тахар действовали оппозиционная правящей НДПА упомянутая выше левая политическая организация «Революционная организация трудящихся Афганистана» (РОТА) со своим вооруженным формированием под командованием Самада, а также несколько мелких подпольных и полуподпольных радикальных и промаоистских политических организаций, которые какого-либо значимого влияния в стране не имели.

Ввод советских войск и приход к власти фракции НДПА «Парчам» во главе с Бабраком Кармалем позволили прекратить массовые репрессии и несколько стабилизировать ситуацию в стране. Но исламская оппозиция, при поддержке спецслужб США, Англии, Пакистана, Саудовской Аравии, Ирана и Китая, только активизировала свою контрреволюционную и антисоветскую вооруженную борьбу. На сопредельных территориях Пакистана в районе гг. Кветта и Пешавар на их деньги при содействии пакистанских спецслужб были созданы зарубежные контрреволюционные центры (ЗКРЦ) оппозиционных исламских партий, а затем как грибы после дождя стали расти учебные центры по подготовке боевиков, инструкторами в которых были американцы, британцы и другие представители «цивилизованного Запада» и арабских стран – «каждой твари по паре». Вооруженная борьба душманов против правительственных войск и ОКСВ приобрела стратегически планируемый и ожесточенный характер вследствие масштабного рекрутирования афганцев в банды при наращивании их финансования и поставок вооружений, снаряжений и боеприпасов. В отместку за поражение во Вьетнаме американцы решили воевать с Советским Союзом до «последнего афганца».

В этой связи необходимо остановиться на тех, кто воевал против нас в Афганистане, ибо мятежник был мятежнику рознь. Во-первых, были наши ярые идейные противники, в числе которых не только противники социализма, но и «пещерные» враги элементарного прогресса страны, цеплявшиеся за родоплеменные обычаи, основанные на консервативных постулатах Корана и Шариата. Были и разочаровавшиеся в идеях социализма вследствие широкомасштабного террора и репрессий, развернутых Хафизуллой Амином и его спецслужбами – бывшие офицеры, чиновники и партработники, представители интеллигенции, бежавшие от репрессий. К третьей преобладающей категории душманов относились малообразованные или «дремучие» дехкане, слепо верившие в то, что, став мучениками (шахидами) во имя Всевышнего за «правое дело» и попав в рай, получат почетное место возле трона Аллаха и вечно молодую жизнь с красивыми женами в райском саду (джаннат) с возможностью пить непьянящее вино. Была еще и четвертая категория, которая верила в Аллаха, но не торопилась на встречу с ним, без особой вражды относилась к органам госвласти ДРА и «шурави» и стремилась лишь приспособиться к сложившейся ситуации. К тому же многие на фоне массовой нищеты и тяжелого крестьянского труда вступали в ряды мятежников из-за приличной зарплаты. Эта неоднородность рядов мятежников создавала нам благоприятные возможности для склонения некоторых из них к негласному сотрудничеству с советской разведкой и органами ХАД. И таких было достаточно много – нужно было лишь оказаться в нужном месте в нужное время!

Таковы общие сведения о населении, местности и расстановке сил в афганском прикордоне в зоне ответственности 48-го Пянджского погранотряда, которые в целом оставались неизменными в течение нашего десятилетнего пребывания в ДРА.

Однако вернемся к нашему прибытию в Афганистан. После посадки наш «борт» двигатель не глушил, и к нему тут же как муравьи устремились солдаты и офицеры: одни забирали мешки с почтой, газетами и журналами, другие – получали у летчика какие-то служебные пакеты с документами, третьи – занимались разгрузкой продовольствия и еще каких-то ящиков, четвертые – бобины с кинофильмами. Мы же с Виктором Нарочным, ступив на афганскую землю, с интересом смотрели на всю эту суету. Спустя минуту с возгласами: «Наша замена приехала!» – к нам подбежали и бросились обнимать «как родных» два офицера. Нас провели в штаб, где мы с волнением по очереди доложили начальнику мангруппы подполковнику Самсонову М. И. о своем прибытии для дальнейшего прохождения службы. Михаил Иванович по своей натуре был человеком добродушным, демократичным и в то же время требовательным. Впоследствии у меня сложились с ним весьма доброжелательные отношения. До сих пор благодарен ему за то, что он давал мне достаточно большую свободу в принятии решений на боевых операциях и что в нужное время не воспрепятствовал моему переводу в разведку, чем способствовал кардинальному изменению моей жизни. Задав нам «дежурные» вопросы: когда какое училище окончили, где и в каких должностях проходили службу, откуда родом, «начман» передал нас «в руки» наших непосредственных командиров – начальников застав.

Встретили меня на 1-й заставе ММГ-3 очень доброжелательно. Начальник заставы капитан Василий Васильевич Ротаенко был выпускником Высшего общевойскового командного училища, грамотным и энергичным офицером, закаленным в боях командиром, умеющим принимать единственно правильные решения в бою и пользовавшийся непререкаемым авторитетом и уважением у подчиненных. А еще он был жизнерадостным, общительным, с хорошо развитым чувством юмора человеком, балагуром и душой компании. Когда на него «накатывала» хандра (а такое тоже бывало), он ложился на свою кровать и начинал громко напевать шуточную песенку: «А я лягу-прилягу и малехо сосну, доживу до замены и всех на… пошлю!» Будучи первоклассным специалистом по автобронетанковой технике, он во многом помог мне в восстановлении навыков по управлению БМП-1 и БМП-2, ведению огня из их вооружения. Особого интереса к моей «замполитовской» работе он не проявлял, так как круглосуточное общение офицеров с подчиненными обеспечивало очень высокий морально-боевой уровень личного состава.

Замполит заставы капитан Мостовой Сергей Григорьевич, честно провоевавший более двух лет, с радостью повел меня по другим подразделениям ММГ, представляя меня другим офицерам и прапорщикам: «Моя замена приехала». Выпускник командного факультета Московского высшего пограничного командного училища КГБ СССР им. Моссовета, известного в «народе» как Бабушкинское (по названию станции метро, вблизи которой находится в Москве), он волей судьбы стал политработником, что оказалось призванием его души. За его спиной было несколько десятков боевых операций, а грудь его украшал орден Красной Звезды. Спокойный, доброжелательный, с высоты своего боевого опыта несколько снисходительный, он делал все зависящее, чтобы помочь мне поскорее вникнуть в обстановку и войти в должность – ведь в любой момент мне предстояло командовать подчиненными в ходе выезда на боевую операцию и отвечать за их жизни. (По существовавшему неписаному правилу, в случае прибытия замены заменяемый на боевые операции уже не выезжал – а вдруг…) За неделю он сумел передать мне многие полезные знания: где и каким образом садиться сверху сбоку на «броню» БТР (примечание: при таком размещении стопы ног следует упирать в нижний поручень, а не в ребро корпуса, которое при подрыве мины под колесом взрывной волной мины выворачивает вверх, калеча их), в каких случаях и в какой последовательности следует снаряжать автоматный магазин трассирующими и обычными патронами, чтобы не стать легкой мишенью во время боя, какую пищу и в каких объемах принимать перед боем, чтобы иметь больше шансов выжить при ранении в живот, каким образом утолять жажду на «точке» и на операциях и др., за которые я много раз вспоминал его добрыми словами.

Заместитель начальника заставы («зампобой») старший лейтенант Звонарев Александр Михайлович является выпускником Алма-Атинского высшего пограничного командного Краснознаменного училища КГБ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. Высокий, крепкого спортивного телосложения из категории «хороших людей, которых должно быть много», очень спокойный и уравновешенный человек, вдумчивый и неторопливый в принятии решений в «мирной» обстановке и мгновенно принимающий верные решения в бою. За внешней молчаливостью, сдержанностью и кажущейся угрюмостью скрывался очень душевный, добрый и общительный человек. Свои мысли он всегда излагал спокойно, неторопливо, обстоятельно и очень аргументированно. И в этом было его обаяние и магнетизм. А еще он обладал тонким юмором и мог в нужной ситуации с сарказмом так «пройтись» по воспитуемому подчиненному, что тот становился «шелковым». В то же время он был очень корректным и никогда не оскорблял, а тем более не унижал подчиненных, у которых пользовался огромным авторитетом и уважением. Я по-доброму ему завидовал, прекрасно понимая, что никогда не смогу сравниться с ним в этом. Это был настоящий «отец солдатам», который берег солдат, но не жалел их. Солдаты его искренне любили как командира.

В отличие от Саши, я был его полной противоположностью – худощавым, несколько выше среднего роста, энергичным «живчиком», с некоторыми элементами авантюризма и склонностью к риску, весьма общительным и доброжелательным к подчиненным. Как замполит, думаю, умел «завести» подчиненных на достижение поставленной задачи. Да и с юмором у меня было в порядке. Поэтому со временем мне удалось завоевать уважение и неплохой авторитет у подчиненных, но он ни в коей мере не был соизмерим с авторитетом Александра Звонарева. Мне же посчастливилось многому у него научиться, ибо он прибыл в Афганистан несколькими месяцами ранее и уже хорошо знал бойцов нашей заставы. А еще он умел кратко и емко охарактеризовать каждого из них, подметить его наиболее характерные черты и качества. В дальнейшем он продолжил службу в Опергруппе отряда, окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе и закончил ее в звании полковника пограничным комиссаром Латвийского участка государственной границы. Несмотря на различия в характерах, мы с ним стали хорошими друзьями-товарищами, сохранив эти отношения до настоящего времени. Должным образом его характеризует и тот факт, что на протяжении более чем трех десятилетий он продолжает поддерживать связи с бывшими солдатами и сержантами нашей 1-й заставы и многим из них помогает, чем может.

Старшина заставы старший прапорщик Иван Алексеевич Сорока был самым старшим из нас. Умудренный жизнью хозяйственник, он всегда был занят какими-то хозяйственными вопросами, что-то перестраивал и ремонтировал на заставе. Бойцы же за ним ходили как цыплята за наседкой. Среднего роста, худощавый, с казачьими усами, он всем своим видом вызывал доверие. Общительный, любящий шутки и розыгрыши. А еще он был хорошим товарищем, в бою был смелым, удачливым и всегда готовым прийти на выручку. У меня с ним сразу сложились очень доброжелательные отношения и он стал мне хорошим помощником во многих моих начинаниях.

Несколько слов нужно сказать о своем непосредственном политическом руководителе – заместителе начальника мотомангруппы по политчасти капитане Кунаковском Анатолии Ивановиче, с кем мне довелось служить больше года. Высоко эрудированный офицер, спокойный и уравновешенный, скромный и тактичный человек, он был прирожденным политработником, прекрасно понимавшим подчиненных. Он никогда не кричал на них и действовал всегда методом убеждения. Прекрасно понимая сложность проведения традиционных форм партполитработы в условиях боевых операций, он основное внимание уделял индивидуально-воспитательной работе с боевыми экипажами и расчетами. Стремясь лично участвовать в войсковых операциях, зачастую оказывался на острие боев. А на коротких привалах успевал собрать замполитов застав, партгрупоргов и секретарей комсомольских организаций с тем, чтобы «из первых рук» знать об имеющихся проблемах и сложностях для своевременного принятия мер к их устранению. Он стремился вовремя обеспечить нас свежими газетами и журналами, морально поддерживал нас, когда мы несли потери. Он был одним из нас! А по возвращению на «точку» по ночам сидел над корректировкой и «шлифовкой» представленных нами представлений к наградам на отличившихся, чтобы в управлении отряда кто-то не «зацепился» за какое-то «корявое» выражение и не завернул представление обратно. Ведь если его завернут, то придется ждать повода для представления отличившегося уже за другой бой. А до этого он мог и не дожить. Да и будет ли другой повод к его награждению? Зная из докладов начальников застав о поведении в боях офицеров, прапорщиков, внимательно отслеживал, чтобы отличившиеся не остались без наград. При необходимости он «продавливал» необходимость направления представления на того или иного отличившегося офицера или прапорщика, в отношении которого у начальника мангруппы или начальника штаба имелись сомнения. А еще я ему благодарен за то, что когда встал вопрос о моем переводе в пограничную разведку, то воспринял это с пониманием и, как мой прямой начальник, поддержал его.

Судьба вновь свела нас спустя десятилетия, когда мы уже были с полковничьими «эполетами» и Анатолий Иванович возглавлял филиал одного из ведущих учебных заведений ФСБ России. Повезло курсантам со своим руководителем и наставником!

Начальник штаба мотомангруппы майор Григорий Антонович Коновалов был не плохим офицером и человеком, и неоднократно в целом успешно командовал нашей ММГ на войсковых операциях, но принимаемые им зачастую спорные решения вызывали у нас противоречивое отношение к их выполнению. Так, в октябре 1984 года во время операции в районе кишлака Уразбача командир разведвзвода капитан Анатолий Мальцев, действуя в головном дозоре, по радиостанции доложил о спешно уходящей в кишлак группе вооруженных всадников на лошадях и запросил разрешение на открытие огня. В ответ услышал: «Не стреляйте, это мирные дехкане! Я сейчас подъеду посмотрю!», что вызвало непонимание и возмущение офицеров. Повезло «духам»: пока наш «главнокомандующий» подъехал к головному дозору – им удалось скрыться в глубь кишлака. Две-три очереди, данные им вслед из пулемета ПКТ, ничего уже изменить не могли. Естественно, пока мы запустили афганских солдат на «проческу» кишлака, тех бандитов и след простыл – они не только сами ушли, но и всполошили находившихся там других бандитов. Операция оказалась безрезультатной. Зато после этого у нас появилась шутка: когда кто-то из нас во время операции докладывал по радиостанции об обнаружении «духов», то кто-то обязательно вклинивался в этот доклад шутливой фразой: «Не стреляйте – это мирные дехкане с автоматами!»

О зампотехе мангруппы майоре Георгии Юрьевиче Налетко более подробно будет рассказано ниже, ибо он волей Ее Величества Судьбы своим решением и спас жизнь мне и моему экипажу.

Заместитель начальника ММГ по тылу капитан Николай Коновалов к моему прибытию на «точку» уже был матерым «боевым волком» и начинал готовиться к замене, но на «точке» не отсиживался и наравне со всеми принимал участие в боевых операциях. Его сменил старший лейтенант Бабайлов Георгий Константинович – молодой, энергичный и общительный офицер, который тоже был боевым «тыловиком».

Начальник 2-й заставы капитан Шакиров Рафаэль Габдулбарович прибыл в Афганистан в январе 1985 года уже зрелым офицером. Спокойный, неторопливый, вдумчивый, доброжелательный и добродушный, он обладал большим магнетизмом. Не удивительно, что когда на душе было муторно и хотелось как-то отвлечься, то мы приходили к Рафаэлю на заставу, где за чаем вели задушевные беседы и от общения с ним на душе становилось веселее. В кратчайшие сроки он стал командиром, за спиной которого спокойно чувствовали себя его подчиненные.

Рафаэля Шакирова прекрасно дополнял его «зампобой» старший лейтенант Нарочный Виктор Иванович, с которым мы прибыли на «точку». Выпускник «Бабушкинского» погранучилища, грамотный командир, выдержанный, спокойный как удав, с которого порой слова приходилось вытягивать клещами, он был невозмутимым в самых сложных и критических ситуациях. Решения в бою всегда принимал взвешенные и выверенные, сохраняя спокойствие даже в условиях прямой угрозы жизни. Среди своих подчиненных пользовался огромным авторитетом и уважением.

Замполит 2-й заставы капитан Машошин Виктор Николаевич был политработником по призванию. Спокойный, доброжелательный, общительный и веселый, он был в числе тех, с кем мне зачастую приходилось по вечерам «отводить душу». А в бою это был надежный товарищ, который всегда прикроет спину и поможет в трудную минуту. Таким же был и старший лейтенант Геннадий Алеев, замполит минбатареи, сменивший Ивана Лобанца.

Командир минбатареи капитан Кептя Евгений Борисович, молдаванин, кадровый офицер-артиллерист был уже опытным боевым командиром. Очень спокойный, уравновешенный, несколько замкнутый и молчаливый, он являлся и прекрасным хозяйственником. Именно благодаря ему в помещениях минбатареи были созданы очень комфортные условия для жизни не только офицеров, но и солдат. К нам – «молодняку» он относился несколько снисходительно и тесно мне общаться с ним не довелось. В то же время с его замполитом старшим лейтенантом Лобанцом Иваном Ивановичем у меня сложились очень душевные отношения. Он служил в Афгане второй год и уже был опытным боевым офицером и среди нас выделялся неукротимой энергией, жизнерадостностью и добротой. Иван умудрялся находить со всеми общий язык, постоянно кого-то разыгрывал, кому-то помогал. В бою же он был надежен, как автомат Калашникова, о чем рассказано ниже. Поэтому в минуты грусти меня ноги несли в комнату отдыха офицеров минбатра для общения с Иваном. В ходе войсковых операций между нами возникла настоящая боевая дружба. Иван завоевал большой авторитет в Пограничных войсках и достиг должности начальника отдела артиллерии управления войск погранокруга. К сожалению, в последние годы судьба пытается «взять его на излом» и он стойко борется с тяжелым недугом. Я очень верю в то, что он, как и в Афганистане, выйдет победителем из этого сражения – ведь он для меня продолжает оставаться все тем же молодым боевым, шебутным и веселым «старлеем».

Старший офицер минбатареи старший лейтенант Тупенко Владимир Валентинович ко времени моего прибытия на «точку» также являлся опытным командиром-минометчиком. Спокойный, доброжелательный, с хорошо развитым чувством юмора, прослужив больше года в ММГ-3, он во многом помог мне при вхождении в должность. Будучи по своей природе очень пытливым человеком, он стал мне надежным помощником в проведении засадных действий, организация и руководство которыми были возложены на меня осенью 1984 года (об этом рассказано ниже).

Другой офицер минбатареи старший лейтенант Андрей Власов был «двухгодичником» – проходившим 2-годичную офицерскую службу после окончания военной кафедры политехнического института. Поначалу в Афганистане ему пришлось весьма непросто, поскольку приходилось не только осваивать профессию минометчика, но и учиться командовать людьми и даже носить с шиком военную форму. Однако особая атмосфера в Афгане, в сочетании с его невозмутимым спокойствием, терпением, настойчивостью и добродушием, помогли ему в короткий срок стать очень грамотным боевым офицером-минометчиком и завоевать большой авторитет у офицеров ММГ и подчиненных. Со своими минометами он стал незаменимым и одно время не пропускал ни одной боевой операции. Как следствие, из-за большого настрела своих минометов Андрей получил контузию, которая позже сказалась на его здоровье (200 выстрелов приводили к контузиям минометного расчета).

Еще одним офицером минбатареи был старший лейтенант Гринь Алексей Анатольевич – кадровый офицер-артиллерист. Он прибыл на «точку» уже в 1985 году. Очень спокойный, сохранявший выдержку в самые критические моменты, в меру общительный, он всегда действовал взвешенно и хладнокровно, обеспечивая нам эффективную артиллерийскую поддержку.

В какой-то мере его противоположностью был командир противотанкового взвода старший лейтенант Илюхин Александр Николаевич, который к моему прибытию на «точку» уже готовился к замене. Будучи импульсивным, энергичным и общительным человеком, он успевал везде. В бою всегда действовал смело и инициативно, умудряясь использовать свои станковые противотанковые гранатометы СПГ-9 (в обиходе «сапоги») даже там, где, казалось, их использовать было невозможно – с «брони» БТРа. А в повседневном быту он постоянно что-то «мутил», с кем-то вздорил и тут же мирился, привнося этим какое-то оживление в нашу в общем-то унылую жизнь на «точке».

Сменивший его в должности лейтенант Гудаль Юрий Дмитриевич, молдаванин, очень высокий, статный и обаятельный красавец-мужчина с пышными усами, он был, несомненно, любимцем у женщин и, несмотря на то что являлся «двухгодичником», отличался своим «гусарством». Есть такие люди, которые, независимо от того, носят ли они погоны или нет, всегда остаются «гусарами» (не путать с анекдотичным поручиком Ржевским). Даже спустя три десятилетия в нем просматривались все те же черты офицера-«гусара». Юра очень быстро вошел в должность и успешно командовал подчиненными в боях. А еще он умеет дружить.

Командир взвода связи старший лейтенант Ткаченко Владимир Александрович прибыл на «точку» в 1985 году и запомнился мне спокойным, выдержанным, в меру общительным человеком с проницательным, слегка ироничным взглядом. На операциях всегда был спокойным, неторопливым, благодаря профессионализму которого у нас всегда была связь с «родным» командованием.

Командир разведвзвода старший лейтенант Игорь Квашнин, сменивший в этой должности погибшего старшего лейтенанта Вячеслава Сидоровича, был весьма позитивным, общительным и доброжелательным человеком. В то же время именно с ним в ходе операции 23 июля 1987 года приключилось событие, о котором я вспоминаю до сих пор с содроганием, о чем рассказано в 9-й главе.

С особой теплотой я вспоминаю командира взвода обеспечения старшего прапорщика Лобанова Николая Васильевича – «деда Лобанова». К моменту моего прибытия в Афганистан ему было около 40 лет. Чуть выше среднего роста, крепкий, кряжистый, спокойный и очень хозяйственный, со старшинской хитрецой, прекрасно знавший все уловки и хитрости солдат, он умудрялся всегда вовремя ремонтировать технику и обеспечивать нас продовольствием в боевых условиях. Он отличался от нас, «молодняка», возрастной мудростью: зря под пули не лез, но и труса не праздновал. И в бою, и в быту с ним всегда было спокойно и надежно – он был тем человеком, который всегда поддержит и поможет в трудную минуту. К нам, молодым офицерам, он относился несколько снисходительно (молодо-зелено) и очень доброжелательно. А еще, помимо своих тыловых обязанностей, он успевал и повоевать – осенью 1985 года добровольцем был включен в состав моей засадной группы и спас меня от очень больших неприятностей, в результате которых я мог стать злостным «алиментщиком» (женщины здесь не «при делах»), о чем рассказано ниже. С достоинством и честью он прошел Афганистан и вернулся в родной Благовещенск. В середине 1990-х гг. мне посчастливилось побывать у него в гостях и он много рассказывали мне о свои детях, своей службе, а спустя несколько лет после этой встречи Афган «догнал» его (психологические переживания для него не прошли даром) и он, к нашему глубокому сожалению, был сражен инфарктом. Все мы – «артходжинцы» вспоминаем «деда Лобанова» с большой теплотой и грустью.

Душой коллектива нашей «точки» был старшина минбатареи прапорщик Илдус Махмудов. 28 лет, худенький, щуплый, энергичный, несколько вспыльчивый, ворчливый и обидчивый, с искрометным юмором, он всегда привлекал всеобщее внимание, поскольку часто допусках мелкие «пролеты» по службе. Мне повезло служить с ним несколько месяцев, Илдус, благодаря своей жизнерадостности, сделал нашу жизнь значительно веселее. У него за спиной было множество боевых операций с контузией в «довесок», полученной при подрыве на БТР, о чем рассказано в одной из глав. Он сумел войти в сердца большинства офицеров и прапорщиков нашей мангруппы, которые до сих пор вспоминают его с теплотой. Даже спустя 30 лет на встрече ветераны ММГ-3 интересовались прежде всего его судьбой. К сожалению, жизнь после Афгана у Илдуса не сложилась, и он рано оставил этот мир.

Помощник замполита мотомангруппы и секретарь комитета комсомола прапорщик Сергей Задир был молодым комсомольским «заводилой» среди молодежи. Полный комсомольского задора, энтузиазма и энергии, он всегда что-то «мутил», выступал с различными инициативами и т. п. Этот молодой и доброжелательный парень вызывал симпатию своим стремлением быть нужным и искренней готовностью прийти на помощь. В мае 1985 года нам пришлось вместе действовать в НДШПЗ на Памире, где он проявил себя сформировавшимся смелым и умелым командиром. И все же в моей памяти он навсегда остался задорным комсомольцем.

А еще был у нас в ММГ «очень секретный человек» с необычным воинским званием «моряка сухопутного плавания» – мичман Князев Сергей Иванович, шифровальщик, обеспечивавший засекречивающую и шифровальную связь нашей «точки» с Родиной. В шутку мы утверждали, что его, как моряка, направили в Афганистан в связи с тем, что там много «кораблей пустыни» (верблюдов). Коренному крымчанину, проходившему всю свою службу в морских частях Пограничных войск КГБ СССР в Крыму, неожиданно «подфартило» стать афганцем (это был единственный человек с «морским» званием, которого за многие годы я встретил в ДРА). Рано начавший лысеть, крепкий, спокойный, неторопливый в движениях и скромный мичман был каким-то «незаметным», полностью соответствуя своей военной профессии. Благодаря своей вдумчивости, жизненному опыту и способности дать разумный совет, он пользовался у нас большим авторитетом. Поэтому мы часто заглядывали к нему «на огонек», где коротали время за чаем и тихими и неторопливыми разговорами.

Также в первые месяцы после прибытия на «точку» мне довелось некоторое время служить еще с рядом других офицеров и прапорщиков, о которых необходимо упомянуть: начальником 2-й заставы капитаном Виктором Шевченко, командиром разведвзвода капитаном Мальцевым Анатолием Николаевичем, командиром инженерно-саперного взвода старшим лейтенантом Долгополовым Сергеем Владимировичем, командиром взвода связи старшим лейтенантом Вячеславом Голиковым, старшиной 2 заставы Янтураевым Павлом Витальевичем и командиром взвода обеспечения прапорщиком Малининым Евгением Николаевичем, которые в течение некоторого времени заменились. Непродолжительность совместной службы (большинство из них в октябре 1984 года уже заменилось) в сочетании с прошедшими годами «стерли» в памяти особенности впечатлений от общения с ними. Отмечу лишь то, что все они были уже «боевыми легендами» нашей ММГ, награжденными несколькими боевыми наградами, на которых мы смотрели «снизу вверх». Проводы на Родину Анатолия Мальцева (в первом ряду крайний слева) и Сергея Долгополова (в первом ряду второй слева) запечатлены на приведенной здесь фотографии. И лишь один забавный случай, произошедший с Анатолием Мальцевым, сохранился в моей памяти, о котором рассказано в следующей главе.

Рассказывая об офицерах и прапорщиках ММГ-3, я умышленно умолчал о погибших наших товарищах – командире разведвзвода Вячеславе Сидоровиче и командире инженерно-саперного взвода Дмитрии Тарасове, поскольку о них более подробно рассказано мною ниже.

В целом же коллектив офицеров и прапорщиков на нашей «точке» собрался дружный и доброжелательный. За весь период своей службы на «Артходже» не могу вспомнить ни одного серьезного конфликта между офицерами и прапорщиками. Несмотря на «замкнутость» пространства, в котором мы жили месяцами, между нами существовала искренняя и теплая атмосфера товарищества и взаимовыручки. Конечно, какие-то мелкие размолвки и раздоры, как и в любом коллективе, были, но, как только начиналась операция, все отходило куда-то на задний план. Мысли о том, что кто-то из нас может погибнуть примиряла всех. Поэтому мы все с душевной теплотой вспоминаем боевых товарищей, с которыми нам пришлось делить и радость побед и успехов, и печаль неудач, и горечь потерь.

Служебно-боевая деятельность ММГ-3 заключалась в обеспечении безопасности государственной границы СССР и борьбе с мятежниками в своей зоне ответственности путем самостоятельного проведения локальных войсковых операций и участия в отрядных и окружных войсковых операциях с привлечением батальонов «Царандой» (ВВ МВД ДРА), рот охраны Ходжагарского и Дашти-Арчинского отделов ХАД и вооруженного формирования РОТА Самада. Эти операции подразделялись на войсковые операции по «зачистке» кишлаков и местности от мятежников, по обеспечению безопасности (по «проводке») афганских колонн с хлопком в период уборки урожая и советских военных колонн с грузами для наших «загранточек» и засадные действия. Кроме того, к участию в окружных операциях в зонах ответственности соседних погранотрядов периодически привлекались подразделения ММГ (на БТР и БМП) и нештатная десантно-шурмовая погранзастава (НДШПЗ) численностью 50 человек, которая структурно состояла из двух боевых групп по 21 человеку каждая с расчетами 82-мм минометов и СПГ-9 для участия в таких операциях.

Личный состав ММГ-3 размещался в отдельных, по «местным» меркам достаточно комфортных, одноэтажных особняках «с удобствами на улице» на территории бывшего городка советских специалистов. В зимнее время помещения отапливались печками-буржуйками, а в летнее время – охлаждались самодельными «кондиционерами»: на подоконник открытого окна ставилась большая металлическая миска с холодной водой с верблюжьей колючкой, от которой ветром в комнату задувалась определенная прохлада. Штатная численность каждой заставы (44 человека) и взвода (28 человек) позволяла размещать их в отдельных домах. Кроме того, в отдельных зданиях размещались командование ММГ, спецсвязь, кухня со столовой, санчасть, склады, баня, клуб. Возле штабного дома находился небольшой бассейн, который в летнее время скрашивал жаркие будни офицеров и прапорщиков (для солдат и сержантов были оборудованы душевые).

Условия жизни на заставе между офицерами, прапорщиками и бойцами отличались лишь проживанием первых в отдельном помещении, в то время как бойцы проживали в казарме из двух больших комнат с двухъярусными кроватями. Эти условия не позволяли солдатам что-либо скрыть от офицеров, комната которых соседствовала с казармой и целлофановая пленка на окнах обеспечивала наше круглосуточное осведомление о ночной казарменной «жизни» (включая кто и какие анекдоты рассказывает – иногда даже следовала наша просьба: «Повтори громче этот анекдот!»). Ну а когда «веселье» у бойцов становилось слишком уж шумным, то оно обрывалось нашей «грубой» командой: «А ну всем отбой!» После этого несколько минут еще слышались разные шутки, «шушуканья» – и все затихали. А днем – все были на глазах: на занятиях, на обслуживании техники, на службе в охранении, в Ленинской комнате на отдыхе и т. п. Да и открытость территории «точки» не позволяла бойцам где-то «затихариться». Это создавало ту неповторимую атмосферу боевой товарищески-семейной атмосферы – ведь мы круглые сутки находились фактически вместе, знали почти все тайны дуг друга, шутили, смеялись, подначивали друг друга, а на следующий день вместе шли в бой. И так было во всех подразделениях нашей ММГ (и, вероятно, во всех остальных спецподразделениях Погранвойск). А на операциях офицеры и прапорщики в ночное время несли службу по боевому охранению зачастую наравне с подчиненными и питались из одного котелка и казана одними и теми же продуктами. У офицеров «разносолов» не было, а если на операции «Бог пошлет кусочек сыра», то он делился между всеми поровну. И никто не мог остаться голодным из-за несения службы или отлучки по каким-либо делам, ибо все следили за этим. Питание офицеров и прапорщиков на «точке» тоже особо не отличалось от питания бойцов. К тому же рацион у нас был весьма однообразным: когда мясо, когда тушенка, «красная рыба» (она же килька в томате), различные каши, иногда картошка (не приведи господи, консервированная или сушенная – гадость исключительная). При этом нужно отдать должное нашим тыловикам, которые предпринимали титанические усилия для того, чтобы хоть как-то разнообразить наше питание, выбивая в отряде свежие помидоры, огурцы, арбузы, дыни и другие фрукты. Сигаретное довольствие офицеров и солдат было одинаковым – государство щедро снабжало нас сигаретами без фильтра «Памир» (из-за изображенного на пачке путника с посохом на фоне снежных гор мы называли их «Нищий в горах») и «Охотничьи» (поскольку на пачке была запечатлена тирольская охотничья шляпа, плавающая на воде со стеблями камыша, то мы называли их «Смерть на болоте»). Сигареты с фильтром – отечественные «Столичные», болгарские «ВТ», «Родопи», «Ту-134» и «Опал» (последние в обиходе назывались «Женские слезы») офицеры привозили блоками из Союза.

Что касается потерь, то к моему прибытию на «точку» наша 1-я застава уже воевала более полтора года и потеряла погибшим только механика-водителя БМП-1 ефрейтора Луткова Александра Сергеевича, который умер 12 марта 1983 года вследствие тяжелого ранения при подрыве БМП. Посмертно он был награжден орденом Красной Звезды. Всего же наша мангруппа за период с января 1983 по июль 1984 года потеряла погибшими (включая А. С. Луткова) 5 человек: наводчика противотанкового взвода ефрейтора Вячеслава Васильевича Ульянова (31.03. 1983 г.), старшего помощника наводчика гранатомета того же взвода рядового Акрама Махматовича Бободжанова (10.08.1983 г.), стрелка-помощника наводчика гранатомета 2-й заставы рядового Виктора Николаевича Кушниренко (25.08.1983 г.) и заместителя начальника 2-й заставы капитана Александра Гавриловича Андриянова (15.06.1984 г.). Все погибшие солдаты посмертно были награждены орденами Красной Звезды, а капитан Адриянов – орденом Красного Знамени.

Со слов Александра Звонарева, ставшего очевидцем гибели капитана Александра Андриянова, возглавляемая им боевая группа на БТР во время операции в районе кишлака Чичка уничтожила группу душманов численностью 15 человек, которые пытались скрытно выйти из блока через пшеничное поле. После этого Андриянов с несколькими бойцами начали собирать оружие убитых бандитов, когда один из них – тяжелораненый – выстрелил в него из египетского карабина в упор, с 3–4 метров. Кто-то из солдат очередью мгновенно уничтожил «духа», но выпущенная им пуля пробила бронежилет спереди, прошила офицера насквозь и, ударившись в стенку бронежилета со спины, срикошетила обратно, причинив ему повреждения, не совместимые с жизнью. Ведь в то время у нас были бронежилеты, защищавшие лишь от осколков и пистолетных пуль, а 7,62-мм автоматную пулю они могли выдержать лишь с расстояния 300–400 метров. Помня о столь печальной участи капитана Андриянова А. Г., всю свою службу в ДРА многие из нас избегали носить бронежилет и вешали его на двери автомашин и крышки люков.

Первое время моей службы на заставе солдаты и сержанты смотрели на меня несколько настороженно: посмотрим, какого «инженера человеческих душ» (так тогда пафосно называли политработников) нам прислала Родина! Тем не менее с рядовым и сержантским составом заставы мне тоже повезло. Повседневный риск и готовность отдать жизнь ради товарища сплотили их дружбой и боевым братством. Это не пустые пафосные слова, а повседневные поступки солдат в быту и в бою. За все время моей службы в ММГ-3 «Артходжа» между бойцами не было ни одного серьезного конфликта, а уж о драках и речи не могло быть. Конечно, в их среде происходили какие-то неурядицы, но их товарищи незамедлительно вмешивались и погашали их. Ну а общий бой на следующий день или спустя несколько суток окончательно примирял их.

Старшина Вячеслав Ломакин, командиры отделений старшие сержанты, а затем старшины Владимир Терентьев и Рауф Бутылкин, сержанты Евгений Рожков, Вадим Махов и Айнетдинов были «на своем» месте – грамотно руководили подчиненными в повседневной службе и в бою. При этом отношения между ними были товарищескими, но не панибратскими: общались сержанты с солдатами по именам, но это абсолютно не давало права солдатам не выполнить какое-либо их распоряжение. Конечно, были случаи, когда подчиненный вступал в пререкание с командиром отделения, но все же исполнял его, ибо тут же вмешивались другие сослуживцы. Естественно, иногда командиры отделений вынуждены были объявлять дисциплинарные взыскания отдельным нерадивым подчиненным, но вносились они в дисциплинарную карточку лишь в исключительных случаях, ибо и так достигали воспитательной цели. К тому же были случаи, когда получивший взыскание солдат уже на следующий день проявлял героизм, мужество и отвагу на операции и мы представляли его к награде (для чего нужно было сначала снять с него взыскание). Отмечу, что за время службы на 1-й заставе ММГ-3 за мужество, героизм и отвагу в боях с противником мною было написано около 80 представлений к награждениям подчиненных правительственными и ведомственными наградами. К сожалению, мне неизвестно, сколько из них получили эти награды, поскольку с момента представления до подписания указа Председателя Президиума Верховного Совета СССР о награждении проходило не менее семи месяцев, когда награжденные уже были уволены в запас и получали их на «гражданке».

Также следует отметить, что офицеры и прапорщики, общались с сержантами и солдатами в строю и на официальных мероприятиях по званиям, а в повседневной жизни – по именам, как старшие товарищи с младшими, в то время как подчиненные, естественно, к ним обращались – только по званию. Такое обращение друг к другу формировало теплоту, дух товарищества и искренности в отношениях. Естественно, возникает вопрос: неужели подчиненные были такими примерными и «пушистыми», что аж оторопь берет? Нет, конечно, были любители где-то схитрить, словчить и побездельничать. Особенно это проявлялось в первые месяцы их службы в ДРА. Однако коллектив воспитывал лучше и эффективнее, чем офицеры и прапорщики – на войне все в одинаковом положении и привилегий не имеют, а от нерадивости одного могут пострадать многие.

К сожалению, за 35 лет из памяти были стерты многие сведения о моих подчиненных и сохранились лишь о тех, с кем мне приходилось в составе экипажей участвовать в боевых операциях, ибо на войне мы очень сближались духовно, несмотря на различия в званиях и должностях. Поэтому о них и будет рассказ в контексте конкретных событий.

Важно отметить, что командиры и начальники зачастую скептически относились к характеристикам на вновь прибывавших из Союза, так как в Афганистане действовали несколько иные критерии оценки людей. К тому же, все знали, что с убывающих в спецкомандировку в ДРА офицеров и прапорщиков «заботливые» командиры и начальники незамедлительно снимали все дисциплинарные взыскания (не дай бог, их кандидатуры «забракуют» в кадрах округа или на Лубянке). Командиры вдруг «прозревали» и замечали (порой с помощью лупы) их лучшие качества. Ну а «вновь испеченный» кандидат на «оказание интернациональной помощи афганскому народу» знал, что все взыскания с него снимут, новых не «повесят» и до отъезда в ДРА мог спокойно «расслабиться» по службе, и даже безнаказанно «податься во все тяжкое» (естественно, в пределах разумного) – политотдел не замечал даже «аморалку» – «неразборчивые связи» с женщинами. Ему все прощалось, как приговоренному – ведь никто не знал, что его ожидало впереди… По этой причине прибывший в Афганистан новичок заново зарабатывал себе характеристику, которую ему «писали» начальники, командиры и… подчиненные. На войне прощается многое, но прощения нет трусости, малодушию, подлости и «крысятничеству». Тут уместно вспомнить ситуацию с моим боевым товарищем и подчиненным ефрейтором Константином Соколовым. Этот солдат прибыл к нам на заставу из тылового подразделения погранотряда, если память не изменяет, осенью 1984 года. И вот стоит передо мною высокий, худой 18-летний парень и с иронией смотрит, как я листаю его «личное дело» – «Дневник «Служба Родине!» (в советское время на каждого срочнослужащего пограничника с момента прибытия в «учебку» и вплоть до увольнения в запас велся такой журнал с грифом «Для служебного пользования»). Помимо биографических и личных сведений, в нем был изложен «приличный» набор всех его солдатских «прегрешений»: он даже на «губе» дважды успел побывать за какие-то грехи. Однако все взыскания с него сняты – настоящий «отличник боевой и политической подготовки», а проще говоря, «раздолбай». Но меня этим было не удивить – направление таких «отличников» в Афганистан на «исправление» периодически имело место (ну не могли командиры и начальники не воспользоваться благоприятной ситуацией, чтобы избавиться от «проблемного» подчиненного). Тем не менее все они оказались отличными и надежными бойцами и были удостоены боевых наград. Дочитав до конца написанное в «Дневнике», я небрежно бросил его в печку. Помню то изумление, с которым Костя Соколов смотрел то на меня, то на сгоравший дневник (я потом завел новый). Но еще большее изумление у него вызвали мои слова: «Запомни, солдат! Все то, что было написано в дневнике – осталось там, «за речкой», в Союзе. А здесь у тебя жизнь начинается с «чистого листа». Будешь хорошим бойцом и товарищем – тебя будут уважать, будешь ловчить или «крысятничать» – с тобой будут разбираться и воспитывать тебя не я или начальник заставы, а твои товарищи». А затем вызвал старшего сержанта Владимира Терентьева: «Терентий (так все ласково-уважительно обращались к нему), забирай это «чудо» и приводи его к «нормальному бою»!» Выходил от меня Соколов в сильном смущении, а увольнялся в запас – с гордым взглядом: его грудь украшала медаль «За отличие в охране Государственной границы СССР» и знаки «Отличник Погранвойск» двух степеней, а уже на «гражданке» на собрании рабочих завода, где он трудился, ему была вручена вторая заслуженная боевая награда – медаль «За боевые заслуги» (о чем он с благодарностью написал мне в своем письме в 1986 году).

Быстро пролетело время и Сергея Мостового «борт» унес в Союз, а я – остался со своим новым коллективом. Пришлось вспоминать то, чему меня учили в погранучилище по автобронетанковой и огневой подготовкам: восстанавливать навыки вождения БМП-1 и БТР-70, стрельбы из пушки «Гром» и пулеметов ПКТ и КПВТ (ведь на погранзаставе их не было). Помогали мне в этом не только офицеры, но и мои подчиненные механики-водители и наводчики-операторы – у меня не было абсолютно никаких «комплексов» при обращении за помощью к подчиненным. Они же помогали мне искренне, доброжелательно и без злопыхательства.

28 августа 1984 года в качестве старшего группы на БТР мне довелось впервые выехать за пределы «точки» – в районный городок Ходжагар для боевого прикрытия (охраны) офицера-разведчика капитана Александра Абр-ва. С огромным интересом я смотрел на афганцев, одетых в национальные одежды. Одни из них приветливо махали нам руками, другие вели себя сдержанно, а во взглядах третьих – читалась вражда или настороженность. Перед выездом разведчик подробно ознакомил меня с особенностями взаимных приветствий у афганцев, посоветовал, как мне вести себя с ними, чтобы случайно не оскорбить. В частности, он объяснил, что афганцы приветствуют друг друга, трижды соприкасаясь щеками, сопровождая это традиционными приветствиями-вопросами: «Все ли у тебя хорошо, как дела? Как здоровье?» – на афганском языке это звучит как: «Хуб асти? Чи тур асти?» Эту фразу наши юмористы переделали в шуточное приветствие: «Хуб асти, чи тур асти, в Афган попал по дурости!», которое мы зачастую ради «прикола» использовали в общении между собой.

Ходжагар – небольшой пыльный городок с узкими улочками между высокими дувалами, в котором проживало около 8 тысяч человек. В этом городе не было ни одного современного, по нашим меркам, многоэтажного здания – все дома были глинобитными, одноэтажными, с прилегающими приусадебными участками, огражденными высокими глиняными дувалами, и лишь в центре имелось несколько двухэтажных административных кирпичных зданий. Асфальтовых дорог в городе не было вовсе.

Эта «туристическая поездка» была для меня полна новых впечатлений – возникло такое ощущения, что мы оказались в сказочном времени Хаджи Насреддина: народ разъезжает в основном на осликах и мулах (на лошадях передвигались в основном душманы), из обуви на них были в основном резиновые калоши (оказывается, в Афганистане это самый востребованный вид обуви, которую носят мужчины и женщины летом и зимой – в последнем случае на ноги одевались «джурабы» – толстые и очень теплые из верблюжьей шерсти вязанные носки). «Да, придется нам постараться, чтобы вытянуть их с этого средневековья в XX век» – мелькнула тогда у меня мысль. «Бачата» (на языке дари «бача» – «парень», «мальчик») – местные подростки 7—12 лет, все босые, без какого-либо страха облепили наш БТР с вопросами: «Бакшиш дори?» (Подарок есть?) Мы раздали им какую-то мелочевку, а у кого-то из экипажа даже нашлись конфеты. Пацанята были весьма общительными и предприимчивыми – как только я положил свой АКС-74 на «броню» чтобы поискать в карманах какой-либо «бакшиш», то тут же кто-то из экипажа крикнул: «Смотрите, у Вас автомат стащили!» И действительно, один из подростков уже присмотрел себе «бакшиш» – схватил мой автомат и одел его ремень через плечо. У меня возникли опасения, что если так дело пойдет дальше, то имеется риск вернуться на «точку» даже без штанов. Пришлось «шугануть» их, хотя это не очень-то помогло – они нас не боялись. Спас ситуацию вышедший из здания отдела ХАД наш разведчик, который смеясь спросил: «Ну что, уже обобрали?» В этой связи следует отметить то изумление, с которым мы зимой смотрели на сидящих на корточках возле дукана или дома малолетних «шкетов» лет 6–8 в каких-то легких «на рыбьем смеху» куртенках и абсолютно босых. Мы, одетые в теплые ватные штаны и куртки, смотрели на их посиневшие от холода ноги и сами мерзли от этого еще больше. И таких было много – такая была нищета. Воистину афганцы – терпеливый и многострадальный народ.

Завершив свои дела, капитан Абр-в организовал мне, как новичку, небольшую экскурсию по дуканам (магазинам), находившимся в торговых рядах в центре города, которые представляли собою одноэтажные глиняные домики из одной-двух комнат, а то и обыкновенный металлический контейнер. Но поразило меня не это, а изобилие «заморских» товаров – в основном китайского, индийского, японского, южно-корейского и сингапурского производства. Мое внимание привлек огромный выбор часов, фонариков, маленьких китайских навесных замков, авторучек, книпсеров («ногтегрызок»), настольных зеркал, радиоприемников, магнитол и прочей дребедени, которых у нас в Союзе днем с огнем не сыщешь. Все блестело и сверкало. Вот тебе и «средневековье»! Очень большое впечатление произвел на меня магазин тканей: войдя в небольшую комнатку мы оказались в окружении висящих и лежащих на стеллажах от потолка до пола самых разнообразных отрезов панбархата, тончайшего шелка, тканей, доселе не виданных мной – с люрексом и блестками, с изысканными и вычурными узорами и рисунками. Ассортимент расцветки тканей имел «восточную» направленность, отличавшуюся пестротой и блеском. Тем не менее у меня мелькнула мысль: «Вот бы сюда мою жену – как бы было интересно посмотреть на это». Печально, но в то время, когда «наши космические корабли бороздили просторы океанов», наши магазины были заполнены «плановыми» унылыми, зачастую низкого качества товарами и бытовой техникой. Мне вспомнился случай из нашей жизни на погранзаставе весной 1983 года, когда в райцентре мне по случаю удалось купить в то время дефицитную новинку – только что появившийся в продаже цветной телевизор «Спектр» (их на райцентр выделили всего три десятка). Помню выражение радости на лице жены, когда впервые зажегся его цветной экран, а затем – ужас в ее голосе: «Ты посмотри, когда он сделан!», когда она обнаружила в техпаспорте на телевизор дату изготовления: «31 марта 1982 года». Нынешнему поколению это ни о чем не говорит. Зато это много значило для наших современников: это был последний день квартала, когда на всех советских предприятиях происходили последние судорожные усилия по выполнению и перевыполнению плана для получения квартальных премий. Поэтому в последние дни квартала бессмысленно было рассчитывать на качество товара. Жена как в воду глядела: как потом стало известно, почти все телевизоры из этой партии в течение двух месяцев оказались в ремонте. И лишь наш телевизор оказался «счастливым» – добросовестно проработал без ремонта до конца дней своих почти двадцать лет – сначала у нас, затем у родителей жены. Таковы были мои размышления в «средневековом» афганском магазинчике.

С взаимодействующими афганскими органами государственной власти, безопасности, полиции и батальонов «Царандой» улусвольства Ходжагар и Дашти-Арчи у командования ММГ-3 сложились весьма доброжелательные и деловые отношения, основанные на взаимном уважении и помощи. Афганские силы безопасности и полиции проводили боевые операции против мятежников не только при нашей поддержке, но и самостоятельно. Повседневные контакты с афганскими представителями осуществлял офицер-разведчик, а при планировании совместных операций и важных общественно-политических мероприятий – во встречах с улусволом, секретарем комитета НДПА и руководством ХАД и батальонов «Царандой» участвовало командование ММГ. Ведь именно бойцы ХАД и «царандоевцы» задействовались нами в войсковых операциях в качестве пехоты для прочесывания кишлаков.

Для укрепления духа боевого товарищества между нашими и афганскими военнослужащими периодически проводились совместные «мероприятия дружбы». В двух из них в октябре 1984 года довелось участвовать и мне. Речь идет об официальных праздничных мероприятиях в батальоне «Царандой» по случаю присвоения офицерам батальона очередных воинских званий. Дело в том, что в вооруженных силах ДРА воинские звания присваивались один раз в году (в сентябре – октябре) и к этому важному событию все тщательно готовились, а день объявления приказов МГБ, МВД и МО ДРА о присвоении очередных званий официально был праздничным. В бюджете каждого органа и воинской части имелась специальная статья для финансирования этих праздничных мероприятий – офицеры «обмывали» воинские звания за счет своего ведомства (вот тебе и «средневековье»!). После торжественного построения на плацу и объявления приказа министра внутренних дел ДРА о присвоении очередных офицерских званий последовали поздравления «именинников» (в строю они стояли уже в новых званиях) командиром батальона подполковником Мухаммад Наимом, начальником нашей ММГ подполковником Самсоновым М. И., секретарем райкома НДПА и улусволом. Официальная часть завершилась прохождением подразделений батальона торжественным маршем. Неофициальная часть мероприятия проводилась там же – на плацу были накрыты безалкогольные праздничные столы с различными национальными блюдами – пловом, шашлыком, афганскими газированными напитками «Сиси», миндалем, сушеным изюмом и пр. (позже у меня закралось подозрение, что кто-то из инициаторов «безалкогольных свадеб» в СССР побывал на таком мероприятии у афганцев). Советские офицеры и прапорщики были рассажены за столами напротив афганских офицеров. После обеда состоялся небольшой концерт и традиционное праздничное афганское спортивное соревнование «бузкаши» (козлодрание), во время которого группа афганских солдат и офицеров из 15–20 человек на лошадях стремилась захватить обезглавленную тушу козла и отнести ее в специальный сектор. Победителем был объявлен солдат, который дольше всех удерживал эту тушу – ему был вручен приз (ценный подарок).

После этого командование ММГ-3 пригласило на «точку» руководство улусвольства, ХАД и «Царандой» для участия в праздновании 7 ноября – очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. После торжественного собрания и концерта, подготовленного нашими бойцами, гостям в офицерской столовой был организован праздничный обед с русскими и восточными национальными блюдами. Наши повара постарались от души – под личным руководством зампотеха майора Георгия Налетко ими был подан даже бешбармак из баранины, не говоря уж о традиционном плове, шашлыке и кебабе, что стоило жизни двум баранам. Советские и афганские офицеры сидели напротив друг друга за одним столом. Атмосфера была праздничной, очень доброжелательной и веселой. Было много шуток, тостов за советско-афганскую дружбу, боевое братство, за конкретных командиров и офицеров. Всеобщего веселья добавила комическая ситуация, произошедшая с одним из афганских офицеров, который сидел напротив майора Георгия Налетко. Последний, о чем-то задумавшись, взял кусок белого хлеба (а хлеб наши повара-хлебопеки пекли отменный), очень обильно, как маслом, намазал его горчицей и с аппетитом стал есть. При этом его лицо выражало блаженство, ибо организм его был «закален» суровой воинской службой, ремонтом техники на жаре и холоде, и напитками, горевшими синим пламенем для сугрева души. Увидев, с каким аппетитом Налетко уплетал этот кулинарный изыск, афганец решил тоже отведать русского хлебца с непонятным «маслом» под интригующим названием «горчица». Когда он взял хлеб и «от души» (халява, сэр) стал намазывать на него горчицу, то кто-то из наших офицеров стал отговаривать его от этого эксперимента: «Не нужно, она очень горькая!» Но, видимо, они не поняли друг друга, поскольку это предупреждение не остановило афганца. Тогда этот офицер предусмотрительно налил из стоявшего на столе графина стакан холодной воды и стал наблюдать за действом. Увидев это, присутствовавшие умолкли и, затаив дыхание, также стали пристально наблюдать за афганским «гурманом». Тот же, не замечая ничего вокруг себя, медленно, в ожидании «божественного» послевкусия, откусил кусок хлеба и начал жевать. Затем замер, прислушиваясь к себе, и тут из его глаз буквально «выпрыгнули» две «бусинки» слезинок, а сам он открытым ртом, словно выброшенный на берег окунь, судорожно пытался вдохнуть воздух и что-то сказать. В это время наш офицер со смехом протянул ему стакан с холодной водой со словом: «Пей!» Тот под хохот присутствовавших с жадностью проглотил содержимое и, переведя дыхание, спросил: что это было? Все наши офицеры наперебой стали объяснять ему что такое русская горчица.

Несколько ранее, в г. Ходжагар было проведено большое агитационно-пропагандистское мероприятие – митинг, посвященный дружбе советского и афганского народов, с участием партийно-государственного руководства Ходжагарского улусвольства, афганских и советских военнослужащих.

В заключение отмечу, что отношения между советскими и афганскими военнослужащими были весьма дружескими и доброжелательными. Мы, воспитанные в духе дружбы между народами и «пролетарского интернационализма», даже не зная языка, очень легко налаживали общение с афганскими военнослужащими. Конечно, в ходе операций проявлялось нежелание многих «сарбозов» (афганских солдат) воевать. Да и случаи предательства с их стороны были не редки. Однако мы прекрасно осознавали ненадежность наших афганских союзников и «хлипкость» их боевого духа в бою и рассчитывали только на себя. Когда же афганцы проявляли мужество и стойкость, то это становилось для нас приятной нежданностью («бонусом») при выполнении боевой задачи. Именно опыт совместных с афганцами боевых операций давал нам хорошее представление о степени боеспособности и надежности конкретных начальников, командиров и офицеров афганских подразделений ХАД, МВД, армии и «протокольных» племенных вооруженных формирований, что позволяло нам не питать излишних иллюзий в отношении наших союзников. Посему ненадежность афганских военнослужащих вызывала у нас скорее снисходительное, чем негативное отношение к ним – что с убогого взять. В то же время, мы с большим уважением относились к смелым и мужественным афганцам и, по мере наших сил, всячески стремились им помочь боеприпасами и продовольствием, оказанием огневой поддержки, да и чисто по человечески симпатизировали им. Кроме того, наши военачальники, командиры и офицеры, приученные беречь жизни своих солдат, также относились и к сохранению жизней афганских союзников (а потери у них всегда были более значимыми).

К местному афганскому населению советские пограничники относились без вражды, с сочувствием к их вынужденной жизни в условиях многолетней гражданской войны, но всегда настороженно. И тот факт, что значительная часть местных жителей поддерживала мятежников, не порождала у нас вражды, ненависти и нетерпимости к ним. Поэтому в ходе операций и прочесывания кишлаков наши пограничники проявляли, с одной стороны, бдительность и готовность в любой момент отразить удар в спину, а с другой – доброжелательность и терпимость. Фактов мародерства и грабежей местного населения со стороны советских пограничников не было не из опасений репрессий со стороны командиров и начальников, а по причине их нравственной порядочности. Наоборот, зачастую после прочесывания кишлаков афганскими «сарбозами» старейшины обращались к советским командирам и начальникам за помощью в возврате награбленного их соотечественниками. И мы вытряхивали награбленное у афганских военнослужащих из-за пазухи, из мешков и хурджумов (переметная сумка), возвращая его местным жителям. В связи с этим, основываясь на личном опыте, с ответственностью могу твердо утверждать: местные жители подконтрольных душманам сельских районов при проведении операций опасались только пострадать во время боев, но после их прекращения появления советских солдат в своих домах не боялись, в то время как в афганских военнослужащих и в особенности другой национальности видели прямую угрозу своему благополучию.

1 сентября 1984 года на дороге из кишлака Шехраван в город Нанабад, в каких-то двух километрах от линии границы, я получил свое «боевое крещение». В ночь на 1 сентября банда Файзрахмона (ИОА), в результате предательства, захватила пост «Царандой» на хлопко-перерабатывающем заводе «Спинзар» (Кундузской текстильной компании «Spinzar Cotton Compane») в Шехраване, что в 10 км северо-восточнее райцентра Нанабад и в каком-то километре от берега пограничной реки Пяндж. В этой связи боевая группа нашей ММГ в составе: 3 БМП-1, 12–13 БТР-70, БТР «Чайка», 6 ГАЗ-66 с четырьмя расчетами 82– и 120-мм минометов и боеприпасами, с десантом афганских «сарбозов» рано утром выдвинулась к месту ЧП для выставления нового состава поста. Все было спокойно, и, выставив новый пост, мы двинулись в обратный путь. Меня охватило разочарование: уже второй (!) боевой выезд, а мне так и не удалось «понюхать пороха» (тогда я боялся, что для меня «духов» не хватит). Что мною двигало? Если опустить пафосные рассуждения о патриотизме, воинском долге (что, естественно, имело место быть), то, наверное, это было юношеское стремление доказать, что ты не хуже других, в сочетании с банальным все еще мальчишеским стремлением к приключениям и подвигу: я еще был не пуганым и войны не боялся, не осознавая ее ужасов и воспринимая ее как приключение. Поэтому, замыкая на трех БМП-1 колонну, я с тоскливой мыслью: «Неужели не повоюю?» — остро всматривался по сторонам в надежде первым увидеть душманов. И мне это удалось – в 13.20 (специально засек время) в 300 метрах справа от дороги из арыка показалось несколько вооруженных фигур – их было хорошо видно в бинокль. Вскинув автомат и дав по ним прицельную очередь, я попытался определить их реакцию. И она последовала незамедлительно: попал или нет – не знаю, но оттуда прилетела «обратка»: неожиданно по моей «бэхе» (БМП) ударил пулемет, но не обычный, а крупнокалиберный 12,7-мм ДШК. К счастью, в этот момент моя машина скрылась в «мертвой зоне» под прикрытие высокого бугра на обочине дороги. Тем не менее меня весьма «впечатлила» огненная трасса, как бритвой «срезавшая» часть кроны невысокого деревца на обочине впереди нашей «бэхи». Мгновенно, как по мановению волшебной палочки, со всех сторон поднялась сильнейшая стрельба. Как выяснилось позже, в это время два крупных бандформирования Файзрахмона (ИОА) и Абдул Латифа (ИПА) собрались в этом районе для «разборок» и дорога, по которой мы ехали, разделяла их позиции. А тут такое «счастье» им привалило в виде колонны «шурави». Забыв о распрях, они объединились и на протяжении 10 километров «долбили» нас с двух сторон. Сейчас весьма смутно вспоминаю свои действия и команды. Впрочем, моим подчиненным они тогда особенно и не нужны были – будучи опытными бойцами, они сами выбирали цели и вели огонь. Для меня же тогда главным было не испугаться и не растеряться. Помню одно: страха и растерянности не было, а был азарт – высунувшись из командирского люка, я бил короткими очередями по вспышкам вражеских выстрелов из арыков, расстреляв за 1,5 часа этого боя 14 магазинов. А еще в начале боя у меня мелькнула мысль: «Вот она война! Я на войне! Я стреляю, по мне стреляют, а в Союзе сейчас 1 сентября и Надя (сестра жены, работавшая тогда учительницей в школе) сейчас проводит первые уроки со своими учениками. Там мирная жизнь, а здесь – война!» В этой связи отмечу, что согласно опыту многих бойцов, в первом бою человек, за крайне редким исключением, трусом быть не может. Он может растеряться, впасть в ступор, но струсить не может, ибо начнет осознавать бой и угрозу смерти только во втором или третьем бою. А инстинкт самосохранения трусостью назвать нельзя, поскольку человек только на какие-то секунды неосознанно замешкается, пригнется или укроется от вражеских пуль или осколков, но затем наберется смелости и постарается выполнить поставленную задачу! Трусость – это осознанные действия человека по сохранению своей жизни в ущерб выполнению боевой задачи или за счет жизни своих сослуживцев. Все это постигалось мною постепенно на личном опыте, от боя к бою, от операции к операции!

Однако вернусь к рассказу о своем первом бое. Наибольшие испытания пришлись на наших минометчиков во главе со старшим лейтенантом Иваном Лобанцом. Они ехали в колонне на транспортных ГАЗ-66 (порой их называли «шешегами») и вынуждены были через каждые 400–500 метров останавливаться, выгружать и разворачивать минометы и вести огонь по подавлению огневых точек противника, затем вновь сворачивать и грузить их на автомашины, после чего сами «прятались» от пуль за их брезентовыми (!) тентам. А вокруг взрывы, свист пуль и осколков… Вот оно настоящее мужество минометчиков: не вжаться в землю, в ужасе ожидая смерти, а разворачивать минометы и прицельно вести огонь по врагу! Закончилась наша «турпоездка» относительно благополучно, но печально: хотя никто не погиб, но четверо наших офицеров и девять солдат были ранены и контужены, один БТР-70 был сожжен выстрелом из РПГ, а другой – подорвался на мине. Таков итог моей первой боевой операции. Нами было расстреляно в этом бою более 28 тысяч патронов и около 50 мин, в результате чего было уничтожено целых… 6 (!) душманов, а о количестве их раненных – история умалчивает. Таковы были особенности войны в Афганистане! Вместе с тем чувства подавленности или неудачи ни у кого не было. Наоборот, мы относились к этому по-философски, даже с юмором. Так, в ходе боя по БТРу начальника 3-й заставы «Нанабад» майора Суворина Виктора Петровича, который сидел сверху на «броне» в командирском люке, ударила «духовская» граната ВОГ, щедро «окропив» его осколками. Поэтому когда наша колонна остановилась на окраине Нанабада, то Суворин снял шлемофон и, с силой швырнув его на броню, с нервным смехом громко произнес: «Ох и дали же нам пи…!» При этом выглядел он словно выходец из преисподней: лицо было покрыто слоем пыли, копоти и залито кровью от легкого ранения. Самым печальным было тяжелое ранение работавшего с позиции загранобъекта «Нанабад» офицера-разведчика старшего лейтенанта Егр-ва Михаила Викторовича. Двигаясь с «сарбозами» в пешем порядке и получив пулю в живот, он в горячке боя пробежал еще двести метров и лишь затем потерял сознание. Мы были подавлены тяжелым ранением Михаила и по приезду на объект «Нанабад» сразу же бросились в санчасть, чтобы выяснить его судьбу. С тревогой и трепетом смотрели мы на раненного товарища, скрутившегося от боли «калачиком» на медицинской кушетке, и только смогли сказать ему банальное: «Миша, держись!», словно это могло облегчить ему страдания. А он смотрел на нас с гримасой боли на лице, силясь улыбнуться. Несколько месяцев он «провалялся» в госпитале, но все же встал в строй. Хороший разведчик, прекрасный товарищ, он все шутил: «Ребята, ранение в живот не так уж и страшно. Ну вырезали у меня полтора метра кишок, ну и что? Я просто на 40 минут чаще хожу в туалет». Однако спустя два десятилетия война «догнала» его и он ушел от нас в вечность.

На загранобъекте «Нанабад» раненного разведчика Михаила Егр-ва сменил капитан Ка-в Евгений Николаевич – опытный оперработник, который провел за речкой уже около трех лет и прекрасно знал «подноготную» почти всех бандглаварей, оперировавших в улусвольствах Дашти-Арчи и Ходжагар, поскольку в разное время вел разведработу с позиции «Артходжи» и «Нанабада». За его спиной были десятки боевых операций и немало сложных разведывательных мероприятий. К сожалению, во время его работы на нашей «точке» я, как начинающий «афганец», для него не представлял какого-либо интереса и общались мы с ним мало. А с переводом в разведку мне так и не представилась возможность приобщиться к его знаниям, поскольку он вскоре был переведен к новому месту службы. В качестве замполита заставы на БМП мне пришлось участвовать в ряде операций по зачистке от мятежников кишлаков зоны Дашти-Арчи, которые мы проводили силами нашей ММГ с привлечением заставы «Нанабад», разведывательное обеспечение которых осуществлял Евгений Ка-в. В ходе этих операций он запомнился мне как весьма доброжелательный и веселый офицер. Авторитет же его среди офицеров был непререкаем – если он представлял командованию «точки» развединформацию, то в ее достоверности можно было не сомневаться. Нужно отметить, что именно Женя вместе с другим разведчиком Видади Бад-вым сумел «вытащить» из бандитского плена советского солдата одной из частей 40-й армии ОКСВ (об этом более подробно рассказано в главе 7), за что ему досрочно было присвоено звание капитана. А поскольку оно было присвоено в виде особого исключения спустя каких-то два-три месяца после присвоения звания «старлея», то начальник разведотдела полковник Равиль Адылович Юлд-в в шутку назвал его «самым ранним капитаном Советского Союза». Что ж, Женя в историю пограничной разведки вошел. Он достойно прошел офицерский путь на нескольких важных участках деятельности органов госбезопасности и закончил ее в «настоящем офицерском звании» – полковником (у военных имеется шуточная поговорка: «В армии есть только два настоящих звания: рядовой и полковник, все остальное – это прозвища и клички, а генерал – это счастье!»).

После моего «боевого крещения» последовала череда многих других боевых операций по «зачистке» от душманов кишлаков Хазарбаг, Чичка, Карлуг, Курук, Уразбача, Джавкаду, Карья-и-Лаби Кокча, Аклимамаи, Тамали, Саб-Куруг и Хазарбаг. Они проводились, как правило, следующим образом. Основные силы мангруппы на бронетехнике (10–14 БТР, 2–3 БМП и 1 БТР «Чайка» – машина связи) с 3–4 минометными расчетами 120-мм и 82-мм минометов, с участием от трех рот от двух батальонов «Царандой» и одного-двух взводов ХАД блокировали кишлак, в котором, по данным разведки, находились «духи». После чего «сарбозы» осуществляли его «зачистку», двигаясь из одного конца кишлака в другой, обозначая свое местонахождение сигнальными ракетами и выдавливая бандитов на позиции нашего «блока». При завязке боя наша бронетехника и минометы подавляли огонь противника, поддерживая «зеленых» (так мы называли наших афганских союзников) огнем по их целеуказаниям. Порой возникали довольно ожесточенные бои. Так, 11–12 сентября наша мангруппа обеспечивала ротацию личного состава, завоз боеприпасов и продовольствия на афганский погранпост «Кафлатун» в кишлаке Зардкамар в районе Курук (вблизи стыка участков 48-го и 117-го погранотрядов). Этот кишлак являлся базовым для бандформирования Мавляви Джабора и пост находился в полном вражеском окружении. Войдя в кишлак, наша колонна из нескольких ГАЗ-66 под прикрытием БТР и БМП сразу же попала в засаду противника. С сопок, где позиции занимали наши БТР, БМП, СПГ-9 и минометные расчеты, как на ладони была видна картина боя: несмотря на «зеленку», клубы пыли от выстрелов из РПГ-7 демаскировали позиции мятежников и мы незамедлительно обрушили на них огонь наших пулеметов ПК, КПВТ, ПКТ, СПГ-9 и пушек «Гром». Нас охватил азарт, смешанный с беспокойством за жизни наших ребят в «зеленке». Поэтому когда «громы» и ПКТ моих БМП «заработали» во всю силу, то меня охватило чувство бессилия, ибо наводчики-операторы БМП и без моих команд знали куда стрелять, а я оказался в роли «наблюдателя ООН» – бой шел на удалении около 800 м – 1 км и мой АК-74 был бесполезен (а ведь я еще не «навоевался»). Не долго думая, я схватил пулемет ПК и из положения «лежа» открыл огонь. Однако при первых же выстрелах поднявшаяся пыль от завихрения пуль закрыла мне весь обзор. Попытки приспособить сошки ПК для упора на «носу» БМП оказались бесполезными из-за ее конфигурации. И тогда я встал в полный рост и с пояса открыл огонь из ПК длинными очередями, корректируя стрельбу по «трассерам» (каждый третий патрон в ленте был трассирующим). Мне было видно, как «трассеры» впивались в кустарник, откуда минутой раньше стреляли гранатометчики. А поскольку в пулемет была заряжена лента на 200 патронов, то было ощущение, что в руках у меня «брандспойт», только вместо водяной летит смертельная «струя». До сих пор помню дрожь пулемета и то радостное чувство от точности попадания пуль в цель – хотя противника видно не было, но его огонь стих (это потом до меня дошло, что мятежники могли просто сменить позицию). Как выяснилось позже, наибольший ущерб мятежникам нанес огонь из АГС-17 «Пламя» (из-за особенности звучания стрельбы душманы называли его «Саг-саг» – «Собака»). Гранатометчик из АГС ударил очередями по позиции «духов» в арыке, поросшем кустарником, в результате чего разрывы его гранат при соприкосновении их пьезоэлементов с ветками происходили вверху над их головами. Бандитов, словно градом, щедро «окропило» сотнями мелких осколков, нанося им в основном мелкие, не смертельные, но многочисленные и весьма болезненные ранения, полностью выводя их из строя. Мятежники вынуждены были отойти, а наши бойцы, «отделавшись» лишь двумя-тремя контузиями, смогли успешно доставить груз на пост, где провели ночь и на следующее утро без боя спокойно вернулись обратно.

После прекращения боя возле поста «Кафлатун» последовала «зачистка» кишлаков Зардкамар, Курук и Уразбача силами афганских «сарбозов», сопровождавшаяся несколькими ожесточенными стычками с противником, но минометы Евгения Кепти, орудия БМП и пулеметы БТР быстро охлаждали боевой «пыл» бандитов. Для бандитов Мавляви Джабора нападение на нашу колонну закончилось плачевно – он потерял 11 человек убитыми и около 30 – ранеными, что весьма серьезно снизило активность Мавляви Джабора в последующие два-три месяца. В заключение к этому хорошему «меду» добавлю небольшую «ложечку дегтя»: спустя месяц «сарбозы» указанного погранпоста в полном составе перешли на сторону душманов – такова была «проза» тогдашней ситуации в ДРА.

Для меня же этот бой стал «уроком», осознание которого мною произошло только спустя несколько месяцев войны: тогда, будучи несмышленышем, игравшим в «ковбоя» и стреляя с пояса из пулемета длинными трассирующими очередями, я сам выступал в роли прекрасной ростовой мишени для вражеских снайперов. Да, выглядело это красиво, эффектно, но глупо. На мое счастье, такового тогда не нашлось – меня оберегал мой ангел-хранитель, позволивший в очередной раз получить тот бесценный боевой опыт, который сохранил мне в дальнейшем жизнь. К сожалению, судьба не ко всем была столь благосклонной – для другого бойца нашей НДШПЗ такая стрельба по-ковбойски в бою закончилась трагически (может быть я и стал для него дурным примером?). Попав в засаду, он вместо того, чтобы залечь и осмотреться, – стоя открыл ответный огонь и, успев сделать всего лишь две очереди, был сражен вражеской пулей. В бою важно не только уничтожить врага и выполнить боевую задачу, но и не «подставиться», остаться живым (это не касается ситуации, когда речь идет о спасении жизни товарища в бою). Ведь если ты погибнешь, то задачу не сможешь выполнить. Поэтому и в моей ситуации (когда поднялась пыль от завихрения пуль при стрельбе из пулемета) всего-то нужно было набросить какую-то накидку на бруствер окопа и вести стрельбу лежа. Но опыт приходил лишь со временем.

Тогда же во время операции в районе кишлака Уразбача, что юго-восточнее кишлака Курук, на берегу реки Кочка, мне впервые довелось столкнуться с ситуацией, продемонстрировавшей особую жизненную выносливость афганцев. Во время боя одному из афганцев вражеская пуля прошила слева направо нижнюю часть его лица, не повредив челюсть. Вечером я с бойцом направился в расположение взаимодействовавшего с нами афганского взвода для выяснения судьбы раненого и увидел занимательную картину. Один из афганцев держал перед раненым тарелку с вареной картошкой, а тот брал небольшие кусочки картошки и аккуратно пальцем пропихивал их себе подальше в рот, чтобы не задеть рану. Наш бы человек уже умер бы от заражения крови, а этот выжил и выздоровел. Дело в том, что у афганцев, в условиях практического отсутствия доступной медицины и ограниченного использования антибиотиков, сформировался очень сильный природный иммунитет. По этой причине антибиотики оказывали на них значительно больший эффект, чем на советских людей, и они выживали при таких ранениях, при которых наши воины шансов выжить не имели.

Запомнился мне и случай из серии «черного» юмора, произошедший во время операции в районе кишлака Аклимамаи, где был обнаружен бандитский схрон. Вход в него был оборудован через дно тандыра (глиняная печь-жаровня для выпечки лепешек) во дворе жилого дома, который был замаскирован массивной деревянной доской круглой формы, оббитой толстым металлическим листом, обеспечивавшим поддержание в нем огня. Из тандыра начинался узкий лаз протяженностью несколько метров, который вел в подземную комнату на 2–4 человека на глубине 3–4 метра. После доклада мы с командиром афганского батальона подполковником Мухаммад Рахимом (имя в целях его безопасности изменено) прибыли к схрону. Осмотрев вход, решили «сарбоза» туда не посылать – лаз был узким и он мог получить пулю от укрывавшихся там душманов (к тому же и добровольцев не было). Тогда Мухаммад Рахим, приникнув к лазу, громко крикнул: «Эй, есть там кто-то?» А в ответ – тишина. Он повторил: «Кто там есть – вылазь, иначе гранату брошу!» Реакции вновь никакой. Тогда он достал «лимонку», выдернут чеку и бросил ее как можно глубже во внутрь схрона. Послышался глухой взрыв и изнутри вырвались черные клубы пыли и гари. После этого комбат вновь повторил свой вопрос: «Эй, есть там кто-нибудь?» А затем с огорчением констатировал: «Никого нет!»

18 сентября на операции мне довелось ликвидировать «своего» первого врага. Произошло это при прочесывании солдатами батальона «Царандой» кишлака Саб-Куруг от мятежников Кори Амира (ДИРА) и Гулам Сахи (ИОА). Наша бронетехника занимала позиции на сопках с двух сторон вдоль кишлака и оттуда поддерживала огнем «сарбозов». Во время «прочески» из рощи в 300–400 метрах в тылу «сарбозов» внезапно по нам был открыт автоматный огонь. Нас спасло то, что первая очередь ударила в каком-то метре перед БМП и, увидев фонтанчики от пуль, мы успели юркнуть под «броню» прежде, чем по ней металлической дробью ударила вторая очередь. Наш наводчик-оператор ефрейтор Анатолий Сербинов немедленно ударил по роще из ПКТ, пулеметчик ефрейтор Василий Романенко стал «лупить» туда длинными очередями из ПК, а я, еще не настрелявшись, – высунулся из командирского люка, стал стрелять из автомата АК-74. После того как стрельба стихла, в рощу зашли вернувшиеся назад «сарбозы» для ее повторной «зачистки». Нашему удивлению не было предела, когда афганцы, громко причитая, вынесли на руках своего офицера – командира поста «Царандой» в кишлаке Карья-и-Лаби-Кокча младшего лейтенанта Мухаммад Расула с пулевым ранением в живот. После оказания первой медпомощи и отправки раненого «вертушкой» в Пяндж на лечение (несмотря на произошедшее, он формально продолжал числиться нашим союзником) наш доктор старший лейтенант Леонид Сакутин (он сменил Николая Ер-ва) подошел к нам и спросил: «Кто стрелял из АК-74?» Оказалось, что я был единственным стрелком. На это Леня с сарказмом сказал: «Поздравляю – он твой!» Когда разобрались, то оказалось, что этот афганец во время «прочески» специально отстал от своих, скрытно пробрался в рощу и оттуда открыл по нам огонь и, как следствие, получил «обратку». Впрочем, это нас отнюдь не удивило – среди «сарбозов» было не мало тех, кто днем помогал нам, а ночью – ставил мины против нас.

На следующий день, когда мы уже находились на «точке», прилетел «борт», а спустя несколько минут ко мне в комнату заглянул Леня Сакутин и с иронией сказал: «Иди, полюбуйся на «своего». Оказывается раненый афганец в Пяндже скончался и его тело было доставлено «вертушкой» на нашу «вертолетку» для передачи афганскому командованию и погребения. Я подошел к лежавшему на носилках телу и долго пристально всматривался в лицо человека, погибшего от моей пули. Молодой, лет 30, пуштун, в форме младшего лейтенанта, худощавое, застывшее в момент смерти мужественное лицо с небольшими усами и щетиной выражало спокойствие и полное безразличие ко всему происходящему вокруг. В этот момент я особо ощутил бренность жизни. Сейчас не могу вспомнить свои мысли, но чувства вины у меня не было, совесть меня не терзала, но и какой-либо радости по поводу уничтожения стрелявшего в меня врага не было. Была только грусть: сошлись два человека на одной тропе войны и мирно разойтись им было не суждено. А впереди были операции и новые смерти – своих и чужих.

Справедливости ради нужно отметить, что среди афганских «сарбозов» были и искренне воевавшие с «моджахедами». Одним из таких был солдат роты охраны Ходжагарского отдела ХАД Абдула (настоящее имя в целях его безопасности не называю), лет 35, узбек, несколько комичной внешности: маленький – «метр пятьдесят с чалмой», шустрый «живчик», умеющий всегда чего-то и где-то раздобыть, в чем-то схитрить, с хорошо развитым чувством юмора (где был он – там был смех и веселье – ну, впрямь, афганский «Труффальдино и Бергамо») и вместе с тем очень смелый, решительный и жесткий человек. Он неоднократно десантом выезжал с нами на операции и засады, в связи с чем и между нами установилось некое подобие приятельских отношений: мы всегда тепло здоровались, угощали друг друга сигаретами, иногда на операциях я подбрасывал ему консервов, а он всегда стремился ехать на «моей» БМП. С ним-то и связан один из примеров афганского варианта войны с мятежниками все из той же области «черного» юмора.

В ноябре 1984 года нас серьезно обеспокоили участившиеся обстрелы наших колонн при следовании мимо кишлака Вазирхан в долине Дашти-Арчи. Стреляли «духи» издали – с 800–900 метров: вроде бы и не прицельно, но весьма неприятно. А тут прямо на глазах у меня был убит 18-летний афганский солдат, ехавший десантом на моей «броне». Я по какой-то причине спрыгнул с БМП и подбежал к остановившейся сзади «бэхе», а этот афганец тут же уселся на мое командирское место и буквально через несколько секунд был «наказан» за свое самовольство бандитской шальной пулей прямо в лоб. Этот случай запомнился мне не только тем, что этот молодой узбекский парень получил, возможно, «мою» пулю, но и тем, что впервые мне довелось вблизи, словно на замедленных кадрах, видеть, как уходит жизнь из смертельно раненного человека. Из раны на его лбу крови не было, а выступила лишь капля какой-то серо-желтой массы, видимо, мозга. По лицу пробежала какая-то судорга, он всхлипнул и затих, глаза начали стекленеть и на его лице возник «треугольник смерти» – сначала обострился и пожелтел кончик носа, а затем эта желтизна охватила крылья носа, губы и их уголки. Так жизнь уходит из человека. Это произвело на меня весьма гнетущее впечатление и перед моими глазами еще несколько месяцев периодически возникала эта картина, а мозг сверлила мысль: «Неужели и со мною так будет, когда придет мой час?»

Гибель этого молодого парня стала той «каплей», переполнившей наше терпение, и подтолкнула нас к возмездию. Во время очередного прохождения нашей колонны мимо кишлака Вазирхан, согласно заранее отработанному плану, с первыми выстрелами «духов» все БТР и БМП по команде резко повернули на 90 градусов и, перестроившись в боевую линию и стреляя со всех видов оружия, на максимальной скорости устремились к кишлаку. Находившиеся на нашей «броне» десантом «сарбозы» ворвались в кишлак настолько стремительно, что некоторые «духи» даже не успели сбежать. Абдулла в числе первых заскочил во двор достаточно зажиточного дома и через 2–3 минуты мы услышали его крики, а затем прозвучал выстрел. Бросившись во двор, мы увидели, как Абдулла деловито снимает с убитого им хозяина добротные, почти новые, берцы. Затем присев на землю, он снял свои стоптанные болгарские десантные ботинки и тут же с явным удовольствием начал примерять трофей. Посмотрев на свои дырявые носки, он, тяжело вздохнув, подошел к убитому и стянул с него носки, которые, не побрезговав, тут же натянул себе на ноги. Под впечатлением произошедшего я заинтересовался реакцией находившихся тут же трех жен убитого – они не проявили ни малейшей жалости к убитому. Причина крылась в том, что погибший в действительности оказался командиром бандгруппы и, не успев сбежать, заскочил в дом, спрятал автомат и снаряжение и стал выдавать себя за хозяина. Наверное, он так бы и ушел, если бы Абдулле не понравились его берцы. Вот к чему приводит скупость! А отдал бы он свои ботинки и был бы свободен! Порой, вспоминая этого солдата ХАД, непроизвольно возникает вопрос: где он сейчас? Жив ли? Как сложилась его дальнейшая судьба?

Следует отметить, что порой от афганских солдат исходила и другая угроза для нас. Нет, не от того, что кто-то из них мог выстрелить нам в спину (такое тоже бывало), а от полного пренебрежения ими мерами безопасности при обращении со своим оружием. Как-то это чуть было не стоило мне жизни. В ноябре 1984 года мы выехали для сопровождения колонны из Шерхана на нашу «точку». В качестве десанта на нашу бронетехнику приняли афганцев. Мою БМП облепило человек восемь «сарбозов». Сидя в командирском люке, я заметил, что у сидевшего у меня за спиной и вертевшегося как юла «сарбоза» на автомате спущен предохранитель. Хотел было сказать ему об этом, но в этот момент меня окликнул наводчик-оператор Сербинов, сидевший в башенном люке. Поскольку шлемофон у меня висел на плече, то потянувшись к нему, чтобы расслышать сквозь шум мотора, что он хочет сказать, вдруг услышал сзади одиночный выстрел и звон металла. Обернувшись назад, мне бросилось в глаза бледное, застывшее от ужаса лицо этого афганского солдата, уставившегося на крышку моего командирского люка, где виднелась вмятина от пули. Все стало ясно: этот «приварок» случайно задел спусковой крючок своего автомата и при выстреле мне чудом удалось уклониться от пули, которая ударила в крышку моего люка и, срикошетив, судя по ее траектории, пролетела между мною и Анатолием. На миг я потерял дар речи, но зато сидевший справа на «броне» афганский сержант отреагировал на это мгновенно – «со всей дури» ногой дал хорошего пинка виновнику так, что тот на ходу слетел с БМП, кубарем покатившись в кювет. Затем поднялся, отряхнулся, подхватил свой автомат и бросился карабкаться на сзади идущую нашу «бэху». У меня же мелькнула мысль: «В который раз меня уберег мой ангел-хранитель».

Второй несчастный случай, которому мне довелось стать свидетелем, произошел в октябре 1987 года во время операции в зоне Имам-Сахиба. Поздно ночью в доме, где на ночлег разместились «сарбозы», прозвучал взрыв. Бросившись внутрь, мы увидели страшную картину: семь изуродованных и посеченных осколками тел лежали в крови без признаков жизни, еще четверо – шевелясь, тихо стонали. Как оказалось, в комнате произошел взрыв осколочной гранаты РПГ-7. Дело в том, что все афганцы на операциях постоянно носили РПГ со вставленной в ствол гранатой, которая несколько прокручивалась с тем, чтобы пазы на гранате и стволе не совпали и, следовательно, капсюль-детонатор не совмещался с ударником. Когда все пострадавшие отдыхали, гранатометчик по привычке, будучи уверенным в безопасном положении гранаты, «от нечего делать» взвел и спустил спусковой крючок РПГ-7. По роковой случайности граната находилась в боевом положении… Так погибло девять афганских солдат – еще двое умерло от ран, не дождавшись бортов для эвакуации в Союз.

Порой на операциях происходили и забавные случаи. Так, 1 ноября 1985 года в ходе боевой операции в районе кишлаков Чичка – Карлуг произошел «уморительный» случай с афганцами из батальона «Царандой», над которыми долго потешались все – и мы, и афганцы.

А дело было так. После завершения «прочески» кишлака афганские солдаты стали выходить на наши позиции. Моя БМП находилась недалеко от дороги из кишлака и мне бросилось в глаза, что два афганца почему-то без оружия идут отдельно от своей основной группы. Увидев, что мы обратили на них внимание, они направились к нашей БМП. В их внешнем виде было что-то не так, но что – я понять не мог. И только когда они приблизились к нам со словами: «Командон, патлун дори?» («Командир, штаны есть?»), до меня дошло, что, будучи одетыми в национальную одежду – длинные рубахи (перуханы), они идут без штанов. В это время остальные «сарбозы» стали что-то кричать нам, показывая пальцами на этих двоих. Из любопытства я позвал их командира и тот на сносном русском языке попросил не давать им штанов, так как хочет, чтобы они в таком виде прошлись по Ходжагару. На мой вопрос о причине такой «жестокости» наказания он лишь рассмеялся и объяснил, что штаны у них никто не отбирал – просто они так удирали от «духов», что оставили их им «на добрую и незабываемую память» вместе со своим оружием. Его дальнейший рассказ об обстоятельствах важной для них потери вызвал у нас гомерический хохот.

Будучи таджиками по национальности три «сарбоза», в том числе и эти двое, во время «прочески» узбекской части кишлака Карлуг решили «немножко отведать любви местных мисс» (насилие над женщинами было в то время довольно распространенным явлением). Поэтому выбрали дом побогаче, где и женщин должно было быть побольше, помоложе и покрасивее, пошли искать любви, как в известной песне Александра Розенбаума: «Мамы, папы, прячьте девок – мы любовь идем искать». Однако пока они проводили «кастинг» домашних красавиц, один из их родственников сумел незаметно выскользнуть из дома за помощью. Ну а любители «клубнички» вытащили выбранную ими «счастливицу» во двор для самого процесса любви. Самый нетерпеливый начал склонять девицу к процессу, а двое других в нетерпении сняли штаны и заняли очередь. Но тут их «романтическое настроение» испортили неожиданно ввалившиеся во двор «духи». «Очередники» от такой неожиданной встречи, со страху бросив автоматы и штаны, в мгновение ока перемахнули через высокий дувал и бежали быстрее лани, успешно петляя между летящими им вслед пулями. Ну а «неудачник-Казанова» был снят с «дамы» и тут же во дворе расстрелян.

Мы долго смеялись над услышанным, а эти горемыки поплелись дальше. Несколько минут спустя не меньший хохот раздался на КП мангруппы.

После этого случая все афганские солдаты твердо усвоили, что поиск любви на боевых операциях чреват не только потерей штанов, но и жизни.

Необходимо отметить, что в течение всего периода моей службы в ММГ, в отсутствие отрядных и окружных войсковых операций, мы еженедельно самостоятельно проводили по одной-две боевой операции против душманов на территории улусвольств Ходжагар и Дашти-Арчи. (Как-то офицеры-«армейцы» выразили удивление тем, что мы проводим операции по «армейским меркам» силами неполного батальона, в то время как части 40-й армии проводили операции силами не менее полка. Этим пограничники всегда и отличались от «армейцев».) Как правило, в понедельник или вторник ранним утром выезжали на операцию с ночевкой и к вечеру следующего дня возвращались на «точку», сутки-двое «зализывали раны», приводили себя, технику и вооружение в порядок, пополняли боезапас и вновь все повторялось – менялись только места операций. Несмотря на такой напряженный «график» боевой работы, техника у нас, благодаря зампотеху мангруппы майору Налетко, боевым экипажам и водителям, весьма резво бегала по афганским пыльным дорогам в самых тяжелых условиях и никогда нас не подводила.

Здесь уместно рассказать еще об одном забавном случае (поскольку он закончился благополучно), который произошел в апреле 1985 года во время обслуживания боевой техники после одной из таких операций. Как-то днем ко мне в канцелярию заставы вбежал запыхавшийся дежурный по заставе с криком: «Там наряд с поста наблюдения позвонил: наша «бэха» по Кокче плывет». Чтобы понять сказанное, нужно было знать рельеф местности и характер реки: эта быстрая горная река имела пологий берег на нашем (правом) берегу от моста протяженностью около полукилометра вниз по течению. Далее на берег БМП взобраться на сушу не могла из-за крутизны берегов и ей пришлось бы плыть около 10 км до устья, где она впадает в реку Пяндж. Однако доплыть до Пянджа шансов не было из-за быстрого течения, которое «завертело» и превратило бы БМП в «подводную лодку». Как оказалось, молодой и неопытный механик-водитель рядовой Виктор Пасат загнал БМП в речку для ее помывки, но не сумел правильно рассчитать силу течения и машину стало затягивать на глубину. Виктор попытался завести ее, но вода захлестнула эжектор и ему ничего не оставалось, кроме как поставить парус и беспомощно надеяться на Господа. И только не растерявшийся экипаж другой БМП на своей машине сумел по берегу перехватить «ударившуюся в заплыв» боевую машину и, зацепив ее тросом, вытянул на берег.

Другим примером того, как спокойствие и выдержка способствовали раскрытию доселе неведомых человеческих возможностей, стал случай, произошедший с моим товарищем Александром Звонаревым во время операции в районе кишлаков Чичка – Карлуг 1 ноября 1984 года. Наше группа из трех БМП под командованием Звонарева с сопок прикрывала действия «зеленых» по прочесыванию кишлака Карлуг. Неожиданно не далеко от БМП № 806, на которой находился Звонарев, разорвалась минометная мина. Нужно было срочно менять позицию, но она из-за неисправности заводилась только с толчка другой БМП, которая находилась на удалении 300–400 метров. Последовавший спустя полминуты второй разрыв не оставил сомнения в том, что душманы берут «бэху» в «вилку». Тогда Саша Звонарев схватил лом и, вставив его в ведущую «звездочку», со всей силы прокрутив ее, завел двигатель. Ситуацию спасло то, что третья мина также взорвалась с недолетом, а экипаж уже находился под «броней». А спустя каких-то 10–15 секунд после начала движения БМП ее позицию точно «накрыла» четвертая мина. Хватанувшие адреналина, участники этого события долго смеялись, а затем трое из них ради эксперимента попытались прокрутить эту «звездочку» хотя бы в полоборота, все их потуги оказались безуспешными. Вот такие порой у человека открываются скрытые возможности в минуты опасности!

Необходимо отметить, что в боевых условиях в Афганистане раскрывались самые лучшие нравственные качества наших солдат и сержантов. Так, при выезде на операции в каждом подразделении на «точке» в обязательном порядке оставлялось не менее 30 % личного состава и боевой техники. Поэтому вечером, в канун выезда на операцию, после боевого расчета начиналось действо… Офицера, назначенного старшим боевой группы, начинали осаждать бойцы, не попавшие в список участников предстоящей операции: «Товарищ старший лейтенант! Возьмите меня, ну возьмите» (совсем как в известной юмористической миниатюре Елены Воробей и Юрия Гальцева). И каждый из них так убедительно объяснял необходимость взять на операцию именно его, что ты был готов разрыдаться от умиления. Получив же «отлуп», бойцы не отчаивались и спустя несколько минут вновь бросались на «штурм» офицера. И так до позднего вечера. Здравомыслящему человеку кажется: зачем тебе это нужно? Ну не едешь на операцию – радуйся, не погибнешь, еще навоюешься! А эти молодые 18—20-летние парни выпрашивают у командира, словно увольнение, возможность поехать на войну, где вполне возможна встреча с «девушкой с косой». Всех их, помимо преданности Родине и стремления выполнить боевую задачу, на войну толкал юношеский максимализм, стремление к самовыражению, самоутверждению и подвигу и, к сожалению, неумение пока еще ценить свою жизнь. Ну а понятие подвига у каждого из них было свое: для одного это означало броситься на амбразуру вражеского дзота, а для другого – просто подняться в атаку. У каждого воина своя война! Несмотря на это различие, все они рвались на боевые операции. Вот этим, к счастью для нашей Отчизны, всегда отличались и отличаются наши воины!

Просматривая художественные кинофильмы «Афганский излом» и «9-я рота» у меня непроизвольно закрадывалась мысль о том, что после почти многолетней службы в Афганистане я ничего не знаю об этой войне. Порой у меня «душа кипела» от увиденного, ибо за всю свою службу в ДРА я не сталкивался ни с одним фактом извращенного проявления «дедовщины» и отношения командиров к своим подчиненным, запечатленного в этих фильмах. Да, после выхода приказа об увольнении в запас «срочников» офицеры и прапорщики «закрывали глаза» на то, что «дембеля» не мыли полы. Но за это послабление они несли службу в охранении на «точке» и в боевом охранении на операциях в самый тяжелый и опасный для нападения «духов» период времени суток – с 3 до 6 часов утра, когда после тяжелого и напряженного дня глаза у бойцов охранения просто слипаются. И если молодой солдат мог уснуть, то в планы «дембелей», уже мечтавших о скорой встрече с родными, близкими и любимыми девушками, гибель никак не входила. К тому же «дембеля» делали все, чтобы максимально передать молодой смене свои знания, умения и боевой опыт, которые позволят успешно выполнять боевые задачи и остаться в живых. И делалось это без унижения достоинства «молодых», а искренне, по-товарищески. Да и о каком издевательстве или унижении могла идти речь, когда все днем и ночью имели дело с оружием, фактически спали с ним в обнимку, когда на операциях все друг другу подставляли свои и прикрывали спины других. Без настоящего боевого товарищества не может быть взаимовыручки и готовности отдать свою жизнь ради своих боевых товарищей, а значит, невозможно выполнить боевую задачу и выжить. А какой это братский коллектив, когда молодому солдату вбивают знания кулаком, когда отношения строятся по принципу ЧЧВ – человек человеку волк, когда сильный угнетает и унижает более слабого? Неужели после всех унижений и жестокостей этот солдат будет готов отдать жизнь за своего угнетателя? Вряд ли! А вот пулю всадить ему в спину – это пожалуйста! Поэтому, не кривя душой, утверждаю: мне не известен ни один факт извращенной «дедовщины» в подразделениях Пограничных войск КГБ СССР в ДРА. В подтверждение сказанного в качестве примера расскажу об одном показательном случае. Осенью 1984 года на нашу заставу прибыл солдат, который создал нам проблему: как только на операции начиналась стрельба – он «впадал в ступор» и ни на что не реагировал. Нужно сказать, что никто на заставе над ним за это не насмехался, не оскорблял и не унижал его. Наоборот, к нам со Звонаревым инициативно обратились «деды» (т. е. старослужащие) с предложением совместно помочь ему «найти себя». После споров и дискуссий мы выработали план «лечения» этого солдата, реализация которого была осуществлена под моим непосредственным руководством. Во время очередной операции в районе кишлака Курук, когда мы на бронетехнике вошли в «зеленку», этот солдат был специально помещен в десантном отсеке моей БМП между двумя «дедами-педагогами», которые держали его поведение под неусыпным контролем. Как только началась стрельба и боец начал «впадать в ступор», то сразу же получил крепкий толчок локтем в бок от одного из «педагогов» (если не изменяет память, ефрейтора Кислицы), который сразу же сунул ему в руки заранее подготовленный пустой автоматный магазин с пачкой патронов и жестко скомандовал: «На, снаряжай магазин! Живее-живее!» Как только бойца вновь начинало «клинить», то «локтевой аргумент» возвращал его к действительности. После того как магазин им был снаряжен, – другой «воспитатель» тут же сунул ему в руки автомат, и не давая ни секунды на размышление, скомандовал прямо ему в ухо: «Заряжай и стреляй! Огонь!» И боец начал стрелять. Все как «бабка пошептала»: с этого момента этот солдат больше в «ступор не впадал», воевал хорошо и осенью 1985 года уехал домой, будучи представленным к награждению медалью «За боевые заслуги». Перед отъездом он со слезами на глазах стал благодарить нас за то, что мы помогли ему почувствовать себя настоящим человеком и бойцом. С его слов, он сам презирал и ненавидел себя за свою слабость, но ничего не мог с собою поделать. И только благодаря товарищам почувствовал уверенность в себе. Вот такая «дедовщина» в Афганистане среди пограничников действительно была. Подтверждаю!

Касаясь форм и методов воспитания «дедов» и «дембелей» в боевых условиях, приведу еще один пример. Как-то весной 1985 года нашим «дедушкам» захотелось «откушать» жареной картошечки. Посему, вопреки категорическому запрету на приготовление пищи на «точке» вне кухни (антисанитария могла привести к массовым кишечным заболеваниям), они «разжились» картошечкой, лучком, тушенкой и нажарили ее аж целый 8-литровый казан из расчета человек на 12. Однако им не повезло – на ее соблазнительный аромат вышел старший лейтенант Александр Звонарев. Он приказал принести казан с картошкой к нам в канцелярию. Наверно, у кого-то из «дедушек» мелькнула мысль: «Мы приготовили, а есть будут офицеры», но они ошиблись – Саша Звонарев преследовал исключительно педагогические цели. Вызвал всех пятерых сержантов (в числе которых были и «деды») с ложками и в наказание за то, что они «не заметили» нарушения указанного запрета, посадил их вокруг казана и приказал съесть всю картошку. Сержанты с радостью и большим аппетитом кинулись выполнять команду на глазах у «исходивших слюной» «дедов», с завистью заглядывавших в открытое окно канцелярии. Несмотря на хороший аппетит, цель воспитательного мероприятия начала достигать своей цели по ходу убавления содержимого в казане – в процессе насыщения у сержантов стала исчезать радость от свалившегося на них «кулинарного счастья». А дальше началась пытка: сержанты под жестким взглядом Звонарева с трудом запихивали в себя картошку, которая всячески сопротивлялась и даже стремилась вернуться обратно. В конце концов они взмолились: не губите, товарищ старший лейтенант, больше не допустим подобного. И обещание свое сдержали.

Также необходимо несколько слов сказать об отношениях между офицерами, прапорщиками и солдатами. В художественном кинофильме «9-я рота» прапорщик требует от подчиненного любым путем найти ему спички и тот в одиночку уходит с позиции роты для их поиска, подвергая себя смертельной опасности. У пограничников этого не могло быть априори по той причине, что в условиях, сопряженных с риском для жизни, и солдаты, и офицеры инстинктивно, по своей природной человеческой сущности, ищут поддержки друг у друга, а не обостряют отношения, стремясь к доминированию и унижению, ибо отразить нападение врага, победить его в бою можно только общими усилиями. Поэтому и в боевой обстановке отношения подчиненности основывались на человечности и товариществе, и каждый командир дорожил жизнью своих подчиненных (конечно, «самодуры» тоже иногда встречались, но додуматься до такого идиотизма, как в указанном кинофильме, даже у них «ума» не хватало). Да если бы и нашелся такой «безголовый самодур», то об этом сразу же (в крайнем случае через сутки) стало бы известно «особисту» (к каждой ММГ и ДШМГ на постоянной основе был прикомандирован сотрудник военной контрразведки) и уже на следующий день он был бы досрочно отозван в Союз с последующим лишением льгот и партбилета, а через три-четыре месяца с «волчьим билетом» уже поднимал бы «народное хозяйство» где-нибудь на предприятии или в колхозе. Да и другие офицеры и прапорщики не допустили бы подобного.

Однако продолжу свое повествование. В ноябре 1984-го с благословления высокого начальства появилась «мода» на ночные засады. Замысел был хороший, да исполнение оказалось в духе широко известного высказывания экс-премьера В. С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда!» При той забюрократизированности процесса планирования и санкционирования боевых операций они фактически были сведены к профанации. Поскольку выставление засад санкционировалось только Москвой, то с момента получения развединформации о конкретных планах бандитов до выхода на засаду проходило около суток. Ну а эти проклятые «духи» ну никак не хотели приспосабливаться к нашей системе планирования, постоянно меняя время и маршруты своих передвижений. К тому же на засады нам разрешалось выезжать только на «броне». По логике это было верно: если попадешь ночью в засаду, то помочь тебе будет некому. Но использование БТРов превращало наши выходы на операцию в секрет Полишинеля – как только в сумерках с нашей «точки» начинала выходить бронетехника, так сразу же с сопки напротив нее взлетала ракета наблюдателя мятежников, а затем следовала цепочка сигнальных ракет, которая вела прямо к логову нашего заклятого врага – бандглаваря Кори Амира (ДИРА). Отследить же маршрут движения бэтээров было проще простого (нужно было иметь лишь хороший слух) – их «скрытное» передвижение в сопках сопровождалось ревом двигателей, слышимым тихой ночью на несколько километров в округе. Неудивительно, что услышав этот рев, душманы посмеивались: «Однако «шурави» на засаду поехали!»

Вот на проведение таких засадных операций старшим группы и назначили меня, молодого и энергичного офицера с «боевой погремухой» «Матроскин», которая прочно прилипла ко мне благодаря Александру Звонареву из-за морской «тельняшки», подаренной мне женой перед отъездом в ДРА для согрева души (поэтому я и избрал себе этот литературный псевдоним). Конечно, Матроскин по ночам может скрытно передвигаться, а вот БТР – ну ни как! После двух походов на такую «засаду» мой «энтузизизм» начал быстро угасать (спасибо еще, что «духи» не додумались «накрыть» нас). Мои доводы о бессмысленности таких засад у командования мангруппы понимания не нашли: нужно было выполнять план. В ходе неоднократных дискуссий по этому вопросу с офицером-разведчиком Александром Абр-м у нас родилась идея о том, как, не меняя утвержденного Москвой плана, скрытно и своевременно оказаться на пути у мятежников. Ее суть заключалась в том, чтобы группу прикрытия на БТР оставлять в месте, утвержденном Центром, а самим в составе засадной группы, основываясь на уточненных разведданных, скрытно выдвинуться на уточненный маршрут движения душманов в сторону Ходжагара. После нанесения огневого поражения бандитам вызванная по радиостанции группа прикрытия на БТР должна была прибыть для эвакуации засадной группы с места боя.

Здесь уместно отметить, что капитан Абр-в был таким же «авантюристом с шилом в одном месте», как и я (нашли друг друга два одиночества). В связи с этим не удивительно, что он пожелал лично поучаствовать в засадах и для усиления нашей засадной группы решил привлечь сотрудников ХАД (в целях недопущения «утечки» информации мы сообщали им о месте выставления засады только после выезда на БТРах из города). Нужно отдать должное нашему разведчику – он сумел подобрать весьма надежный состав «хадовцев», благодаря чему нам удалось долго сохранять втайне от «духов» изменения в тактике наших действий. Для реализации нашего замысла мы на 40 % увеличили численность нашего отряда, разделив ее на группу прикрытия на четырех БТРах и засадную группу с групповым оружием (ПК, АГС-17 и РПГ-7). «Начман» М. И. Самсонов без особых возражений утвердил этот план со словами: «Твоя идея – ты ее и реализуй!» После чего мы с энтузиазмом приступили к претворению в жизнь наших «великих помыслов».

Учитывая факт наблюдения душманов за «точкой», мы спрятали большую часть засадной группы под «броню» и, как обычно, с наступлением сумерек на четырех «бэтээрах» выехали в Ходжагар, где взяли на «броню» десантом взвод «сарбозов» ХАД и прибыли в сопки в запланированный квадрат. Там, в безлюдном районе засадная группа спешивалась (нужно было видеть вытянувшиеся от удивления лица «хадовцев», когда неожиданно для них из-под «брони» стали появляться все новые бойцы, о существовании которых они и не подозревали). Группа прикрытия с бэтээрами, которую возглавляли попеременно Владимир Тупенко, Иван Лобанец и Николай Лобанов, заняла круговую оборону в готовности быстро прийти нам на помощь. Основная (засадная) группа под моим руководством, вместе с Александром Абр-вым и «хадовцами», действовавшими в составе головного дозора, выдвинулась на маршрут возможного появления одной из бандгрупп БФ Кори Амира.

К сожалению, несмотря на изменения в нашей тактике, успех пришел к нам не сразу. Но в этом были и свои «плюсы»: мы смогли хорошо изучить местность «своими ногами», получив навыки по скрытному и безопасному передвижению по сопкам в ночное время, хорошо овладели тактикой действий ведения боя ночью в горах и сопках и, что немаловажно, приобрели психологическую уверенность в своих действиях ночью в отрыве от основных сил на вражеской территории. Следует отметить, что основной опасностью при передвижениях по сопкам в темное время суток являлась возможность «нарваться» на противопехотные мины или вражескую засаду. По этой причине мы всегда двигались не по тропе, а в 2–3 метрах параллельно ей, оставаясь в тени сопки в лунную ночь, от рубежа к рубежу, след в след с дистанцией в 6–7 шагов (чтобы несколько человек не могли попасть под одну пулеметную очередь). При этом впереди идущий в составе головного дозора боец с помощью тонкого прутика перед собой стремился обнаружить тонкую проволоку «растяжки» мины (в лунную погоду можно было даже заметить ее блеск). Идущий за ним другой дозорный с помощью прибора ночного видения (ПНВ) тщательно осматривал местность по маршруту движения с целью своевременного обнаружения засады противника. Ядро засадной группы также при движении использовало повышенные меры предосторожности. Высылаемые боковые дозоры (по 2–3 человека) двигались параллельно группе по тактическому гребню с обратной стороны сопки с уступом вперед с целью своевременного обнаружения позиций вражеской засады, а тыловой дозор – прикрывал группу с тыла. В случае боестолкновения с противником боковой дозор должен был скрытно зайти бандитам с тыла и уничтожить их. Автоматы мы носили несколько необычным способом – на ремне на левом плече стволом вниз. В таком положении ствольная коробка хоть как-то прикрывала от пули живот, а магазин – низ живота и все остальное. К тому же если при попадании в засаду, для обеспечения фактора внезапности, противник перед открытием огня пропускал идущих несколько вперед, то такое положение позволяло мгновенно с полуоборота открыть стрельбу по противнику.

Следует отметить, что в то время у нас не было никакой специальной экипировки и снаряжения и мы сами изобретали и изготавливали ее кустарным способом. Дело в том, что «разгрузки» промышленного производства появились у нас не ранее 1986 года и ими первоначально были обеспечены только десантники ДШМГ. Неудобство нашего снаряжения я почувствовал уже при первой своей поездке в Ходжагар – подсумок с четырьмя снаряженными магазинами просто перетягивал ремень на правом боку, создавая дискомфорт и натирая бедро. Увидев у некоторых бойцов самодельные «разгрузки», я тут же «воспылал» желанием обзавестись такой же. По их совету обратился за помощью к прапорщику Илдусу Махмудову, который прямо на моих глазах с помощью ручной швейной машинки и двух «бэушных» курток «хэбэ» (одна из них была на два размера больше) за каких-то полчаса соорудил мне отличную «разгрузку». Как завороженный наблюдал я за его «колдовством» по ее пошиву: он отрезал у курток рукава (по шву), превратив их в жилеты. На одном из них шариковой ручкой расчертил четыре «кармана» для восьми автоматных магазинов (в два ряда), двух гранат и двух пачек с патронами по бокам, а также прорези на другом жилете для доступа к этим карманам изнутри. После чего обе куртки наложил одну на другую и по начерченной разметке прострочил их суровой ниткой на швейной машинке. Получился двухслойный разгрузочный жилет: «голь советская на выдумки хитра!» В то же время пакистанские спецслужбы поставляли мятежникам очень удобные «разгрузки», за которыми мы всегда охотились. Такую «разгрузку» на восемь магазинов мне удалось раздобыть только весной 1986 года в ходе одной из операций – она была снята с убитого душмана (на клапане одного из ее карманов даже осталось два пятна его крови, которые так и не удалось отмыть). Эта трофейная «разгрузка» добросовестно прослужила мне до августа 1989 года, затем пригодилась и в других «горячих точках», а в начале 2000-х гг. была передана мною в пограничный музей. «Шиком» было использование «разгрузки» афганского производства: шьется она из грубой кожи коричневого или черного цвета с блестящими заклепками в местах крепления и кнопками на карманах под магазины, гранаты и пачки с патронами и представляет собою своеобразный предмет искусства.

Хорошо изучив местность между Ходжагаром и Хазарбагом (это 15–20 км сопок и гор в длину и ширину), мы с Сашей Абр-м предприняли нахальную, с долей авантюризма операцию: поздно вечером наша группа скрытно проникла в Хазарбаг – базовый кишлак БФ Кори Амира и в «зеленке» на дороге между жилмассивами выставили засаду на самого бандглаваря, который, как нам было известно, передвигался на автомашине ГАЗ-69. К сожалению, и эта операция не принесла результата – мы с большим разочарованием наблюдали, как Кори Амир на своем газике свернул в сторону, не доехав до нас каких-то 400 метров. Тем не менее эта операция придала нам еще большую уверенность в своей подготовленности и силе духа. Ведь мы сумели незаметно проникнуть в самое «логово» врага и в течение четырех часов там скрытно находиться в засаде буквально в нескольких десятках метров от бандитского поста охранения (мы даже слышали их разговоры). А затем сумели также скрытно вернуться назад, оставив после себя лишь позиции, которые после их обнаружения ввергли в большое смятение главаря. Долгое время он был уверен в том, что их оставили «самадовцы». Когда же он случайно узнал, кто в действительности оборудовал эти позиции, то был изумлен нашим «нахальством» (хотя к тому времени он уже особенно не удивился этому). Кстати, перед оставлением своих позиций мы решили бесшумно снять указанный пост охранения противника, но, к своему стыду, не смогли найти холодного оружия – штык-ножи у пограничников в Афгане отсутствовали, а охотничьи ножи в то время были только у отдельных офицеров, «чтобы колбаску порезать». (После этого мы срочно обзавелись ими.)

В этой связи необходимо сказать несколько слов о трактовке нами упомянутого понятия «авантюризм» и его отличии от «оперативно оправданного риска», который зачастую сподвигал нас на действия, которые не мог просчитать противник. Различие между результатами и последствиями (при неудачных действиях) рискованных действий огромно, а грань между ними порой незримая. Определить же эту грань возможно только одним способом: если что-то важное, способное поставить под угрозу срыва операции, упущено или до конца не продумано, вследствие чего она была провалена, то это является авантюризмом. Если же все получилось, то это «оперативно оправданный риск». Понять же, все ли продумано и предусмотрено, можно только благодаря опыту.

Наши действия вызвали энтузиазм на «точке» и появление у нас сподвижников в лице старших лейтенантов Ивана Лобанца и Владимира Тупенко, прапорщика Николая Лобанова, а от желающих участвовать в засадах солдат не было отбоя, что позволило значительно повысить боеспособность засадных групп, улучшив качество отбора и дополнительной подготовки. Поэтому к нашему «рандеву» с душманами мы подошли уже достаточно подготовленными, опытными и уверенными в себе бойцами. И вот, в ночь на 14 декабря 1984 года «звезды сошлись»: приблизительно в 00.20 на юго-западной окраине Ходжагара на наши позиции вышла бандгруппа Джабора Сабза («сабз» – на языке дари «зеленый») численностью 15 человек.

Наша засадная группа была разделена на три подгруппы, две из которых в шутку названные мною «полками левой» и «правой руки» занимали две тактически выгодные позиции в 50 метрах друг от друга на двух сопках, у подножия которых в сторону Ходжагара протекал глубокий арык шириной 10 метров с крутыми берегами. На противоположном берегу вдоль арыка в каких-то 30–40 метрах проходила тропа, по которой душманы проникали в город. В качестве руководителя засады я находился на позиции «полка правой руки». Третья наша подгруппа занимала позицию в 100 метрах в нашем тылу на сопке, прикрывая нам «спину» от внезапного нападения противника, а в 3–4 км от нас в сопках круговую оборону занимала группа прикрытия на БТР-70 во главе с Владимиром Тупенко и Николаем Лобановым. Каждый из нас прекрасно знал порядок своих действий и страстно жаждал наконец-то добиться результата. Все началось с доклада старшего позиции «полка левой руки» старшего сержанта Владимира Терентьева о движении бандгруппы вдоль арыка со стороны Хазарбага. По моей команде она была пропущена в нашу сторону – заранее было договорено, что первым открывает огонь пулеметчик с моей позиции. К сожалению, небо было безлунным и облачным, в связи с чем видимость в прибор ночного видения была крайне слабой. Несмотря на это, находившийся рядом со мной пулеметчик РПК-74 с ПНВ ефрейтор Василий Романенко обнаружил группу противника и доложил мне о готовности к открытию огня. Я тихо дал команду: «Давай мочи». И тут нас подвела глубоко укоренившаяся у пограничников привычка вести стрельбу короткими очередями в два патрона. Когда пулеметчик по привычке дал короткую очередь – «шторки» ПНВ от вспышек выстрелов закрылись и пулемет умолк. Был слышен лишь его судорожный шепот: «Не вижу, не вижу». Пауза длилась каких-то 2–3 секунды – я привстал и с колена дал длиннющую очередь в 25–30 патронов вдоль тропы по предполагаемому местонахождению противника. А поскольку у меня к автомату был пристегнут магазин от РПК на 45 патронов, снаряженный через один патрон «трассерами», то получился веер непрерывного кинжального огня. При этом «трассеры» настолько хорошо освещали местность, что мне стали видны даже контуры нескольких бандитов, в которых они попадали. Послышались крики, и вдруг неожиданно, справа метров с пятидесяти по мне был открыт огонь головным дозором противника. «Трассеры» его длинной, казавшейся бесконечной, очереди смертельными «светлячками» устремились ко мне, хорошо освещая стрелявшего с колена «духа». Пули проходили в каких-то сантиметрах над моей головой, как струя воды с брандспойта, и опускались все ниже и ниже, а я, не отрывая от них взгляда, инстинктивно пригибался, «заваливаясь» на спину. Все было словно в замедленном кадре. И даже оказавшись на спине в «мертвой зоне», я еще несколько секунд не осмеливался пошевелиться. Впрочем, от меня уже более ничего не требовалось – мои бойцы обрушили море огня на душманов, не оставив им какого-либо шанса. Ну а мой ангел-хранитель в очередной раз уберег меня от свидания с «дамой с косой».

Кстати, стрелять с колена мне пришлось по той причине, что стрельба из автомата с пристегнутым магазином к РПК-74 лежа с упора была невозможна из-за его большой длины.

А дальше начались «приколы нашего городка». После того, как мы «положили» банду, нужно было собрать трофейное оружие и документы убитых бандитов. Но не тут-то было – убитые и раненые находились на противоположном берегу весьма глубокого арыка. Моста не было, берега высокие, крутые, спортсменов-прыгунов среди нас не было, а погода явно не располагала к водным процедурам. Поэтому по прибытию группы прикрытия мы все на БТРах в приподнятом настроении направились к месту боя на другой берег в объезд через город, используя в качестве проводников находившихся с нами сотрудников ХАД.

Однако из-за опустившегося тумана мы ошибочно въехали в город по другой, ближней, дороге, которая хоть и была правильной, но для БТР являлась труднопроходимой. Эта дорога привела нас по узенькой улочке между высокими дувалами к небольшому мосту через неширокий арык. Я находился на первом БТРе, водитель которого, не рассчитав угол поворота при въезде на мост, правым задним колесом не смог въехать на него, из-за чего бэтээр своей кормой «сел» днищем на мост, повиснув одним колесом над арыком. И хотя на скорости он передними колесами уже выехал на бровку противоположного берега, что обеспечило БТРу достаточно устойчивое положение, но продолжить движение не смог – для разгона нужно было сдать назад, что привело бы его к сползанию в арык. Впрочем, это не вызывало у меня серьезного беспокойства до тех пор, пока я не посветил фонарем вниз, чтобы определить глубину арыка. Увиденное повергло меня в шок – это был не арык, а расщелина глубиной 15–20 метров, образовавшаяся в результате землетрясения. Если бы «бетр» свалился в нее, то вытащить его оттуда было бы невозможно и пришлось подрывать. Вот тебе и сходил на засаду: «пошел за шерстью», а тут сам можешь «вернуться стриженным»: если БТР упадет в пропасть, то это будет только моя вина как командира отряда и мне, согласно действовавшему тогда законодательству, пришлось бы в течение многих лет выплачивать его полную и частичную стоимость – закон о материальной ответственности действовал даже на войне. Попробуй тогда объяснить жене, откуда у тебя «алименты» – устроит скандал: «Я тебя отпускала на войну, а не к женщинам». Прямо, как в известном анекдоте про выплату алиментов офицером.

После того как по моей команде все осторожно покинули «невезучий» БТР, мы стали искать выход из сложившегося положения. Ситуацию спас Николай Лобанов. Этот умудренный жизнью прапорщик, видя мое шоковое состояние от произошедшего, сумел убедить меня в благополучном исходе и, будучи очень опытным «технарем», инициативно взял руководство по спасению БТР на себя. По его команде один «бетеэр» стал сзади перпендикулярно «невезучему» БТРу с противоположной стороны от зависшей половины кормы и крюком своей лебедки зацепил его свисшую с моста корму, не давая ей далее «сползти» вниз. В это время ситуация обострилась окончательно: к ночной темени и быстро опустившемуся густому как молоко туману добавилось начало обстрела города мятежниками в каких-то 500–800 метрах от нас. По моей команде часть бойцов заняла круговую оборону, а мы на оставшихся двух БТРах с помощью «хадовцев» с небольшими «приключениями» подъехали с противоположной стороны моста. Правда, для этого нам пришлось ехать по городу «по направлению вероятного движения», пробивая дорогу вперед через дувалы на огородах, и случайно «закоротив» антенной БТР местную ЛЭП, «вырубив» электричество в прилегающем районе.

Прибыв на место, бойцы по команде «деда» Лобанова крюками лебедок двух впереди поставленных бронемашин зацепили нос «невезучего» БТРа. А затем по команде его водитель начал движение вперед, в то время как водители трех других БТР – соответственно стали отпускать-натягивать тросы лебедок, вытягивая «невезучего» на берег и не давая корме машины по ходу продвижения соскользнуть с моста в пропасть. Для меня те минуты ожидания казались вечностью. И только в миг, когда этот БТР наконец-то перевалился через бровку берега и полностью оказался на берегу, – я испытал огромное облегчение и такую радость, что она не шла ни в какое сравнение с радостью от успеха засады. Я был готов расцеловать Николая Лобанова (еще бы, от алиментов меня спас). Вопрос Володи Тупенко: «Ну что, поедем собирать оружие?» после таких нервных потрясений энтузиазма у меня не вызвал. Больше всего мне тогда хотелось поскорее оказаться на «точке», ибо после поднятого нами шума и задержки с прибытием на место боя, с каждой минутой росла вероятность нарваться самим на засаду противника. Поэтому непроизвольно у меня вырвалось: «На… на… – кричали пьяные пионеры. Поехали на «точку!» Ведь удача не отвернулась от нас: мы «положили» банду и без потерь и со своей «шерстью» вернулись на «точку». И хотя в доказательство нашей успешной засады мы не смогли захватить трофейное оружие – ничего доказывать нам не пришлось: к обеду о гибели банды «гудел» уже весь Ходжагар и вся его округа. К тому же «хадовцы» все же сумели собрать часть оружия, боеприпасы, документы и идентифицировать тела убитых: в нашу засаду попала бандгруппа Джабори Сабза из состава БФ Мавляви Джабора (ИОА), направлявшаяся в город для сбора «налогов» с местных жителей. В результате «рандеву» с нами душманы потеряли 12 (из 15) человек убитыми и 3 ранеными. Но главным результатом стало то, что «бандота» стала бояться ночью ходить по своей земле и почти на два месяца прекратили обстрелы Ходжагара. Тогда-то «духи» и дали мне кличку Маленький командон (Маленький командир), которой я по праву гордился.

Успех этой операции породил желание лично поучаствовать в очередной нашей операции в ночь на 27 декабря 1984 года у одного из наших «военачальников», которого условно назову «Антоныч» (фамилию по этическим соображениям называть не буду) – человека в целом не плохого, опытного, но шаблонно мыслящего и к тому же очень упертого. Не даром же в широко известной кинокомедии «Гусарская баллада» командир отряда «гусар летучих» говорил: «Штабной в отряде – скверная примета!» С началом этой операции стали сбываться наши самые худшие предчувствия: не слушая никаких доводов и советов уже опытных офицеров и не посвящая нас в свои планы, он стал единолично командовать нашей группой по своему разумению, изменив маршрут нашего движения. Однако мало знать карту местности, нужно ее исходить вдоль и поперек своими ногами. Посему получилось, как в том анекдоте про Му-му: «Герасим, куда мы плывем? Я спрашиваю, а ты все молчишь и молчишь. Ты что-то явно недоговариваешь». Естественно, «спецназера» из «Антоныча» не вышло, но Иваном Сусаниным он оказался просто чудным: всю ночь мы проплутали по сопкам, пытаясь выйти хотя бы куда-нибудь (я уже не говорю о засаде). В конечном счете мы забрели в абсолютно глухой район, где не то что «духа» – шакала не встретишь. И ладно бы «дурная голова покоя не давала» своим ногам, так она не давала покоя и нашим. Ребята все были «взмыленные» как мулы – ведь каждый нес на себе около 35–40 кг «полезной нагрузки». Особенно страдали от этого наши расчеты АГС-17, которые помимо прочего несли на себе еще и эти такие тяжелые и такие полезные «железки». Гранатометчик ефрейтор Станислав Чистяков сначала ворчал, потом в изнеможении ругался, но предложенную товарищами помощь отвергал словами: «Все свое ношу сам». В разгар нашего «путешествия по живописным ночным афганским просторам» роптать начали уже все и лишь наш «боевой Сусанин» упорно вел нас в никуда (к нашему счастью, Моисея из него тоже не получилось, ибо мы проплутали только одну ночь). Да и засадой это уже трудно было назвать – изнемогая от усталости, по сопкам еле плелось, безразлично гремя и звякая оружием и снаряжением, стадо «боевых изможденных слонов». Спасибо Всевышнему, что душманы в эту ночь оказались глухими и слепыми! Дошло до того, что шедший рядом со мною Станислав Чистяков, опытный и смелый боец, назвал нашего «предводителя» нехорошим матерным словом и неожиданно заявил: «Я его сейчас пристрелю!» Мы все, идущие рядом, стали его успокаивать, а у меня на душе возникло беспокойство: вдруг об этом высказывании узнает наш «молчи-молчи» («особист»)? Хана парню – сразу окажется в Союзе с лишением льгот. Конечно, никого Стас не застрелил и все мы в конечном счете к утру чуть живые доплутали до своих БТРов и вернулись на «точку». Ну, а опасения мои действительно частично сбылись: наш «особист» майор Владимир Двор-в, естественно, сразу же узнал об этом инциденте (судя по многочисленным признакам, его источники работали весьма эффективно). С точки зрения закона высказывание угрозы убийством начальнику в боевой обстановке является тяжким воинским преступлением. Но, как уже отмечалось ранее, наш военный контрразведчик был настоящим «опером» и порядочным человеком и за «галочками» не гонялся. Поэтому, тщательно разобравшись во всем, ограничился тем, что «выдрал» Стаса «как сидорову козу». Мне же, как «инженеру человеческих душ», только посоветовал: «Ты в следующий раз Чистякову «язык подрежь», когда он дурью начнет маяться». На этом инцидент был исчерпан. Ну а у нашего военачальника, глубоко разочарованного неудачным «походом за славой», к большой нашей радости, желания пойти в засаду уже не возникало.

Кстати, наши дальнейшие засадные действия успеха нам тоже не принесли – мятежники стали пугливыми и передвигались по ночам с особыми предосторожностями, зачастую отправляя впереди себя безоружных людей в качестве разведчиков, а в январе 1985-го практика выставления «плановых» засад была вообще прекращена. В заключение отмечу, что Новый 1985 год мы тоже встретили в засаде. Услышав в наушник радиоприемника-«мыльницы» бой далеких кремлевских курантов, я прополз по позициям и поздравил всех с наступившим Новым годом. (Эту встречу Нового года все мы, участники данной операции, помним всю жизнь.) А через 20 минут мы заметили движение в сторону наших позиций группы бандитов БФ Кори Амира численностью более 20 человек, которые, к огромному нашему разочарованию, не дойдя до нас каких-то 200 метров, свернули в кишлак. Мы же не солоно хлебавши, на рассвете 1 января вернулись на «точку». Так закончилась моя «засадная эпопея».

Запомнилась мне еще операция в октябре 1984 года в кишлаке Карагуши, что в предгорье на юге Дашти-Арчинской равнины. Силами нашей мотомангруппы, включая заставу «Нанабад», мы утром внезапно блокировали этот горный кишлак, где по полученным разведданным находилась небольшая бандгруппа. Увидев это селение и прилегающую к нему с севера безжизненную песчаную местность, а с юга – сопки, переходящие в горы, мне показалось, что мы попали в глубокое Средневековье. Около четырех десятков глиняных домов с подворьями, окруженными высокими глухими дувалами раскинулись вдоль небольшой, в два-три метра шириной, горной речушки. Унылость этого пейзажа скрашивали только деревья – чинары, абрикос и тутовник, создававшие видимость зеленого оазиса среди песчаной пустыни. С электричеством население кишлака было не знакомо (впрочем, как и большинство других кишлаков). Непроизвольно возникло ожидание увидеть едущего на ослике Ходжу Насреддина.

Мне была поставлена задача на трех БМП блокировать ущелье с целью недопущения ухода банды из кишлака в горы. Да, только советские пограничники могли на бронетехнике по сопкам, выделывая на БМП такие «кульбиты», что аж дух захватывало, подняться достаточно высоко в горы, напрочь закупорив единственный выход из этого кишлака. Не успели мы занять позиции, как экипаж ближайшей к кишлаку БМП доложил о приближении небольшой группы со стороны кишлака. Увидев нашу БМП, душманы после скоротечной перестрелки бросились назад. В дальнейшем в результате прочесывания кишлака афганскими «сарбозами» было уничтожено более десятка мятежников, а четверо были захвачены в плен (их «на долгую и незабываемую память» запечатлел на фотографии один из офицеров заставы «Нанабад»).

В ноябре 1984 года мы участвовали в ряде операций по «проводке» автоколонн из порта Шерхан на нашу «точку» и афганских колонн с урожаем хлопка из Ходжагара в Кундуз. Из них запомнились мне операции 19, 21, 25 и 28 ноября 1984 года в районе Ходжагар – Саб-Куруг по обеспечению «проводки» афганских колонн с урожаем хлопка, отправленного местными сельхозпредприятиями Ходжагарского улусвольства в г. Кундуз. Мы в виде временных блокпостов на БМП и БТР вдоль дороги Ходжагар – Дашти-Арчи несли службу с целью недопущения нападения мятежников на эти колонны. Все эти дни мы с утра до вечера изнывали под палящим солнцем на «броне» в мучительном бездействии, поскольку душманы не предпринимали каких-либо действий против. И лишь в последний день – 28 ноября, когда мы «расслабились», бандиты внезапно обстреляли автоколонну с «хлопком» в районе кишлака Саб-Куруг. Наши бронемашины незамедлительно ответили огнем со всех стволов и они отошли. Было даже как-то обидно из-за столь быстрого окончания боя – у нас сложилось впечатление, что «духи» словно имитировали нападение. В пользу этого предположения свидетельствовал и ущерб – была повреждена лишь одна автомашина. Вполне возможно, это было результатом негласной договоренности сотрудников Ходжагарского отдела ХАД с бандглаварем Кори Амиром или с кем-то из подчиненных ему командиров групп (такое тоже зачастую имело место быть): «духи», получив какую-то «конфетку» от ХАД или афганских властей, лишь имитировали боевые действия, демонстрируя перед своим руководством активность в исполнении его указаний.

Ну а после завершения этих операций губернатор провинции Тахар Имамуддин прислал всем ее участникам памятные «заморские» подарки: каждому было вручено по перьевой авторучке (офицерам и прапорщикам – известной японской марки «Pilot», сержантам и солдатам – китайские), китайскому декоративному настольному зеркалу и книпсеру («ногтегрызке»). Из-за этих подарков мы чуть не прослыли контрабандистами со всеми вытекающими негативными последствиями. Дело в том, что пограничникам категорически запрещалось принимать какие-либо подарки от афганцев, а так как местная валюта нам не выплачивалась и, соответственно, законно ничего купить в «дуканах» (магазинах) мы не могли, то факт наличия «заморских» вещей при пересечении границы в Союз (а пересекали мы ее с прохождением погранично-таможенного контроля) автоматически считалось контрабандой. Поддавшегося «тлетворному соблазну» в зависимости от тяжести «контрабанды» ожидало дисциплинарное взыскание, либо снятие с должности с досрочным откомандированием из ДРА с лишением льгот. Не буду описывать наши ухищрения по «контрабандному» ввозу на Родину законно полученных с официального разрешения командования погранотряда «ценных» подарков весьма символичной стоимости. Пусть это останется маленькой тайной «матерых контрабандистов-пограничников». (Это были единственные подарки за все годы войны, которые были привезены мною из Афганистана.) Об этом рассказываю в качестве ответа различным злопыхателям, которые в 1990-х гг. пытались представить воинов-«афганцев» психами, контрабандистами, наркоманами и бандитами-насильниками.

Так для меня закончился 1984 год. К этому времени я уже «понюхал пороха», завоевал определенный авторитет у подчиненных и чувствовал себя опытным командиром. Сейчас же с высоты прожитых лет понимаю, что в сущности тогда я все еще оставался молодым, «не пуганым» и удачливым дурашкой с «шилом в одном месте», который еще не попадал в серьезные «передряги», не видел «настоящей крови» и не осознал, что попал на настоящую войну. Наряду с мотивами, присущими всем советским офицерам и прапорщикам, нашими поступками еще двигало и обыкновенное юношеское тщеславие, стремление доказать всем (и, прежде всего, самому себе), что ты не трус и тебе по силам выполнить любую, даже самую сложную и опасную боевую задачу. О гибели старались не думать, ибо каждый надеялся, что его минует «чаша сия». На мое счастье, Господь уберег меня и дал мне время на осознание того, куда я попал. Это осознание пришло несколько позже, когда мне пришлось по-настоящему ощутить холодное дыхание смерти, когда предательски охватывают противный липкий страх и ужас неизбежного, а в мозгу «молоточками» стучит: «Выжить, выжить, выжить!» А ты ведь еще и командир, на тебя с надеждой смотрят твои подчиненные, и ты понимаешь, что не можешь дать слабину, находишь в себе силы смахнуть этот секундный страх, начинаешь стрелять и отдавать команды, придавая уверенности и себе, и своим подчиненным. Но все это еще было впереди…

3. Сказание о борьбе с «зеленым змием», досуге в Афганистане и не только

Вопрос «Пить или не пить?» в условиях войны всегда весьма актуальный. Проведя длительное время в Афганистане, скажу твердо: стресс снимать нужно и алкоголь (естественно, в меру) зачастую являлся самым действенным «психологом». Не зря же в годы Великой Отечественной войны были введены «наркомовские сто грамм». Однако снятие стресса таким образом возможно только в условиях гарантированного отсутствия угрозы возникновения боевых действий и только в допустимой мере, которая «не выводит из строя бойца». Этим способом стресс в Афганистане снимали и мы.

Кстати, в пользу этого тезиса завершился и мой спор с американскими военными, многие из которых очень гордятся тем, что имеют своих личных психологов. Как-то судьба свела меня и еще нескольких наших офицеров с коллегами из США в помещении, где мы временно остановились. Было интересно пообщаться с теми, на которых мы еще недавно «смотрели в прорезь прицела». Один из американцев неожиданно спросил меня с «подколкой»: «А у Вас есть свой личный психолог?», видимо, зная, что у русских офицеров личные психологи «не в моде». Нужно было видеть выражение его лица, когда он услышал мой утвердительный ответ. С изумлением он уточнил: «А где он?» Мой ответ «Он здесь» смутил его еще больше и его взгляд забегал по лицам присутствовавших офицеров – ведь он знал их официальные военные должности, далекие от психологии. Видя это, я с иронией усугубил интригу, кивком головы указав на большой холодильник. Все американцы с изумлением смотрели то на меня, то на холодильник, пытаясь понять, как в него может вместиться психолог. Давясь от скрываемого смеха, мой подчиненный перевел мой уточняющий вопрос моему «визави»: «Вас познакомить с ним?» Компьютерные программы в головах американцев окончательно «зависли» и они в недоумении стали смотреть на меня как на садиста, который, издеваясь над своим психологом, держит его в холодильнике. Усугубив ситуацию, я подошел к холодильнику и, специально закрыв им обзор, эффектным жестом волшебника достал из морозильника запотевшую от холода бутылку водки (стол уже был накрыт). Только теперь они поняли, что их разыграли и на их лица растянулись в улыбках. А затем последовал мой «спич»: «Когда вы попадаете в экстремальную, стрессовую ситуацию, то сразу же бежите к своему психологу, «плачитесь ему в жилетку», он гладит вас по голове, всячески успокаивает, пряча со скрытой улыбкой ваши 200 «баксов» за прием. И вы, успокоенные и умиротворенные той «хренью», которую он вам наговорил, с длинными ослиными ушами возвращаетесь к своим проблемам. К тому же воевать в сопровождении личного психолога невозможно – он по окопам за вами таскаться не будет. Так вот, если вам будет хреново – приходите ко мне. Я вам 100 грамм налью и весь ваш стресс с переживаниями как рукой снимет. И денег платить не нужно – ответную «полянку» накроете и все. Это проверено жизнью, когда в годы войны с гитлеровской Германией нашим фронтовикам выдавались 100 грамм водки, а гитлеровским солдатам – шнапс. Только в бой пьяным идти нельзя – реакция не та». Это вызвало всеобщий смех и веселье. Американцы согласились со сказанным, ибо в этом был глубокий смысл. Не зря же когда командира сбитого 19 января 1989 года под Ханабадом вертолета Ми-8 № 86 капитана Ильгиса Шарипова, единственного спасенного из экипажа, доставили «бортом» в аэропорт Пянджа, то первое, что сделал один из начальников, – протянул ему бутылку водки со словами: «Бери, пей! Тебе нужно снять стресс!» Ильгис в несколько глотков, как воду, выпил всю бутылку, оставаясь абсолютно трезвым (более подробно об этом рассказано в 11-й главе).

Отмечу, что на «Артходже», как и во всех Погранвойсках КГБ СССР, господствовала сложившаяся за многие десятилетия традиция «прописки» вновь прибывших для прохождения дальнейшей службы офицеров и прапорщиков. Поэтому вечером, 22 августа 1984 года – в день нашего с Виктором Нарочным прибытия на «Артходжу» – все офицеры и прапорщики собрались в комнате офицеров минбатра, где каждый из нас выставил на общий стол средство для «прописки» в виде двух «поллитровок» (вывозить за границу было разрешено только 1 литр «беленькой») и подробно рассказали от себе. После этого, разделив имеющийся запас «горячительного», в ходе вечера последовало четыре тоста: первый – за ММГ-3 и ее личный состав, второй – за благополучную службу вновь прибывших, третий – за погибших и четвертый – за то, чтобы за нас пили третий тост как можно позже (ибо все мы раньше или позже уйдем в иной мир, а такой тост не пьется только за «не хороших» людей). На каждый тост пришлось по 30–40 грамм водки, но наша «прописка» была признана состоявшейся. Ведь было важно соблюсти традицию!

В этой связи отмечу, что алкоголь на «точках» всегда был в дефиците, поскольку его приобретение у афганцев исключалось, а поездки офицеров в Союз были весьма редкими. Поэтому некоторые наши сослуживцы пытались выйти из положения с помощью «местных» возможностей. Так, как-то к нам на «точку» прибыл начальник Особого отдела КГБ СССР по погранотряду подполковник Морг-в, опытный, доброжелательный, находчивый, с чувством юмора руководитель и оперработник. Проходя мимо помещения, использовавшегося в качестве дровника, его внимание привлекло какое-то шипение. Благо, рядом оказался зампотех майор Георгий Налетко, который предупредил его о том, что в поленнице водятся змеи. Тот поблагодарил зампотеха за предупреждение и не стал испытывать судьбу своим любопытством. Однако, будучи человеком пытливым и наблюдательным, Морг-в обратил внимание на какое-то уж больно равномерное шипение этого змейства и решил внести ясность. Взяв длинную палку, он решительно разворошил дровник со змеиным «кублом» и изумился, когда из-под дров вместо головы гюрзы показалась алюминиевая «голова» молочного бидона, в котором оказалось отнюдь не молоко, а самая натуральная брага. Все присутствовавшие, включая майора Налетко, искренне дивились находчивости доморощенных «бутлегеров» и очень огорчились, когда брагу слили на землю. Морг-в же, будучи человеком последовательным, решил разобраться до конца с «бутлегерством» и по представленной начальником продсклада по ведомости на получение за дополнительную плату большого объема сахара нашел любителя «сладкой жизни». Им оказался… майор Георгий Налетко, так переживавший за его безопасность. Тем не менее это «открытие» каких-либо последствий для нашего зампотеха не имело – начальник Особого отдела был человеком вполне понимающим.

Как бы там ни было, но разными путями алкоголь на «точку» попадал. И если серьезных ЧП, связанных с употреблением алкоголя, на наших загранобъектах не было, то занимательные истории из этой серии периодически происходили. Одна из них была связана с визитом к нам на «точку» двух «москвичей» – руководящих сотрудников ГУПВ КГБ СССР, одним из которых был полковник Малец Анатолий Иосифович, впоследствии возглавивший политотдела СВПО КГБ СССР. Событие происходило в начале октября 1984 года. В день их приезда мы возвратились с операции и меня, как одного из самых «молодых» по сроку службы в ДРА офицеров, назначили дежурным по мангруппе, а остальные офицеры и прапорщики, проконтролировав выполнение подчиненными «трех заповедей» («обслужи и заправь технику, пополни боекомплект»), «расслабились» в комнате офицеров минбатареи – из отпусков и командировок вернулось сразу несколько человек. Факт же прибытия «москвичей» как-то прошел мимо их внимания и для всех стало полной неожиданностью поступление в 21 час команды о сборе офицеров и прапорщиков в клуб на совещание. А поскольку «народ» был в достаточно «приподнятом» настроении, то для сбора 15–17 человек мне потребовалось около 40 минут. Начальник штаба подполковник Г. А. Коновалов, был весьма «впечатлен» «утомленными» лицами присутствующих, но времени для переноса совещания уже не было.

Меня, как трезвого, да еще «при исполнении» с красной повязкой на руке, посадили на первый ряд, «спрятав» за мною молодого офицера Виктора (о фамилии тактично умолчу), который сильно «ослабел». Начало совещания прошло неплохо: все бодро встали по команде «Товарищи офицеры!», дружно поздоровались и «вечерний намаз» начался. Первый «москвич» наговорил нам кучу всяких «приятностей» типа: «Родина с вами», «обеспечим всем необходимым», «решим все проблемы» и т. п. Мы уже подумали, что пронесло. Оказалось, нет! Спустя каких-то пять минут после начала совещания голова Виктора уперлась мне в позвоночник. Сомнений не было: Витя «ослаб» окончательно и мне ничего не оставалось, как сидеть ровно, не делая резких движений, чтобы он окончательно «не потерял себя». Начавший было выступление полковник Малец А. И. обратил внимание на это обстоятельство и обратился ко мне: «Товарищ старший лейтенант, а ему что, плохо?» В нарушение устава, не вставая (чтобы товарища не уронить), я «удивился»: «Кому?» Малец уточнил: «Офицеру, который сидит сзади Вас». Мне ничего не оставалось, как, не шевелясь, поворотом головы имитировать попытку увидеть: кто же там сидит у меня за спиной? Почувствовав, что «запахло жареным», наш военный контрразведчик капитан Геннадий Шир-к (в октябре – ноябре 1984 года его сменил майор Владимир Двор-в) попросил разрешения выйти. Москвич, пораженный его бравым боевым видом – на совещание Гена почему-то прибыл с автоматом с двумя «спаренными» магазинами, – попросил его представиться. Услышав его должность, только кивнул в ответ, а Геннадий радостно «выпорхнул» из помещения. Подумаете: вот гад, в минуту опасности бросил товарищей? А вот и нет, ошиблись, – Геннадий никогда и никого в беде не бросал. Просто у него было мышление «опера» и он попытался спасти ситуацию другим образом.

Однако вернемся к совещанию. Наш доктор Николай Ерш-в бросился на выручку боевого товарища, заявив, что Виктор только вернулся с операции, где получил контузию. Изумленные «гости» со словами: «Да мы что, варвары?» потребовали немедленно отправить его в санчасть. Вот тут и произошла катастрофа: поскольку Николай тоже хорошо «принял на грудь», то ситуацию сгубил его пьяный эгоизм: когда он выводил Витю из помещения, поддерживая его под руку (а может, сам держался за него), то думал лишь о том, как самому «вписаться» в дверной проем. В результате Виктор лбом врезался в косяк двери, который какой-то невидимой силой отбросил его назад и он растянулся на полу во всей своей «красе»: ну, настоящая «советская недвижимость»! «Просканировав» лица присутствующих, москвичи мгновенно «прозрели» и объявили о прекращении совещания.

Понимая, что произошло непоправимое, наши ветераны предприняли отчаянные попытки нейтрализовать ситуацию. Сопровождая москвичей к зданию штаба, они как пчелы «жужжали» о трудностях войны, о потерях, о стрессах и т. п. Но тут, возле здания штаба, им наперерез, как ночной истребитель-перехватчик, из темноты неожиданно вынырнул наш «особист». Решительно отстранив офицеров «точки», он официальным тоном обратился к гостям: «Товарищи офицеры. У меня к вам есть серьезный разговор. Прошу пройти ко мне». Так как его «апартаменты» находились в одном здании со штабом (лишь вход был со стороны бассейна), то Геннадий, встав на их пути, тактично «изменил» их маршрут. При этом незаметно для гостей сделал несколько характерных движений рукой сопровождавшим: «Отвалите!» Но не тут-то было: народ хотел знать, о чем будет разговор, и лишь чуть приотстал от них. В дверной проем они увидели «богато» уставленный стол и, о боже, – приятно запотевшая бутылка «беленькой» (вот жмот – товарищам говорил, что у него ничего нет). Народ, сглотнув слюну, облизнулся, но делать было нечего – остался на улице. Но окна-то были закрыты лишь целлофановой пленкой (от стрельбы минометов стекла разлетались) и слышно было все. Гена начал серьезный разговор фразой-предложением: «Товарищи офицеры! У меня сын родился (и это была чистая правда). Прошу со мною отметить это событие». С его стороны это было по-оперски верно: гости были поставлены в крайне затруднительную ситуацию. Ведь они тоже были офицерами, и прекрасно все понимали, но из-за порядков «московского двора» не могли себе позволить «слабости» простых офицеров – уже в воздухе веяло надвигавшейся кампанией «борьбы с пьянством» (скоро по всей стране начнут выкорчевывать виноградники и насаждать «молодежные безалкогольные свадьбы»). По этой причине они ограничились лишь поздравлениями, твердо отказавшись от выпивки. Тем не менее, видимо, под этим впечатлением решили не предавать огласке произошедшее. И все так бы и было, если бы… не все тот же врач Николай Ерш-в.

В народе говорят: «Если утром мучительно стыдно, то вечер задался». Вот и офицеры и прапорщики на следующее утро продирали глазки со стыдливым чувством удачно проведенного вечера, в то время как у «москвичей» после сытного завтрака появилось желание «пообщаться с народом». И тут им на глаза, к своему несчастью, попал наш «доктор Пилюлькин» – он же Николай Ерш-в, который бодро, без какого-либо угрызения совести за вчерашнее, занимался зарядкой. При этом он вновь произвел на проверяющих неизгладимое впечатление: прямо на месте «крутил» акробатическую «мельницу». Дело в том, что Николай был каратистом и прекрасно физически подготовлен. Наблюдая за его «цирковым» представлением, московские гости были приятно поражены тем, что такие «Рэмбо» служат на «точке»! Правда, они не знали, что к этому времени Николая, мягко говоря, сгубила его профессия, вернее не она, а постоянное наличие в его распоряжении запасов медицинского спирта: по сложившейся «традиции» он утром «накатывал» сто грамм спиртика и весь день для него был «солнечным» (правда, врач он был от бога). Вот тут-то с ним и захотели пообщаться представители Центра – как-никак чувство «недосказанности»-то осталось. Беседа проходила очень доброжелательно и на позитиве до тех пор, пока «доку» не был задан роковой для него вопрос: «А как Вы проводите свой досуг?» Николай был человеком прямым и ответил честно: «Знаете, вот одни книжки читают, другие – марки собирают, а я – сто грамм выпью!» Реакция гостей оказалась бурной и в течение часа был решен вопрос о его досрочном откомандировании в Союз. При этом слово «досрочно» никак не вязалось с ситуацией с Николаем: вместо положенных 2 лет он провоевал в Афганистане уже 2 года и 3 месяца, а из округа ему уже выехала замена. Несмотря на это, москвичи увозили Николая с собой в качестве «трофея».

Провожая Николая, мы – недавно прибывшие офицеры, впервые увидели его в повседневной общеармейской форме с непривычными для нас красными просветами на погонах и того же цвета петлицами. К тому же он был трезвым. Однако за каких-то 20 минут полета на «вертушке» Николай, к изумлению своих «высоких сопровождающих лиц», полностью преобразился. По приземлению «борта» в аэропорту Пянджа встречавшие увидели незабываемую картину, которую очень красочно описал начальник КПП Николай. После спуска трапа из вертолета сначала вышел один из москвичей. За ним показался какой-то офицер в армейской форме, которого аккуратно «подавал» коллеге другой москвич. После чего «высокие гости» бережно взяли этого офицера под руки и, поддерживая его равновесие, направились к группе встречавших их офицеров. Ну а этот офицер в такт их шагов громко пел песню. Все задавались вопросом: когда и где Николай умудрился «принять на грудь» – ведь он садился в «борт» трезвым?

В погранотряде нашего доктора, как коммуниста, «вытащили» на заслушивание парткомиссии. И тут-то Николай, после партийного аутодафе – «торжественного» объявления ему выговора с занесением в учетную карточку члена КПСС и о «досрочном» откомандировании в «родной» КДПО, выдал свой последний «перл». Выходя из кабинета и переступив одной ногой порог, он неожиданно обернулся и, пристально посмотрев на членов парткомиссии и помахав поднятым вверх указательным пальцем правой руки, голосом провидца произнес: «Это еще не последняя война!» Как в воду глядел!

А еще Николай Ерш-в запомнился нам и тем, что в следствие своей пагубной привычки надругался над самыми светлыми чувствами нашего боевого товарища Ивана Лобанца. Как-то утром, будучи в состоянии «головка вава, во рту кака», когда запасы спирта истощились, «док» вынужден был пойти уже сам за «медицинской» помощью («чем бы похмелиться») по подразделениям ММГ. А с этим-то была проблема. И занесло его в комнату отдыха к офицерам минбатра (в отсутствие Лобанца), где ему на глаза попался объемный флакон французской туалетной воды, стоявший на прикроватной тумбочке Ивана – подарок жены во время недавнего приезда к нему на побывку в Пяндж. Не успели присутствовавшие и глазом моргнуть, как доктор, мучимый посталкогольным синдромом, тут же сунул свое «жало» в этот парфюм и продегустировал его не только на запах, но и на вкус. И хотя присутствовавшим офицерам дружными усилиями удалось «отбить» флакон, но «док» отхлебнул прилично. Чтобы Иван ничего не заметил, во избежание скандала и нежелания его расстраивать, кто-то разбавил парфюм чистой, «почти что родниковой», водой. В течение нескольких месяцев сослуживцы Лобанца, оберегая его светлые чувства и терзаемые совестью, молча наблюдали, как после бритья, освежаясь этим парфюмом, он с удовольствием и радостно заявлял: «А-ах, любимой женой пахнет!»

И в заключение темы борьбы с «зеленым змием» приведу еще одну быль, которую мне рассказал упомянутый Иван Лобанец. После завершения продолжительной операции в районе Таш-Кургана по взятию до селе неприступной одной из крупнейших на Севере Афганистана базы мятежников весной 1984 года в г. Пяндж вернулась наша НДШПЗ «Артходжа» во главе с капитаном Анатолием Мал-вым. Оказавшись в Пяндже, офицеры и прапорщики после четырехмесячного проживания в первобытных условиях бросились «снимать стресс» и окунулись во все прелести «цивильного» отдыха. Отдыхал и наш Анатолий. А в это время в гостинице, где он остановился, его ждала жена, нежданно-негаданно приехавшая к нему на «побывку» (и проживали они оба на одном этаже из 10 гостиничных номеров). Но встретиться любящим супругам уже несколько дней ну никак не удавалось: ежедневно жена приходила к дежурному Опергруппы отряда с требованием «отдать» ей мужа и получала заверения в его скором прибытии. Ну а Анатолий все это время «блуждал» между застольями у друзей-товарищей. Только на третий день, придя в Опергруппу, жена Анатолия столкнулась с Иваном Лобанцом, который тут же бросился на его поиски. Разыскав («уже» или «еще») хорошо «расслабленного» Толика и сообщив ему радостную весть о приезде жены, стал тащить его к ней со словами «Пойдем к жене!» Однако Анатолий из-за своей «усталости» что-то не понял и проявил высокий «облико морале», категорически заявив: «Я по бабам не пойду!» Тем не менее Иван, пересилив его сопротивление, все же доставил счастливого мужа к гостинице, где на входе они и столкнулись нос к носу с его женой. Чтобы понять всю комичность происходящего, нужно представить в тот момент внешний вид Анатолия: все десантники (включая «срочников») за несколько месяцев жизни в горах заросли «как Адамы» – у некоторых волосы были до плеч, «роскошные» бороды с усами (существовало суеверие, достоверность которого многие на себе проверять не желали: не стричься и не бриться до окончания операции), а лица – были черными от загара. Ну, настоящие афганцы. Неудивительно, что когда Иван, поддерживая какого-то пьяненького мужика-«неандертальца», радостно заявил опешившей женщине, что нашел ее мужа, то она с изумлением начала оглядываться по сторонам. Когда же Иван начал подталкивать к ней Толика, то она, будучи женщиной тоже морально устойчивой, твердо заявила: «Это не мой муж». Но Иван настойчиво толкал к ней Анатолия, заверяя: «Ваш, Ваш». И только вглядевшись в «утомленные» глаза «неандертальца», женщина с сомнением спросила: «Толя, это ты?» Тот наконец-то «прозрел» и с трудом произнес: «Я», обняв ее то ли от радости, то ли от слабости – ведь любимая жена всегда была его опорой в жизни. Вот при таких романтических обстоятельствах после длительной разлуки встретились любящие сердца.

Конечно, приведенные мною «приколы нашего военного городка» абсолютно не дают основания считать, что на «точках» было распространено пьянство – приведенные мною ситуации вовсе ни о чем не свидетельствуют, ибо это были отдельные частности. Несомненно, периодически мы поминали погибших, снимали стресс по возвращению из «тяжелых» операций, обмывали награды и звания, отмечали дни рождения. Важно отметить, что и в этом вопросе проявлялся дух товарищества: когда неожиданно объявлялось о присвоении звания или вручалась награда, а «виновник торжества» по какой-либо причине оказался не готовым к такому знаменательному событию, то другие товарищи, узнав об этом, кто с радостью, а кто скрепя сердце, «скребли по своим сусекам» и приносили ему «беленькую» дабы только соблюсти офицерскую традицию (независимо от имевшегося в распоряжении спиртного, виновник обмывал звездочки или награду полным 200-грамовым стаканом). Конечно, «переборы» на «загранточках» были, но офицеры сами крайне негативно относились к этому и при необходимости воспитывали виновника, поскольку всегда нужна была трезвомыслящая голова при внезапном возникновении боевой обстановки, ибо от нас зависели не только наши жизни, но и жизни подчиненных. А чтобы осуждать или нет такое «пьянство» – нужно самому побывать на войне!

А в заключение темы борьбы с «зеленым змием» отмечу, что в 1984 году во время одного из служебных совещаний вышеупомянутый начальник Особого отдела КГБ по погранотряду подполковник Морг-в охарактеризовал морально-политическое состояние коллектива офицеров и прапорщиков ММГ-3 следующим образом: «На некоторых наших загранобъектах офицеры и прапорщики порой используют водку для расчета с местными жителями за предоставленную информацию или при обмене на какую-то помощь или «бакшиши» («бакшиш» – на языке дари «подарок»). И лишь за «Артходжу» я спокоен – там использование водки по «непрямому» назначению считается преступлением, сродни с изменой Родине». А еще отмечу, что, несмотря на приведенные случаи, спиртное на «точке» употреблялось не чаще чем раз в месяц-полтора.

Поскольку в этой главе был затронут вопрос о досуге на загранобъектах, то необходимо отметить, что их отдых состоял в регулярном просмотре советских телепередач (антенны наших телевизоров хорошо принимали советское телевидение) и художественных кинофильмов в клубе ММГ по субботам, воскресеньям и средам – политотдел бдительно следил за тем, чтобы на «точках» постоянно обновлялись фильмотеки, регулярно поступало необходимое количество газет и журналов. Также на каждой «точке» были весьма приличные библиотеки.

Тем не менее, в условиях «замкнутости» жизни на «точке» все развлекались как могли. Некоторые офицеры и прапорщики в дневное время пристрастились к рыбалке, проводя свободное время с удочками на речке Кокча и возле «точки» под сопкой, где ловили местную рыбу с красивым названием «маринка» (костлявее рыбы в жизни не видал). Часто проводились соревнования по футболу, волейболу и гиревому спорту. Большой вклад в организацию досуга внес наш «док» лейтенант Леонид Сакутин – очень доброжелательный человек и талантливый врач от Бога, он весьма серьезно занимался гипнозом и иглотерапией (мою сильную простуду в канун выезда на операцию он вылечил минутным сеансом из двух уколов игл в руку между большим и указательным пальцами и под колено с подключением к ним клем батарейки). А еще, будучи талантливым гипнотизером, он периодически организовывал посиделки-представления сеансов гипноза с участием желающих. Сакутин вызывал добровольца из числа бойцов и, загипнотизировав его, «превращал» то в Наполеона, то в Александра Македонского, то в Чапаева или его ординарца Петьку. Мы с изумлением смотрели, как «превращенный» в Буанапарте солдат-доброволец отдавал очень «заумные» команды призрачным маршалам Мюрату и Даву, генералам Савари, Лапуапу и др. Самым занятным было то, что после своего возвращения к действительности он не мог назвать ни одного из них. После окончания этих представлений на «точке» еще долго не утихал смех.

Под влиянием Сакутина гипнозом увлекся и «наш» офицер-разведчик Александр Абр-в – и у него начало что-то получаться. В связи с этим, в комнате медсанчасти ММГ на «посиделках» офицеров и прапорщиков «док» и Александр Абр-в устраивали дуэли-представления по гипнозу, по очереди вводя друг друга в состояние транса. Один из таких сеансов чуть было не закончился трагически. Леонид ввел Александра в состояние гипноза и заявил ему, что у него в «одном» месте находится ежик – такого крика, который издал Абр-в, никто из присутствующих никогда еще не слышал. Когда же наступила очередь Абр-ва, то он «в отместку» потребовал: «Смотри на меня – у меня из глаз в тебя «трассеры» летят». Народ со смехом наблюдал, как «док», полулежа на своей кровати, пытался спрятаться от них за подушку. Ну а Саня еще «усугубил» ситуацию, заявив ему: «Смотри! Тебя «духи» окружают!» Леня судорожно заметался в поисках автомата, а затем сунул руку под кровать и неожиданно выхватил оттуда гранату РГД-5 и попытался выдернуть чеку из запала. Спасла реакция присутствовавших – в ужасе все дружно навалились на него, не дав выдернуть чеку. И смех и слезы. А на следующий день «наш» «особист» организаторам этих «посиделок» сказал: «А-я-яй!» К сожалению, спустя месяц произошло трагическое событие, в результате которого Леонид Сакутин навсегда утратил свою уникальную способность. Но об этом ниже. Кстати, Леня потом мне признался, что «подыграл» Саше, чтобы повеселить «народ». В этой связи до сих пор у меня нет ответа на вопрос: гипноз действовал или зрители были с «большими ушами»?

Ну а прапорщик на «точке» «Хатункала» в 1988 году от скуки чуть не стал «фальшивомонетчиком». Жизнь там была действительно весьма «хмурой»: подразделение размещалось в блиндажах и развалинах дома. Досуг был весьма однообразным: книги, газеты и телевизор. Поэтому, обладая хорошим юмором, он от нечего делать «изобрел» небольшой аппарат для «печатания» советских «червонцев». Он представлял собой небольшой барабан от какой-то детской музыкальной игрушки с ручкой по центру. В прорезь в нем вставлялся чистый листок бумаги размером денежной купюры и при проворачивании барабана с обратной стороны вылазила настоящая 10-рублевая купюра. Секрет был в том, что этот прапорщик был холостяком, денег получал прилично, любил разыгрывать сослуживцев и ради хорошей шутки был готов нести финансовые издержки. Для создания иллюзии достоверности происходящего «напечатанные» банкноты у разыгранных сослуживцев назад не требовал. Как-то «жертвой» его розыгрыша стал находившийся в командировке на «точке» инструктор политотдела отряда, который все произошедшее принял за чистую монету и по возвращении в отряд доложил о этом «изобретении» своему начальнику. А спустя несколько дней прапорщик был вызван в отряд для расчета в отпуск и когда зашел с обходным листком к начальнику политотдела, то тот невзначай поинтересовался его изобретением. Прапорщик не понял, что его розыгрыш приобретает серьезный оборот и, продолжая играть роль «изобретателя», выразил готовность продемонстрировать свое детище. Демонстрация прошла с большим успехом и аплодисментами, произведя неизгладимое впечатление на начальника политотдела и «случайно» оказавшегося в его кабинете упомянутого выше начальника Особого отдела подполковника Морг-ва: когда у них в руках оказались слегка влажные (якобы от свежей краски) денежные банкноты, то каких-либо сомнений в «гениальности» его изобретения у них не возникло. Шутка удалась на славу, но сам шутник оказался в смятении от реакции зрителей – аплодисменты прекратились и его обвинили в фальшивомонетничестве. Пришлось прапорщику, каясь, раскрыть секрет своей мистификации. При этом он не учел того, что начальство не любит чувствовать себя одураченным. А поскольку начальник политотдела тоже обладал чувством юмора, то тоже «жестко» над ним подшутил, впаяв прапорщику строгий выговор «за пропаганду идей фальшивомонетничества», «забыв» при этом, записать взыскание в его дисциплинарную карточку. Ну а шутник еще долго находился в расстроенных чувствах в ожидании неприятностей. Впрочем, как оказалось, даже представление на него к награждению правительственной наградой прошло через начальников политотдела и Особого отдела без проблем. Вот так проводили досуг на «точках».

Впрочем, не на всех загранобъектах было так комфортно служить. Значительная часть «точек», и особенно в горах афганского приграничья в зонах ответственности Московского и Хорогского погранотрядов, находилась «у черта за пазухой» в весьма первобытных условиях. Коек с постельным бельем там и в помине не было, а в моде были спальные мешки. Да и проката кинофильмов не было, а в лучшем случае были небольшие телевизоры, с трудом принимавшие советские телепередачи. Посему единственным развлечением на таких «точках» был выход на войсковые операции или засады, куда все и стремились. На таких «точках» особенно «хмуро» и тоскливо было в дождливую погоду и зимой. Еще более тоскливо было на временно выставленных десантных погранзаставах, где удобств не было никаких априори, притом что понятие временности было весьма неопределенным и могло растянуться на год. Неудивительно, что многие офицеры, оказавшись на такой «точке», всячески стремились побудить командование погранотряда к снятию подразделения в родной Союз. Порой это приводило к достаточно комическим случаям. Так, по рассказам старших товарищей, в 1982/83 году майор И. А. Цар-ко командовал одним из десантных подразделений, которое было выставлено «на недельку-вторую» в горах афганского приграничья в зоне ответственности 117-го Московского погранотряда. Спустя четыре месяца он в категорической форме потребовал снятия точки. Когда же решение об этом принято не было, то Цар-ко стал побуждать командование к этому психологически. В один из хмурых дождливо-холодных вечеров во время его очередного доклада по аппарату «радио-ЗАС» дежурный опергруппы погранотряда услышал голос «умирающего лебедя», который с ярко выраженным украинским говорком из последних сил просил: «Снимите нас отсюда. Я болею, замполит болеет, начштаба болеет, очень многие солдаты болеют. Мы все здесь болеем». У дежурного, видимо, сложилось впечатление, что он разговаривает с руководителем затерявшейся и замерзающей где-то во льдах холодной Арктики научной экспедиции. Поэтому оператор о заболеваниях десантников временной заставы тут же доложил начальнику опергруппы отряда. Тот тут же отреагировал и по его указанию дежурный перезвонил майору Цар-ко: «Начальник опергруппы понял проблему и завтра вам пришлет врача!» Не расслышав сказанного, начальник «точки» еле слышным голосом умирающего попросил повторить ответ: «Я не понял Вас, что сказал начальник опергруппы? Пришлет доктора?», а затем в мгновение дежурный услышал рев разъяренного льва: «Какого врача? (далее следовал «трехэтажный» мат) Мы все здесь подыхаем! Снимите нас отсюда… (Далее «не хорошие» выражения.) Вы поняли, снимите нас отсюда! Мы здесь за… (снова плохое слово)!» И такое бывало!

В заключение коснусь вопроса представления к наградам отличившихся пограничников. В Погранвойсках КГБ СССР боевыми наградами незаслуженно не награждали и каждое представление проверялось «особистом», оперативно обслуживавшим подразделение на предмет достоверности описанного подвига и заслуг. А поскольку военные контрразведчики находились в подразделениях постоянно, лично участвовали практически во всех операциях, то ввести их в заблуждение было невозможно. Посему если военнослужащего награждали, то вопрос о заслуженности его награды сомнению не подлежал. Также существовало неписаное правило: военнослужащего после получения награды могли представить к следующей не ранее чем через шесть месяцев. А для представления к награде в более короткие сроки нужно было совершить действительно ярко выраженный подвиг. Все погибшие пограничники, в зависимости от характера подвига, в обязательном порядке награждались орденами Красной Звезды или Красного Знамени, а порой и орденом Ленина. Живые орденом Красного Знамени могли быть награждены, как правило, в случаях, когда награждаемому по какой-либо причине нельзя было присвоить звание Героя Советского Союза.

4. Год 1985-й. Афганские будни и тяжелые потери

1985 год стал самым тяжелым и кровопролитным для советских войск в Афганистане. Причиной тому явилось резкое увеличение спецслужбами США, Великобритании, КСА, КНР и ИРП поставок вооружений мятежникам – именно в этом году начались поставки ПЗРК «Стингер» и «Блоупайп», горной артиллерии, минометов, современного тяжелого, группового и автоматического оружия, что превратило афганские бандформирования фактически в современные армейские подразделения. В свою очередь, советские войска предпринимали активные усилия по нанесению решающего поражения мятежникам, что резко ожесточило вооруженную борьбу в Афганистане. Так, уже 28 января 1985 года силами трех ММГ и ДШМГ при участии «раимпалвановцев» началась масштабная отрядная операция в западной и северо-западной частях улусвольства Имам-Сахиб. Наша застава на БМП действовала в районе Арабкишлака, где вечером 29 января с нами произошло весьма забавное приключение. Мы на трех БМП-1 блокировали участок местности, примыкающей к болоту, но «духи» как в воду канули. Моя «бэха» занимала позиции возле развалин дома, которые прикрывали нас от внезапного обстрела со стороны болота. У нас на флангах в каких-то 50 метрах занимали позиции остальные БМП. Было очень темно и стояла оглушительная тишина, которую нарушал лишь концерт лягушек (это в конце января-то!). Мы несколько расслабились и решили поужинать. Из консервов была быстро приготовлена гречневая каша с тушенкой. В воздухе витал приятный аромат и мы, не евшие целый день, под урчание голодных желудков предвкушали вкусный ужин, в то время как Костя Соколов, будучи «дежурным огневым средством», с пулеметом ПК во время ужина должен был нести охранение. Помня известное армейское правило: «В большой семье «варежкой» не щелкай» или «Опоздавшему – кости» (естественно, это было шуткой, ибо мы никогда не оставляли товарищей голодными), он высказал «дельное», с его точки зрения, предложение: «Товарищ старший лейтенант! Давайте все быстренько поужинаем, а потом – на позиции. Ведь никого нет». Но я его разочаровал: «Хорошо, Костя, мы сейчас быстро поужинаем, а ты – на позицию, не бойся, мы тебя голодным не оставим – остатки сладки». И наш пулеметчик с огорчением (к нашему счастью) остался у пулемета.

Но как только мы начали ужинать – послышался щелчок сработавшего запала ручной гранаты, а затем за развалинами дома раздался взрыв. Подобравшийся «дух» бросил гранату с таким расчетом, чтобы она перелетела развалины и взорвалась возле нас. К нашему счастью, она запуталась в кроне дерева и не долетела до нас. Тут же в ответ длинной очередью ударил пулемет Кости Соколова. Нас как ветром сдуло – в одно мгновение мы рассредоточились и открыли массированный автоматный огонь по возможным местам нахождения бандитов. Прижавшись к стене развалин дома, я через дверной и оконный проемы стрелял из автомата «куда-то туда». В момент стрельбы углом глаза заметил в каких-то четырех метрах от себя большую вспышку и взрывная волна резко прижала меня к стене, «хлестнув» по мне какими-то мелкими осколками. Замерев на мгновение, а затем осторожно пошевелил руками, ногами и корпусом и, не почувствовав боли, я продолжил стрельбу. Пальба шла где-то минут 15 – как оказалось, стреляли только мы, поскольку какой-то отчаянный бандит бросил две ручные гранаты РГД-5 и быстренько смылся. Мы же из-за неясности ситуации «для аппетита» хватанули «адреналинчика». К счастью, никто не пострадал, но как оказалось, этот гад лишил нас ужина (кстати, и есть как-то перехотелось – адреналином поужинали). Его вторая граната попала прямо в казан с кашей и при ее взрыве все осколки ушли вверх по форме казана, а каша, которую я принял за мелкие осколки, досталась в значительной мере мне – я еще долго вытряхивал засохшую гречку со складок формы и «разгрузки». Ну а утром все увидели стоп-кадр из мультфильма «Ну погоди!»: на стене, к которой меня прижала взрывная волна, были отчетливо видны контуры человека (то бишь меня), «нарисованные» гречневой кашей. И такое на Афганской войне было!

Кстати, ремарка к этому приключению. Перед тем как началась эта «заваруха», на ПКП (полевом командном пункте) несколько офицеров нашей ММГ тоже были удивлены тишиной. Тогда кто-то в шутку произнес: «Ничего, сейчас Матроскин устроит…» (к этому времени я все еще продолжал играть в войну и лез в каждую передрягу). Договорить он не успел – послышался взрыв гранаты и поднялась стрельба.

Именно в это время мы убедились в гарантированной надежности наших автоматов АК-74. Дело в том, что зима в северных районах Афганистана была очень влажной, а температура крайне редко опускалась ниже 5–7 градусов мороза, да и то ночью. Зимой температура в основном варьировала от + 8 до 0 градусов по Цельсию (во второй половине февраля уже зеленела трава). В связи с чем снег держался лишь полторы-две недели, а в остальное зимнее время погода была не очень холодная, но промозглая, пробирающая до костей, пасмурная и зачастую туманная. Поэтому из-за повышенной влажности такая погода переносилась нами значительно тяжелее, вызывая частые и многочисленные простуды. Особенно сложно нам приходилось в такую погоду на операциях. К тому же влажность способствовала «прихватыванию» ржавчиной подвижных частей механизма автомата (особенно газового поршня) уже через три-четыре часа после прекращения стрельбы из него. И если автомат не почистил сразу, то со временем передернуть затвор было весьма проблематично. Но советские солдаты всегда отличались сообразительностью: автомат упирали прикладом в землю и резким ударом каблука по рукоятке затворной рамы досылался патрон в патронник, после чего делали выстрел, от которого вся ржавчина вмиг слетала и вновь можно было вести бой.

А еще в зимнее время мы сталкивались с рядом бытовых проблем во время ночевок на операциях. Так, если «спальники» от холода спасали нас достаточно хорошо, то спать на промерзлой земле было не совсем комфортно, а еще неудобнее было спать сверху на «броне» (если летом она согревала своей теплотой, то зимой ее холод проникал даже сквозь ватный вкладыш). Вот тут-то и был востребован бронежилет, который укладывался под спальник, что спасло многих из нас от простуды почек и других «болячек» из-за сна на мокрой и холодной земле. Те же, кому не доставалось бронежилетов, стелили на сырую землю целлофановый мешок или картон, что тоже сохраняло наше здоровье.

31 января 1985 года начался второй этап войсковой операции отрядного масштаба в районе Калайи-Заля (кишлаки Актапа – Саксаколь) против бандформирования Абдул Хади Клыча (ИПА). Но участвовать в активных боях нам не довелось – на трех БМП мы находились на блоке в отдаленных песках (если можно это назвать блоком, когда машины находились на отдельных сопках на расстоянии 400–500 метров друг от друга), а затем вдоль реки Кундуз прикрывали направления, на которых ожидался выход «духов». Запомнились мне из этой операции три эпизода. Так, когда одна из моих БМП попыталась подняться по крутому песчаному бархану, то ее гусеница «зарылась» в песок и «разулась». Казалось, такая мелочь, но мы потратили около пяти часов на то, чтобы «обуть» гусеницу на катки – машина стояла боком под значительным уклоном на бархане и торсионы вжимали катки в песок так, что сделать это мы сумели только под мудрым руководством все того же майора Георгия Налетко. БМП стащили с бархана и только тогда смогли одеть гусеницу на катки.

Второй эпизод. По команде с КП мы на трех БМП спустились из сопок и въехали в кишлак, где в заболоченной местности моя машина села на «брюхо». Когда же мы попытались выбраться, то по нам неожиданно ударил вражеский пулемет. Удивительно, но эта стрельба способствовала проявлению находчивости у нашего механика-водителя Анатолия Зайца – под свист вражеских пуль и стрельбу нашего ПКТ мы прикрепили бревно к гусеницам и медленно прокрутив их на какой-то метр-полтора, сумели вылезти из грязи.

Третий эпизод. Мои БМП заняли позиции рядом с КП мангруппы и ночью мы несли боевое охранение посменно, отдыхая тут же в спальниках. Для отдыха мною был облюбован нос БМП с откинутым волноотражательным щитком. Ночью старший лейтенант Иван Лобанец, будучи дежурным офицером по КП мангруппы, при проверке несения службы моими подчиненными решил подшутить надо мною. Он подошел к БМП, на которой я спал со стороны головы и, имитируя «духа», шутя начал меня душить руками. Спросонья мне показалось, что это враг. А поскольку все мы боялись неожиданного нападения противника во время сна и всегда стремились быть готовыми к его отражению, то спали в спальниках с автоматом в обнимку с досланным патроном в патронник. Поэтому, почувствовав, что меня кто-то душит, не теряя хладнокровия, вместо того чтобы пытаться освободиться от захвата, я спустил предохранитель и нажал на спуск. Прозвучала короткая очередь в два патрона и дикий крик: «Не стреляй! Свои!» Итог этой шутки: я временно оглох от выстрелов, мой спальник пробит пулями и пропах порохом, испуг у меня и у шутника (но штаны-то все же остались сухими). До сих пор не пойму, как его не задели мои пули? Порой из-за таких шуток и гибли люди.

В целом же этот этап операции для нас оказался небольшим выездом на своеобразный пикник: безлюдная местность и куча дикой живности на больших просторах открытой местности, исключавших скрытый подход и внезапное нападение на нас бандитов. Тогда-то мои бойцы и применили новый вид охоты на диких уток, многочисленные стаи которых обитали на реке Кундуз (говорили, что это были эмигранты из СССР). Их «ноу-хау» заключалось в том, что наш гранатометчик давал очередь из АГС-17 «Пламя» по стае диких уток, мирно плескавшихся на воде. После разрывов гранат между ними большинство уток улетало, но на воде оставалось два-три «подранка» (так мы наказывали их за измену Родине в форме бегства за границу). Затем доброволец, войдя в роль охотничьей борзой, плыл к подбитым уткам и подбирал их. Таким образом, проблем с разнообразием блюд не было – Анатолий Сербинов, Рашид Одиноков, Константин Соколов, Анатолий Заяц и Сергей Фомин не то что жаркое, даже пельмени умудрялись делать на позициях. Один из эпизодов лепки пельменей во время этого «пикника» запечатлен на прилагаемой фотографии. Все было прекрасно, но впереди была… беда.

8 февраля операция закончилась и наша мангруппа, совершив почти 60-км марш, остановилась на привал в Шерхане. Там бессмертный экипаж БМП-1 № 806 сделал свою последнюю в жизни фотографию. Казалось, все завершилось успешно: 10-дневная операция закончилась без потерь и осталось лишь совершить 80-км марш на «точку». Все отдыхали, шутили, веселились. Но на душе у меня что-то было не так: меня все больше и больше охватывало предчувствие чего-то страшного и неизбежного. Я не мог объяснить, что меня мучало – настроение ни с того ни с сего упало и меня интуитивно охватило не проходящее чувство опасности, беспокойства и даже появились мысли о гибели. Мое настроение заметили другие офицеры, и Ваня Лобанец спросил: «Что с тобой?» Я неожиданно для себя ответил: «Знаете, мужики, меня, наверное, завтра убьют». Они опешили: «Ты что, дурак? Операция закончена. Выбрось дурные мысли из головы, а то «накаркаешь». Однако эти мысли меня не отпускали до утра – сон не шел, а когда рано утром 9 февраля 1985 года наша колонна начала движение – мое сердце лишь сжалось в тревожном предчувствии чего-то ужасного. Я не кривлю душой – многие бойцы, побывавшие в аналогичной ситуации позже говорили о том же. Тем не менее марш проходил как обычно – мои три «бэхи» № 802, 805 и 806, как обычно, замыкали колонну, растянувшуюся не менее чем на полтора километра. Первой шла БМП № 802 в составе командира отделения сержанта Рауфа Бутылкина, наводчика оператора ефрейтора Валерия Лихошвы и механика-водителя ефрейтора Юрия Колесина и двух бойцов в качестве десанта. Моя 805-я в составе командира экипажа старшего сержанта Владимира Терентьева, наводчика-оператора ефрейтора Анатолия Сербинова, механика-водителя ефрейтора Анатолия Зайца и десантника ефрейтора Константина Соколова шла второй. 806-я в составе командира отделения старшего сержанта Евгения Рожнова, наводчика-оператора ефрейтора Рашида Одинокова, механика-водителя ефрейтора Сергея Фомина и десантника-пулеметчика ПК ефрейтора Василия Романенко замыкала колонну.

Обогнув с юга «зеленку» зоны Дашти-Арчи, откуда наши колонны постоянно обстреливались, мое психологическое напряжение постепенно спало – впереди был участок дороги, где засад быть не могло. К тому же, в эфире было слышно, как кто-то из наших офицеров интересовался, натоплена ли баня на «точке». На подъезде к Саб-Куругскому перевалу, что в нескольких километрах от кишлака Саб-Куруг, южнее которого начинается зона Хазарбаг – базового кишлака БФ Кори Амира (ДИРА), зампотех майор Георгий Налетко неожиданно связался со мной по радиостанции: «Поскольку 806-я не заводится, то пропусти ее вперед – если она заглохнет на перевале, то подтолкнешь ее» (заглохшую гусеничную технику заводят, только толкая ее сзади). По моей команде мой механик-водитель Анатолий Заяц тут же пропустил 806-ю вперед и наша БМП стала замыкающей. Дистанция между нашими машинами составляла около 10 метров. А в 14.25, буквально через каких-то 300 метров после нашего перестроения, вдруг что-то страшно грохнуло и непонятным образом я очутился на земле. В голове звенело, хотя ее и защитил шлемофон. В нос ударил острый запах гари и дыма, послышались крики раненых ребят. Меня пронзила страшная мысль: «Подорвались на мине!» Как оказалось, вражеская противотанковая итальянская мина, усиленная мешком тротила, была установлена специально против гусеничной бронетехники – замыкатель мины находился на обочине дороги и приводился в действие сдвигом грунта вправо заблокированной гусеницей при ее повороте влево. Мина взорвалась под двигателем 806-й с такой силой, что ударной волной машина была отброшена на несколько метров вперед и яма от взрыва оказалась у нее за кормой. Поднявшись с земли, я увидел, как из ее люков вырываются столбы черного едкого дыма. Сзади в 1,5 метра от ее кормы находилась большая глубокая яма от взрыва диаметром больше двух метров, а изнутри БМП раздавались страшные крики Рашида Одинокова. В это время наш механик-водитель Толик Заяц с залитым кровью лицом (осколок попал ему в лоб) вылез из люка, снял «шлемофон» и со словами «Пи…ц, приехали!» с силой ударил им о броню. Это вывело меня из оцепенения, и мы с ребятами бросились к горящей машине. Подбежав к люку механика-водителя, из которого выглядывала безжизненная, повернутая влево голова Сережки Фомина, и встретившись с его стекленеющим взглядом, мне стало ясно, что ему уже ничем помочь нельзя.

В это время Володя Терентьев с кем-то из ребят бережно снимали с «брони» Женю Рожнова, который в момент взрыва сидел на броне в командирском люке – ноги у него были оторваны и болтались на рваных ватных штанинах. До сих пор помню эту жуткую сцену: Володя Терентьев протянув к нему руки произнес: «Женя, иди ко мне». Рожнов полным боли голосом с каким-то надрывом простонал: «Терентий» – и повалился на него, потеряв сознание. Подбежавшие ребята из состава экипажей БТР бросились вытаскивать из БМП Рашида Одинокова. И в этот момент у меня мелькнула мысль, что в десантном отсеке 806-й находится три ящика с выстрелами к пушке «Гром», которые из-за пожара в любой момент могут сдетонировать. Открыв правую десантную дверь, я вытащил два из трех ящиков и оттащил их на обочину. Когда же начал вытаскивать третий ящик и, упершись ногой в ребро порога проема задней двери, потянул его на себя – раздался глухой взрыв и огненная вспышка «дыхнула» мне в лицо жаром, каким-то чудом не повредив глаза. Отшатнувшись от нее, но не выпустив ручку ящика, я тем самым выдернул его из десантного отделения наружу. При этом силился понять: что взорвалось? Вероятно, это был цинк с «ВОГами» (осколочные гранаты к АГС-17 «Пламя»). И тут до меня дошло, что в БМП находится полная боеукладка из 40 выстрелов к пушке «Гром», которая в любую минуту может взорваться от разгорающегося внутри машины пожара (до сих пор не могу понять, как она не сдетонировала от прозвучавшего взрыва). Поняв бессмысленность попыток предотвратить взрыв, бросился к раненым ребятам, чтобы оттащить их подальше. Впереди, прямо перед носом горящей машины на земле наш врач Леня Сакутин перетягивал жгутами ноги Жене Рожнову, а Витя Нарочный вкалывал ему «промедол». Справа на обочине, в нескольких метрах от горящей БМП другие ребята оказывали медпомощь Рашиду Одинокову – он был тяжело ранен осколком в голову, а его ноги были серьезно повреждены. Крикнув им, чтобы они оттаскивали раненых подальше, я взобрался на броню и попытался все же вытащить из люка тело погибшего Сережи Фомина, но мне никак не удавалось захватить его подмышки – руки скользили в чем-то липком. И только тут понял, что это кровь, а рук у Сережи не было – их оторвало взрывом когда он держал штурвал машины, а его тело зажало раскуроченным железом двигателя. Осознав невозможность вытащить его и вероятность взрыва боеукладки БМП в любую секунду, бросился к Сакутину и Нарочному с криком «Сейчас боеукладка рванет! Срочно Женю уносим подальше отсюда!» Однако Витя, словно меня не слышал, невозмутимо ожидал, пока наш «док» закончит перевязывать раненому ноги. Но мой крик «подхлестнул» Сакутина – он прервал перевязку и мы втроем подняли Женю на руки и стали его относить в сторону. Трудно описать то внутреннее содрогание, с которым мне пришлось удерживать Женькины ноги – понимая, что они оторваны и держатся лишь на одних штанинах, тем не менее, не осознавая этого, я очень боялся сделать ему больно своим неосторожным движением. Как только мы отнесли Рожнова метров на 15 от горящей бронемашины – прозвучал мощный взрыв. Башня БМП взлетела метров на пять-шесть вверх, перевернулась и упала впереди машины как раз на то место, где минутой ранее ребята перевязывали Женю.

Из всех находившихся на 806-й повезло лишь ефрейтору Василию Романенко – этот счастливчик после ночного бдения в охранении с началом движения колонны, закутавшись с головой в шубу, банально спал на левом сиденье десантного отделения, что, к огромному удивлению всех, позволило ему отделаться лишь легкой контузией.

Быстро прилетели «борта» и всех раненых и контуженных (включая меня) эвакуировали в Пяндж, хотя получившие вместе с нами контузии Володя Терентьев, Витя Нарочный и Леня Сакутин остались и были отправлены в госпиталь только на следующий день. Я сидел в салоне Ми-8 и потерянно смотрел на лежащих на носилках в бессознательном состоянии Женю и Рашида – последний пару раз как-то «всхлипнул» и затих. Мне не хотелось верить, что они могут уйти – буквально каких-то два часа на привале мы шутили, а сейчас, возможно, жизнь из них уходит. Эти прекрасной души парни уходят! Случившееся не вкладывалось в голове – перед глазами стояли их веселые лица и осознание внезапно навалившегося горя навевало тоску. И тут только до меня дошло: ведь эта проклятая мина была предназначена для нашей БМП № 805 – все было запрограммировано свыше и только вмешательство Георгия Налетко поменяло наши судьбы с судьбами экипажа 806-й. В очередной раз меня уберег мой ангел-хранитель. Но остаться живым ценой жизни товарищей – это тоже страшно… Это тот «камень» на душе, который будет «давить» меня до конца дней моих, и ежегодно 9 февраля я молча выпиваю рюмку водки, поминая своих погибших ребят.

В аэропорту Пянджа нас уже встречал начальник погранотряда подполковник Соколов Виктор Вениаминович с группой офицеров управления. Годы стерли из памяти подробности моего доклада, но помню, что говорил я несколько сумбурно и очень громко, не замечал этого, – в ушах стоял сильный звон и мне казалось, что говорю тихо, поскольку и сам плохо слышал окружающих. Выслушав меня, командир сказал: «Давай отправляйся этим «бортом» в госпиталь». А у меня другие мысли: в это время моя жена с дочкой уже жили в Пяндже, а в отряде все новости – и хорошие, и плохие – распространяются очень быстро. Мне представились ее переживания, когда ей сообщат о подрыве БМП с «Артходжи». Поэтому сначала бросился к семье, чтобы успокоить жену. Но получилось обратное: мой вид привел ее в ужас, ибо я был похож на выходца из преисподней: брови, мелкая «поросль» на лице и челка волос на голове от пламени взрыва обгорели, лицо в саже и волдырях от ожогов, а цигейковый воротник зимней камуфлированной куртки по бокам от вспышки взрыва «перекрасился» в светло-коричневый цвет. Кое-как успокоив жену, переоделся и, вернувшись в аэропорт, очередным «бортом» вылетел в наш пограничный госпиталь в Душанбе.

К сожалению, Рашида Одинокова до госпиталя не довезти – он умер спустя 40 минут. А Жене Рожнову выпали страшные испытания: он остался без ног, оглох и ослеп, а вдохнув жар взрыва, сжег себе гортань. Шансов выжить у него не было, и 15 февраля 1985 года его жизнь тоже угасла.

Старший сержант Рожнов Евгений Ростиславович, ефрейторы Одиноков Рашид Карибулович и Фомин Сергей Иванович посмертно были награждены орденами Красной Звезда.

В течение нескольких последующих дней в госпиталь продолжали поступать и другие военнослужащие, получившие контузии от рокового взрыва проклятой «итальянки» и детонации боеукладки БМП. Приехал и наш «док» старший лейтенант Леонид Сакутин – во время детонации боеукладки и взрыва БМП он был в шапке с поднятыми клапанами. Когда же в столовой госпиталя при нашем с ним разговоре его внезапно «заклинило» и он, страшно заикаясь, утратил возможность даже говорить, – я воочию убедился в коварстве контузии. Леня очень долго лечился, но последствия контузии разрушили его военную карьеру (спустя некоторое время он был уволен с военной службы по болезни).

Заканчивая рассказ об этой трагической странице нашей жизни, отмечу, что спустя некоторое время старший лейтенант Александр Звонарев передал мне письма родителей Жени Рожнова и Сережи Фомина, а также девушки Рашида Одинокова, пронизанные душераздирающей горечью утраты. В них они просили написать им об обстоятельствах их гибели. Ответы на них предстояло написать мне, что стало для меня тяжелым нравственно-психологическим испытанием, ведь как подобрать нужные слова, когда понимаешь, что они погибли вместо тебя. В конечном счете ответы были написаны и почта их унесла: девушке Рашида Одинокова – в село Кутеевка Белинского района Пензенской области, родителям Сережи Фомина – в село Русская Лозовая Дергачевского района Харьковской области и Жени Рожнова – в г. Первоуральск Свердловской области.

Желание отомстить бандитам Кори Амира, поставившим роковую мину на нашу БМП, стало моей «идеей фикс», но случай для этого представился мне только спустя два года, когда я уже был офицером разведки (об этом рассказано в главе 8).

Быстро пролетело лечение в госпитале, во время которого мне запомнился еще один забавный случай. Как-то мы стояли в очереди в процедурную комнату за получением «причитающихся» уколов, которые делала очень красивая молоденькая медсестричка. Мы же были молодыми парнями, у которых «кровь бурлила» и многие из нас стремились даже в такой ситуации пофлиртовать с ней, изощряясь в острословии. Поэтому, когда подошла очередь молодого боевого летчика, тот на ее предложение прилечь на кушетку для получения укола в ягодицу галантно ответил: «Только после Вас!» Мы с улыбками услышали ее спокойный ответ: «Как знаете. Тогда я уколю Вас стоя». После этого медсестра профессионально, зажав иглу между пальцами руки, сильнейшим хлопком (мы аж вздрогнули от его звука) уколола «летучего гусара». Когда она убрала руку – последовал взрыв нашего хохота: на ягодице шутника сиял багровый отпечаток ладони хрупкой симпатичной девушки. «Это я любя», – с очаровательной улыбкой сказала она. К сожалению, не известно, чем закончился этот их «роман», но искренне хочется надеяться, что этот «хлопок любви» зародил у них что-то большее, чем простой флирт.

По выписке из госпиталя мне был предоставлен 10-дневный отпуск по болезни. Во время этого отпуска мы с женой и дочкой на несколько дней выехали в Душанбе на отдых, чтобы отвлечься от военной обстановки – каждый день над Пянджем летали «борта», а из-за пограничной реки слышны взрывы, канонада и стрельба. Возвращаясь из Душанбе на автобусе, я внезапно обратил внимание на свое непонятное психологическое состояние. И тут до меня дошло: после шестимесячного пребывания в ДРА, оказавшись в Союзе, я впервые ехал по дороге спокойно, без тревожного поиска на обочине дорог меток возле установленных вражеских мин. Дело в том, что душманы устанавливали мины на дорогах только на время прохождения советских колонн, а затем снимали их, поскольку мятежники зачастую воровали их друг у друга. Для упрощения их поиска на обочинах дорог вражеские саперы устанавливали различные метки из камней, булыжников и пр. При этом на грунтовых дорогах, где «подушка» пыли достигала порой 20 см, мятежники даже не закапывали свои мины, а лишь присыпали их пылью. Поэтому наш прапорщик Илдус Махмудов, сидя на броне в командирском люке БТР-70, увидел «свою» мину – покрывавший ее слой пыли сдуло ветром и он отчетливо увидел ее круглый контур. Со слов Илдуса, увидев мину, он крикнул водителю: «Стой!», но тот не расслышал и переспросил: «Что-что?» В этот момент БТР наехал на мину и прозвучал подрыв. К счастью, все «отделались» только легкими контузиями. Поэтому каждый «афганец» помнит свои переживания на афганских дорогах и напряженное ожидание подрыва при приближении к месту, где на обочине дороги находилась «подозрительная» кучка камней. Не удивительно, что со временем у каждого из нас вырабатывалась привычка искать глазами метки на местах установки вражеских мин на дорогах.

По возвращению из отпуска на родною «Артходжу» меня ожидал новый начальник заставы старший лейтенант Харченко Сергей Викторович (его предшественник капитан Василий Ротаенко еще в ноябре 1984 года был переведен к новому месту службы). Спокойный, вдумчивый, тактичный, он как-то незаметно в течение непродолжительного времени стал своим среди нас, завоевав заслуженный авторитет командира. Стремясь в боях всегда быть впереди, он в короткий срок приобрел тот бесценный боевой опыт, который, как мы говорили, «не пропьешь». Под его командованием я успешно провоевал в составе нашей заставы еще семь месяцев.

А уже с 11 по 21 марта 1985 года мы на трех БМП в составе мотомангруппы участвовали в масштабной трехэтапной отрядной операции в зоне Имам-Сахиба в районе кишлаков Басиз – Маджар – Ортабулаки – Киргиз и Алефберды – Ишантоп – Исмаилкишлак. Операция проводилась с привлечением трех ММГ и двух ДШМГ. И тут выяснилось, что, к сожалению, гибель экипажа 806-й для меня бесследно не прошла – я стал панически бояться подрыва на мине и разделить печальную участь Жени Рожнова. Остаться без ног, глухим и слепым? Посему, как только садился в командирский люк БМП, меня стал охватывать страх. Как теперь командовать подчиненными, когда сам боишься ездить на боевой машине? Однако делать было нечего – пришлось постоянно держать себя в руках и не выказывать своего страха перед подчиненными, но на наиболее миноопасных участках я все же под разными предлогами вытаскивал ноги из люка, а то и просто садился на направляющую для ПТУРа на стволе орудия. А когда все прятались под броню при бандитских обстрелах на миноопасных участках – я, наоборот, вылазил из люка: лучше получить пулю, чем пострадать от подрыва. Стыдно признаться в этом, но «слов из песни не выбросишь»: у меня был постоянно гложивший меня страх и я ничего с ним не мог поделать. Теперь-то я уже стал пуганным – только с гибелью ребят я осознал, что попал на войну. Мальчишеские игры в войну закончились! Что касается БМП-1, то при подрыве на мине она давала экипажу очень мало шансов остаться живым и невредимым. При этом механики-водители были фактически «камикадзе» – все подрывы для них заканчивались гибелью. А минная война только усиливалась и мне ничего не оставалось, как загонять свой страх поглубже в себя и оставаться фаталистом.

Операцией командовал начальник Оперативной группы погранотряда подполковник Царенко Иван Александрович, с которым мы в ходе этой операции «отхлебнули адреналина» предостаточно. Так, в районе кишлака Маджар душманы БФ Муллы Маджида (ДИРА, позже он сменил «масть» на НИФА) обложили нас настолько плотно, что к вечеру 12 марта мы оказались в тупике: впереди и сзади находились их засады и мины, справа высокие крутые сопки – не подняться, а слева – большой (метров 15) и глубокий арык. Поэтому на данном этапе операции мы так и не поняли, кто за кем охотился: то ли мы за душманами, то ли они за нами. Остается только удивляться, как нам в этой ситуации удалось избежать потерь и с честью выйти из сложившейся ситуации. Но на то мы и «шурави»! В этой казавшейся безвыходной ситуации И. А. Царенко нашел выход настолько нестандартный, что мы сами опешили: по его команде берега арыка были обрушены и бронетехника спокойно перебралась через него. Затем они с помощью лебедок перетащили на другой берег колесные «шешеги». Занятно было наблюдать, как буксируемые ГАЗ-66, изображая амфибии, преодолевали арык вброд по самые стекла в воде, а водители в трусах сидели по грудь в воде и «рулили». Шутники кричали им: «Смотри, рыбку не задави!» Затем под руководством дедов Налетко и Лобанова тут же на берегу ночью при свете фар бойцы провели переборку двигателей на «шешегах» и утром мы вырвались на оперативный простор.

К сожалению, уже 15 марта ММГ-2 «Талукан» понесла тяжелую утрату – при подрыве БМП-2 на противотанковой мине был ранен и контужен замполит заставы капитан Волокитин Александр Леонидович. Поскольку днище в этой бронемашине имело противоминное усиление, а ее клиренс был достаточно высоким, то в результате подрыва он только получил контузию и осколочное ранение ног. Когда Сашу на носилках укладывали сверху на броню БТР-70 мне запомнилось его очень бледное с правильными чертами лицо, прямым тонким носом и слезинка, скатившаяся у него из левого глаза. От этого мое сердце непроизвольно дрогнуло, но как только БТР двинулся в сторону загранобъекта в Имам-Сахиб, то мы все с облегчением вздохнули: через полтора часа он будет в госпитале. Но буквально через какую-то минуту мы услышали сильный взрыв – через каких-то 100 метров этот «бетр» тоже подорвался на мине. Саша при повторном подрыве вновь получил тяжелейшую контузию и по пути в госпиталь скончался. Посмертно он был награжден орденом Красного Знамени. Мы с ним не были знакомы, но его гибель стала для нас тяжелой утратой. У нас в головах не укладывалось, как «судьба-злодейка» так страшно поступила с ним: два подрыва в течение получаса – это невероятно.

Спустя три десятилетия память стерла подробности этой операции из-за схожести со многими другими и сохранила лишь один трагический эпизод, произошедший с афганским офицером, который произвел на меня глубокое впечатление своей жизненной философией. В районе кишлака Киргиз (один из базовых кишлаков БФ Муллы Маджида) разгорелся ожесточенный бой и замполиту минбатареи Ивану Лобанцу дали команду поддержать наших союзников – «сарбозов» и «раимпалвановцев» – минометным огнем. В качестве корректировщика ему был придан офицер «Царандоя» из числа уроженцев этого кишлака. Он успешно корректировал стрельбу наших минометчиков, поддерживая связь по радиостанции с афганскими подразделениями, атаковавшими позиции «духов» в кишлаке.

После взятия кишлака Лобанец в моем присутствии спросил этого корректировщика: «Ну как мы стреляли?» Афганец грустно ответил: «Хорошо стреляли. Правда, одна мина попала в дом моей сестры и она погибла». Иван, пораженный этим трагическим известием, не знал, что и ответить: стал извиняться, выражать соболезнование, объясняя, что они стреляли по ориентирам, которые тот сам ему давал. На это афганец ответил: «Ничего, командир. Я не виню вас и не обижаюсь. На все воля Аллаха. Дай мне ящики из-под мин и мы больше не будем об этом говорить» (ящики из-под мин и выстрелов у афганцев очень ценились). Таков пример философского отношения афганцев к бренности жизни: Аллах дал, Аллах взял!

Более запомнились мне события второго этапа операции по «зачистке» зоны Алефберды – Ишантоп – Исмаилкишлак. Мы использовали в качестве десанта «сарбозов» Кундузского оперативного батальона «Царандоя», с которыми было три наших советника (офицеры ВВ МВД СССР – к сожалению, их имена и фамилии в памяти не сохранились), взаимодействие с которыми организовывал наш офицер-разведчик капитан Александр Абр-в. А поскольку он действовал с позиции двух наших застав – 1-й и 2-й, то и мне пришлось тесно общаться с этими советниками. Мне их было искренне жаль: три наших офицера на батальон и ни одного советского солдата рядом. При тогдашней системе призыва в афганскую армию, когда задержанных при «зачистке» кишлаков с оружием в руках «духов» отправляли в ХАД, а безоружных, в т. ч. успевших бросить оружие, – тут же призывали в армию. Такому солдату выдавали трофейный автомат (возможно, даже тот, который он успел бросить), а он при первом же благоприятном случае дезертировал с ним в банду. А порой в «сарбозе», которого к нам сажали на «броню» десантом, мы узнавали душмана, захваченного нами месяц-два назад и переданного в ХАД. Такова «проза» комплектования афганской армии того времени. Поэтому жить, а тем более воевать с таким «воинством» им было весьма хлопотно и опасно – в любой момент кто-то из их «подсоветных» мог всадить им пулю в спину или отравить (к сожалению, и такое было). И если афганский офицер мог опереться на своих соплеменников, которые в опасную минуту могли прийти к нему на помощь, то у советского советника их не было и рассчитывать он мог только на себя, своих коллег и отдельных идейных афганских военнослужащих. Так, уже в марте 1979 года во время мятежа в военном гарнизоне города Герат под руководством впоследствии широко известного бандглаваря ИОА Турана Мухаммад Исмаил Хана были убиты первые пять советских советников 17-й пехотной дивизии. А сколько подобных мятежей было еще и сколько при этом погибло наших советников? Наши ребята всю операцию опекали их как родных, и когда пришло время расставаться, то они искренне благодарили нас за теплый приют: «Мы словно в Союзе побывали».

Когда 17 марта мы бронегруппой из четырех БМП и БТР вошли в кишлак Ишантоп, то десант из числа «сарбозов» Кундузского оперативного батальона «Царандой» под руководством наших советников начал его «проческу». По данным нашей разведки мы обнаружили большой бандитский схрон с оружием, боеприпасами и документацией Исламского комитета «Движения исламской революции Афганистана» (ДИРА) и знамя бандглаваря Муллы Маджида. На память об этом у нас осталась фотография, в правой части которой запечатлены два вышеупомянутых советника, а третий – в центре рядом с командиром афганского батальона подполковником Али – он держит знамя (в общении с нами для удобства он представлялся Аликом). На следующий день он был ранен пулей в голову, но, к счастью, остался жив. Где все они сейчас? Как сложилась их дальнейшая судьба?

Получили мы на этой операции и очередной бесценный своеобразный опыт совместных действий с афганскими союзниками в бою. На следующий день, подойдя к дому командира бандгруппы Муллы Муссо (ДИРА) в Исмаилкишлак, мы сразу почувствовали опасность. «Зеленые» как-то «хвосты поджали», передвигались впереди моей бронегруппы неуверенно и осторожно (даже желания «помародерить» у них куда-то пропало). Саша Абр-в, который находился на другом БТР, также что-то почувствовал, предупредив меня по радиостанции, чтобы мы были начеку. Стрельба началась внезапно и сразу со всех сторон. «Сарбозы» вместо того, чтобы прикрывать нашу «броню», мгновенно «испарились», и мы остались один на один с «духами» на небольшой поляне, окруженной домами и дувалами. Душманы наседали и нужно было отходить, но для этого требовалось медленно преодолеть узкий (как раз по ширине бронемашины) мостик через глубокий арык с обрывистыми берегами. Я дал команду всем по радио на отход из кишлака, а поскольку моя 805-я находилась дальше всех от моста, то мне пришлось прикрывать его. В свою очередь, 804-я БМП, находившаяся ближе к мосту, прикрывала нас. По преодолению моста, за ней последовали БТРы, на одном из которых находился капитан Абр-в. Ситуация была весьма динамичной и опасной: «духи» стреляли со всех сторон из автоматов, а выстрелы из РПГ-7 по нашим машинам летели один за другим – только по моей «бэхе» было выпущено не менее четырех гранат. Да и 804-й досталось не меньше. При этом бандиты били по нам с расстояния 40–50 метров и… не попадали. Причиной нашей «заговоренности» (вернее, их «криворукости») было их желание жить, ибо, оставшись без прикрытия «зеленых», мы не спрятались под «броню», а все, кроме механиков-водителей и наводчиков-операторов, вылезли из люков и вращая головой на 380 градусов (словно летчики-истребители в воздушном бою) били из автоматов во все стороны при малейшем появлении «духов». А поскольку дома и строения в инженерном отношении для боев подготовлены не были, то для прицельного выстрела гранатометчику на 3–4 секунды нужно было высунуться из-за стены дома или дувала, что требовало достаточно хладнокровия и выдержки, чего им как раз и не хватало. В какой-то момент «духи» пошли вперед и нам пришлось бить по ним в упор – мы даже видели, как наши трассеры попадали в некоторых из них (по крайней мере, мои пули попали в одного из бандитов). К счастью, все закончилось благополучно – без потерь мы благоразумно дружно «чухнули» из кишлака. Потом, переведя дух, Александр Абр-в сказал мне, что я «родился в рубашке», ибо он видел, как сзади по мне была дана автоматная очередь и два «трассера» прошли справа и слева от моей головы. Еще раз меня сохранил мой ангел-хранитель. А 18 марта после нанесения РБУ по вражескому опорному пункту Исмаилкишлак был нами взят.

Ну а закончить свой рассказ об этой операция хочу анекдотичным случаем… 16 марта при подходе к кишлаку Ишантоп приблизительно в 400 метрах мы увидели удаляющуюся группу вооруженных всадников и открыли по ним огонь, но им удалось уйти. После этого наши БМП и БТРы 2-й заставы заняли позиции рядом. Наступали сумерки, вокруг была тишина и спокойствие. Два бойца от скуки прохаживались перед позицией, а затем встали перед «бетром» и, закурив, стали «торговать варежками». Неожиданно метров с 300 раздался выстрел из РПГ-7 и кумулятивная граната, пролетев между этими бойцами и разорвав хвостовиком одному из них карман на рукаве, а второму – боковой карман куртки, попала в «ребро» носа «бетра». От взрыва гранаты кумулятивная струя срикошетила и угодила одному из этих бойцов в правую ягодицу. Тот в состоянии психологического шока, схватившись за ягодицу, вместо того чтобы укрыться за БТРом, стал бегать перед позициями на линии нашего огня с криками: «Я раненый, я раненый!», не давал нам вести прицельную стрельбу по противнику. Наши крики: «Уйди с линии огня!» на него не действовали. Когда же все стихло и мятежники благополучно скрылись, раздосадованный замполит 2-й заставы капитан Виктор Машошин обратился к главному «герою» этого действа: «А ну иди сюда в ж…пу раненный. Показывай рану!» Как оказалось, кумулятивная струя только прожгла его брюки и оставила на ягодице круглый красный ожог размером с 1-копеечную советскую монету. Повезло парню, но до конца своей службы к нему «прилип» боевой позывной «В ж…пу раненный».

5. Год 1985-й. «Туристы с автоматами» в горах Памира

В середине апреля 1985 года на базе нашей мотомангруппы в очередной раз была сформирована нештатная десантно-штурмовая погранзастава (НДШПЗ) «Артходжа» численностью 50 человек, начальником которой был назначен мой товарищ, заместитель начальника 2-й заставы старший лейтенант Виктор Нарочный, замполитом заставы назначили меня, командирами двух боевых групп – командира разведвзвода старшего лейтенанта Вячеслава Сидоровича и командира ПТВ старшего лейтенанта Юрия Гудаля, а старшиной заставы – прапорщика Сергея Задира. Нам предстояло действовать в высокогорье Памира, где планировалась масштабная операция по «зачистке» афганской приграничной зоны Бадахшана напротив участка погранкомендатуры «Ишкашим» на правом фланге 66-го Хорогского погранотряда (ГБАО Тадж. ССР) от душманов после того, как они осуществили обстрел автомашины с советскими гражданами на проходящей вдоль границы дороге, что повлекло гибель местного жителя и ранение маленькой девочки. Руководство КГБ СССР и КСАПО тут же приняло меры к защите советских граждан, развернув широкомасштабную операцию против мятежников.

29 апреля нас «бортами» перебросили из г. Пянджа в аэропорт Шуроабад (Хатлонская область Таджикской ССР), находившийся в высокогорье на левом фланге 117-го Московского погранотряда, где в ожидании начала операции мы две недели изнывали от безделья. Каждый борт Ми-8МТ брал 13–15 десантников с полной выкладкой, вооружением и снаряжением.

Впервые оказавшись в горах, в ходе полета мы с интересом наблюдали в иллюминаторы, как по ходу полета вдоль афганской границы все дальше на восток окружавшие нас пейзажи с сопками плавно переходили в горные, а затем и предгорье Памира. Правда, здесь горы еще не сильно «давили» на нашу психику, так как в районе Шуроабада перед нами простирались огромные, покрытые яркими коврами зелени и цветов пологие горные склоны, за которыми вдалеке виднелись белые шапки величественных гор (мы еще не подозревали, что наш путь уже предопределен именно к ним). Мне казалось, что мы попали на прекрасные курорты Швейцарских Альп.

Наряду с этим этот перелет запомнился мне забавной пикировкой «на пустом месте» со штурманом экипажа вертолета Федором (фамилию из памяти стерли годы). Во время полета он, проходя по салону, стал пинать ногами наши спальники и вещмешки со скарбом, призванным обеспечить нашу жизнь и быт на время операции, грубо требуя убрать их из прохода. Все манеры его поведения в отношении десантников выдавали в нем совсем еще «зеленого» лейтенанта, стремящегося утвердиться в своем новом положении. Когда он пнул мой вещмешок с прикрепленным к нему «спальником», то я тут же сделал ему соответствующее замечание. Взглянув на меня (а выглядел я всегда значительно моложе своего возраста) и не увидев моих погон, закрытых «разгрузочным» жилетом, он принял меня за солдата и сразу же попытался поставить на место наглеца. Это привлекло внимание моих подчиненных, которые с интересом и иронией наблюдали за вдруг возникшим бесплатным представлением. Лейтенант начал выговаривать мне за мою бестактность по отношении к нему, офицеру. Я же с улыбкой смотрел на него и спокойно посоветовал ему заняться своими прямыми обязанностями, что еще больше распалило его офицерскую значимость. Но поскольку приходилось перекрикивать шум двигателей, то воинствующий «летун» решил отложить «разборки» со мною до прибытия в Шуроабад.

По приземлению в аэропорту, как только началась наша выгрузка, ко мне тут же подошел Федор со словами: «А ну постой, не торопись!» и, схватив меня за рукав (видимо, боялся, что я испарюсь), громким командным голосом обратился к моим десантникам: «Кто у вас старший? Где офицер?» Этот вопрос вызвал смех у присутствующих. Федор в недоумении пытался понять причину смеха, а я, хлопнув его «панибратски» по плечу, весьма миролюбиво со смехом представился: «Офицер – я. Старший лейтенант… заместитель начальника заставы». Федор стушевался, не зная, что ответить. Так мы с ним и познакомились.

Федор оказался неплохим парнем, который в составе экипажа другого «борта» позже неоднократно нас десантировал на операциях. Двухнедельное пребывания в Калай-Хумбе сблизило нас с этим экипажем, а с лейтенантом Виктором Шипаревым у меня завязалась дружба, которая, к глубокому сожалению, была прервана 9 октября 1985 года его трагической гибелью при испытании двигателя МИ-26 в аэропорту Душанбе.

Любое безделье в ожидании начала операции (мы жили почти что в курортных условиях – в палатках на чистом горном воздухе с трехразовым питанием) рано или поздно заканчивается. Закончилось и наше – 16 мая нас погрузили в «вертушки» и перебросили на базу «подскока» «Калай-Хумб» (на таджикском языке: «Крепость на дне кувшина»), что в таджикском прикордоне на правом фланге участка 66-го Хорогского погранотряда.

И вот мы вновь летим все дальше и дальше на восток – уже по ущельям Памира. Рассматривая в иллюминатор вертолета (кстати, все того же экипажа) проплывающие мимо нас величественные горы с белыми шапками снега, мы начинали осознавать, что попали на высокогорье Памира, куда так стремятся попасть многие альпинисты и любители горных пейзажей. У меня тогда мелькнула ироничная мысль: чтобы попасть на Памир одни платят деньги, а нам государство обеспечивает такую турпоездку за свой счет. Правда, туристами мы были особенными – с автоматами. Выражение «туристы с автоматами» появилось в нашем обиходе благодаря «деду Минину» – заместителю начальника Оперативной группы КСАПО полковнику Минину Григорию Михайловичу, раздраженный действиями десантников во время одной из операций, он неожиданно произнес: «Достали меня эти туристы с автоматами!» Это выражение подхватили его подчиненные, а затем и десантники, которым оно понравилось. С тех пор у десантников даже появился шуточный тост: «За туристов с автоматами!»

Рассматривая бесконечную стену гор, между которых наши «борта» по ущельям пробирались все дальше и дальше куда-то вглубь Памира, мы, впервые попавшие на высокогорье, особенно ощущали бренность человеческой жизни на фоне этих вечных причудливых изваяний из камня и огромных каменных глыб. А еще поражал резкий контраст гаммы цветов в горах. Если верхушки гор были одеты в белоснежные шапки, то ниже – начинался серый и серо-коричневый пояс каменных изваяний, изредка разрезаемых трещинами и тоненькими белыми вертикальными нитями горных ручьев и водопадов, а еще ниже – уже видны дребезжащие зеленым цветом распускающихся листьев мелкие, кривые и несуразные деревца и кустарники. Еще ниже они постепенно переходили в зеленые пятна и полосы рощ, подножия которых устилал яркий красочно-зеленый с желто-сине-красными проблесками цветов травяной ковер. Почему-то в этот момент мне очень хотелось оказаться именно там, внизу, лечь на него и вдохнуть пьянящий аромат горных трав и цветов. Наблюдая эти доселе невиданные неповторимые пейзажи, в голове у меня как-то не укладывалось, что эти горы могут не только радовать нас своей красотой, но и нести нам смерть. Мы же летели не для любования пейзажами, а чтобы воевать и, может быть, чтобы погибнуть. А эти таинственные горы только добавляли тревожности: что там впереди?

Уже через сутки на базе «подскока» «Калай-Хумб» нам были поставлена боевая задача на проведение операции и утром 18 мая вертолетами мы были десантированы в район Джомарджи-Поён (напротив погранкомендатуры «Ишкошим» 66-го ПОГО). Во время полета, всматриваясь в проплывающие мимо отвесные скалы высокогорья, уже было как-то не до лирики – нервы сжаты в комок, мысли нацелены на одно: удачно десантироваться и первым увидеть противника, от чего во многом зависела наша удача остаться в живых. В то же время новая обстановка высокогорья уверенности не придавала – от одной мысли о том, что по этим горам нам придется еще и карабкаться вверх, а потом спускаться вниз, мне становилось дурно. Все это было оттого, что в горах-то я оказался впервые и времени для привыкания к ним не было. Тем не менее, будучи офицером, я не имел права дать «слабину» или проявить растерянность перед своими подчиненными, которые также являлись «детьми равнин» и переживали не меньше меня. Я непроизвольно смотрел в задумчивые и молчаливые лица своих солдат, которые также тревожно всматривались через иллюминаторы в зловещие неприступные стены гор. Каждый из них был поглощен своими мыслями: кто-то думал о том же, а кто-то – о любимой девушке или близких, задаваясь тревожным вопросом: увидит ли он их родные лица? Сказать, что я не думал во время этого полета о жене, дочке и своих близких – будет неправдой. Думал, но как-то мимолетно, ибо меня все же в эти минуты крайне беспокоило само десантирование: сумеем ли мы высадиться без потерь или нет? Ведь ожидался наш первый бой в высокогорье, что в корне отличалось от боевых действий на равнине. Как действовать, если попадем под внезапный огонь снайперов на незнакомой местности? И было еще много «если»! Меня «давил» груз ответственности за жизнь своих солдат, с которыми мы почти сроднились за прошедшие месяцы Афганской войны. Да и самому еще хотелось пожить на этом свете. Всех нас мучал вопрос: что там впереди?

Вопреки моим переживаниям, наше десантирование прошло очень спокойно. При десантировании из «борта» действовало одно неизменное правило: первыми выпрыгивают пулеметчик ПК со 2-м номером, которые должны были прикрыть высадку остальных. За ними – старший боевой группы. Спасибо нашему руководителю этой операции полковнику Коробейникову Ивану Михайловичу (впоследствии начальник войск КСАПО и начальник Управления боевой подготовки ГУПВ КГБ СССР), который учел нашу неопытность и ставил нам боевые задачи с постепенным усложнением. Сначала мы были высажены в районе кишлака Джомарджи-Поён в зеленом оазисе на берегу небольшой горной речушки, из которого «духи» были выбиты десантниками Пянджской ДШМГ. В кишлаке располагался ПКП (полевой командный пункт) руководителя операции. Поэтому первой нашей задачей стала охрана этого командного пункта и подходов к нему. Тогда-то и произошло мое первое знакомство с местными обитателями, широко известными как клопы и земляные блохи. По неопытности мы разместились на ночлег в местном доме, расстелив спальные мешки, мы залезли в них из-за тепла только по пояс. А ночью сквозь сон мне послышалось, как с потолка на меня падают сверху какие-то маленькое крупинки, но утомленный тревожными событиями прошедшего дня, я снова забылся во сне. Спустя какое-то время сквозь сон послышался крик: «Клопы! На нас напали клопы!» Сон как ветром сдуло. Действительно, в некоторых местах тело зудело и были видны покраснения от укусов этих кровососов. Все мы незамедлительно выбрались на улицу и, устроившись кто где, вновь забылись тревожным сном. Конечно, спали мы вполглаза и слышали все, что творится вокруг. Под утро мне показалось, что по моему телу кто-то юрко бегает. Этот «кто-то» своими «копытами» окончательно прогнал мой сон и мне пришлось вылезти из спальника, чтобы разобраться, кто это. Сообщив о своем «открытии» одному из бойцов Пянджской ДШМГ, несших рядом с нами боевое охранение, услышал его ответ с юмором: «Поздравляю Вас, товарищ старший лейтенант! Вас посетили «стасики» – земляные блохи. Они постоянные наши попутчики». Далее он пояснил, что мы легли на землю, где ранее обитал домашний скот, где и умудрились их «подхватить». Первая же ночь в высокогорном кишлаке была для нас полна новых впечатлений, открытий и «богатым уловом» – клопами и «стасиками» (почему-то их так прозвали десантники). На последующие два часа мы нашли себе занятие: раздевшись и выворачивая наизнанку по очереди белье, брюки и куртки «хэбэ», увлеченно, но безуспешно пытались избавиться от кровососов. От усердия в ловле «стасиков» и клопов мы даже утреннего холода не чувствовали. И если большинство клопов нам как-то удалось «выселить», то земляным блохам наша кровушка пришлась по вкусу и они никак не желали расставаться с нами. Коричневые, размером 2–3 мм, юркие и быстрые, они скрывались в складках швов при малейшей опасности, быстро перемещаясь с одного места на другое. Когда взошло солнце – я осмотрел свое зудящееся тело и, насчитав около 30 следов укусов, бросил это бесперспективное занятие и с тоской натянул на себя одежду. А ребята из Пянджской ДШМГ, видя наши безуспешные старания, посмеиваясь, «утешали» нас: «Не мучайтесь – еще никому не удалось избавиться от этих «гостей» самостоятельно!» Все последующие дни мы продолжали неравную борьбу со «стасиками», которые, как оказалось, были злее душманов. И когда уже казалось, что ты победил – они откуда-то появлялись вновь. После этого мы более никогда в афганских домах и вблизи обитания скота на ночлег не размещались. И только после операции, прилетев в Пяндж, мы, наконец-то, полностью избавились от наших «личных врагов»: в аэропорту нас ожидали специальные установки (печи-жаровни) – «вошебойки». Раздевшись донага, мы бросали в специальную камеру белье и одежду, где они прожаривались сухим горячим паром. Трудно непосвященному понять то блаженство, которое мы испытали от отсутствия этих паразитов, когда одевали после этой процедуры свою одежду.

Однако вернемся к рассказу об операции. В последующие дни мы блокировали отдельные направления и тропы, конвоировали задержанных на ПКП, выходили на засады. Боев в том понимании, которые мы вели на равнинной местности, не было. В разных местах происходили непродолжительные но порой весьма ожесточенные стычки: бандиты, выросшие в горах и хорошо знающие местность, действуя в основном мелкими группами по 3–4 человека, неожиданно обстреливали наших десантников и исчезали. В одной из таких стычек рядовой Белолипецкий получил «удачное» ранение – в момент, как он что-то кричал в ходе боя, вражеская пуля прошила ему обе щеки навылет, не задев ни одного зуба и не повредив лицевых нервов. Остались только метки на память.

Познакомились мы и с коварством горных троп. Следуя с группой бойцов по горной тропе по правому берегу вдоль русла высохшей горной реки для принятия пленных у другой нашей группы, мы столкнулись с тем, что тропа, постепенно сужаясь, превратилась сначала в козью тропу, а через полкилометра исчезла вообще. По неопытности мы оказались в таком положении, что не могли даже развернуться, поскольку «прилипли» грудью к скале, постепенно превратившуюся почти в отвесную, а находившиеся у нас за спиной мешки стесняли наше движение, угрожая утянуть нас вниз. Обидно было то, что спасительная земля была всего в каких-то десяти метрах под нами. В поисках выхода мы так и стояли в роли прекрасных неподвижных ростовых мишеней – не хватало только какого-то «приварка» с «буром» или «маркулем», который перестрелял бы нас как в тире, а мы не смогли бы даже сделать попытки укрыться от его пуль и пришлось бы прыгать вниз, что было не лучше пули. Вот так мы влипли! Мозг усиленно работал в поиске выхода. И тут мое внимание привлекла промоина шириной и глубиной около 50 см от высохшего горного ручья, тянувшаяся по скале откуда-то сверху вниз и находившаяся впереди в каких-то трех метрах от меня, которая-то и стала нашим спасением. Мы побросали мешки вниз и, оставив только автоматы, бойцы последовали по ней за мною. Прижимаясь спиною к скале, я медленно спустился в промоину и, орудуя локтями и ногами, твердо фиксируя себя в ней, спустился вниз к высохшему руслу реки. Пять минут – и ты на спасительной равнине! Спустя каких-то полчаса мы все оказались в безопасности, твердо стоя на земле, с уверенностью, что еще поживем.

К сожалению, наше рандеву не состоялось и мы по команде с ПКП пошли дальше вверх в горы, где соединились с боевой группой старшего лейтенанта Вячеслава Сидоровича и организовали засаду с целью недопущения спуска мятежников из-под ледника к кишлаку Джомарджи-Поён. Однако вместо «духов» ночью на нас вышли местные подростки 11–12 лет. Приняв их в темноте за «духов» и стремясь захватить живыми, я дал очередь у них над головой и скомандовал на языке дари: «Не двигаться! Руки вверх! Иначе будете уничтожены!» К удивлению мы услышали истерические детские крики: «Не стреляйте!» Опросив их, мы поняли, что бандиты нас «провели» – это были вражеские разведчики, которые шли впереди с целью выявления наших засад на маршруте движения бандгруппы. Что-либо предпринимать было уже бессмысленно – нашу стрельбу бандиты услышали и явно повернули назад. Ну а что делать с детьми? Накормили их и продержали их возле себя до утра, чтобы они не выдали сведения о нас противнику. Природа в эту ночь преподнесла нам сюрприз: неожиданно начался ливень и спустя каких-то пять минут сверху по горной дороге, которую мы перекрывали, на нас устремились горные потоки воды, стремясь смыть нас вниз. В мгновение ока наши позиции были затоплены и все мы промокли до нитки, поскольку по неопытности вышли в горы без теплой одежды и плащ-накидок, имея только чехлы от «спальников», большой запас патронов и продуктов на двое суток. Ливень застал меня в чехле от спальника, куда мы влезли вдвоем со Славиком Сидоровичем и, прижавшись спинам друг к другу, пытались согреться и уснуть. Несмотря на то что нас трясло от холода, Славик неожиданно пошутил: «Меня всегда привлекало только женское тепло и никогда не думал, что в Афгане буду радоваться мужскому. Неужели я ориентацию меняю?» И мы дружно рассмеялись из-за этой дурацкой ситуации, в которую по неопытности попали. А спустя минуты накатившая волна начала заливать нас, но сил подняться у нас не было и мы оставались в воде в тяжелом полузабытье еще какое-то время, а затем вылезли наружу. Опустившийся в ущелье ночной холод сковал нас и мы до утра сидели в мокрой одежде и нас колотило словно в лихорадке. Чтобы хоть как-то согреться, мы разделились по два-три человека и, прижимаясь спинами друг к другу, сохраняли таким образом тепло, в состоянии полудремы ожидали наступления утра и спасительного солнечного тепла. С первыми солнечными лучами нам поступила команда возвращаться на ПКП и мы на радостях отпустили афганских «бачат» (что с них возьмешь) и ускоренным маршем вернулись в кишлак Джомарджи-Поён. После этого, выходя в горы даже на несколько часов, мы всегда экипировались как на Северный полюс.

Касаясь своих впечатлений о войне в горах, отмечу, что полторы недели такой операции отбили у меня даже гипотетическое желание заниматься альпинизмом, и с тех пор я предпочитаю любоваться горными пейзажами лишь в кино или из окна автомобиля. Ведь мы какой-либо горной подготовки и экипировки не имели. На ногах у нас были все те же среднеазиатские укороченные кирзовые сапоги с широкими раструбами (в хромовых – ноги «горели» от жары), а не горные ботинки, которых еще и в помине не было. К тому же, если бы нам и выдали какое-либо альпинистское снаряжение, то пользоваться мы им не умели. Из необходимого для успешных боевых действий в горах у нас было только искреннее желание воевать. У нас отсутствовали даже солнцезащитные очки, без которых в заснеженных горах делать нечего. Из-за их отсутствия десантники из боевой группы нашей НДШПЗ во главе с Виктором Нарочным, десантированные на снежном высокогорье, в течение нескольких часов утратили боеспособность: от яркого солнца вся группа получила ожоги глаз и на время фактически ослепла. Командование операцией вынуждено было в срочном порядке снять ее на базу, где они, проходя лечение, провели несколько суток в затемненных палатках. Неприятность такой ситуации испытали на себе и мы, когда моя боевая группа была десантирован в ясную погоду в снегах высокогорья. Из-за яркого света мы не могли открыть глаз – они мгновенно слезились и закрывались сами. Умудренные печальным опытом наших товарищей, мы все закутали наши головы шарфами, прикрыв ими глаза так, чтобы сквозь просвет ткани могли хоть как-то ориентироваться на местности. Естественно, ни о каком выполнении боевой задачи не могло идти и речи и спустя два часа нас сняли на базу. С учетом этого мне казалось, что советские бойцы, которые вели бои с гитлеровскими егерями в горах Эльбруса, были экипированы лучше нас, бойцов последней четверти XX века.

Испытать же все «прелести» гор нам пришлось тогда, когда руководитель операции поставил нам задачу по принятию сдачи в плен местной бандгруппы Гаусидина (ИОА). Однако, судя по всему, ее главарь еще даже не подозревал о своем желании сдаться в плен, поскольку к нему летели мы, а не он шел к нам. Тем не менее приказ есть приказ, и моя боевая группа совместно с боевой группой Пянджской ДШМГ, офицером-разведчиком и проводником из числа пленных душманов на двух вертолетах были десантированы прямо под ледник, где, со слов последнего, скрывался Гаусидин со своей «бандотой». После нашего десантирования из вертолетов с зависания (на маленький «пятачок» «борт» приземлиться не смог из-за угрозы задеть винтами скалу) нам стало ясно, что спускаться вниз с вершины придется самостоятельно – обратно в «борт» не запрыгнешь, а спасительная низина находилась где-то в 1,5 км внизу. Идти можно было только вверх по леднику, начинавшемуся в каких-то 20 метрах от нас, но из снаряжения у нас по-прежнему были только… все те же азиатские сапоги и ничего более. В связи с этим подъем вверх был бы самоубийственным.

Пленный душман в мегафон усердно убеждал «духов» сдаваться, а в ответ – тишина! Только камешки периодически сыпались где-то выше нас, что свидетельствовало о нежелании бандитов ввязываться с нами в дискуссии. А не стреляли они по нам не из миролюбия, а из опасения, что проживут после этого буквально столько, сколько потребуется нашим вертолетам для боевого захода и нанесения ракетно-боевого удара (РБУ) даже не по ним, а в их направлении – ледник навечно похоронил бы их останки вместе с нашими. У нашего командования тоже хватило благоразумия не искушать судьбу и оно дало команду спускаться вниз. Но как? У меня только от одного взгляда вниз начинала кружиться голова. И хотя перед нами была не пропасть, а всего лишь крутой склон протяженностью около полутора километров, но проблема была в том, что он был покрыт зеленой травой и уцепиться руками было не за что – ни одного кустика, ни одного деревца – если сорвешься, то остановишься лишь внизу. Поэтому спускаться можно было только стоя, прижимаясь к земле, твердо фиксируя каждый свой шаг ребром сапога. Но при этом повреждалась трава, которая выделяла сок, по которому ты начинаешь скользить как по маслу. Понимая, что с вещмешками и рюкзаками нам спуститься не удастся, мы побросали их вниз и с интересом наблюдали, как они словно колобки бодро катились по склону. Оставив только оружие и «разгрузки» с запасными магазинами и гранатами, мы около семи часов спускались вниз, проклиная «духов» на чем свет стоит. От напряжения ноги в коленях «ходили ходуном», и когда мы наконец-то оказались в низине, то обессиленные просто рухнули на землю и так лежали минут 15–20. На личном опыте мы поняли, что в горах легче подниматься вверх, чем спускаться вниз.

По возвращению на ПКП мы получили команду двинуться на высокую гору в районе Джомарджи-Боло, нависающую с высоты около километра над пограничной рекой Пяндж, где занять позиции и обеспечить безопасность дороги проходящей вдоль границы на советской территории. Именно на этой сопке произошло два забавных случая, о которых следует рассказать. Еще находясь в Шуроабаде и Калай-Хумбе, мы значительно подсократили наши продовольственные запасы, рассчитывая пополнить их в ходе операции, когда «тыловики» при обеспечении десантников продукты особо не считали. К тому же мы планировали перейти на «подножный корм» (охота, рыбалка и пр.). Однако мы размещались на указанной горе отдельно от других десантных подразделений и оставалось надеяться только на дары природы. Бойцы занялись охотой на кекликов (горные куропатки), в которых, как оказалось, не так-то просто было попасть – 5,45-мм пуля рикошетила от их перьев. Пошел на охоту и я. Заметив, как что-то серое мелькнуло между камнями, и полагая, что это спрятался кеклик, я осторожно приблизился к ним на какой-то метр, навел автомат и стал ждать его появления. Спустя минуту краем глаза заметил, как что-то мелькнуло несколько левее за камнем и к своему ужасу в каком-то метре увидел за камнем голову огромной гюрзы – она не могла меня атаковать сразу, так как ее тело все еще находилось между камней. От неожиданности (это невероятно, но за время службы в Средней Азии только в этот момент я впервые столкнулся со змеей) отшатнулся назад и дал очередь из автомата. На стрельбу прибежали бойцы и, увидев мертвую змею, предложили сделать из нее шашлык, для чего стали поднимать большой камень. Но как только два бойца подняли и убрали этот камень, то мы тут же увидели еще один «клубок» несколько меньших размеров – это был самец, который стал поднимать голову. Короткая очередь из моего автомата прибавила нам пищи. Как оказалось, самка была длиной около трех метров, а самец – около полутора метров и их мяса хватило нам «на зуб» лишь попробовать «змеятинки»: нашлись бойцы, которые не хуже профессиональных поваров из Китая или Вьетнама разделали нашу добычу, и уже через час мы лакомились змеиным шашлычком.

Тем не менее змеи продовольственной проблемы не решили, «борта» к нам все не прилетали, и голод продолжал нас «доставать» – мы как первобытные дикари постоянно рыскали в поисках что бы съесть. (И огромный волосатый паук, которого верный Пятница предлагал отведать своему хозяину Робинзону Крузо в одноименном кинофильме, уже не казался таким уж отвратительным.) И тут как-то после бессонной ночи, сопровождавшейся «сработками» сигнальных мин и автоматными очередями, я проснулся от сводящего с ума аромата жаренного мяса. Быстренько ополоснувшись, пошел «на запах» и увидел, как Славик Сидорович с жизнерадостным выражением лица «колдует» над мясом. «Сейчас мяско жареное и пареное будет», – радостно сообщил он. На мой вопрос: «Откуда мясо?» – последовал ответ: «Само пришло». Это несколько успокоило меня – значит «мясо» нарвалось на «сигналку» и было расстреляно вместо «духа». Но меня насторожил невнятный ответ на мой вопрос: баран это или корова? Поэтому я решил докопаться до истины и, обследуя место для бытовых отходов, офигел, встретившись с остекленевшими печальными глазами… ишака! Это была ослятина! Местные обычаи есть ее категорически запрещают, поскольку какие-то ее ферменты якобы вызывают безумие (правда это или нет, но в Азии ослятину никто не ест, а за попытку выдать ее за говядину доходило до смертоубийства). И хотя я очень соскучился по жаренному мясу и шашлыку, а мои рецепторы обоняния под влиянием витавших запахов просто издевались надо мною, но есть ослятину я не стал.

Обосновавшись на горе в Джомарджи-Боло, мы полагали, что будем там сидеть до конца операции, однако судьба приготовили нам еще одно серьезное испытание.

22 мая нашу заставу десантировали в горах над кишлаком Ванд, что в 20 км восточнее района Джомарджи-Боло, с целью блокирования ущелья. Десантирование нашей ДШПЗ прошло без единого выстрела. А под вечер Виктор Нарочный поставил мне задачу: во главе группы из пяти человек с наступлением сумерек скрытно спуститься в ущелье и перекрыть его для недопущения скрытого выхода душманов из блокированного кишлака. В состав моей группы вошли: Константин Соколов, Николай Герасимов, Юрий Демидов и Нурулло Курбонов. Мы были уже опытными бойцами и двигались с дистанцией в 5–7 шагов друг за другом с тем, чтобы сразу всем не попасть под одну автоматную очередь. Около 20 часов, когда мы спустились метров на 100 от нашей основной площадки, вдруг с противоположного склона по нам ударили вражеские снайперы: фонтанчик от пули возник прямо возле носка моей левой ноги, а затем донеслось эхо частых одиночных выстрелов. На наше счастье, все вражеские пули легли в промежутках между нами. Дальнейшие мои действия были «на автомате»: увидев впереди в метрах тридцати одиночную позицию из камней и крикнув: «Вперед!», я бросился к ней. За мною последовали Коля Герасимов и Костя Соколов, а Юра Демидов с Нурулло Курбоновым залегли за небольшими камнями выше нас. Потом, анализируя свои действия, мы убедились, что это решение было самым верным: если бы мы побежали назад, то нас бы перестреляли как куропаток.

Именно здесь я испытал то настоящее «дыхание» смерти, которое заставило меня по-настоящему ценить жизнь. Пули впивались рядом в камни одна за другой. Одна из них ударила в камень бруствера нашей позиции прямо перед моим лицом и его мелкие осколки больно впились в лицо, другая – пробила мне куртку, флягу и «чиркнула» по коже на левом боку, третья ударила в землю возле колена. Меня охватил ужас неизбежной смерти в ожидании, что следующая пуля сейчас ударит уже точно и все – тебе конец. А поскольку за камнями нам удавалось укрывать только головы и грудь, а все остальное было в пределах досягаемости вражеских пуль, то затем возник страх другого рода: не дай Бог пуля попадет в мое «мужское хозяйство». И смех, и грех: я снял каску с головы и стал прикрывать ею свою «главную ценность», даже не подумав, что каска способна выдержать только небольшие осколки. Думаю, что то же самое переживали и мои бойцы. Как выяснилось позже, под пулями «духов» ползали и оставшиеся десантники на нашей основной верхней площадке.

Ситуацию спас Юра Демидов, который открыл огонь из пулемета ПК по предполагаемым местам укрытия снайперов, чем отвлек на себя их внимание и дал минуту времени, позволившую нам прийти в себя. К сожалению, за это он заплатил своим ранением – вражеская пуля попала ему в ногу под колено. Несмотря на это, он продолжал стрелять, отвлекая на себя внимание и огонь противника. Начали стрелять и мы, что сразу же придало нам уверенности. Мы безуспешно пытались определить, откуда бьет враг, но было еще светло и вспышки выстрелов заметить было невозможно. Тем не менее, внимательно вслушиваясь в звуки вражеских выстрелов, я заметил, что при сосредоточении слуха в одном конкретном направлении слышен только сухой щелчок выстрела, в то время как в остальных – слышны были выстрелы с эхом. Это и позволило нам определить приблизительное местонахождение позиции противника, что позволило нам успешно укрываться от его выстрелов. В какой-то миг мы услышали вскрик нашего переводчика Нурулло Курбонова, который в этот момент был ранен в руку, но помочь мы ему не могли – при той плотности снайперского огня добежать до него вверх в гору по открытой местности, не получив пулю, шансов практически не было. Громко переговариваясь с ним, мы выяснили характер его ранения, наличие перевязочного пакета и попросили его потерпеть каких-то 15–20 минут до наступления темноты. Но спустя несколько минут после очередного выстрела Нурулло вновь вскрикнул и, схватившись за голову, неожиданно поднялся и бросился бежать вверх в направлении нашей верхней площадки. Как оказалось, одна из пуль попала в камень, за которым укрывался Нурулло, и отлетевший от него кусок ударил его в голову, а дальше все произошло под влиянием стресса. В сложившихся условиях это было самым верным – после того как пулемет Демидова умолк, вражеские снайперы сосредоточили огонь на Курбонове и, рано или поздно, одна из их пуль «достала» бы его.

Наконец-то где-то к 21.30 начало быстро темнеть, и мы по вспышкам выстрелов засекли позицию вражеских снайперов. Голосом я сообщил на верхнюю площадку об обнаружении вражеской позиции и «трассерами» указал ее местонахождение. Далее произошло самое удивительное: командир нашего противотанкового взвода Юра Гудаль первым же выстрелом из «сапога» (СПГ-9) «вогнал» гранату прямо в амбразуру огневой точки бандитов. Утром мы там обнаружили три трупа с автоматом АК-47, чехословацкой 10-зарядной малокалиберной винтовкой (!) и английским «буром». И вот эти три мятежника полтора часа принуждали ползать по земле и чувствовать себя зайцами пятьдесят хорошо вооруженных и опытных десантников. Это и есть настоящая война в горах!

Когда все было закончено и мы стали приходить в себя, я неожиданно рассмеялся. Ребята с удивлением стали спрашивать о причине смеха. И тогда я рассказал им о том, как пришлось прикрывать каской свое «мужское хозяйство», что вызвало смех и у них. Вот так на войне бывает: несколько минут назад был страх и ужас, а затем – здоровый смех!

Благодаря этому испытанию мы усвоили другую науку: внезапно попав в засаду, нужно укрыться и взять под контроль свой страх. Для этого следует сделать один-два выстрела, что сразу же придаст уверенности и отгонит его. А затем уже, придя в себя окончательно, следует определить местонахождение противника, проанализировать ситуацию и начать вести бой. Требуется на это буквально 20–30 секунд.

На следующий день мы с Николаем Герасимовым и Константином Соколовым сфотографировались на память о своем чудесном спасении на том месте, где укрывались от пуль снайперов и которое чуть было не стало для нас «роковым». Также на память у меня остался спальный мешок, который был прошит пятью или шестью бандитскими пулями – видимо, они приняли его за лежащего десантника и весьма прицельно вели по нему стрельбу, что тоже нас спасло. Так я с ним и ездил на операции вплоть до вывода войск из Афганистана, считая его счастливым.

В последующие дни мы осуществляли прочесывание местности и вели засадные действия в районе ущелья Ванд, задержав порядка полутора десятков местных жителей по признакам причастности к бандитской или бандпособнической деятельности. Все они были переданы разведчикам 66-го Хорогского погранотряда и сотрудникам ХАД для фильтрации. Также имели место две-три небольшие перестрелки в горах с мятежниками, огонь которых нам ущерба не нанес. Наша стрельба душманам также явного вреда не нанесла – оценивая ее результаты, мои десантники в шутку докладывали: «Стрелял не точно – был напуган!»

А еще во время боевых действий в горах мы получили весьма запоминающиеся впечатления от нашего превращения в мулов (есть такое животное на Востоке, специально выращиваемое для перевозки тяжелых грузов). Вот и нас Родина вырастила – каждый из нас на себе нес вещмешок с трехдневным запасом продовольствия, цинком патронов, 5–6 ручными гранатами, сигнальными ракетами, ОЗК, противогазом, «мыльно-рыльными» предметами личной гигиены и много еще с чем. Это все дополнялось спальником, валенками и зачастую бронежилетом весом 7 кг. А еще приходилось нести тяжелое групповое оружие со станками: АГС-17 «Пламя» и СПГ-9 и 82-мм минометы, ящики с боеприпасами, гранатами и продуктами – весь запас на подразделение, который позволит самостоятельно вести бои с противником в отрыве от основных сил в течение нескольких суток. Это все распределялось между всеми десантниками в зависимости от физических способностей и выносливости каждого. Впрочем, выносливый или не выносливый, а груз нести во время многокилометровых переходов по горам нужно! Как результат, общий вес «полезного» груза (и личного, и «общественного») достигал 50–60 кг на каждого десантника. Ярким примером этого является забавный случай, произошедший в 1986 году во время десантной операции в горах Куфаба со связистом 2-й ДШПЗ Керкинской ДШМГ младшим сержантом Василием Бесовым. Это был невысокого роста, коренастый, кряжистый, очень крепкого телосложения 20-летний парень, которому во время многокилометрового перехода по горам пришлось взвалить на себя, помимо своего «рундука» с личными запасами, две радиостанции, сложенное в походное положение антенно-мачтовое устройство и нести весь этот груз общим весом около 70 кг – практически столько, сколько он весил сам. И вот в середине пути десантники невдалеке заприметили ишака, который каким-то образом отбился от хозяина и мирно пощипывал травку. Они радостно бросились к нему и тут же мобилизовали его на службу в ДШМГ в роли вьючного животного. Василий с радостью бросился перегружать на нового «десантника» свой груз. Животина восприняла изменение в своем положении весьма спокойно, но когда ее слегка пнули командой «Вперед» – сделала пару шагов, ноги ее задрожали и она упала «на четыре кости». Сколько не пинали десантники ишака – сил подняться у него не было. (Впрочем, возможно, ишак был скрытым бандпособником.) В конечном счете пришлось Василию с тоской и злыми словами в адрес ишака-саботажника вновь взваливать часть груза на себя, чтобы тот смог нести хотя бы его часть. Вот такие «прелести» испытывали все наши десантники во время каждой операции.

Ну а наша «Памирская эпопея», напрочь отбившая у меня желание к горному туризму, закончилась 31 мая, когда нашу НДШПЗ сняли в Союз и вернули сначала на «Артходжу». Таковы мои впечатления о высокогорье Памира, из-за которых меня туда абсолютно не тянет.

6. Год 1985-й. Новые боевые операции. Самое тяжелое испытание в жизни офицера

В начале июня 1985 года мы без потерь вернулись на «Артходжу» и сразу же включились в проведение мелких боевых операций. А 26 июля началась масштабная отрядная операция против бандформирований Кори Амира (ДИРА), Мавляви Джабора и Файзрахмона (ИОА) в зоне Ходжагарского и Дашти-Арчинского улусвольств. Первоначально целью данной операции было освобождение захваченных бандглаварем Файзрахмоном двух оперативных сотрудников Ходжагарского отдела ХАД капитана Хаятуллы и старшего лейтенанта Шовали, а затем возмездие за их казнь. Эти сотрудники установили негласный контакт с подчиненным Файзрахмону бандглаварем Мавляви Джабором и склонили его к подписанию с органами госвласти (ОГВ) ДРА протокола о прекращении вооруженной борьбы – была в то время такая форма перехода мятежников на сторону ОГВ, когда подписант сохранял свое формирование, вооружение и контроль над своей зоной, но получал гарантии не проведения против него войсковых операций правительственными и советскими войсками и, при необходимости, военную помощь при защите от других банд. Подписание такого протокола значительно улучшило бы ситуацию в Ходжагарском улусвольстве в пользу ОГВ. Однако произошла «утечка» информации – разведка мятежников тоже работала достаточно эффективно. Файзрахмон обвинил Мавляви Джабора в предательстве и выдвинул ему ультиматум: или тот в доказательство своей преданности захватывает сотрудников ХАД и передает их ему, или он разоружит его бандгруппу, а самого казнит. Тому ничего не оставалось, как выполнить это требование.

Так случилось, что сопровождая офицера разведки капитана Александра Абр-ва в его поездке в Ходжагар, мне довелось проводить Хаятуллу и Шовали в их роковую поездку в кишлак Курук на встречу с Мавляви Джабором. Ни у кого из нас даже мысли не возникло, что мы видим их в последний раз. Мы тепло попрощались с ними, пожелали успешной поездки и они уехали на велосипедах навстречу своей трагической судьбе. Я познакомился с ними на совместных операциях против мятежников, когда, в отсутствие разведчика, с учетом сносного владения мною афганским (дари) языком, по поручению командования ММГ-3 осуществлял взаимодействие с сотрудниками ХАД. Оно заключалось в передаче им захваченных нами душманов и их пособников, получении от них разведданных для доклада начальнику ММГ и т. п. Это способствовало установлению между нами приятельских отношений. Хаятулла был узбеком, а Шовали – хазарейцем. Обоим было 26–28 лет, не выше среднего роста, стройные, худощавые, с ярко выраженными восточными чертами лиц, характерными для своей национальности, они мне нравились своей деловитостью и активностью на операциях, а также веселым нравом. В связи с этим я часто «подбрасывал» им от себя то продуктов, то сигнальных ракет, когда они с солдатами ХАД уходили на засады. Мне неоднократно приходилось видеть, как они достаточно жестко допрашивали пленных душманов и когда я как-то предложил им более гуманно относиться к ним, то Шовали ответил: «Командон, а ты думаешь, что если ты или мы попадем к ним живым в плен, то они нас чаем поить будут? Я даже думать не хочу о том, что они с нами сделают. Ты знаешь, сколько на этих душманах крови?» Он был прав. Действительно, мятежники проявляли зачастую звериную жестокость в отношении пленных сотрудников ХАД и советских солдат. И если за живого пленного «шурави» можно было получить хорошие деньги в Пакистане и поэтому их могли не казнить, то участь сотрудников ХАД была самой печальной – их ждала медленная очень мучительная смерть. А палачей-садистов (афганцы их называли «касап» – «мясник») у душманов хватало. В то время у бандитов была очень «популярной» казнь с красивым названием «тюльпан»: несчастного обкалывали наркотиками, чтобы он преждевременно не умер от болевого шока, а затем с живого лоскутами снизу вверх срезали кожу, которую завязывали на голове несчастного узлом. После того как наркотики переставали действовать – казненный медленно умирал в страшнейших муках.

Поэтому руководство 48-го Пянджского погранотряда и ММГ-3 делали все, чтобы освободить захваченных афганских «чекистов». С этой целью наши разведчики через местных жителей предложили Файзрахмону их обмен на арестованных «духов» или выкуп, но тот ответил категорическим отказом. Одновременно были брошены все силы разведки на выяснение точного местонахождения захваченных «хадовцев» с целью их освобождения. Однако Файзрахмон был опытным «бандюганом» и проводил активную дезинформацию, вследствие чего нам поступали противоречивые разведданные, что не позволяло начать операцию. Когда же поступила информация о том, что Файзрахмон передал захваченных сотрудников ХАД бандглаварю Кори Амиру для допросов и они содержатся в его зоне, то наше командование вынуждено было пойти на начало войсковой операции по «зачистке» базовых кишлаков этого главаря – Хазарбаг и Саб-Куруг (часть этого кишлака являлась базовой для бандглаваря ИОА Гулам Сахи, подчиненного Фазрахмону). Во время этой операции в ночь на 27 июля мы в первый раз в жизни пережили настоящее землетрясение силой около 5–6 баллов. Внезапность этого природного явления вызвала у нас самую разную реакцию и породила забавную ситуацию, о которой мы вспоминали со смехом. Наши БМП под некоторым уклоном занимали позиции на сопках, возвышавшихся над лежащим в низменности кишлаком Хазарбаг, блокируя отход мятежников в сопки. Внезапно послышался непонятный глухой гул, напоминавший движение тяжелой техники, и сильно задрожала земля, а затем последовали сильные толчки. Когда земля закачалась у нас под ногами, то стоявшая на позиции под уклоном наша БМП начала катиться вниз. Находясь в шоке, с мыслью не допустить ее сваливания с сопки, я бросился к «бэхе» и подпер плечами ее нос, пытаясь не допустить сползания. И мне показалось, что это удалось – она остановилась. И в это время я услышал громкий смех моих подчиненных: «Товарищ старший лейтенант! Хватит держать ее – она уже никуда не уедет! Вы прямо как Геракл!» И действительно, никуда она уехать уже не могла, ибо, съехав от толчка вниз метра на полтора-два, уперлась носом в бровку специально выкопанного для нее окопа. Только теперь до меня дошло, что произошло, и меня и самого «накрыл» смех. Долго еще мои сослуживцы из числа офицеров и прапорщиков подначивали меня по поводу «моего подвига Геракла».

К сожалению, на следующий день нам было не до смеха – от пули вражеского снайпера погиб наш санинструктор ефрейтор Александр Викторович Маслий, который был придан 2-й заставе. Так была прервана жизнь прекрасного парня: скромного, слегка застенчивого, всегда готового прийти на помощь и отдать последнее товарищу. Посмертно он был награжден орденом Красной Звезды.

В ходе прочесывания Хазарбага мы раскрыли секрет успеха скрытности переброски душманов из одной части кишлака в другую, обнаружив многокилометровые «кяризы» (подземные тоннели, образовавшиеся от русел подземных пересохших рек и расщелин в результате землетрясений). Эти «кяризы» имели хорошо замаскированные отдушины для доступа воздуха. С целью маскировки в некоторых местах они перекрывались целлофановой пленкой, обеспечивавшей прохождение над ними русел арыков. Искать «духов» в кяризах было весьма опасно, так как они в определенных местах были заминированы. Поэтому мы просто забрасывали их гранатами через отдушины, которые научились весьма успешно находить.

И хотя освободить захваченных сотрудников ХАД не удалось, мятежникам в районе Хазарбага был нанесен серьезный урон: были уничтожены общий руководитель ИОА Ходжагарского улусвольства Гулам Сахи, заместитель общего руководителя ДИРА этого же улусвольства Абдурахмон, судья бандформирований ДИРА Дашти-Арчинского улусвольства Мавляви Исамуддин, командиры бандгрупп Гафур и Малюк и 76 мятежников, а 43 – захвачены в плен. Также было захвачено 40 единиц стрелкового оружия, 4 пулемета, 9 РПГ-7, 1 безоткатное орудие, автомашина ГАЗ-69, принадлежавшая Кори Амиру (на которой он во время засады в ноябре 1984 года немного не доехал до нашей засады), документация мятежников, что позволило нашим разведчикам составить обширные альбомы разыскиваемых бандитов и их тайных пособников.

По завершении первого этапа операции при снятии с позиций и выхода из района операции у нас случилось серьезное ЧП – мне доложили об отсутствии автомата АКС-74, закрепленного за наводчиком-оператором Анатолием Сербиновым. В ходе разбирательства выяснилось, что пулеметчик ПК сержант Алексей З., заступая ночью в боевое охранение, самовольно взял автомат отдыхавшего Сербинова. А поскольку наша БМП стояла впритык с БТРом 2-й заставы, то перебрался к часовому этого экипажа и вдвоем они «бдительно» несли службу за «травлей» баек. После смены З. оставил автомат на броне БТРа и спокойно пошел отдыхать. А рано утром «бетр» по команде своего начальника заставы убыл в другой район. Мы связались с командиром экипажа этого БТРа, но тот сообщил об отсутствии автомата. Предполагая, что автомат при движении свалился с «бетра», мы начали поиски по следу его движения в «зеленке». В это время все подразделения ММГ снялись с позиций и сосредоточились на дороге Ходжагар – Дашти-Арчи для выдвижения в другой район. А нам что было делать? Доложить командованию об утрате автомата? Это ЧП с возбуждением уголовного дела. Нужно было искать. Матерясь, я сказал сержанту З.: «Приедем на «точку» – распишешься за этот автомат и отвечать будешь сам, а не Сербинов».

Сложилась опасная ситуация: наши уходят и в эфире уже слышатся доклады о появлении «духов» на южной окраине кишлака, а мы на одной БМП «шаримся» по «зеленке» в поисках автомата. И тут к нашей безграничной радости командир упомянутого экипажа БТРа по радиостанции сообщил, что автомат ими найден. Мы тут же ринулись к нему. Оказалось, что при движении БТР автомат действительно соскользнул по «брони» к носу, свалился с него и, зацепившись ремнем за защитную решетку его правой фары, повис и болтался с боку. И только случайно, по ходу движения командир экипажа заметил что-то висящее на решетке фары.

Когда автомат очутился у меня в руках, то меня охватила безмерная радость за то, что не «прославился» утратой оружия на весь округ, и не меньшая злость на сержанта З., который своими неоднократными безответственными поступками «достал» уже нас всех. (По этой причине он и был снят с сержантской должности.) Моему терпению пришел конец и я решил тут же на месте провести воспитательную работу с ним весьма радикальным методом. Приказав своим подчиненным построиться и вызвав виновника из строя, вкратце обрисовав ситуацию, а затем взял найденный автомат за ствол как дубину и неожиданно для всех раза три огрел им его по спине (стараясь не попасть по позвоночнику). В тот момент меня «накрыла» такая ярость, что мне было все равно, чем это закончится для меня. Однако, все закончилось благополучно. Сержант З. никуда жаловаться не стал и произошло чудо, словно «бабка пошептала»: Алексей стал исправляться и достойно завершил свою военную службу в нашем подразделении. Естественно, наш «особист» подполковник Владимир Двор-в «свой хлеб кушал не зря» и спустя сутки после нашего возвращения на «точку» пригласил к себе «попить чаю» и выдрал меня как сидорову козу со словами: «Ты что творишь? Хочешь из войск вылететь или в тюрьму?» Но, на этом все и закончилось, за что я был ему очень благодарен, ибо попался бы какой-то «любитель галочек» и моя офицерская карьера могла бы закончиться. Да, с «особистами» нам везло – они были настоящими боевыми офицерами: на «точках» не отсиживались и вместе с нами постоянно были на операциях, где не только вели оперативную работу, но и участвовали в боях, порой погибая. Так, капитан Григорьев Сергей Владимирович 25 октября 1981 года, приняв на себя командование боевой группой Пянджской ДШМГ после гибели ее командира возле кишлака Сари-Пуль погиб в бою с пулеметом в руках при отражении атаки противника. 16 апреля 1986 года при проводке колонны ММГ вблизи загранобъекта «Тути» при подрыве БТР-70 на мощном фугасе в числе восьми погибших пограничников был старший оперуполномоченный майор Соловьев Григорий Петрович. Многие сотрудники Особого отдела КГБ СССР в боях получили ранения и контузии. К сожалению, наградами Родина их не баловала, и если награждала, то только за результаты своей «особистской» работы, а их героические поступки в ходе боевых операций начальство, как правило, «прощало». Поэтому, провоевав с нами плечом к плечу два года, а то и больше, такой оперработник уезжал в Союз в лучшем случае с одной медалью, а то и вообще с «поцелуем начальника перед строем», в то время как офицер-пограничник был награжден к этому времени одной-двумя, а то и тремя боевыми наградами. А ведь воевали и рисковали жизнью и «простые» пограничники, и «особисты» практически одинаково. Не справедливо это!

К этому времени поступила информация о казни Файзрахмоном захваченных сотрудников ХАД в своем базовом кишлаке Муллакули. Как позже выяснилось, Хаятулла и Шовали вели себя очень стойко и мужественно и, несмотря на страшные пытки, не выдали ни одного своего агента в бандах мятежников. Ничего не добившись, бандглаварь решил казнить их позорной для мусульманина смертью – через повешение (согласно канонам ислама, такая смерть не позволяет душе правоверного выйти из тела и закрывает ей путь в рай). В целях пропаганды, по команде Файзрахмона, в кишлаке Муллакули возле специально сооруженной виселицы были собраны старейшины прилегающих кишлаков, перед которыми бандглаварь выступил с заранее подготовленной пропагандистской речью. Когда же он подошел к истерзанным афганским чекистам, стоявшим под виселицей, и обратился к ним с вопросом: «Ну что? Пошли вы за «шурави» и стоите сейчас на краю могилы. Что хотите сказать напоследок?» И тогда кто-то из этих героев громко, чтобы слышали присутствовавшие, произнес: «Ты х… русских не стоишь!» Взбешенный и опозоренный перед старейшинами бандглаварь в ярости выхватил пистолет и разрядил в них обойму. Тела погибших героев бандиты бросили в реку Пяндж, одно из которых течением прибило к советскому берегу, было обнаружено пограничниками, опознано и герой был похоронен с почестями на родине. А тело второго героя найти так и не удалось.

Перед началом второго этапа операции «Возмездие» (так мы называли все операции с целью возмездия за гибель наших товарищей и совершение провокаций против СССР) 30 июля мы вышли в район кишлака Хатункала, что на берегу в районе стыка улусвольств Имам-Сахиб и Дашти-Арчи, где изготовились для броска на базовый кишлак Муллакули.

К нашему глубокому сожалению, 31 июля оказалось одним из «черных» дней для нашей мангруппы. В 7 часов утра нам поставили боевую задачу по блокированию силами 1-й и 3-й ММГ, а также Пянджской ДШМГ достаточно большого района кишлака Муллакули: мотомангруппы блокировали район по дорогам с севера, востока и запада, а ДШМГ – труднодоступный с юга.

Перед началом операции настроение у всех нас было боевым и бодрым, но за этим всегда скрывалась тревожность: что там впереди? Наверное, у каждого (по крайней мере, у меня) всегда возникала мысль: может быть, это «роковая» операция для меня? Мысли о смерти я всегда отгонял, настраиваясь на позитив и стараясь не думать о возможном свидании с «дамой с косой». Поэтому перед поступлением команды «По машинам!» собравшись стайкой офицеры и прапорщики старались бодро шутить, что в действительности свидетельствовало лишь об их тревоге неизвестностью.

Начало операции шло по плану: мы на бронетехнике вошли в зону и стали быстро продвигаться по дорогам, словно огромная анаконда охватывая в кольцо бандгруппы Файзрахмона. Вертолеты, высадив десантников, барражировали в воздухе – «купола» (так мы называли их по радио) в любой момент были готовы поддержать нас огнем. Я действовал на БМП № 804 с экипажем в составе: сержанта Рауфа Бутылкина, ефрейтора Юрия Колесина и Валерия Лихошвы. Периодически мне доводилось действовать на операциях во главе этого экипажа. Молодые, задорные, смелые и энергичные ребята даже в сложных ситуациях не теряли присутствия духа и в бою действовали смело и отважно.

Наши «коробочки» по ходу движения заняли заранее определенные позиции на блоке вдоль дороги в готовности не допустить прорыва бандитов. Где-то вспыхивали перестрелки, «рыкали» крупнокалиберные многоствольные пулеметы «горбатых» (так мы называли боевые вертолеты Ми-24) и звучали разрывы их НУРСов, но на нашем участке было тихо. Тем не менее, окружавшая нас с фронта и с тыла «зеленка» – густые кустарники и арыки – в любой момент могли разразиться смертельным огнем. Как всегда, все началось внезапно: приблизительно в километре от нас вдруг вспыхнула ожесточенная перестрелка и зазвучали взрывы – били из АК, ПК, ПКТ, КПВТ, РПГ-7, взрывались гранаты. В эфире раздались крики с просьбой о помощи экипажей БТРов 2-й заставы нашей мангруппы, которые подверглись внезапному нападению противника. Впереди идущий БТР подорвался на вражеской противотанковой мине, от взрыва которой погиб водитель ефрейтор Шайкин Игорь Павлович. Бросившийся им на помощь второй «бетр» был расстрелян выскочившими из кустов «духами» из ручных гранатометов – одна граната ударила ему «в лоб», а вторая – в борт. В результате был тяжело ранен наводчик-оператор Курилов, которому реактивной струей оторвало руку и сильно посекло осколками. Были ранены и остальные члены экипажа.

Командир 805-й БМП старшина Владимир Терентьев, находившийся на левом фланге и, соответственно, несколько ближе к месту боя, по радио запросил моего разрешения выдвинуться на помощь ребятам. За несколько секунд до этого я уже дал команду Рауфу Бутылкину: «Заводи, поехали», но после обращения Терентьева отменил ее и разрешил ехать его экипажу. До сих пор не могу ответить на мучающий меня вопрос: я не поехал на помощь ребятам и отправил экипаж Терентьева потому, что не имел права оставить командование подразделением, или струсил, спрятавшись за свое командирское положение? Да, действительно, неприятный холодок страха на секунду мелькнул у меня, и это произошло именно в момент принятия мною решения, ибо все это происходило в течение каких-то 10–15 секунд. А вот повлиял ли этот страх на мое решение или нет – струсил ли я или нет – не знаю до сих пор. Пишу эти строки искренне, без «рисовки». Хотя если бы Володя Терентьев не бросился на помощь ребятам, то поехал бы сам, поскольку не смог бы послать другой экипаж под «раздачу». Тем не менее страх был и поехал Терентий. К счастью, он успел вовремя оказать помощь ребятам, отогнал «духов» и сумел остаться живым. А если бы кто-то погиб? Экипаж Володи Терентьева за этот подвиг был награжден орденами Красной Звезды, а его командир – орденом Красного Знамени.

А спустя несколько минут после отъезда экипажа Терентьева нас неожиданно атаковали «духи», которые скрытно подобрались по арыку к нашей позиции на каких-то 50—100 метров и открыли по нам огонь. Мы не растерялись и ударили по ним всей мощью огня. Первые выстрелы застали меня на земле и бой мне пришлось принять на обочине дороги рядом с БМП. После того как мною был расстрелян один из «спаренных» магазинов (два магазина, связанные изолентой по схеме 6 × 9), – я перевернул «спарку» и, пристегнув второй, дал очередь. Однако автомат буквально на втором выстреле неожиданно умолк. Судорожно передернув затвор, я вновь нажал на спуск, но выстрела не последовало. Меня начинал охватывать ужас от бессилия, когда выяснилось, что оторвался зацеп извлекателя затвора – в разгар ожесточенного боя нет ничего страшнее оказаться одному, оторванным от экипажа, и безоружным (как назло, при мне не оказалось даже гранаты). Как выяснилось, стреляя из автомата, я непроизвольно упирал автомат вторым магазином «спарки» в землю, вследствие чего между патронов попал песок, который при перезаряжании попал в патронник. При выстреле гильзу заклинило в патроннике, что и привело к отрыву зацепа извлекателя. Ситуацию спасли мои бойцы, щедро поливавшие ближайший кустарник и арык длинными очередями из пулеметов ПКТ и ПК и автоматического гранатомета АГС-17 «Пламя» так, что душманы не могли приблизиться к нам. Несмотря на ужас ситуации, мой мозг работал трезво: скрутив со ствола автомата АК-74 тормоз-компенсатор, я вставил в ствол шомпол и с его помощью выбил гильзу из патронника, а затем стал вести стрельбу одиночными выстрелами, извлекая гильзы из патронника с помощью шомпола (зацепляя его концом дно гильзы) и вставляя патрон в патронник вручную. Конечно, эффект от этой стрельбы был минимальный, но исчезло чувство безоружности – по крайней мере, я смог бы уничтожить хотя бы одного приближавшегося ко мне бандита перед тем как погибнуть. К счастью, «духи», встретив наш жесткий отпор, вынуждены были прекратить попытки вырваться из блока через нашу позицию и отошли. Ну а мне пришлось до конца операции продолжать пользоваться автоматом, превратившимся в средневековый «карамультук». Поэтому данное происшествие сделало меня ярым противником использования различных «спаренных» магазинов.

Операция против бандформирования Файзрахмона завершилась нанесением ему серьезного поражения – было уничтожено свыше 200 бандитов, захвачено свыше 430 единиц стрелкового оружия, 13 гранатометов и пулеметов, множество боеприпасов. Гибель наших воинов Александра Маслия и Игоря Шайкина, афганских героев-чекистов Хаятуллы и Шовали была отмщена.

12 сентября 1985 года стал еще одним «черным днем» для нашей ММГ – в ходе операции в районе кишлака Чичка погибли командир отделения инженерно-саперного взвода сержант Чунусов Андрей Иванович и пулеметчик 2-й заставы (на БТР) ефрейтор Стеблина Олег Иванович. Гибель этих ребят была ярким примером трагического стечения обстоятельств. Их БТРы блокировал дорогу из кишлака в сопки. А так как местность была изрезана лощинами, то наиболее опасные направления были прикрыты минами МОН-50. Когда же они в своем тылу обнаружили афганца, пытавшегося незаметно проскользнуть мимо их позиции, то попытались его задержать. Именно задержать, а не уничтожить – ведь тот был безоружным и ни у кого не поднялась рука стрелять по нему. Андрей с Олегом бросились за ним и когда стали его догонять, то убегавший резко свернул в лощину, где стояла мина… Ее направленный взрыв поразил не только убегавшего, но и наших солдат.

Трагическая гибель ребят повлекла для меня, молодого офицера, наверное, самое тяжелое испытание в жизни, которое не желаю пережить никому. Дело в том, что в Погранвойсках КГБ СССР действовал порядок, по которому специально назначенный офицер с одним из солдат должны были сопровождать тело погибшего подчиненного домой (к месту захоронения) и от имени командования участвовать в траурных мероприятиях. При этом тело погибшего офицера или прапорщика должен был сопровождать старший офицер, а солдата или сержанта – младший офицер. Во многом этот порядок является одной из причин тех весьма небольших потерь среди пограничников в Афганистане. Страх взглянуть в глаза родителям и близким своего погибшего подчиненного и объяснений перед ними причин и обстоятельств его гибели был важнейшим психологическим фактором, бережного отношения командиров к своим подчиненным (за весь период боевых действий в ДРА с февраля 1983 по февраль 1989 года в ММГ-3 всего погибло 3 офицера и 16 сержантов и солдат) – в среднем по 3 человека в год при постоянном участии мангруппы в боях. (Всего же в 1980–1989 гг. войска КСАПО потеряли погибшими 451 пограничника и 2567 – ранеными.)

Вот такая печальная миссия выпала и на мою офицерскую долю: командование погранотряда направило меня с приданным мне солдатом сопровождать гроб с телом Олега Стеблины домой в украинский поселок Добровеличковка на Кировоградщине. Мне пришлось изрядно понервничать в течение всей этой тяжелейшей командировки. Все началось с того, что по прибытию в морг Душанбинского пограничного госпиталя мне неожиданно предложили провести опознание тела Олега, к чему я был абсолютно не готов. Поскольку оба погибших служили в других подразделениях и мне приходилось их видеть лишь мельком, то, увидев в морге их тела, я оказался в смятении – они были внешне несколько схожи как физически, так и чертами лица. А смерть, обострив черты лица, сделала их весьма похожими, и мне пришлось помучиться при опознании (ведь рядом не было никого, кто знал бы погибших лично, а об их фотографиях никто не подумал). К тому же другой офицер, сопровождающий тело Андрея Чунусова в Душанбе, еще не прибыл. Поэтому вплоть до похорон Олега меня неотступно терзал страх: а вдруг я ошибся? Что же тогда будет?

Нужно отметить, что система КГБ СССР работала достаточно четко: гроб в нашем сопровождении был доставлен пограничниками прямо к рейсовому самолету Душанбе – Киев, а в аэропорту Борисполь (Киев) возле самолета нас уже ждала пограничная автомашина ГАЗ-66, на которую он тут же был погружен местными пограничниками и мы незамедлительно выехали в поселок Добровеличковка, куда прибыли в 4 часа утра. А дальше произошла неразбериха – в райвоенкомате никто нас не ждал и мы свалились на заспанного дежурного как снег на голову. Только через час прибыл обескураженный военком, который почему-то не был уведомлен о нашей скорбной миссии. Вызвали курировавшего поселок старшего оперуполномоченного УКГБ, который также оказался в неведении. Причиной этого стала межведомственная «нестыковка»: похороны пограничников срочной службы обязаны были организовывать военкоматы, а офицеров и прапорщиков – органы КГБ, но руководство облвоенкомата по получению телефонограммы из Управления КСАПО почему-то решило, что этим должны заниматься территориальные органы КГБ и не удосужилось уведомить об этом РВК. Впрочем, все понимали, какое страшное непоправимое горе свалилось на родителей погибшего пограничника и никто из должностных лиц РВК и УКГБ не собирался перекладывать эти тяжелые хлопоты друг на друга и все стремились решать их сообща.

Ситуацию усугубляло то, что родители Олега Стеблины еще были в неведении о свалившемся на них страшном горе и нам предстояло сообщить им об этом. Экстренно были вызваны сотрудники военкомата, которые занялись подготовкой к траурным мероприятиям, а сотрудник УКГБ очень быстро раздобыл сведения о родителях и сестре погибшего, состоянии их здоровья (и это было сделано в 6 часов утра!). Оказалось, мать Олега имела заболевание сердца и не известно было, выдержит ли она страшную весть. Умудренный сединой военком предложил под благовидным предлогом сначала пригласить в военкомат отца Олега, а потом уже с его помощью сообщить трагическое известие матери. Печальная роль «гонца» с «черной вестью» была отведена мне, как представителю Погранвойск КГБ СССР. Однако когда обеспокоенный отец вошел в кабинет военкома, то умудренный сединами военком, взглянув на мое бледное и напряженное лицо (я не знал, с чего начать разговор), неожиданно взял всю тяжесть на себя и обратился к нему: «Скажите, Вы мужественный человек?» Тот опешил и ответил утвердительно. Тогда военком произнес роковые слова: «Мужайтесь, Ваш сын погиб!» и обнял его. Не буду описывать, что было дальше, горе и рыдания отца, слезы всех присутствующих. Немного успокоившись, стали думать о том, как сообщить матери о гибели сына. Эту тяжелую весть отец Олега решил сообщить ей сам. В 8 часов утра мы с солдатом на автомашине ГАЗ-66 с гробом, а военком – вместе с сотрудником УКГБ, медсестрой и отцом на служебном уазике двинулись траурной процессией домой к Олегу. Родители жили в небольшом частном одноэтажном кирпичном доме с подворьем. Подъехав к дому, все вышли из машин и только вошли на подворье, как из дома вышла встревоженная мама Олега и спросила: «Что случилось?» Отец подошел к ней, обнял ее и тихо произнес: «Олежка погиб». Невозможно описать горе матери – был слышен лишь ее плачь с режущим душу протяжным стоном материнского горя. Остановившись взглядом на моей форме офицера-пограничника, она подошла ко мне, взялась за лацканы моего кителя и тихо с огромной болью в голосе произнесла: «Отдай мне моего сына». А я тихо стоял, безвольно опустив руки, и не знал, что сказать, – лишь слезы катились у меня по щекам. Мне казалось, что мы стояли так вечность – она все держала меня за лацканы и повторяла: «Отдай мне моего сыночка». Дальше все было как в тумане: выгрузили и внесли во двор гроб с телом Олега. Мать сразу же потребовала его открыть. Зная заранее, что так будет, несмотря на запрет (вопреки всяким конспирологиям, он был связан исключительно с недопущением вреда здоровью живых), у меня и в мыслях не было возражать против этого: как я мог запретить матери проститься со своим погибшим сыном? С моего согласия гроб вскрыли. Сложно представить, мои переживания в тот миг, когда мать устремила свой взгляд на лицо сына – меня терзала мыль: а вдруг мною допущена страшная ошибка? Я в ужасе застыл в ожидании крика: «Это не мой сын!» Слава Богу, ошибки не произошло!

Отвечая на вопросы, мы с моим помощником рассказали родителям и сестре Олега о его службе в Афганистане, об обстоятельствах его гибели, о том, как его любили и уважали товарищи и командиры. Мы говорили о многом, но затем, услышав, что мы всю ночь были в пути, – родители сами поддержали предложение военкома отпустить нас в гостиницу для отдыха (там уже были забронированы два номера). Спустя несколько часов ко мне в номер вошел встревоженный сотрудник УКГБ и попросил нас не выходить из гостиницы в связи с тем, что местная молодежь сильно взбудоражена гибелью своего земляка и могут возникнуть «эксцессы». Мы же с моим помощником-солдатом считали, что нам нечего бояться, ибо мы были боевыми товарищами погибшего. И тут я вспомнил, что буквально весной в Добровеличковку вернулись двое уволенных в запас моих бывших солдат-подчиненных и попросил сотрудника УКГБ срочно найти их и привезти ко мне. Все было сделано очень оперативно и, главное, вовремя – возле гостиницы уже начала собираться молодежь и мы стали думать, как «разрядить» ситуацию. В окно гостиницы мы увидели, как с «опером» КГБ приехали двое моих бывших солдат-«афганцев», которые сразу подошли к группе парней и девушек и что-то стали им объяснять, а потом направились в гостиницу. Радость встречи была омрачена горечью ее причины. Как оказалось, они объяснили молодежи, что сопровождавшие гроб с Олегом – их боевые товарищи, с которыми они воевали в Афганистане, а не «штатные сопровождающие гробов» (как тогда некоторые считали). Это кардинально изменило отношение к нам – парни и девушки стали очень доброжелательными, подходили к нам с просьбой рассказать о гибели Олега, которого в небольшом поселке знали очень многие, а в кафе-ресторане при гостинице, где мы питались, официант категорически отказывался принимать от нас плату.

Похороны Олега Стеблины были организованы достойными воина – с траурным митингом, с участием представителей власти и армии, почетным военным караулом, оркестром, троекратным траурным салютом и гимном СССР. Проводить героя в последний путь пришло огромное количество людей – казалось вышел весь поселок – более 5 тысяч человек. Для меня же главным было то, что мои ребята собрали ветеранов-«афганцев» со всей округи, и мы, отказавшись от машины, посменно, больше трех километров – от дома до кладбища – несли на руках гроб с телом Олега.

После пережитого я еще больше стал бояться потерять своих подчиненных. Поэтому, возглавляя засадные действия, в нарушение всех правил, отныне ходил только в составе головного дозора, боясь «проворонить» вражескую засаду. К счастью, своих солдат мне больше терять не пришлось!

В конце августа 1985 года на нашей «точке» произошло знаменательное событие: с ознакомительной поездкой нашу ММГ-3 посетил Герой Светского Союза заместитель Председателя КГБ СССР – начальник Пограничных войск генерал армии Вадим Александрович Матросов, которого сопровождали его помощник – начальник Оперативной группы ГУПВ КГБ СССР генерал-майор Макаров Николай Иванович и ряд других офицеров. Этот легендарный военачальник и наш «пограничный бог» по совместительству выглядел весьма импозантно: высокий, худощавый, очень стройный и статный, полностью седой, выглядел моложе своих лет. В общении со всеми он был спокойным, очень сдержанным, корректным и тактичным. Как кадровый военный, свои мысли он излагал ясно, емко и кратко. Внимательно слушал ответы на свои вопросы, но ничего не записывал, ибо это делал находившийся за его спиной помощник из числа офицеров.

Мы же все – офицеры и прапорщики ММГ-3, «заинструктированные до слез», вместе с личным составом находились в Ленинских комнатах своих подразделений в ожидании высокого гостя. Приняв мой доклад и поздоровавшись со всеми, очень просто, без каких-то формальностей стал расспрашивать солдат и сержантов об условиях службы, имеющихся проблемах и пр. Осматривая стенды в нашей Ленинской комнате, он обратил внимание на изготовленный мною лично (я очень хорошо рисовал) стенд, посвященный погибшим солдатам и сержантам нашей заставы: Луткову А. С., Фомину С. И., Одинокову Р. К. и Рожнову Е. Р., и неожиданно сказал мне: «Снимите. Это не нужно». После чего направился на выход. Уже на улице он пояснил мне свою команду: «Зачем нужно постоянно напоминать солдатам, что они могут погибнуть?» – и пошел далее. Я же не знал, что и делать: солдаты мне говорили, что, взглянув на фотографии погибших на этом стенде, чувствовали, что они по-прежнему, вместе с ними. И вдруг команда «снять».

Замполит ММГ капитан Кунаковский А. И. в смятении произнес: «Нужно выполнять команду». Не знаю, что со мной случилось, но, еще секунду размышляя о том, как выполнить команду, я неожиданно для себя ответил: «Стенд не сниму». Анатолий Иванович изумился: «Ты что?» – и бросился догонять основную группу. Стенд же так и остался висеть в Ленкомнате, за что солдаты на следующий день выразили мне признательность. Хотя в течение всего времени пребывания В. А. Матросова на «точке» я просто боялся попасть ему на глаза: вдруг он потребует доложить о выполнении его распоряжения – ведь обмануть его я не мог и речь шла о невыполнении команды в боевых условиях! Это было неслыханно, ибо согласно Дисциплинарному уставу ВС СССР я был обязан выполнить его распоряжение, и только потом обжаловать его. А у кого обжаловать? У Председателя КГБ СССР? Где он, а где я? По большому счету это было, как минимум, грубым нарушением воинской дисциплины. Однако мы с экипажем БМП № 805 не могли убрать фотографии наших товарищей, которые погибли вместо нас. Как бы мы потом смотрели в глаза друг другу? Он отдал распоряжение, исходя из своих соображений высшего руководителя, а я его не выполнил из соображений боевого товарища погибших. А в память об этом эпизоде остались у меня две фотографии, приведенные здесь, на одной из которых генерал армии Матросов В. А. стоит в нашей Ленкомнате, а слева от него находится стенд, посвященный нашим погибшим ребятам.

29 сентября 1985 года в ходе операции в районе кишлака Киргиз (улусвольство Имам-Сахиб) в ожесточенном бою погибли командир разведвзвода старший лейтенант Сидорович Вячеслав Петрович и водитель его БТР-70 рядовой Болюра Василий Николаевич. В 11 часов в решающий момент боя, когда душманы ударили по нашему подразделению с нескольких направлений, Сидорович на БТРе атаковал противника с фланга и огнем КПВТ и ПКТ подавил его огневые точки. Но неожиданно ударила «безоткатка» и ее снаряд ударил в триплекс водителя, не оставив им даже малейшего шанса (Вячеслав находился в командирском люке сверху на «броне», а Василий высунул голову из люка, чтобы лучше видеть дорогу). Для нас, молодых офицеров, прибывших летом – осенью 1984 года, это была первая потеря среди офицеров нашей ММГ. Здесь нужно отметить, что Славик был несколько лет женат, но детей не имел. А после поездки в последний отпуск он нам, радостью сообщил, что станет отцом. И вот, в день его гибели на свет появился его сын! Посмертно старший лейтенант Вячеслав Сидорович был награжден орденом Ленина, а рядовой Василий Болюра – орденом Красного Знамени.

Как говорится, беда одна не ходит. Когда мы на «точке» поминали Славика и Василия и возникла весьма гнетущая атмосфера (водки было всего две «поллитровки» на 16–17 офицеров и прапорщиков) – в воздухе витала тоска, скорбь и, возможно, предчувствие новой беды. И тут наш командир инженерно-саперного взвода старший лейтенант Дмитрий Тарасов с какими-то тяжелыми мыслями «ушел в себя», а затем неожиданно спросил: «Мужики, а кто из нас будет следующим?» Повисла гнетущая тишина – никто не ответил ему, а меньше чем через месяц следующим стал он! Но об этом в следующей главе.

Последней боевой операцией в которой я принимал участие в качестве замполита заставы 3-й ММГ, стала «зачистка» бандитской зоны в районе между г. Имам-Сахиб и к. Аксмаджид 4—10 октября 1984 года. В дальнейших операциях ММГ-3 я уже участвовал в качестве офицера разведки, будучи прикомандированным к своей «родной» мангруппе. С 10 октября 1985 года для меня начался новый, очень интересный и насыщенный этап в моей жизни – служба в пограничной разведке.

7. Год 1985-й. Первые шаги в пограничной разведке

Известие о переводе в пограничную разведку стало для меня самым радостным и долгожданным событием за все годы моей офицерской службы, иб, наконец-то мне удалось достичь своей жизненной цели. К сожалению, в памяти не сохранились мои эмоции при получении этого известия. Я стремился к работе в разведке, поскольку чувствовал призвание к этой работе, ради чего самостоятельно выучил язык дари, историю, традиции и обычаи народов Афганистана, положения Корана и Шариата. Моему успешному изучению афганского языка всего за восемь месяцев способствовала большая помощь моего товарища офицера разведки капитана Абр-ва Александра Серджевича и переводчика ММГ ефрейтора Курбонова Нурулло Рахматовича, а также активное общение с языконосителями (афганцами) на операциях. Несомненно, главным аргументом для перевода в разведку была моя успешная служба в Афганистане и готовность заниматься разведкой в боевых условиях. Инициатором же моего перевода в пограничную разведку был все тот же Александр Абр-в, с которым нас связывали совместные «приключения» в засадах, выезды на боевые операции и личная дружба. Поэтому необходимо несколько подробнее рассказать об этом человеке, сыгравшем, несомненно, важнейшую роль в моей судьбе. Уроженец г. Душанбе, армянин, выпускник Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР им. Ф. Э. Дзержинского, очень общительный, энергичный, импульсивный – «горячих кавказских кровей среднеазиатского разлива», с элементами здорового авантюризма, безусловно смелый, он шел на самые рискованные операции. Обладая веселым, жизнерадостным характером, в сочетании с прекрасным знанием афганского языка и постоянным участием в боевых операциях, он как магнитом притягивал к себе афганцев, которые гордились знакомством с «товарищем Сафарали» (под этим именем он был известен афганцам). Тем не менее, несмотря на свой позитив, Александр в экстремальных ситуациях мог действовать очень жестко.

Распознав во мне искреннее стремление к разведывательной работе, Александр стал постоянно привлекать меня для войскового обеспечения проводимых им разведывательных мероприятий, а затем предложил руководству разведотдела Пянджского погранотряда мою кандидатуру на службу в пограничную разведку. К сожалению, спустя несколько месяцев после моего перевода в разведку наши жизненные пути разошлись – он был переведен в другой пограничный округ и мы потеряли из виду друг друга на три десятилетия. Желание Александра перевестись из Средней Азии было столь велико, что на вопрос кадровика разведотдела округа о должности, на которой он согласен продолжить службу в Западном погранокруге, им был дан шуточный ответ: «На должности сторожевой собаки».

О степени внимания руководства РО КСАПО к качеству кадров разведки свидетельствовало проведение со мною собеседования лично заместителем начальника войск округа по разведке – начальником разведотдела КСАПО генерал-майором Халикназаровым Бойназаром Халикназаровичем во время своего кратковременного пребывания на нашей «точке» с группой офицеров разведки. В их числе был подполковник Мин-в Сергей Николаевич (спустя год он стал заместителем начальника Оперативной группы КСАПО по разведке – начальником разведотдела) и начальник разведотдела отряда полковник Юлд-в Равиль Адылович, под общим руководством которых мне довелось в дальнейшем служить в разведке.

Генерал-майор Б. Х. Халикназаров отдал службе в пограничной разведке несколько десятилетий, пройдя все ступени профессионального роста и прошагав своими ногами чуть ли не весь участок границы округа. Будучи памирским таджиком по национальности и свободно владея несколькими восточными языками, он завоевал огромный авторитет не только в советском прикордоне, но и в сопредельных странах. Конечно, на «точку» он прибыл не ради встречи с каким-то там «старлеем», рассматриваемым в качестве кандидата в разведку, а для проведения важного оперативного мероприятия. Осведомленный о его предстоящем прибытии на «точку», капитан Абр-в заранее предупредил меня о необходимости быть готовым к вызову на собеседование. По прибытию в ММГ-3 генерал с группой высокопоставленных разведчиков полдня проводил важное мероприятие, по завершении которого меня и «подали» им «на закуску». Видимо, мероприятие завершилось успешно, поскольку настроение у них было весьма благожелательным и в помещении царила очень доброжелательная атмосфера.

Доложив согласно уставу о своем прибытии, я с волнением ждал вопросов, прекрасно понимая, что от моих ответов зависит моя дальнейшая судьба – «приговор» генерала Б. Х. Халикназарова «был окончательным и обжалованию не подлежал». Вопреки моим страхам мои ответы на все вопросы их удовлетворили полностью, а моя готовность продолжить службу в пограничной разведке в Афганистане на бессрочной основе стал решающим в мою пользу. Справедливости ради отмечу, что мое добровольное желание остаться в Средней Азии было достаточно редким – «народ» не испытывал любви к огромным песчаным пляжам без моря. Указанный аргумент, в сочетании с положительными служебными характеристиками, знанием мною языка дари, награждением медалью «За боевые заслуги» и готовностью к назначению на нижестоящую должность офицера разведки, да еще в составе Пянджской ДШМГ, свидетельствовал об искренности моих помыслов. Подавая мне руку на прощание, генерал тепло пожелал мне удачной службы в разведке.

На этой встрече мой будущий «Бог от разведки» и легендарный генерал-разведчик произвел на меня неизгладимое впечатление. Высокий, крепкого телосложения, несколько грузноватый, с ярко выраженными восточными чертам лица, своей спокойной и властной манерой общения непроизвольно вызывал уважение и признание его превосходства (таким и должен быть руководитель на Востоке). Он пользовался огромным авторитетом не только среди пограничников, среднеазиатских чекистов и властей советского прикордона, но даже среди афганских бандглаварей (!) и местного населения ДРА, о чем свидетельствовал следующий интересный случай, которому я случайно стал свидетелем. Уже будучи разведчиком, служба забросила меня на загранобъект «Имам-Сахиб», куда неожиданно для всех (включая разведчиков) вертолетом прилетел генерал-майор Халикназаров Б. Х. в сопровождении нескольких наших коллег. Особое удивление у нас вызвало то, что еще до его прилета на нашу «точку» потянулись различные чиновники и старейшины племен с заявлениями: «Мы на встречу с генералом Халикназаром!. Их слова вызвали у нас полное недоумение, сохранявшееся до тех пор, пока на «точке» не приземлился «борт» с генералом. Естественно, ни о цели его прибытия, ни о времени его пребывания на «точке» мы «ни сном ни духом не ведали». Сразу бросилось в глаза, что Бойназар Халикназарович прихрамывал на ногу и поэтому опирался на палку, которая была массивной, со множеством обрезанных «под корень» сучков, инкрустированная каким-то восточным узором и могла использоваться как по своему прямому назначению, так и в роли дубины. После краткого разговора с командованием загранобъекта генерал начал прием «ходоков» из местных жителей. Старейшины одного из кишлаков пожаловались генералу на то, что один из крупных местных бандглаварей Мулла Маджид (НИФА) стал сильно их притеснять, обложив их повышенными налогами (как правило, платилась «десятина»). Это известие почему-то сильно разозлило Б. Х. Халикназарова и он тут же потребовал у прибывшего начальника отдела ХАД срочно вызвать Муллу Маджида к нему на встречу на «точку», дав гарантии личной безопасности. Мы были поражены: для вызова в приказном порядке бандглаваря, который в течение многих лет ведет активные боевые действия против советских войск и органов госвласти ДРА, нужно было иметь полную уверенность в том, что тот выполнит это требование – в противном случае, согласно восточным обычаям, это нанесло бы значительный ущерб авторитету генерала.

После этого, почти в соответствии с известной картиной В. Серова «Ходоки у В. И. Ленина», генерал продолжил общение с афганцами. Спустя три часа прибыл начальник отдела ХАД и доложили ему о прибытии Муллы Маджида. Действительно, около ворот мы увидели стоявший разукрашенный типичными афганскими орнаментами УАЗ-469 с «духами» – бородачами в афганской национальной одежде серо-черных тонов с автоматами. Держались они спокойно, уверенно, без какой-либо открытой вражды, но настороженно зыркали глазами по сторонам, с интересом рассматривая наших солдат. По команде генерала бандглаваря незамедлительно провели к нему. Мы с интересом рассматривали человека, который столько «попил нам кровушки»: он был без автомата, но с пистолетом в кобуре (оружие у него не изымали), в светлой праздничной национальной одежде и чалме (лунги) из дорогой белой шелковой ткани, темно-синей жилетке (васкат), чуть выше среднего роста, плотного телосложения, бородатый пуштун средних лет. Все в его одежде, неторопливых жестах и движениях подчеркивало человека, «знающего себе цену». Согласно восточным обычаям, Халикназаров и Мулла Маджид очень уважительно поздоровались и прошли под навес, где генерал предложил ему чай. О чем они разговаривали – только им было известно: внешне их беседа выглядела как общение двух хороших знакомых, ведущих спокойную и неторопливую беседу. Когда же спустя некоторое время к «точке» подошла группа старейшин, то они по команде генерала также были приглашены на территорию объекта. Халикназаров вместе с Муллой Маджидом подошли к ним и после традиционных приветствий между ними завязался разговор. Издали мы не могли разобрать о чем шла речь, но внимательно следили за выражением лица и мимикой нашего «Большого шефа»: сначала оно было спокойным и тактичным, но затем разговор стал приобретать напряженный характер и генерал начал что-то резко и жестко выговаривать Мулле Маджиду, который стоял перед ним как провинившийся ученик перед директором школы. Далее произошло невероятное: Халикназаров, активно жестикулируя и указывая пальцем бандглаварю на старейшин, неожиданно поднял свою палку-дубину и два-три раза достаточно сильно ударил его по спине и плечам. Мы были поражены – тот не закрывался и не уклонялся от ударов, а спокойно, со смирением и с достоинством принимал удары (выражения его лица из-за того, что он стоял к нам в полуоборота рассмотреть мы не могли). После чего «накал» их беседы стал спадать. Старейшины попрощались и ушли, а Бойназар Халикназарович еще несколько минут о чем-то спокойно поговорил с Муллой Маджидом, после чего они уважительно попрощались и тот удалился с «точки». При этом нас изумило то, что генерал послал вдогонку уходившему с места встречи бандглаварю одного из наших коллег, крикнув ему: «Да, еще скажи ему, что сюда, на «точку» на днях должна прийти наша колонна, а дорога в его зоне размыта чеками. Пусть организует работы по ремонту дороги, чтобы наши машины не застревали». Пораженные увиденным и услышанным мы, с искренним обожанием, смотрели на своего «Большого шефа»: вот это разведчик – «высший пилотаж»! Как же мы тогда хотели стать такими же профессионалами, как он.

Прибыв в разведывательный отдел Пянджского погранотряда, я предстал перед «ясными очами» умудренного жизнью своего нового шефа полковника Юлд-ва Равиля Адыловича, узбека, потомственного пограничника, выпускника ВКШ КГБ СССР им. Ф. Э. Дзержинского, многие годы прослужившего в разведотделах погранотрядов Афганского направления и прошедшего суровую школу разведки в ДРА. После непродолжительной беседы со мною Равиль Адылович вызвал старшего офицера (должность аналогична старшему оперуполномоченному) майора Абр-това Владимира Кузьмича и поручил ему заняться моим «втягиванием» (есть такое выражение у военных и спецслужбистов) в должность. Так на моем жизненном пути встретился еще один наставник и настоящий товарищ, с которым нас до сих пор связывает искренняя дружба. Потомственный чекист-разведчик, выпускник той же ВКШ КГБ, он был одним из тех, кто вошел в Афганистан еще в 1978 году в качестве советника, был тяжело ранен, участвовал в десятках боевых и разведывательных операций, награжден рядом правительственных наград. Со временем мне довелось еще раз убедился в мудрости начальника отдела, определившего мне в наставники именно Владимира Кузьмича. Чтобы представить этого талантливого разведчика нужно вспомнить внешность известного автора-исполнителя и поэта Александра Розенбаума, но только высокого роста и крепкого телосложения. Его высокий лоб с лысиной в сочетании с правильными чертами лица и пышными усами придают его лицу благородство и намекают на возможное наличие у его предков «голубых кровей». Впрочем, не знаю, как там с «голубыми кровями», но благородством и порядочностью Господь его не обделил. Будучи человеком очень спокойным, сдержанным, скромным и большим специалистом по Востоку, прекрасно владеющим персидским, таджикским и дари языками, он последующие три года терпеливо передавал мне свои знания. Без его помощи мне было бы значительно труднее стать профессионально грамотным разведчиком. Тактично, но твердо он заставлял меня раз за разом переписывать служебные документы до тех пор, пока у меня не выработался индивидуальный «почерк» описания событий, людей и фактов с ответами на пять обязательных вопросов (принцип «пяти пальцев»): кто (что)? где? когда? почему? кто первоисточник информации? Особенно мне «доставалось» за неправильное написание имен афганцев. Возвращая мне очередной исполненный мною документ, Владимир Кузьмич спокойно и тактично объяснял: «Ну как ты написал имена? Ты написал их так, как слышал в разговорной речи – в уменьшительной, сокращенной форме, сродни Ваня, Ванюша. Учи правильное написание полных имен, ибо по имени можно определить не только национальность, но и племя, из которого афганец происходит, его статус и даже местность, где он родился». И действительно, в Афганистане многим мужчинам дают двойные имена, первое их которых Абдул, Гулам или Мухаммад (для суннитов) или Али (для шиитов), что позволяет сразу же определить вероисповедание его владельца. Другие имена характерны только для пуштунов, например: Наби, Вали, Вахид, Мазрук и представители других национальностей – узбеки, таджики, туркмены иметь их не могут, также как и пуштуны не могут носить имена, характерные для представителей других национальностей. А так как фамилии имеются только у небольшой части жителей Афганистана (обычно для идентификации человека указывается имя и чей он сын/дочь), то многие афганцы в качестве фамилии берут себе название племени, из которого они происходят. Зная, к какой национальности относится это племя, и районы его компактного проживания в стране, можно установить место его рождения и жительства. Также в Афганистане принято присоединять к своему первому имени (впереди него) третье имя, обозначающее статус его владельца в обществе: Суфи (последователь суфизма), Хаджи (совершивший хадж в Мекку), Мулла (мулла), Вакиль (депутат), Мамур (служащий), Доктор (врач), Инженер (инженер по специальности), Муаллим (учитель), Усто (мастер), или последнее воинское звание при увольнении с военной службы. Так, например, известный главарь бандформирования на северо-западе Афганистана Туран Исмаил Хан в воинском звании капитана («туран») дезертировал к душманам. Эти третьи имена остаются на всю жизнь и могут вноситься даже в документы, удостоверяющие личность. В связи с этим такие особенности афганских имен позволяют получить достаточное представление об их владельце.

Прекрасно зная языки, культуру и обычаи народов Афганистана, будучи интеллектуалом и высоко одухотворенной натурой, Владимир Кузьмич писал прекрасные стихи на русском и дари (!) языках. В тихие вечера на «точках», когда не слышна была стрельба и канонада, когда ситуация навевала на него литически-сентиментальное настроение, он начинал их читать. Я как завороженный, затаив дыхание, осмысливал услышанное – те сокровенные мысли, которые у нас порой витают в душе. В подтверждение этого, приведу одно из них, написанное им после вывода войск из ДРА в 1989 году:

«Афганистан! Я как во сне вновь вспоминаю о тебе.

Не первый день, не в первый раз. Об этом будет мой рассказ.

Афганистан! Ты наш сосед не первый год, а много лет.

А дружба наша с той поры, когда Ильич для всей земли

Провозгласил, что мы соседа, завоевавшего победу,

Признали полностью навек, пусть процветает сотни лет!

Афганистан! И кровь, и боль, как много связано с тобой.

Афганистан! Краса и горы! И долго можем мы вести

об этой сказочной стране с тобой ночные разговоры.

Афганистан! Ты явь и сон. Я пребываю вновь и вновь

И в той засаде, где с тобой мы разделили вместе боль,

И в том бою, когда в горах преодолел я мерзкий страх.

Афганистан! Ты боль и стыд, боязнь, что память

не простит ошибок тех, что привели к разгулу хасса и крови.

Ты боль утрат и вкус побед, которых не забыть вовек.

Афганистан! Ты вкус побед. И минуло уж десять лет,

Как свергнут был Амин проклятый, предатель, деспот и оратор.

Как вам помочь спешили мы с соседней северной страны.

Афганистан! Твой жуткий стон несся к нам со всех сторон

От благоверных мусульман, что слабо верили в Коран,

Когда Амин страну топтал, людей невинных убивал.

Когда дехканин и арбаб, мясник, рабочий и солдат,

Как и у нас в тридцать седьмом боялись, покидая дом,

что не вернутся к очагу.

А возвращаясь, по ночам тряслись от страха по домам.

Афганистан! Ты вспомни сон, в который был ты погружен,

Когда в себе ты сбросил страх и с криками: «Аллах, Аллах!!!»

Солдат советских встретил ты как символ мира и добра.

Афганистан! Ты вспомни вой, что вдруг поднялся над Землей,

Что пропагандой поднят был, не может быть, чтоб ты забыл.

Как «Глас Америки» вопил и подвывало Би-би-си,

Ну а «Немецкая волна» злой ярости была полна,

Когда вовсю вещали миру необъективные эфиры,

Что наш солдат пришел в Афган, чтоб грабить мирных мусульман.

Чтоб честь попрать и старину, чтоб оккупировать страну.

Афганистан! Ты боль и крик. Я к крикам так и не привык:

То крик о помощи, то «К бою!», Как зачерстветь тут душою?

Ты боль потерь и боль разлук и здесь погиб мой лучший друг.

Афганистан! Ты боль утрат, которую бы каждый сбросить рад,

Но как забудешь тех парней, что жизнь отдали за друзей.

Что полегли в твоих горах, чтоб жил народ не зная страх.

Афганистан! Ты боль потерь, когда стучась в любую дверь,

Смерть собирала молча дань, свой пожиная урожай.

И выбирала тех парней, что Родине – всего нужней!

Они могли не за награды вести бои, срывать блокады.

Снимали мины и фугасы, возили хлеб, боеприпасы,

А если нужно, по ночам – засады ставить басмачам.

Они ходили сквозь барханы ловить в пустыне караваны.

Вертушки звали лишь на помощь, чтобы банду напрочь уничтожить.

Они в бою не знали страха, так пусть земля им будет пухом!

Афганистан! Ты боль разлуки, когда доверчивые люди,

Нас провожая до границ, и слез не утирая с лиц,

Желали нам успехов, счастья, просили вскоре возвращаться.

Афганистан! Ты наша память! Как могли тебя оставить?

Врагов не подавив проклятых, душманов грязных и лохматых,

Продавших родину свою, поправ Коран, забыв семью.

Афганистан! Ты сердца крик! А я, брат, плакать не привык.

Кому сказать – душа болит. А по ночам в мозгу сверлит

одна лишь мысль: «Так все же как тебе помочь, наш младший брат?»

Думаю, афганцы, слушавшие его стихи на своем родном языке, испытывали не меньше эмоций и не могли поверить, что их написал русский. В подтверждение приведу отрывок перевода стихотворения Владимира Кузьмича «Праздник жертвоприношения (Эйд-е-Курбан)». Чтобы правильно понять его смысл не мусульманину, поясню следующее. Этот праздник, называющийся по-персидски «Эйд-е-Курбан», по-тюркски «Курбан-Байрам», по-таджикски «Иди Курбан», является наиболее почитаемым мусульманами, и празднуется в 10–12 дни 12 месяца лунного календаря, именуемого «Зольхадже» или «Зихадже». К этому дню в Мекку к мусульманской святыне – черному камню «Каабе» собираются паломники, именуемые в последующим «Хаджи», для совершения обряда жертвоприношения. Паломники, завершившие свой «хадж» в пешем порядке накануне «Эйд-е-Курбана», наиболее почитаемы в мусульманском мире. В отличие от христианских праздников, время празднования которых сдвигается, но в пределах нескольких дней, время празднования «Эйд-е-Курбан» каждый год сдвигается строго на 11 дней к началу григорианского года, по которому мы живем, в связи с тем что мусульманский лунный год на 11 дней короче солнечного.

«Для мусульман вселенной нашей великий праздник наступил,

Курбан-Байрам его назвали, когда пророк живой еще ходил.

Случилось это в день десятый в тот лунный месяц зольхадже,

И с той поры, с времен тех давних, для всех, кому Аллах милей,

Нет праздника ценней и благородней, чем жертво-приношени-е.

И к этой дате в центре мусульманском у черного подножья Каабы

Собираются кто пеший, а кто конный всепочитаемые хаджи-джи.

Считается, что мусульманин каждый, имеет пред Аллахом вечный долг,

За жизнь свою хотя бы и однажды к Каабе совершить поход.

И тот поход свой в день священный – Курбан-Байрама завершить.

Чтоб пред святынею Аллаха ягненка в жертву приносить.

А люд простой, кто не имеет мочи к Каабе совершить поход,

Приносит жертву, сидя дома, и праздник богу создает.

Он воинам подарки подготовит и их обязан одарить,

Чтобы Аллах его стремленье сумел получше оценить».

Благодаря усилиям Владимира Кузьмича мое профессиональное становление прошло достаточно быстро – он очень интересно посвящал меня в тайны разведывательной работы, поиска, подбора и приобретения негласных помощников из числа жителей Востока. На всю жизнь запомнились его наставления, которыми я руководствовался в своей дальнейшей службе: «Запомни, задача разведки не только вскрыть планы и замыслы руководства разведываемой страны, но и помочь нашим руководителям понять его мысли и мотивы, которыми оно руководствуется при их выработке. Для этого нам нужно полностью понимать менталитет и душу народа этой страны. А для того чтобы понять его – нужно знать историю этого народа, культуру, обычаи, язык, в конце концов нужно полюбить этот народ и его культуру. И тогда ты сможешь без труда найти негласных помощников из их числа, которые помогут тебе проникнуть и в планы, и в тайные замыслы своего руководителей. И не обязательно склонять их к измене своему государству, ведь это влечет для некоторых из них душевные терзания и может, в конечном счете привести к провалу – в жизни имеется множество иных мотивов, совпадающих с нашими целями. Нужно только их увидеть, а для этого, снова же, требуется хорошо знать людей разведываемой страны».

Я как губка «впитывал» его «науку» и старался в дальнейшем следовать его советам и рекомендациям. Со временем мне удалось достаточно глубоко изучить афганцев большинства национальностей, постичь их менталитет и психологию, что позволяло мне успешно приобретать негласных помощников и решать поставленные задачи. Секрет успеха заключался в том, что каждый из них становился моим искренним другом. При этом в «друзей» я с ними не играл, а был искренним, и они платили мне тем же. Этому способствовало и то, что я всегда был интернационалистом и разделяю всех людей только на две национальности – плохих и хороших людей, хотя национальность и играет важнейшую роль. Так, пуштуны – титульная нация в Афганистане – ведут свой род от общего прародителя по имени Кайс, которого якобы лично пророк Мухаммад обратил в ислам. Поэтому, пуштуны считают себя мусульманами со времени зарождения Ислама и тем самым выделяют себя из числа других наций и народностей Афганистана, в своей повседневной жизни они руководствуются не только положениями Корана и Шариата, но и Кодекса чести пуштунов «Пуштунвалай». Основными положениями этого кодекса являются: «гайрат» – чувство собственного достоинства и национальной гордости; «нанго-намус» – честь и репутация, доброе имя; «имандари» – набожность, добросовестность и порядочность; «мусават» – равенство; «бадал» – компенсация и месть. Согласно положению «бадал», пуштун обязан быть гостеприимным хозяином, предоставлять убежище нуждающемуся и соглашаться на предложение о перемирии. Это распространяется даже на врага, который придет к нему в дом в качестве гостя. Хозяин дома с оружием в руках должен защищать гостя в своем доме даже от своих друзей и союзников. Впрочем, это не помешает ему всадить пулю этому человеку после того, как он покинет его дом, перестав быть гостем. Пуштуны, пожалуй, единственная нация в Афганистане, у которой сохраняется кровная месть. А положение «бадал» является стержнем пуштунских обычаев, поскольку в нем наиболее ярко проявилась их типичная национальная черта – нетерпимость к оскорблениям. «Бадал» предписывает любой ценой отомстить обидчику, тем самым компенсировав ущерб, нанесенный собственности и чести. Кровная месть («плата крови») пуштунов, согласно «бадал», носит избирательный характер. Так, она не распространяется на соплеменников обиженного. В то же время ее объектом может быть не только обидчик из другого племени, но и первый попавшийся соплеменник обидчика. «Бадал» также служит средством прекращения «кровной мести» и кровопролития. Так, например, племя обидчика в качестве компенсации может выдать родственникам убитого одну или несколько невест. «Бадал» также предопределяет плату взаимностью за оказанную услугу. Так, на приглашение в гости обязательно нужно ответить тем же. А если другой человек, даже иноверец или враг, спасет пуштуну жизнь, то с этого момента пуштун обязан оказывать спасшему его человеку помощь до тех пор, пока не спасет ему жизнь сам. В процессе моей разведдеятельности у меня также возникла ситуация, при которой я спас жизнь жене знакомого пуштуна, обеспечив прибытие в критический момент врача. С тех пор нас с ним связывает многолетняя дружба, в ходе которой он оказал неоценимую негласную помощь нашей разведке. Были и другие случаи, о некоторых из которых я расскажу ниже. Также необходимо отметить, что и у других национальностей имеются свои понятия о долге, чести, достоинстве и дружбе. И если их знать и учитывать в общении, то без труда можно находить искренних друзей, помощников и союзников. Важнейшим условием этому является уважение их личного достоинства, доброжелательность и твердость, а при необходимости жесткость (но не жестокость) – слабых людей на Востоке не уважают. По этой причине при планировании войсковых операций против бандформирований пуштунской национальности в районах их проживания наше командование с подачи разведки старалось учитывать множество самых разных факторов, включая положение «бадал».

В этой связи несколько слов нужно сказать о значении ислама в жизни афганца. Нормы Корана и Шариата определяют все стороны его жизни. В то же время многие афганцы могут и водки выпить, и «свининки» откушать, примером чему следующий жизненный эпизод. В ноябре – декабре 1984 года мне с тремя БМП и приданным взводом «Царандой» пришлось блокировать перекресток дорог в сопках горной гряды южнее зоны Имам-Сахиб с задачей по недопущению переброски мятежников из района Кундуза. Заняв круговую оборону на случай внезапного нападения мятежников, мы спокойно коротали время, ибо там даже поганая собака мимо не пробегала.

Спустя сутки «вырисовалась» неожиданная проблема с питанием у «зеленых», поскольку, как оказалось, афганским подразделениям на период участия в войсковых операциях вместо продовольствия выдавали деньги для его покупки у местного населения. А в радиусе 15–20 км населенных пунктов не было и уже через сутки афганцы клацали зубами от голода. В поисках выхода собрал командиров экипажей и обрисовал им ситуацию – мне было известно, что благодаря их запасливости у нас были приличные запасы консервов и сухарей. Ребята «пошарили по сусекам» и «наскребли» достаточно консервов и сухарей, чтобы прокормить в течение нескольких дней два десятка афганских солдат. При этом они расставались со своими запасами по степени их ценности для солдатского желудка: сначала расстались с консервами с «перловкой» и «красной рыбой» («Килька в томате»), затем с консервами с рисовой и гречневой кашей, а на четвертые сутки вынуждены были открыть «золотой запас», который долго накапливали, «выкатив» консервы с тушеной говядиной (мы учитывали менталитет наших союзников). Когда на пятые сутки афганцы вновь пришли за продуктами – мы уже и сами понимали, что долго так не протянем, ибо запасы фактически иссякли и из тушенки осталась только китайская свинина («гушти хук») под названием «Великая китайская стена». Об этом мы прямо предупредили «сарбозов», что ввело их в большое смущение – мало того что в тушенке было большое количество свиного жира, так еще на обертке была запечатлена довольная рожа весьма упитанной розовой хрюшки. Отойдя они посовещались, а затем их офицер с тоской в голосе от безысходности сообщил: «Командон, давай гушти хук. Но я есть не буду». Что ж, хозяин – барин. Выдали мы афганцам консервы и они пошли на свои позиции. Спустя минут двадцать этот афганский офицер вернулся и, подойдя ко мне, тихо попросил: «Командон, давай консерву гушти хук». Да, голод не тетка – мы его прекрасно понимали и тут же принесли тушенку и сухари. С благодарностью взяв это, афганец неожиданно попросил: «Разреши мне поесть в машине – чтобы мои солдаты не видели». Конечно, мы разрешили, да еще и дополнили ему «меню». Кстати, правоверному мусульманину Коран (первая глава – сура «Бакара» разрешает есть свинину, называемую «нечистой», в условиях угрозы голода). Что касается водки, то «соблазняя ако змий» мусульманина на то, чтобы «немножко выпить», я всегда приводил «железный» (но сомнительный) аргумент: Коран запрещает пить вино, а водку – не запрещает, потому что когда его писали – водки еще не было (в действительности запрещается употреблять алкоголь), но никогда не настаивал.

Когда у нас появлялось относительно свободное время, то Владимир Кузьмич, проявляя такт и терпение, всегда очень скрупулезно проводил разбор моих действий при проведении оперативных мероприятий, указывая мне на допущенные мною ошибки и упущения, тщательно формируя и «шлифуя» во мне оперативника. Особое внимание он уделял моему обучению искусству написания служебных оперативных документов. Это было целое таинство: после долгого «созревания» к написанию документа (а ему обязательно требовался психологический настрой) Кузьмич брался за бумагу (тогда мы писали документы в основном от руки). Либо же он предлагал мне печатать этот документ под диктовку. Это было целое искусство эпистолярного жанра – от используемых им литературных выражений и оборотов веяло классической культурой, можно сказать, «аристократизмом» русской речи. Слова вплетались в текст, как арабская вязь в восточный орнамент. На свет появлялся не только документ, но и целое литературное произведение, а я получал искреннее удовольствие от изложения его мыслей на бумаге. Видимо, с тех пор и у меня выработалась любовь излагать свои мысли изысканно (надеюсь, что не ошибаюсь), но лаконично, а когда это уместно, то с сарказмом и даже юмором. Впрочем, это с удовольствием читалось начальством, но не приветствовалось в делопроизводстве. Поэтому свои эпистолярные способности я применял при желании «повыделываться» при благоприятной ситуации и в хорошем настроении (у «оперов» такое тоже бывает). А еще начальники порой ругали меня: ты слишком много пишешь лишнего, но я считаю, что такие документы должны быть, ибо многие из них были приобщены в оперативные дела, которые легли в архивы со сроком хранения «Постоянно» (то есть «Вечно»). И, может быть, через несколько столетий наши потомки подымут их из архива и будут зачитываться ими.

Необходимо в допустимых пределах немного сказать о том, что представляла в то время советская пограничная разведка. Из всех советских спецслужб она наименее известна, хотя за всю 73-летнюю историю своего существования в ее рядах не было ни одного изменника Родины. В ее активе имеются многие выдающиеся, порой уникальные разведывательные операции, раскрывать которые я не вправе (да и осведомлен-то я о них лишь в мизерном объеме). С ней сотрудничали как минимум один глава иностранного государства и ряд известных политиков, государственных деятелей и военачальников, хотя среди коллег из других спецслужб, вследствие особенностей форм и методов ее разведдеятельности, бытует мнение, что она ведет работу в основном с пастухами. На сотрудников разведотделов пограничных отрядов в 1920–1930 гг. легла основная тяжесть ожесточенной вооруженной борьбы с политическим бандитизмом и басмачеством в советском прикордоне. В 1940–1950 гг. пограничная разведка вела совместно с территориальными органами НКВД – МГБ – КГБ успешную борьбу с националистическим бандподпольем в Прибалтике, Западной Белоруссии и на Украине. А когда с началом Афганской войны пограничные разведчики вступили в ожесточенную борьбу с мятежниками, перед ними стояли задачи по обеспечению безопасности советско-афганской границы от внешних угроз, успешному выполнению боевых задач спецподразделениями Пограничных войск КГБ СССР на территории Афганистана и борьбе с незаконным перемещением через границу оружия, боеприпасов, средств подрывной деятельности и контрабанды. Также пограничные разведчики выполняли другие специальные задания руководства КГБ СССР. Кроме того, пограничная разведка, наряду с территориальными органами госбезопасности, вела контрразведывательную работу в советском прикордоне и дознание по делам о нарушении государственной границы. Для успешного решения этих задач пограничная разведка располагала и активно использовала свои подготовленные кадры, оперативные, специальные, оперативно-технические, специально-технические и технические (включая вертолеты) средства.

Разведотдел пограничного отряда на афганском направлении насчитывал несколько десятков офицеров и прапорщиков: разведчиков, контрразведчиков, радиоразведчиков, дознавателей и технических специалистов, входивших в группы разведки, контрразведки, дознания, оперативно-технических мероприятий, переводчиков, спецсвязи и фотолаборатории. Разведотделам отрядов были подчинены «оперативные пункты» – подразделения радиоперехвата, численность которых могла достигать ста человек. Организационно-штатная структура подразделений управления пограничного отряда и подчиненных ему спецподразделений была грамотно адаптирована к решению стоявших боевых и специальных задач, при которой основная часть разведчиков состояла на разведывательных должностях в штатах Пянджской ДШМГ и полевых опергруппах (ПОГ-1 и ПОГ-2), дислоцировавшихся на территории ДРА, но эффективно действовали в рамках единого оперативного замысла, планов разведотдела отряда и тесного взаимодействия между разведчиками. Как следствие, на каждом загранобъекте (в штатах ПОГ либо в качестве прикомандированных к ММГ-3 и УПЗ) имелось 1–2 сотрудника разведки. Разведчик обеспечивал начальника загранобъекта развединформацией, организовывал взаимодействие с руководством органов госбезопасности, милиции, внутренних («Царандой») и пограничных войск ДРА, а также одновременно неофициально выполнял советнические функции при отделах ХАД приграничных улусвольств. Во время проведения боевых операций офицеры-разведчики с помощью своих негласных источников и оперативных возможностей ХАД и «Царандой» обеспечивали добывание разведывательной информации о противнике, совместно с сотрудниками ХАД осуществляли фильтрацию и проверку задержанных и пленных. Выявленные душманы и их пособники передавались в органы ХАД для дальнейшего следствия.

Вот в такую боевую разведывательную службу мне и посчастливилось попасть служить. К этому моменту была прекращена практика направления разведчиков ДШМГ на операции в зоны ответственности других погранотрядов, где они не владели оперативной обстановкой. Поэтому, как и предполагалось, несмотря на то что по штату я был назначен на должность офицера по разведке Пянджской ДШМГ, мне предстояло с ней «прыгать» только на операциях в зоне ответственности «своего» погранотряда, а в остальное время – вести разведывательную работу с позиции загранобъекта «Артходжа», сменив на этой должности капитана Александра Абр-ва. Поэтому возникла парадоксальная ситуация: восемь месяцев я состоял в штатах Пянджской ДШМГ, но большинство ее офицеров даже не подозревало об этом.

Первые дни моей службы в разведке были полны новых впечатлений. Так, сразу бросилось в глаза взаимное уважение и большой такт в общении между сотрудниками. При этом «ненормативная лексика» в повседневном общении почти не присутствовала. Все сотрудники обращались друг к другу в зависимости от возраста по именам и имени и отчеству. Обращение по званию практиковалось только при проведении официальных мероприятий. В коллективе царила атмосфера взаимной доброжелательности, коллективизма, взаимовыручки и уместного юмора. Все сотрудники обладали высокими морально-нравственными качествами, о чем свидетельствовало господствово в нашей служебной деятельности «Трех правил оперработника», которые мне навсегда «вдолбили» в голову мои наставники: 1) не «залезь» в «девятку» – средства на оперативные расходы, ибо это порождает стремление к наживе и в конечном счете, может привести к попаданию в зависимость от состоящего на личной связи негласного помощника или от иноразведки; 2) не «залезь» на агентесу (т. е. не вступать в интимные отношения с состоящей на личной связи женщиной-негласной помощницей), ибо с этого времени имеется риск попасть в зависимость от нее и утраты способности объективного руководства ее деятельностью; 3) не обмани начальника, ибо маленькая ложь рождает провалы, а большая ложь – измену Родине. При этом меня учили не бояться докладывать своему руководителю обо всех «скользких» моментах и промахах в своей оперативной деятельности – тогда можно будет вовремя локализовать наступление негативных последствий. Умалчивание же о них может привести к тяжелым провалам и попаданию оперработника в конечном счете в зависимость, подстроенную иностранной разведкой. Эти заповеди неукоснительно соблюдали все наши офицеры-разведчики, вследствие чего у нас не было ни одного провала. А еще меня учили строго соблюдать «социалистическую законность» – строго руководствоваться советскими законами и ведомственными нормативными актами в своей деятельности.

Все это только обостряло мои чувства и ожидания: наконец-то я попал в таинственный мир разведки – ведь если служба на границе всегда была сильно романтизирована, то служба в разведке была еще более овеяна романтикой и над всеми разведчиками в каждом пограничном отряде незримо витал ореол романтической таинственности. Это ощущение усиливалось их положением в пограничных отрядах: хотя разведчики и стремились не выделяться среди пограничников неразведывательных служб, участвовали во всех отрядных мероприятиях, несли дежурства в управлении отряда, но по роду службы держались всегда несколько обособленно, а вход в «их царство» (то бишь в помещения отдела) для «простых смертных» пограничников был ограничен. К тому же им запрещалось проявлять какой-либо интерес к работе разведчиков.

С большим интересом я изучал и конспектировал ведомственные приказы и инструкции, с жадностью слушал рассказы, наставления и советы опытных сотрудников. Помню то ощущение, когда Владимир Кузьмич положил передо мной первое оперативное дело на нашего негласного помощника, с которым мне предстояло вести работу. Листая документы, я пытался найти ответ на вопрос: что толкнуло его на оказание нам такой рискованной для него помощи? Этот ответ конечно же был найден.

Именно в это время судьба свела меня с уже опытным разведчиком и боевым офицером старшим лейтенантом Бад-м Видади Рза-оглы, азербайджанцем, выпускником Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР им. Ф. Э. Дзержинского, прекрасно владевшим языком дари, человеком с огромным сердцем и широкой душой, всегда готовым прийти на помощь в нужную минуту. Высокий, стройный, рано начавший седеть и лысеть, общительный, доброжелательный, по-восточному гостеприимный и высоко порядочный офицер, он стал моим боевым товарищем на всю оставшуюся жизнь.

У Видади за спиной была весьма редкая успешная операция по освобождению из плена советского солдата 203-й мотострелковой дивизии, дислоцировавшейся в «Северном городке» вблизи г. Кундуз, которую он провел вместе с ранее упомянутым разведчиком капитаном Евгением Ка-вым. Этот солдат самовольно оставил место службы и, по своей наивности, попутными афганскими машинами попытался добраться до порта Шерхан, чтобы через переправу вернуться в Советский Союз. Однако в пути был захвачен пуштунской бандой Суфи Исмаила (ИПА) и доставлен в базовый кишлак Вазири на юге зоны Дашти-Арчи. Своевременно получив сведения о местонахождении советского военнопленного и подтверждение командования 203-й мсд о факте его исчезновения, Видади вместе с Женей Ка-вым в результате оперативных мероприятий и переговоров с бандглаварем и старейшинами пуштунского племени сумели убедить их не отправлять в Пакистан советского солдата и вернуть его нам. Приведенные ими аргументы были весьма просты и убедительны: невозврат нам пленного солдата приведет к проведению нами масштабной операции по «зачистке» зоны, подконтрольной Суфи Исмаилу, к которой будут привлечены подразделения афганских правительственных сил, укомплектованные узбеками и таджиками. Этот аргумент был весьма убедительным, поскольку на почве межнациональной розни это было чревато самыми разными «грубостями» и эксцессами в отношении местного пуштунского населения и особенно в отношении женщин. При этом жители зоны смогли бы почувствовать себя в роли отдельно стоящего в поле дерева, мимо которого пронесся ураган. В заключение наши разведчики высказали бандглаварю и старейшинам предложение, «подкупающее своей новизной»: в случае возврата пленного они получат вознаграждение от советского военного командования, «щедрость которого не будет знать границ, но в пределах разумного». В конечном счете под влиянием старейшин Суфи Исмаил вынужден был согласиться и 27 ноября 1983 года советский солдат был передан нашим разведчикам, а наше командование в свою очередь тоже сдержало свое обещание. Таким образом, в результате усилий наших разведчиков сбылась мечта советского солдата вернуться на Родину. При этом с момента его захвата в плен и до освобождения прошло всего 10 суток. Повезло парню!

В числе первых, с кем произошло мое знакомство в разведотделе, был главный аналитик отдела капитан Сергей Алексеевич Неб-н – жизнерадостный, всегда на позитиве, энергичный и трудолюбивый офицер. На нем лежала основная тяжесть подготовки ежедневных и иных информационных сводок и докладов, исполнение наших, как всегда «очень срочных», запросов, в том числе путем их транслирования в другие органы КГБ СССР и взаимодействующие подразделения пограничной разведки. А еще он успевал готовить весьма серьезные аналитические документы. Именно ему принадлежала инициатива по подготовке специальных информационных карточек для разведчиков, направляемых в конкретные районы проведения войсковых операций в зоне ответственности отряда на территории ДРА. Они позволили значительно повысить эффективность оперативно-розыскной и фильтрационной работы. Сергей внимательно следил, дабы начальник отдела не позабыл поздравить подчиненного с днем рождения, собирал с сотрудников деньги и покупал подарки «виновникам» того или иного торжества (дело, кстати, тоже очень щепетильное и хлопотное в условиях тогдашнего повсеместного дефицита). Благодаря своему трудолюбию и усидчивости он на работе «был всегда» – в дни нашего пребывания в Союзе, когда мы утром приходили в отдел – он «уже» был на рабочем месте, а когда вечером уходили домой – он «еще» работал. И если кто-то думает, что он был кабинетным работником, то глубоко ошибается – за его плечами были многие боевые операции «за речкой», служба разведчиком ДШМГ, о чем свидетельствуют и его боевые награды.

Доброжелательный и отзывчивый, он всегда был готов выполнить просьбы разведчиков, находившихся на загранобъектах. А просьб было много и часто, и касались они в основном дел личных и семейных. Поэтому Сергей был тем «коммутатором» на телефонном канале общения между разведчиками и их женами. Именно к Сергею мы обращались, когда волею судьбы оказывались «за речкой» в дни рождения своих родных. И он по нашим просьбам покупал цветы, а иногда и подарки, которые вручал нашим родным с поздравлениями от нашего имени, что согревало им души. А бывали случаи, когда кто-то из нас неожиданно улетал в срочную командировку в ДРА, не успев закончить не терпящее отлагательства дело. И тут Серей приходил на помощь. Именно благодаря ему моя семья не успела получить ошибочное трагическое известие, о чем расскажу ниже. И не известно, что было бы с психикой моих близких, когда им по ошибке сообщили бы о моей гибели.

К сожалению, рассказать о всех своих сослуживцах-разведчиках не представляется возможным, поскольку наша работа была организована таким образом, что подавляющая часть сотрудников крайне редко собирались вместе, ибо постоянно находились вне отдела – «за речкой», в командировках, на границе. По этой причине с некоторыми из своих сослуживцев по отделу в течение года мне не удавалось общаться более двух-трех раз. Ну а о тех коллегах, с кем меня сводила судьба регулярно – расскажу более подробно по ходу повествования. При этом отмечу, что за все время моей службы психологическая обстановка в разведотделе была самая доброжелательная, основанная на доброжелательности и взаимопомощи, между сотрудниками не было ни распрей, ни скандалов, ни интриг, ибо каждый из них был нацелен на выполнение поставленных задач. Независимо от возраста, все был веселыми, жизнерадостными, энергичными, целеустремленными и ни один из них, как профессионал, не подпадал под категорию «ни украсть, ни посторожить».

Стремясь поскорее войти в должность и приступить с практической деятельности, я с утра до поздней ночи просиживал в кабинете, вчитываясь в оперативные материалы, получая советы старших о порядке действий в различных оперативных ситуациях. Интуитивно я чувствовал, что времени на это мне отведено не много – складывавшаяся обстановка в Афганистане просто не позволяла руководству дать мне больше времени, так как шла война. Не было ни направления на учебу на годичные или многомесячные разведывательные курсы, не было даже одного-двух месяцев для того, чтобы спокойно вникнуть в суть своей предстоящей работы, не говоря уже о тщательной подготовке к самостоятельной работе в боевых (!) условиях. Лишь немного спасала спецподготовка, полученная мною в пограничном училище. Это, конечно, вызовет удивление у профессионалов, но все рассказанное было именно так – вся моя спецподготовка длилась всего десять (!) дней. Совсем как в первые тяжелейшие годы Великой Отечественной войны при подготовке зафронтовых разведчиков перед заброской в тыл противника и военных контрразведчиков. Десять дней судорожных «заглатываний» различной информации и получай Родина разведчика! В этом сила советских и русских разведчиков – вновь зачисленный сотрудник ЦРУ в такой ситуации либо отказался бы приступать к работе, либо сошел бы с ума от переживаний.

На десятый день полковник Юлд-в Р.А. вызвал меня с Владимиром Кузьмичом к себе в кабинет. Я с волнением ждал вопросов шефа, полагая, что он начнет проверять мои знания требований приказов, указаний и инструкций, но Равиль Адылович неожиданно спросил моего наставника (а не меня): «Ну что, выучил он приказы, дела на источников изучил?» Услышав утвердительный ответ Кузьмича, начальник уже обратился ко мне: «Ну что, выписывай командировочное удостоверение на «Артходжу» и завтра вперед, работать». У меня вырвалось: «Разрешите вопрос, товарищ полковник: а капитан Абр-в со мною полетит?» Шеф, сдвинув брови, спросил: «Зачем?» Я уточнил: «Источников передать на связь», на что получил ответ: «Еще чего. Сам найдешь – не маленький, и в Афгане не новичок». Легко сказать: «Сам найдешь» – источники-то находятся в бандах и в подконтрольных мятежникам районах! Как связаться с ними, как их «вытащить» на встречи? Естественно, в материалах дела были сведения об этом, но часть из них устарели. Так начались мои первые шаги в разведке.

На следующий день «бортом» я прибыл на «Артходжу», на которой за время моего отсутствия ничего не изменилось. Тем не менее по прибытии у меня появилось какое-то новое ощущение. И только когда ноги сами понесли меня на родную заставу, я вдруг осознал, что мне нужно идти не туда, а в стоящее на отшибе здание, в котором находилась «Комната дружбы» и апартаменты разведчика. К тому же я вдруг понял, что на «точке» теперь никому нет дела до меня. Неужели я один в поле воин? Хотя нет, нас уже двое – навстречу мне торопился переводчик Нурулло Курбонов.

После осмотра «уже своих» апартаментов, мои ноги все же понесли меня на свою уже бывшую, но такую родную заставу. Встретили меня радостно, хотя Саша Звонарев не удержался подначить меня шуточным стишком: «Шашлык в зубах, и в ж… – ветка, с гор спускается разведка!»

Затем посетил «начмана» подполковника Самсонова М. И. и своего бывшего начальника по политической части капитана Кунаковского А. И. Произошло «удивительное» для меня преображение: еще каких-то десять дней назад я заходил к ним только по их вызову или с их разрешения и обращались мы друг к другу строго по уставу, а сейчас – по имени и отчеству. Что ж, нужно было привыкать к своему новому статусу (впрочем, к хорошему привыкаешь быстро). Здесь уместно отметить, что избирающие военную карьеру люди делятся на две категории: одни стремятся к власти, а другие – к независимости, чтобы их по жизни «как можно меньше пинали чужие сапоги командиров и начальников». Я всегда относил себя ко второй категории и служба в разведке прекрасно обеспечивала мне это. Впрочем, эта независимость является мнимой и более похожа на поводок, длина которого зависит от должностного положения, профессиональной грамотности, опыта, способности принимать верные и взвешенные решения и доверия начальства к твоей компетентности. К тому же эта независимость оперработника является условным коридором для движения вперед к поставленной цели, строго ограниченным действующими законодательными и ведомственными нормативными актами, в пределах которого он может «хоть на голове ходить», проявляя творчество, находчивость и оперативный риск. К тому же все значимые его действия в той или иной мере требуют санкционирования соответствующих должностных лиц. Поэтому ощущение реальной независимости у оперработника проявляется лишь в подчиненности в своей деятельности только своему непосредственному руководителю – кроме него никакой иной руководитель или военачальник (даже с генеральскими лампасами), не имеющий отношения к разведке, был не вправе вмешиваться в нее.

Запомнились мне и первые ночи в моих новых апартаментах: было довольно жутковато оставаться одному в домике, стоявшем на отшибе от остальных зданий «точки». И хотя территория по периметру была ограждена проволочным забором и минным полем, визуально охранялась постом охранения с использованием ПНВ, но была весьма обширной и хорошо подготовленные диверсанты проникнуть на «точку» могли бы. По этой причине каждый домик, занятый подразделением и складами, а также парк с техникой дополнительно охранялись парными часовыми. Охранялось все, кроме домика разведчика. К тому же переводчик жил в помещении разведвзвода, в штатах которого состоял. Оставаясь на ночь в одиночестве в стоящем на отшибе здании, мне было как-то не по себе из-за опасения быть внезапно захваченным душманами во сне. Ведь окна были обтянуты целлофановой пленкой, разрезав которую, можно было бесшумно заглянуть ко мне «в гости». Просто оторопь брала, когда представлял, как бородатый «дух» потихоньку трясет меня спящего за плечо и нежным голосом говорит: «Вставай, дорогой. Вставай. Это мы пришли за тобой». Пришлось спать более чутко, чем спал на заставе, поскольку на чью-то помощь рассчитывать не приходилось. Однако после того, как мне удалось «разжиться» у начальника ХАД старшего капитана (есть такое афганское воинское звание) Бозмамада пистолетом ТТ (офицерам спецподразделений на территории ДРА по штату пистолеты не полагались), спать мне стало значительно спокойнее: он всегда лежал у меня в постели под рукой. К тому же возле прикроватной тумбочки был прислонен заряженный автомат с патроном в патроннике, а на тумбочке – «лимонка». Однако спустя неделю я привык к одиночеству и не «шугался» по каждому подозрительному шороху. Человек – такое создание, которое легко привыкает к опасности.

Поскольку моя дальнейшая разведывательная деятельность предусматривала тесное взаимодействие с органами ХАД, то об этой афганской спецслужбе следует рассказать более подробно. В январе 1980 года органы госбезопасности Афганистана, при участии советников КГБ СССР, были преобразованы в «Службу государственной информации» (СГИ; на языке дари: «Хизмат-и атлиод-и давлат-и» – ХАД). В 1986 году СГИ была преобразована в Министерство государственной безопасности, но в обиходе афганцы продолжали называть его «ХАД», в связи с чем данная аббревиатура в моем повествовании используется и мною. После свержения Хафизуллы Амина органы госбезопасности ДРА были кардинально реорганизованы – даже эмблема этого ведомства напоминала эмблему Комитета: щит, меч и герб ДРА. Их организационная структура в основном соответствовала структуре советских органов госбезопасности. Советники из числа сотрудников КГБ находились при каждом управлении центрального аппарата и провинциальных управлениях ХАД. В отделах ХАД городского и районного звена наших советников не было, но в приграничных с СССР улусвольствах их функции в рамках взаимодействия выполняли офицеры погранразведки.

Взаимоотношения с сотрудниками ХАД мы строили в рамках взаимодействия на дружески-доверительной и товарищеской основе. Мы прекрасно понимали всю тяжесть тайной борьбы с жестоким и коварным врагом, которую несли на себе афганские чекисты. Поэтому мы относились к ним как к своим коллегам и строили с ними отношения на равноправной основе, стремясь всячески помогать и поддерживать их. В частности, мы передавали органам ХАД и «Царандоя» значительную часть трофейного оружия и боеприпасов, а также все захваченные у мятежников материальные ценности и автотранспорт. В то же время мы никогда не навязывали афганским коллегам своих рекомендаций и предложений, так как понимали, что они лучше разбираются в местной специфике. При этом всегда тщательно мотивировали и аргументировали свои советы и предложения. В то же время мы не стеснялись заимствовать у них опыт использования неординарных особенностей форм и методов оперативной и разведывательной работы против мятежников. Конечно, в органах ХАД имели место случаи предательства, что было естественным для страны, в которой многие годы бушевала гражданская война. Тем не менее, это не являлось основанием для тотального недоверия ко всем афганским чекистам – мы строили с ними отношения на сугубо индивидуальной основе, с учетом активности каждого из них в борьбе с мятежниками и особенностей его отношений с теми или иными племенами. Важно отметить, что подавляющая часть наших афганских коллег с огромной симпатией относилась к Советскому Союзу и к нам – его представителям, вели активную разведывательно-контрразведывательную работу против бандформирований и иноспецслужб, а порой и жертвовали своей жизнью в борьбе с мятежниками. Ярким тому примером является подвиг сотрудников Ходжагарского отдела ХАД Хаятуллы и Шовали, о которых рассказано ниже. В то же время ради объективности отмечу, что среди сотрудников ХАД была широко распространена коррупция, являющаяся традиционным «брендом» госчиновника на Востоке. Было широко распространено и так называемое местничество, к которому относилась зависимость многих сотрудников от старейшин своего рода и племени и нежелание проводить какие-либо мероприятия в ущерб им и их племенным вооруженным формированиям. Как следствие, эти сотрудники активно боролись против других бандформирований и избегали, а то и противодействовали проведению мероприятий против своих соплеменников. Именно эти сотрудники ХАД являлись основным каналом «утечки» служебной информации касательно своих соплеменников. Ну а после захвата мятежниками власти в Афганистане в марте 1992 года именно эти племенные вооруженные формирования взяли их под защиту, не допустив расправы над ними со стороны других мятежников (участь же тех, кто был лишен такой защиты и не успел эмигрировать из страны или перейти на нелегальное положение, была весьма печальной и трагической). Мы же не делали «большой трагедии» из-за этой особенности национального менталитета сотрудников ХАД и успешно использовали ее в своей разведывательной работе против мятежников и иностранных спецслужб.

Однако вернемся к первым дням моей разведывательной работы на «Артходже». Нужно было с чего-то начинать, чтобы «отрабатывать свой хлеб», поскольку уже на следующий день «начман» вскользь поинтересовался: «А что нового нам расскажет разведка?» Не найдя ничего лучшего, я в шутку ответил: «Новый анекдот привез из Пянджа». Тем не менее намек понял: мою разведывательную информативность командование ММГ-3 будет сравнивать с информативностью моего предшественника.

Стремясь доказать свою состоятельность разведчика, я уже на следующий день поехал в г. Ходжагар для налаживания работы с руководством отделов ХАД и МВД, командованием батальона «Царандой». Поскольку ехать нужно было около 10 километров, то меня сопровождало три БТР-70 – теперь уже мою безопасность обеспечивали мои же боевые товарищи. Все руководящие и оперативные сотрудники ХАД и МВД хорошо знали меня по совместным операциям и каких-либо проблем в общении с ними не было. Изменение моего служебного положения они восприняли весьма положительно. Поэтому мы с начальником ХАД старшим капитаном Бозмамадом и его заместителем капитаном Абдул Саттаром даже выпили за мое новое назначение по «сто грамм», которые они инициативно тут же «выкатили» вместе с шашлыком (вот вам и мусульмане). Потом они ввели меня в оперативную обстановку, сообщили некоторые полезные сведения о руководящих сотрудниках органов государственной власти в Ходжагаре, уточнили последнюю расстановку в БФ Кори Амира, Мавляви Джабора и Файзрахмона. Ну и как «вишенка на торте» шепотом (от «лишних» ушей) начальник рассказал о расстановке агентуры ХАД в этих бандах (без раскрытия личности агентов – по существующему неписаному правилу мы лишь в крайнем случае проявляли интерес к их личности). По такой же схеме прошли мои встречи с начальником местного управления МВД и входившего в его состав отдела по борьбе с бандитизмом, первым секретарем комитета НДПА и улусволом (главой администрации улусвольства). И везде был шашлык и «люля-кебаб».

Вернулся я на «точку» сытым и довольным, словно кот, слизавший сливки со сметаны, и уже абсолютно не возражал против юмористического стишка Саши Звонарева насчет разведчика, спускающегося с гор. По аппарату ЗАС (засекречивающей связи) доложил в разведотдел полученную информацию, а «начмана» проинформировал об изменениях в оперативной обстановке, чем тот остался довольным. Жизнь стала налаживаться.

А вот дебют гостеприимного хозяина на «точке» мною был провален напрочь, ибо я совершил «косяк», который со своими претензиями на знание восточных обычаев ни в коем случае не должен был допустить. Ситуация была в следующем. Спустя несколько дней мы с Нурулло Курбоновым принимали в нашей «Комнате дружбы» руководство улусвольства, где был накрыт стол с традиционными восточными сладостями и фруктами. Как гостеприимный хозяин, я стал наливать гостям чай в пиалы так, как это принято в России – до краев. Гости же, увидев это, стали в недоумении переглядываться между собой, что заметил и Нурулло. В изумлении он жестом отозвал меня в коридор, где спросил: «Вы что сделали? Вы что никогда не наливали чай мусульманам?» (А для меня это действительно было впервые.) А затем объяснил, что гостям чай нужно наливать понемногу и почаще, но никак не более чем наполовину. А полную чашку чая наливают только нежелательным гостям – это означает: выпей и уходи. Для меня это стало «ушатом холодной воды» на мое самомнение разведчика. Тем не менее мне удалось сразу же найти выход из сложившейся ситуации: не мудрствуя, я вернулся в зал и искренне рассказал гостям о состоявшемся разговоре с переводчиком, подчеркнув, что действительно не знал этого обычая и налил им чай по-русски, поскольку у русских налитая «до краев» чашка – признак уважения к гостю. После чего извинился перед гостями за свое незнание этого афганского обычая. Гости рассмеялись и инцидент (если его можно так назвать) был исчерпан. Впоследствии при посещении улусвола тот, угощая меня чаем, порой, хитро улыбаясь, спрашивал: «Вам как наливать: по-мусульмански или по-русски?» (Это касалось не только чая.) Век живи – век учись!

Пора было переходить и к восстановлению конспиративной связи с негласными источниками. Но как встретиться незаметно с местным жителем, если в город ты приезжаешь на двух-трех «бетрах» и находишься под пристальным вниманием десятков глаз: куда пошел, что сделал, с кем разговаривал? Приходилось «извращаться» и находить приемлемые выходы, но это пусть останется моей маленькой тайной – может быть, мои коллеги нанешнего поколения и сейчас используют мои «наработки».

Размышляя о том, с чего начать работу по восстановлению связи с негласными помощниками, мне вспомнилась старая байка о вновь назначенном начальнике конной погранзаставы, который после вступления в должность, в целях выявления «нужных» личных связей в приграничных селах, использовал лошадь своего предшественника. Въезжая в село на его лошади, он отпускал поводья и она привозила его к домам любовниц, приятелям, обеспечивавшим самогонкой и дефицитом и пр. Лошади у меня не было, но был ближайший помощник моего предшественника переводчик Нурулло Курбонов, который кое в чем мне помог: подробно описал порядок действий моего предшественника капитана Александра Абр-ва при выходе на встречи с некоторыми источниками, известные ему сведения в отношении лиц, которые оказывали нам эпизодическую помощь и т. п. Юный, но рано повзрослевший вследствие возложенных на него служебных обязанностей таджикский парень стал моим надежным и энергичным помощником. И хотя по званию он был всего лишь ефрейтором, но в мангруппе за разумность, сообразительность и умение найти верный выход из «щепетильной» ситуации с афганцами, энергичность и порой излишнюю самостоятельность все офицеры и прапорщики в шутку называли его не иначе как «Лейтенант Нурулло». А ведь в разведке роль переводчика порой огромна. И даже если офицер-разведчик владеет местным языком, то необходимость в переводчике все равно оставалась: он всегда мог «подстраховать» оперработника на встрече с незнакомым или малоизвестным афганцем, при необходимости – вел наблюдение за поведением собеседника и, с точки зрения мусульманина, мог подсказать разумный совет или выход из сложившейся ситуации. И не важно, что переводчик был всего лишь солдатом срочной службы – умному офицеру не зазорно поучиться и у него тем более, если тот лучше его знает менталитет и особенности психологии афганцев. В период службы в Афганистане судьба послала мне нескольких переводчиков. И все они стали моими надежными помощниками, а некоторые из них – остаются моими верными друзьями-товарищами до сих пор. О роли и значении переводчиков в служебной деятельности офицеров разведки, командиров и специалистов в Афганистане очень емко рассказал известный поэт и певец, офицер-«афганец» из прославленного спецподразделения КГБ СССР «Каскад» Юрий Кирсанов в своем стихотворении «Переводчик»:

«Кто за границей побывал – тот заповедь одну узнал:

Специалист без переводчика – как будто пушка без наводчика,

Как без звучания – транзистор, как без баяна – баянисты,

Как телевизор – без экрана, как, скажем, пьянка – без стакана…

Он ведь не просто переводит – он ведь меж людьми «мосты наводит».

Его внимательнее слушай – он переводит даже души.

В деревне, в кишлаках, в столице он должен быть в ста лицах…

С профессором – ученым малым, с военными – в огне бывалым,

С врагом – искусным дипломатом, не пользуясь, хоть надо, матом,

С чекистами – вперед смотрящим, с умершими – о них скорбящим,

Делам любого чутко внемля: с крестьянином – полюбит землю,

В беседе с летчиком – он летчик, при всем, однако ж – переводчик.

Всегда зимой, иль то летом, он ходит тоже с пистолетом.

Он шефа грудью прикрывает – порой, бывает, здесь стреляют,

В машине – место впереди: за окружающим следи.

Отметки есть на ихнем брате, как было, например, в Герате —

Один из танка показался – и пулей сразу «причесался».

Он должен больше знать, чем может, и то, чего не знает – тоже.

Все получить ответ хотят, в надежде на него глядят.

И требуется от него не знать при этом ничего.

Бывает спился шеф, молчит, но гоголем вокруг глядит,

А он показывать не станет, что больше шефа что-то знает.

И хотя все внутри кипит – он знает, может, но молчит.

Судьба-злодейка не завидна – бывает и совсем обидно.

А шеф – бывает же осел, сам спьяну ерунду молол,

А чтобы выкрутиться вот – свалил вину на перевод.

Но если шеф подбавил яду, а яда в этот раз не надо,

То переводчик мёду ложку добавит от себя немножко.

А если слабо шеф ответил, чтоб кто-то это не заметил —

Сориентировавшись сразу, он «вкрутит» здесь «цветную» фразу.

Он географию постиг, сейчас он гид и проводник,

Его работу не учтете – он целый день у нас в работе…»

В это же время я провел первую свою «активку» против поста наблюдения бандформирования Кори Амира, который с помощью мощной оптики контролировал выезды колонн с нашей «точки». Он находился в 9 км южнее от нашей «точки» на горном плато – в вечернее время там постоянно горели костры. В оптику мы даже наблюдали людей на фоне костра, но «достать» их было нечем. Как только выезжала наша колонна, так сразу же с бандитского НП взлетала ракета, которая дублировалась цепочкой ракет с постов наблюдения душманов через каждые 5–8 км, тянувшейся в Хазарбаг – базовый кишлака БФ.

Поэтому, став разведчиком, первым делом я решил, хотя бы на время «ослепить» Кори Амира. Подступиться к этому НП было невозможно из-за открытой местности и блокирования бандитскими постами охранения двух имевшихся троп, по которым можно было подняться в сопки. С тыла подобраться к посту также было весьма проблематично, поскольку потребовалось бы отмахать по горам километров 20. Однако мне уж очень хотелось сделать бандитам «гадость» и «наказать» их за наглость и беспечность. Но как это сделать? Минометы туда не «доставали», а дальнобойной артиллерии у нас не было (что и учитывалось душманами). И тут мой взгляд случайно остановился на БМП-2, которые весной поступили на вооружение моей «родной» 1-й заставы – ее 30-мм автоматическая авиапушка 2А42 вполне могла бы «достать» мятежников в горном лагере, поскольку ее снаряды сохраняли убойную силу до 16 км. Посоветовавшись с Александром Звонаревым, мы решили проверить это на практике. Получить разрешение на «эксперимент» у начальника мангруппы было вопросом пяти минут. Чтобы не вспугнуть бандитов, по команде Звонарева А. М. БМП-2 заранее была установлена на вертолетной площадке, откуда было удобно вести стрельбу, и мы с нетерпением стали ждать наступления темноты. Как только стало темно и вспыхнули бандитские огни на горном плато – экипажу БМП-2 была дана команда: «Огонь!»

Мы наблюдали, как оператор БМП навел авиапушку и дал короткую пристрелочную очередь в 3–4 снаряда. Огненная цепочка снарядов устремилась к горевшим огням в лагере душманов, а затем в бинокль увидели маленькие вспышки их разрывов, точно попавших в цель. Звонарев дал новую команду: «Длинными, огонь!» и оператор-наводчик дал три-четыре длинные очереди в 10–12 снарядов. Вновь последовали взрывы в районе костров и все погасло. Ну а два дня спустя оперативные источники ХАД сообщили, что наша стрельба лишила ужина мятежников, а в добавок один «дух» был убит и шестеро – ранены. После такого нашего «привета» Кори Амир вынужден был передислоцировать этот пост в более безопасное место, что серьезно ухудшило возможности для наблюдения за нашей «точкой». Жизнь моя «шпионствующая» налаживалась!

Не могу сказать, что меня как «щенка бросили в речку» (не «утонет», значит станет разведчиком) – спустя две недели мне прислали в помощь возвратившегося из отпуска опытного оперативного переводчика прапорщика Исраила Юлдашева, который знал многих моих негласных источников и мог спокойно работать оперативником. К глубокому сожалению, его судьба сложилась трагически – он благополучно завершил почти 10-летний период своей боевой службы в Афганистане, побывав во многих боевых операциях и многих «передрягах», а погиб в нелепом ДТП в 1991 году, когда поздно вечером возвращался домой на велосипеде и был сбит грузовиком с пьяным водителем.

Невысокого роста, худенький, спокойный, общительный и очень доброжелательный, прекрасно владевший несколькими восточными языками, пянджский узбек, он стал еще одним моим хорошим товарищем. Исраил всегда помогал сослуживцам всем, чем мог. И просить его об этом не нужно было. Так, когда моя жена с маленькой дочкой в январе 1985 года впервые приехала ко мне в г. Пяндж «в неизвестность» и оказалась на автовокзале в незнакомом городе (встретить ее я не смог, поскольку ее телеграмма до меня не дошла, так как я находился «за речкой»), то Исраил, случайно проезжая мимо и по внешнему виду опознав в ней жену пограничника, впервые оказавшуюся в городе, отложил все свои дела, пришел ей на помощь. Он доставил жену с дочкой в гостиницу, после размещения в которой помог ей связаться с Оперативной группой отряда.

Будучи опытным переводчиком-разведчиком, Исраил рассказывал мне о многих оперативных ситуациях, путях и способах их разрешения, что позволило мне быстро «наработать» определенный алгоритм при проведении оперативных мероприятий. С его помощью я завершил восстановление связи с негласными источниками и получил множество полезной информации о «подноготной» местных бандглаварей и их взаимоотношениях, что было крайне важным для моей дальнейшей работы. А еще мы с ним изобрели «ноу-хау» в борьбе с «наружкой» (наружное наблюдение) контрразведки противника. Дело в том, что на одном из предприятий был у меня ценный источник – для удобства назовем «Хлопкороб», – интеллигентный и весьма образованный человек, который многие годы оказывал нам негласную помощь в борьбе с мятежниками. На это у него были веские основания, которые можно определить, как сочетание его идеологических убеждений с личной местью за гибель близких ему людей от рук бандитов и некоторой материальной выгодой (на Востоке даже ишак без морковки не пойдет). Он стал моим первым негласным помощником, который помог мне глубже понять психологию душманов из числа таджиков и узбеков. Именно эти беседы помогали мне в дальнейшем находить правильные слова во время переговоров с бандглаварями и рядовыми мятежниками. Наши беседы с ним длились по нескольку часов на тех редких встречах, когда мне удавалось скрытно завезти его на нашу «точку». Слушая его, я искренне сожалел, что таких людей было недостаточно – ведь именно они могли остановить ожесточенную гражданскую войну в этой многострадальной стране. Сожалею, что не имею права рассказать о нем больше, хотя уже после вывода советских войск из Афганистана он был убит бандитами. Именно такие безвестные наши негласные помощники спасли многие жизни наших советских солдат в Афганистане и пора бы где-нибудь в Москве рядом с памятником погибшим воинам-интернационалистам установить памятник нашему «неизвестному негласному помощнику». Это было бы справедливо!

«Хлопкороб», располагая широкими связями в бандах, представлял нам обширные сведения о БФ Кори Амира и Мавляви Джабора. Но была одна проблема – связь! Информацию он получал регулярно, но передавать мне ее оперативно не мог, поскольку каждая его скрытая посадка в наш БТР была чревата провалом, а в городе с ним не встретишься. Оставалось возможным проведение «моменталок» (мгновенных конспиративных операций по связи с негласными источниками) по месту его работы. А поскольку у меня был неограниченный доступ в любое учреждение и организацию без объяснений причин перед их руководством, то я при этом налаживал контакты с руководителями этой организации, «обхаживая» их для формирования доверительных отношений с целью получения интересующей меня информации. Один из руководителей этой организации, условно назову его «Арчи», оказался матерым конспиратором и руководителем подпольной левацкой (но не антисоветской) организации, подлинного названия которой приводить не стану и условно назову ее «Зеленое пламя», которая располагала разветвленной конспиративной сетью своих тайных ячеек и отдельных членов не только в органах местной власти, но и среди душманов различной партийной ориентации. Поэтому я зачастил в эту организацию под предлогом общения с ее руководством, попутно проводя «моменталки» с «Хлопкоробом». Однако уже при выходе на четвертую операцию Исраил, осуществлявший контрнаблюдение, зафиксировал появление за нами «наружки». Впрочем, сложно было назвать это наружным наблюдением, ибо за нами был закреплен открытый соглядатай, который неотступно следовал за нами в 5–6 шагах сзади и фиксировал все наши действия. Столкнувшись с таким непредвиденным препятствием, мы несколько приуныли – ну никак не удавалось от него отвязаться: прогонишь его – он отбежит на десяток шагов и стоит. Тем не менее мы как-то заприметили по выражению его лица, что он сам очень боится вступать с нами в контакты и при малейшей моей попытке приблизиться к нему начинает убегать. К слову сказать, вид у нашего соглядатая был несуразный и вызывал скорее жалость, чем вражду: тщедушный человечишко низенького роста, у которого к тому же не было правой руки. Поэтому халат (чапан) он одевал на левую руку, а правую его часть использовал как накидку и из-за «сиротливо» свисающего пустого рукава и особенности походки был похож на пингвина с подбитым крылом. Ради шутки мы прозвали его «Подбитая птица». С тех пор начались «черные» дни уже не для нас, а для нашего соглядатая. Наш приезд начинался с того, что по афганской традиции мы с Исраилом здоровались со всеми присутствующими на входе на территорию организации, а потом с возгласом: «А где моя Подбитая птица?» я стремился поздороваться с соглядатаем восточными объятиями. При этом мне представляло особое «садистское» удовольствие видеть его животный ужас при моем приближении. Теперь у нас начались «детские забавы в догонялки»: я стремился неторопливо догнать «Подбитую птицу», а он – убегал и прятался от меня, как невеста на выданье из-за своей девичей скромности. Местная публика «угорала» от этого зрелища, в то время как Исраил успевал провести «моменталку» с нашим негласным помощником, пока внимание всех остальных было сосредоточено на моем бесплатном представлении. Такая схема связи работала как часы долгое время.

Ну а ситуация с вышеупомянутым руководителем подпольной организации «Зеленое пламя» получила дальнейшее развитие спустя два месяца, когда мы получили задание Центра собрать развернутые сведения на эту организацию. Для этого я задействовал одного из руководящих сотрудников местного отдела ХАД. И надо же было такому случиться, что именно этот человек, как впоследствии выяснилось, был единственным тайным членом указанной организации среди «хадовцев». Его известие о моем далеко не праздном интересе к организации вызвало панику у ее руководства, в то время как я, не подозревая, что уже «показал свои уши», продолжал активно «копать». Надо мной стали «сгущаться тучи» и как-то во время очередного выезда в Хождагар для проведения рабочих встреч с представителями местных органов власти ко мне неожиданно подошел офицер угрозыска, с которым мы неоднократно участвовали в совместных операциях (как оказалось, он тоже был членом этого подполья), который, громко обсуждая со мной какой-то малозначимый вопрос, тихо произнес: «Командон, сегодня ты в улусвольстве ничего не пей и не ешь». Мои попытки получить хоть какие-то пояснения натолкнулись на его глухое молчание. А зайти в гости к улусволу мне было необходимо. С этого и началась моя вредная привычка много курить: зайдя к главе администрации, лицо которого просто «светилось от счастья видеть меня», я не мог по местным обычаям отказаться от чая. Тем более что в его кабинет сразу же начали «подтягиваться» разномастные чиновники для общения с «Маленьком командоном», который к этому времени приобрел определенную популярность. Поэтому, присев за стол, я сразу же закурил сигарету. Выкурив ее и изобразив пару небольших глотков чая из пиалы, тут же закурил вторую сигарету, потом третью. К своему счастью, к тому моменту, когда стали заходить посторонние, я успел сказать ему все необходимое и улизнуть из улусвольства.

Понимая, что мне грозит серьезная опасность, я не мог понять, от кого она исходит и из-за чего. Спустя несколько дней, во время операции в районе кишлака Курук, ко мне подошел незнакомый офицер «Царандоя» и тихо произнес: «Командон, на этой операции не отходи от командного пункта». И вновь никаких пояснений. Я был заинтригован и обескуражен, ибо не владел ситуацией, но все же решил послушать доброго совета незнакомца. Всю серьезность ситуации осознал только тогда, когда рядом с моей головой свистнула пуля, ударившаяся в «броню» рядом стоящего «бетра». Стрелявшего заметить не удалось, но я не стал искушать судьбу и предпринял меры, чтобы вновь не попасть на мушку стрелявшего. А спустя несколько дней по возвращению на «точку» мне позвонил мой коллега старший лейтенант Виктор Мушк-в, работавший с позиции загранобъекта «Имам-Сахиб», который предложил мне на следующий день вылететь в отряд для обсуждения с ним «важного вопроса».

В этой связи нужно несколько слов сказать об этом разведчике. Он был выпускником элитного Военного института иностранных языков (ВИИЯ) ВС СССР, над которым судьба «жестоко» подшутила, забросив его после окончания учебы не в «авторитетные» ПГУ КГБ или ГРУ ГШ, или, на худой конец, в Главное управление международного военного сотрудничества МО СССР или какой-нибудь советнический аппарат в одной из стран «социалистической ориентации» в Африке или Азии, а в славную «чернорабочую» пограничную разведку, где слово «заграница» сочеталось только с Афганистаном (порой мы его подначивали: «Витя, ну признайся, дочку какого военачальника ты жестоко обманул?»). Прекрасно владея английским, французским и персидским языками, хорошо зная местные национальные обычаи и традиции, он обладал магнетизмом для местных жителей, чем успешно пользовался. Встреча с ним в Пяндже и внесла ясность в возникшую ситуацию. На него неофициально вышел представитель организации «Зеленое пламя», который, стремясь доказать отсутствие антисоветской направленности в ее деятельности, представил ему развернутые сведения о ней, ее целях, политической программе и направлениях деятельности, заверил, что, хотя она и является оппозиционной госвласти ДРА, но вооруженной борьбы против нее не ведет. После чего обратился с просьбой, чтобы я прекратил сбор информации о членах их подпольной организации и не передал собранные сведения в отдел ХАД. В связи с этим начальник отдела принял решение прекратить дальнейший сбор информации о ней – ведь задание Центра мы выполнили, угроз для госбезопасности СССР и ДРА с ее стороны не выявлено. Ну а их оппозиционность в складывавшейся ситуации в Афганистане нас волновала менее всего. Вместе с тем мне была дана санкция «поиметь кое-какую информацию с ее руководства в качестве компенсации за два покушения.

Вернувшись на «точку», я в тот же день выехал в Ходжагар, где заявился в гости к руководителю «Зеленого пламени» и сообщил ему о разговоре со своим коллегой из Имам-Сахиба «товарищем Виктором», а затем сказал, чтобы он и его товарищи «расслабились и дышали спокойно», поскольку «я не собираюсь делиться некоторыми своими секретами с местными товарищами». Нужно было видеть выражение лица этого человека: его озарила сладчайшая улыбка, а сам он превратился в саму доброту. Тут-то и я проявил свою «хватку»: предполагая наличие у этой организации своих людей в БФ, многозначительно заявил, что рассчитываю на получение от него информации, которую ему сообщают его люди в бандах. Со своей стороны я выразил готовность предпринимать меры по предотвращению угроз их организации. Сказанное для моего собеседника стало бальзамом на сердце и с тех пор у меня появился дополнительный канал поступления весьма добротной и ценной развединформации. А уже на следующий день нами было зафиксировано резкое уменьшение количества соглядатаев за нами в городе, а на территории самой организации они исчезли полностью. Однако с исчезновением «Подбитой птицы», в общем-то несчастного человека, нам стало как-то скучно. Вот так на Востоке враги легко превращаются в друзей. Впрочем, порой с такой же легкостью и друзья могут стать врагами.

А еще мы с Исраилом изобрели «ноу-хау» по использованию русской бани в качестве полиграфа в отношении некоторых афганцев, не желавших быть с нами полностью искренними. Дело в том, что я несколько раз безуспешно пытался разговорить начальника отдела ХАД Бозмамада в отношении госчиновника в улусвольстве Ходжагара, которой, по моим данным, располагал весьма интересными связями в одном из бандформирований. Высказанная мною идея привлечь этого чиновника к негласному сотрудничеству по непонятной мне причине моим афганским коллегой саботировалась и он всячески уклонялся от обсуждения этого вопроса (по определенным причинам сам я на него выйти не мог). Как-то в общении с ним я рассказал ему о русской бане, в которой его особо заинтересовало состояние «вновь родившегося на свет» после парилки и прочие прелести банного отдыха с русским застольем (ведь афганцы моются где придется – в ванных, лоханях, на речке). Поэтому я его пригласил в нашу баню на «точке», и он, к моему огромному удивлению, согласился. А дальше гибкость моего ума породила мысль об использовании ситуации в интересах дела: уж очень мне хотелось разгадать терзавшую меня маленькую тайну его позиции в отношении этого чиновника.

К предстоящей бане мы с Исраилом подготовились очень основательно: подготовили «богатый» стол, не пожалев дефицитную бутылочку «беленькой», а на двери в парилку приделали щеколду.

Баня удалась на славу. Мы с Бозмамадом болтали, шутили, балагурили, что сподвигло его испытать на себе нашу парилку. Я же не стал проявлять «садизма» и не стал поддавать пару, пока наш гость не адаптировался к жару, чтобы, не дай Бог, не «склеил ласты». Хватило афганца на каких-то пару минут и он выскочил из парилки, словно спринтер при старте. Затем последовал второй заход в парилку. Перед этим Исраил, как бы случайно, обмолвился, что выйдет из бани на несколько минут для решения срочного вопроса, и когда мы вошли в парилку – набросил на дверь щеколду. Когда мы начали хлестать себя вениками, то я вновь вернулся к терзавшему мое любопытство вопросу о госчиновнике. Попытка гостя вновь «съехать с темы» подтолкнула меня к крайности и я плеснул воду на раскаленные камни. Бозмамад полминуты держался, но потом, как-то весь сжавшись, торпедой ударился в дверь. Но не тут-то было – массивная деревянная дверь выстояла от удара мокрого распаренного тела и почему-то не открывалась. На его вопли выпустить его я, как «надежный товарищ», тоже бросился стучать в «заклинившую» дверь, призывая на помощь Исраила. «Вспомнив», что он вышел из бани, предложил набраться терпения и подождать «пару минут» до его возвращения и вернулся к моему вопросу. Бозмамад взмолился: «Командон, только не надо пара!» Естественно, я согласился, и тут же повторил свой вопрос. Гость снова попытался уклониться от ответа, но увидев, что я стал вертеть в руках кружку, «поплыл» и сообщил, что интересовавший меня чиновник являлся его дальним родственником и личным источником ценной информации (которую, впрочем, он мне сообщал, умалчивая об источнике ее получения). А через пару минут на мой крик с условностью «объявился» Исраил и выпустил нас на свободу. Конечно, я «искренне» недоумевал, каким образом щеколда заблокировала дверь. Склонились к тому, что в отсутствие Исраила кто-то из солдат подшутил над нами. Конечно, Бозмамад не был простаком и мог заподозрить о нашей комбинации, но прекрасное ощущение «нового появления на свет», отличное угощение смягчило его душу – тем более что я компенсировал его «банные испытания» подарком охотничьего ножа, который он у меня давно уже выпрашивал. Оттаяв душой, он даже набрался смелости сделать вместе со мной еще один заход в парилку. «Банный полиграф» не испортил наши с ним приятельские отношения и весьма результативно взаимодействие. Но когда он начинал что-то недоговаривать, то я шутя приглашал его в баню и он со смехом исправлялся.

В дальнейшем Исраила в качестве моего помощника сменил оперативный переводчик прапорщик Кас-в Махмудвали Махмадалиевич, пянджский таджик, один из опытнейших сотрудников разведотдела, который также вошел в Афганистан еще в 1980 году, а окончательно вышел 15 февраля 1989 года. Впоследствии он продолжил службу в офицерских должностях, закончив ее в звании подполковника. Ну а о том, какие за его спиной остались сложнейшие разведывательные операции за время службы в Афганистане и Таджикистане на таджикско-афганской границе – остается только догадываться. С Вали, как мы все называли его, у меня сложились дружеские отношения еще во время службы замполитом заставы на «Артходже» – он часто бывал в служебных командировках на нашей «точке» и помогал мне с изучением языка дари. Очень спокойный, добродушный, скромный и даже несколько застенчивый человек, с покладистым характером, он вызывал самые глубокие симпатии у сослуживцев. В то же время за этими чертами скрывалась его твердость и непреклонность в боевой обстановке, благодаря чему он с успехом выходил из многих «передряг».

А еще Вали любил шутки и розыгрыши, за что однажды чуть было не поплатился. Дело в том, что у Вали был друг – прапорщик Прибытков, очень высокий, здоровый с солидным «комком нервов» и громовым голосом, над которым он иногда подшучивал. Как-то в конце февраля 1985 года, находясь вместе с Вали на первом этаже в здании управления, мы услышали характерный басок Прибыткова, спускавшегося по лестнице. Вали, явно что-то задумав, сделал нам жест, чтобы мы молчали, мгновенно стал в «стойку», прижался к стене за углом возле лестничного пролета и притих в ожидании подхода Прибыткова. А тот, как назло, шел медленно и, разговаривая с кем-то из попутчиков, вообще остановился прямо перед выходом с лестничного пролета в коридор таким образом, что был виден лишь его выпирающий живот. Вали, тихонько подкрался к Прибыткову и, ткнув его указательным пальцем в массивный живот, подражая Волку из известного мультфильма «Ну погоди!», произнес: «У-тю-тю!» Тот от неожиданности подался вперед и все с изумлением увидели начальника Оперативно-войсковой группы «Душанбе» генерал-майора Гафарова Абдусалома Гафаровича. В этот момент взгляд Вали устремился на его генеральский лампас и он от неожиданности «икнул», а затем вытянулся по стойке смирно и в растерянности произнес: «Извините, товарищ генерал, я ошибся». Нужно отдать должное Абдусалому Гафаровичу (кстати он вошел в историю Таджикской ССР как первый таджикский генерал-пограничник), который тоже был с чувством юмора и, видя смущение прапорщика, засмеялся и ответил простодушно: «Ничего, сынок, бывает». Как только генерал вышел – мы взорвались громким хохотом.

Благодаря Вали Кас-ву и Исраилу Юлдашеву мне удалось для себя прояснить «покрытую мраком» ситуацию, связанную с захватом мятежниками в январе 1984 года начальника разведки 122-го мотострелкового полка 201-й Кундузской мотострелковой дивизии подполковника Николая Зайцева. В то время среди офицеров ходили самые разные разговоры об этом, но никто толком ничего не знал. И только мои переводчики в ходе общения за чаем долгими темными вечерами, в пределах своей осведомленности, открыли мне известные им подробности этой трагедии, поскольку принимали личное участие в оперативно-розыскных и войсковых мероприятиях по установлению местонахождения Зайцева и недопущению его переправке в Пакистан. По их убеждению, вопреки официальной версии, к роковому шагу Зайцева привела банальная «пьянка»: перебрав со спиртным и будучи в нетрезвом состоянии, он во время ссоры застрелил начальника отдела ХАД. Затем, когда в ходе расследования этого дела нашей военной прокуратурой стал вопрос о его аресте, то он, стремясь избежать уголовной ответственности, снова же в состоянии сильного алкогольного опьянения на БРДМ бежал из полка «в никуда», не имея умысла перебежать к мятежникам (поскольку не взял с собой каких-либо секретных карт и документов) и был захвачен бандитами БФ Абдул Хади Клыча (ИПА), оперировавшего в районе Кундуза и Калайи-Заля. Бандглаварь не рискнул отправить Зайцева в Пакистан из-за активных розыскных мероприятий, проводившихся подразделениями 40-й армии, в результате которых все бандитские маршруты из зоны Кундуз были плотно перекрыты, а его бангруппы постоянно подвергались бомбоштурмовым ударам и артиллерийским налетам. Опасаясь начала операции советских войск по освобождению Зайцева, душманы постоянно перевозили его из одного кишлака в другой. К розыску сбежавшего офицера была подключена и разведка КСАПО. После доведения до Абдул Хади Клыча ультиматума советского командования о том, что либо он передаст Зайцева советским представителям, либо против него и его бандитов начнется бессрочная широкомасштабная войсковая операция, которая будет продолжаться до их полного уничтожения, выбора у бандглаваря не было и спустя несколько дней, в марте 1984 года, советскому командованию через местного жителя была передана информация с указанием местонахождения Зайцева. Вали Кас-в входил в состав опергруппы, которая разыскала труп офицера, который был привязан к дереву – бандиты убили его, не желая возвращать его живым.

В период с 15 по 23 ноября 1985 года началась отрядная войсковая операция против злосчастного бандформирования Файзрахмона (ИОА) в районе кишлаков Алефберды – Гарав – Муллакули, в ходе которой я впервые самостоятельно осуществлял разведывательное обеспечение ММГ-3. На первом этапе 15–19 ноября наша мангруппа, во взаимодействии с ММГ-1 и Пянджской ДШМГ, вела бои и проводила «зачистки» кишлака Алефберды и прилегающей к нему местности, а затем вечером 19 ноября боевая группа нашей ММГ была сосредоточена на ночь в районе Хатункалы на берегу Пянджа. Эта операция не запомнилась мне какими-либо значимыми событиями, поскольку мною проводились обычные для боевой обстановки разведывательные мероприятия: из числа местных жителей подбирались и направлялись «маршрутники» для выяснения местонахождения позиций противника, проводились опросы афганцев и задержанных бандитов и их пособников. Однако запомнился совсем иной сюжет: вечером с афганского берега мы в бинокли рассматривали светящиеся окна своих квартир в домах офицерского состава на территории погранотряда, которые находились в каких-то четырех километрах от нас. Помню, в бинокль я заметил (или очень хотел увидеть) даже мелькнувшую тень в окне моей квартиры: жена знала, что мы проводили операцию вблизи границы, и, возможно, в этот момент тоже смотрела в нашу сторону. Сложно вспомнить свои тогдашние мысли, но в памяти сохранилось чувство какой-то щемящей грусти вперемешку с тревогой: что нас ждет завтра?

А следующий день, 20 ноября 1985 года, когда начался второй этап войсковой операции в районе кишлака Муллакули – для нас он стал очередным «черным» днем. В 7 часов утра в районе кишлака Хатункала перед постановкой боевой задачи все мы, офицеры и прапорщики, выглядели весьма бодро, многие шутили, хотя, как всегда, это было всего лишь защитной реакцией в стремлении отвлечься от чувства беспокойства и психологического напряжения. Ведь каждый понимал, что эта операция может стать последней. Естественно, такие мысли возникали и у меня.

Согласно замыслу операции, наша ММГ-3 вновь блокировала Муллакули – базовый кишлак БФ Файзрахмона (ИОА) по грунтовой дороге с северо-востока, востока и юго-востока, ММГ-1 – с северо-запада и запада, а Пянджская ДШМГ – с юга и юго-запада. Поскольку позиции блокирования, определенные инженерно-саперному взводу под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Тарасова, вошли в соприкосновение в позициями десантников, а обстановка оставалась спокойной, то Дима в сопровождении одного из своих солдат (вероятно, это был рядовой Нечипорук) направился на их позиции для организации взаимодействия. Неожиданно на полпути из арыка по ним хлестнули вражеские автоматные очереди. Оба были тяжело ранены. Дмитрию пуля попала в бедро, но когда его начали перевязывать – он начал жаловаться на страшную боль в животе. Однако рана от пули была в бедре и врач не смог ничего понять. Поэтому рану перевязали, вкололи Диме «промедол» и буквально в считаные минуты вместе с раненым солдатом «бортом» отправили в госпиталь. Все облегченно вздохнули: поскольку при ранении в бедро артерия задета не была, то мы были уверены, что его спасут. Каким же шоком для нас стало известие из Пянджа о том, что Дима умер. У нас в голове не укладывалось, как так могло статься. И только вскрытие показало, что Дмитрий был ранен в бедро 5,56-мм пулей со смещенным центром тяжести из шведской автоматической винтовки (потомки Карла XII нам всегда гадили, где только могли). Она, «кувыркаясь», проникла в брюшную полость и причинила Диме раны, не совместимые с жизнью.

И хотя БФ Файзрахмона было нанесено серьезное поражение – было уничтожено свыше двухсот бандитов и захвачено большое количество оружия, боеприпасов и снаряжения, но главарю опять удалось уйти. Несмотря на то что гибель старшего лейтенанта Дмитрия Тарасова была отмщена, наши сердца надолго заполнила скорбь. На поминках Димы, состоявшихся по возвращению на «точку», каждый из нас вспоминал его теплыми словами. Благодаря его высочайшему профессионализму были сохранены многие жизни – как сапер, он обладал поразительной способностью «чувствовать» вражеские мины на дорогах. Боевые офицеры знают, что полной инженерной проверки дороги на наличие мин по всему маршруту движения осуществить невозможно даже с помощью служебных собак и специальной техники. Ведь тогда колонна вынуждена была бы двигаться со скоростью не более 5 километров в час и на ее продвижение потребовалось бы несколько суток. Спасали нас только саперы Димы Тарасова и его профессиональное чутье! Порой на наши предложения о необходимости тщательной проверки миноопасного, с нашей точки зрения, участка дороги мы с удивлением слышали его ответ: «Нет, здесь мин не будет». И действительно, мин не было. А зачастую на открытых участках очень широкой дороги, где местность не позволяла противнику выставить засаду, он неожиданно останавливал колонну, требуя двигаться по ее обочине или полю. Далее, к нашему удивлению, Дима вместе со своими саперами «снимал» несколько противотанковых мин. Будучи человеком очень спокойным и выдержанным, он после обнаружения мины действовал всегда неторопливо и уверенно. Аккуратно очистив руками верхнюю часть мины, он осторожно несколько секунд гладил ее кончиками пальцев, словно пытаясь почувствовать, что там у нее внутри, а затем медленно и осторожно расчищал землю вокруг нее, тщательно проверяя на наличие проводков к возможно установленной под ней мине-«ловушке». После чего выкручивал взрыватель и, зацепив мину «кошкой» и отойдя на приличное расстояние, веревкой сдергивал ее с места. Издали наблюдая за его действиями, мы только дивились его спокойствию. Как-то на мой вопрос: «Дима, неужели ты не боишься?» – он шутя ответил: «А зачем их боятся – мины нужно знать». К сожалению, единственной его ошибкой стала не обнаруженная мина, на которой подорвалась наша 806-я БМП, но ведь тогда он еще не имел соответствующего опыта противоминной борьбы и его вины в этом несчастье не было. Хотя до последних дней его терзало чувство вины за это. А еще наши сердца сжимались от мысли о том страшном горе, которое внезапно обрушилось на его родителей и жену с маленькой дочкой, которых от так любил. Как они дальше будут жить одни? Счастливая жизнь для них рухнула в один миг. Думая об их непоправимом горе, невольно возникала мысль: а вдруг такое же горе обрушится и на моих родных. Страх? Скорее нет – сжимающая сердце жалость к матери, жене и дочке. Как они смогут жить без меня? Погибать легче, чем погребать! Именно в такие минуты очень остро осознаешь бренность жизни, понимаешь, что следующим можешь быть ты. И привыкнуть к этому невозможно. Просто стараешься не думать о смерти, сосредоточиваясь на служебных делах.

А уже 28 февраля 1986 года наша нештатная десантно-штурмовая погранзастава под командованием старшего лейтенанта Виктора Нарочного, участвовавшая в окружной войсковой операции в горах Куфаба в районе Рустака в зоне ответственности соседнего 117-го Московского погранотряда понесла еще одну тяжелую потерю: в бою при высадке десанта погиб рядовой Василий Платонов. Посмертно старший лейтенант Тарасов Дмитрий Петрович был награжден орденом Красного Знамени, а рядовой Платонов Виталий Борисович – орденом Красной Звезды.

По завершении этой операции я вернулся к своим «шпионским» заботам на загранобъекте «Артходжа». Нужно было приобретать новых негласных помощников, прежде всего из враждебной среды – мятежников и их пособников зоны Ходжагар. Это была сложная, но решаемая задача – для этого нужно было хорошо знать ситуацию внутри бандгрупп, настроения самих душманов, их взгляды, настроения и характер взаимоотношений между собой. Ну и самое важное: нужно оказаться в нужное время в нужном месте! Это называется «Его Величество Случай», который случается тогда, когда эффективно действует хорошо отлаженная система разведывательных мер. И нам это зачастую удавалось, хотя порой и приходилось здорово рисковать. Однако огромное желание успешно решить поставленные задачи в сочетании со стремлением молодого офицера к самоутверждению, «здоровым» авантюризмом, неумением еще ценить свою жизнь и порой обыкновенной дуростью позволяло нам достигать поставленной цели. Не избежал такой дурости на заре своей разведывательной карьеры и я. К тому времени, провоевав в Афганистане уже почти полтора года и став опытным боевым офицером, у меня появилась уверенность в своих способностях правильно оценить оперативную обстановку и принять верное решение. Именно в это время на меня через посредника вышел командир группы из крупного бандформирования, оперировавшего в Ходжагарском улусвольстве, которого условно назову «Абдулла». Он выразил готовность к негласному сотрудничеству с нами из-за обострения своих отношений с главарем бандформирования (что соответствовало действительности). А еще были установлены три важных фактора, вероятно толкнувшие его к выходу на контакт с советским разведчиком: его учеба в одном из советских военно-учебных заведений, добросовестная служба в афганской армии и его принудительное рекрутирование в банду во время пребывания в отпуске.

Для начинающего разведчика это был огромный подарок «Его Величества Случая». Тем не менее нет-нет да и появлялась мысль: а вдруг это хитроумная игра? Мои переговоры через посредника проходили весьма успешно и я стал получать от него оперативно значимую развединформацию. А спустя месяц командир группы предложил мне личную встречу и встал вопрос о месте ее проведения, возникла серьезная проблема из-за необходимости совместить обеспечение личной безопасности со строжайшей конспирацией. Сам «Абдулла» мог выходить за пределы бандитской зоны только вместе с несколькими своими боевиками, в противном случае тут же попал бы под подозрение бандглаваря. После тщательного изучения всех вариантов, оставался лишь один: встречу провести в доме связника-посредника в кишлаке, находящемся буквально в нескольких километрах от «точки» в зоне, контролируемой союзными нам «самадовцами». «Абдулла» изредка появлялся у своего родственника (посредника) в этом кишлаке в сопровождении трех членов своей группы из числа родственников. В то же время мои попытки уговорить его прибыть на встречу на «точку» были безуспешны – «Абдулла» не хотел рисковать, поскольку подходы к мосту прикрывал пост охранения батальона «Царандоя» и миновать их он не мог. Завезти его на «точку» на БТРе было крайне затруднительно из-за отсутствия удобных мест для его скрытой посадки. В свою очередь, мое появление в кишлаке в сопровождении вооруженной группы тоже нельзя было скрыть от «самадовцев» на посту на входе в кишлак из-за ровной как зеркало открытой местности. Проход же в темное, в не позднее время на определенном удалении мимо поста двух человек, один из которых был местным жителем, подозрений у «самадовцев» не вызвал бы (они обычно окликали проходящих издали для опознания). В конечном счете командир этого поста был моим хорошим знакомым и при необходимости имелась возможность воспользоваться его помощью. Конечно, запрашивать санкцию на проведение такой встречи у начальника разведотдела не было смысла – ее никто бы не дал. В то же время желание привлечь к негласному сотрудничеству перспективного и ценного источника из числа командиров групп мятежников было у меня огромным, и я решил рискнуть, согласившись на такую встречу на условиях «Абдуллы».

Конечно, страх быть захваченным душманами был, но тщеславное желание сделать ценное приобретение превысило мое благоразумие. К тому же интуитивно я чувствовал и внутренне был убежден, что «Абдулла» со мною не играет. Вместе с тем, поставив на кон свою жизнь, мною было сделано все, чтобы не допустить своего захвата живым. Прекрасно понимая, что если меня решили захватить, то автоматом или пистолетом воспользоваться мне не дадут, я решил в этом случае подорвать гранатой себя и душманов. Такое решение было нормальным для советского офицера, ибо каждый из нас позору плена и перспективе быть подвергнутым нечеловеческим пыткам и издевательствам предпочитал гибель. К тому же у каждого из нас в подсознании глубоко укоренилось убеждение: «Чекисты-пограничники в плен не сдаются!», которое сформировалось у нас многолетним патриотическим воспитанием на многочисленных примерах подвигов чекистов и пограничников в годы Великой Отечественной войны, предпочитавших гибель позору плена. К сожалению, это в кинофильмах и книгах все происходит красиво, а в жизни – совсем иначе. Внезапность боевых ситуаций в ближнем бою с противником порождает массу обстоятельств, при которых у тебя нет ни малейшего шанса воспользоваться «последним патроном». Да к тому же и пистолетов по штату у нас не было, а «последний патрон» в горячке боя в магазине автомата «отсечь» было весьма проблематично. По этой причине некоторые из нас такой патрон специально носили в нагрудном кармане «хэбэ», но уверенности в том, что в бою или стычке с «духами» судьба пошлет тебе несколько спасительных секунд, чтобы успеть дослать его в патронник, не было. В связи с этим не удивительно, что «в моде» у нас была «последняя граната» – ее специально приспосабливали к этому, переставляя в обратную сторону чеку на запале УЗРГМ для того, чтобы кольцо и рычаг были на одной стороне, что обеспечивало возможность выдернуть кольцо движением большого пальца и длительное время удерживать рычаг на боевом взводе. Носили ее всегда отдельно от других гранат – в боковом кармане куртки (зимой) и «хэбэ» (летом). Была такая «последняя граната» и у меня. Перед выходом из «точки» я свел и выдавил «усики» чеки гранаты Ф-1 до предела, что позволяло, удерживая гранату, легко, одним движением большого пальца выдернуть ее и произвести самоподрыв «лимонки», не вытаскивая ее из кармана. После этого, удерживая гранату в левой руке и продев большой палец в кольцо чеки, я удерживал ее в боковом кармане куртки. Естественно, до этого очистил все карманы от всех бумаг и документов, а на рабочем столе в своей комнате оставил в запечатанном конверте записку с полной информацией о предстоявшей встрече. На конверте указал: «Вскрыть в 10 часов» следующего дня, с расчетом, что переводчик утром увидит его при неблагоприятном для меня развитии ситуации. Начальник мангруппы мною был проинформировал о проведении мною плановой встречи с источником возле «точки», но на мое счастье, интереса к ней не проявлял.

Встретившись возле «точки» со связником «Абдуллы», мы без приключений прибыли в кишлак на встречу. После взаимных приветствий с «Абдуллой» и его телохранителями я демонстративно оставил свой автомат возле входа, а сам сел на отведенное мне почетное место за достарханом. С большим интересом мы рассматривали друг друга. Он оценивающим взглядом, со «смешинкой» в глазах, пристально смотрел меня – того, на кого, возможно, ранее смотрел в прицел автомата. Меня же в это время волновало только одно: чего от него ожидать? Поскольку он достаточно сносно говорил на русском языке, то я предложил вести разговор на нем для обеспечения конфиденциальности. Естественно, он обратил внимание на мою левую руку в кармане и пустил «шпильку» в мой адрес: «Командон, ты, наверное, боялся сюда идти?» На что получил мой искренний ответ: «Знаешь, если бы не моя служба, то хрен бы я сюда пришел – зачем льва дергать за усы» (почему льва – до сих пор не понимаю). Это развеселило моего «визави», разрушив стену напряженности (хотя в течение всей дальнейшей встречи я с тревогой продолжал вслушиваться в происходящее в соседней комнате). Дальше последовали чай, плов и неторопливые разговоры. «Абдулла» вдруг шутя спросил: «Командон, а водки не принес?» На что я в том же духе ответил: «Так ты не заказывал, а вообще-то я думал, что ты принесешь. Мне ведь за водкой придется лететь в Пяндж, а тебе, если нужно, домой из Ходжагара привезут», а затем добавил: «Чувствуется, что твоя учеба в Советском Союзе была весьма плодотворной». Это подтолкнуло его к ностальгическим воспоминаниям о своей учебе в СССР, вследствие чего у меня подсознательно возникла мысль о благополучном исходе встречи. Тем не менее психологическое напряжение меня не отпускало и приходилось быть начеку. Когда же его «озирбош» (телохранитель), наклонившись, наливал чай в мою пиалу и, неожиданно потеряв равновесие, резко пошатнулся в мою сторону, мне от нервного напряжения показалось, что он пытается меня блокировать, и движением большого пальца я дернул чеку гранаты, но руку с рычагом запала не разжал – нападения-то не последовало. На мое счастье кольцо было слишком глубоко одето на большой палец, что уменьшило угол его движения и выдернуть чеку до конца мне не удалось. Однако не понятно было, насколько прочно чека продолжает блокировать предохранительный рычаг. Поэтому дальше начались муки – граната «жгла» руку: если разожму ее – вдруг чека выскочит из запала, разблокирует рычаг и произойдет подрыв? Пальцы от напряжения начинали неметь, а время тянулось так медленно. Ситуацию спасало лишь то, что в результате перестановки чеки в запале гранаты его рычаг был прижат к ладони, что позволяло мне хоть немного шевелить пальцами. Осознав, что меня никто не захватывает, а в кармане готовая от одного движения взорваться граната, мне очень захотелось жить и появилось чувство страха, от которого отвлекал лишь разговор с «Абдуллой». Разговаривая с ним, я мысленно костерил себя самыми последними словами за свою глупость и мальчишество, моля Бога лишь о скорейшем благополучном завершении встречи. При этом даже содержание нашей беседы и ее результаты для меня в этот момент как-то отошли на второй план. А еще было опасение, что мой «визави» может увидеть для себя опасность в моей карманной возне. И только спустя три часа, когда встреча подошла к концу, мы попрощались и вместе со связником вышли на улицу, я смог перевести дух и даже граната перестала «жечь» руку. Без приключений вернувшись на «точку» и оказавшись у себя в комнате, первым делом достал гранату и осмотрев ее, с облегчением рассмеялся: чека прочно удерживала предохранительный рычаг и все мои страхи оказались напрасными. Тем не менее, вставив до конца чеку на место, я еще долго сидел за столом, подперев голову руками, пытаясь успокоиться, прийти в себя и осмыслить произошедшее (сейчас уместнее написать: «Что я натворил?»). На меня накатила горькая ирония: какой же ты разведчик, если даже чеку из гранаты в нужный момент выдернуть не смог? А затем появилась радость от того, что мне, начинающему разведчику, удалось склонить к негласному сотрудничеству командира группы мятежников. От противоречивых мыслей и чувств я долго еще ворочался в постели и не мог уснуть – нервное возбуждение никак не проходило. И лишь утром забылся тяжелым сном.

Так мне удалось приобрести своего первого ценного источника. К сожалению, наше негласное сотрудничество было коротким и мне довелось с ним встретиться еще лишь дважды. Кстати, уже на следующей встрече, проходившей там же, но уже в более спокойной обстановке, после выпитых ста граммов водки «Абдулла» спросил меня: «Командон, а что у тебя тогда было в кармане? Пистолет?» Услышав, что была граната, мой «визави» со смехом спросил: «А ты что, боялся, что я тебя захвачу? Я же дал тебе слово!» На мой утвердительный ответ он вновь засмеялся, но когда услышал о выдернутой чеке, то улыбка с его лица вмиг исчезла и он с изумлением несколько раз повторил: «Командон, ну ты дурак! Ты понимаешь, что ты дурак! Ты мог нас подорвать?» На что я его «утешил»: «Даже не сомневайся, подорвал бы, и если надо – подорву». Тем не менее это укрепило наши отношения и он стал смотреть на меня со значительно большим уважением. Работа с ним была успешной, но короткой – к моему глубокому сожалению, спустя два месяца он погиб в междоусобной стычке с другой бандгруппой. Так я потерял перспективного источника. Было весьма обидно!

Конечно, тогда у меня было ощущение гордости за успешно проведенное весьма рискованное мероприятие, хотя и понимал, что нужно помалкивать об этом, иначе меня «порвут как Тузик грелку». Сейчас же, с высоты опыта и прожитых лет прекрасно понимаю, что несмотря на то, что мною двигали высокие помыслы, это была дурь несусветная, ибо никакой ценный источник, никакая важная информация (за исключением разве что когда речь идет о начале войны, спасении многих жизней или предотвращении нанесения серьезного ущерба стране) не стоит жизни разведчика. Я же осознанно поставил на кон свою жизнь, в то время как в разведке такие «офицерские рулетки» не допустимы. Мне просто повезло, что я не ошибся в оценке «Абдуллы». А если бы ошибся? Да, твоя жизнь принадлежит тебе и ты вправе самостоятельно ею распоряжаться, но при негативном исходе этого предприятия тяжелые последствия наступили бы не только для тебя, но и для твоих руководителей, которые несут за тебя ответственность. И было бы справедливым, если бы меня тогда поганой метлой вымели из разведки за такую «партизанщину». Все это написано мною для того, чтобы кто-то из начинающих оперативников, прочитав этот сюжет, вспомнил о нем в тот момент, когда у него появится дурная мысль совершить подобный «подвиг», пардон, дурь! Ведь подобные необдуманные «мальчишеские» действия могут не только разрушить всю жизнь и уничтожить служебную карьеру самого «героя», но и его руководителей.

Конечно, поиск и подбор потенциальных негласных источников нами осуществлялся не столь экстремальными путями. Некоторые из них приходили ко мне сами, по каким-либо вопросам посещая нашу «точку», где я, как тот паучок, раскинул свою паутину. Здесь нужно отметить, что врачи и санинструкторы на советских «загранточках» оказывали бесплатную медицинскую помощь местным жителям из-за катастрофической нехватки врачей в Афганистане. Поскольку наши медики никогда и никому в медпомощи не отказывали, то на нашу «точку» ежедневно приходило по 10–15 человек нуждающихся афганцев. Наш доктор старший лейтенант Юрий Тельцов (он сменил Леонида Сакутина) терпеливо и доброжелательно оказывал им самую разнообразную медицинскую помощь. Афганцы же – народ довольно предприимчивый и умеющий извлекать пользу из любой ситуации. Посему очень скоро, подобно «великому слепому Паниковскому» сформировалась группа «профессиональных больных», которые, зная о безотказности советского врача, стали ежедневно «терроризировать» его своими мнимыми болячками с целью получения бесплатных лекарств. Для чего? А это бизнес такой, афганский! Получает такой афганец ежедневно по одной-две упаковки таблеток, к концу недели сдает их в аптеку и получает за это некую сумму денег – какая-никакая прибавка к семейному бюджету. Немного, конечно, но для бедного дехканина и это заработок. Но проблема заключалась не в том, что нашему «доку» было жалко этих лекарств для обездоленного крестьянина, а в том, что лекарства для лечения местных жителей специально не выделялись и их приходилось «отрывать» от военнослужащих ММГ (благо «молодые организмы» болели мало). Тем не менее как-то у Юрия Тельцова «лопнуло» терпение и он пришел ко мне с просьбой защитить его от «террора» мнимых больных.

Вникнув в ситуацию, я взял на себя «лечение» «детей Паниковского», а доктору предложил лечить подлинных больных. В качестве уникального и эффективного средства для «лечения» их мнимых болезней избрал таблетки с волшебным названием «пантоцид» для дезинфицирования грязной воды, которых у нас на «точке» скопилось «как грязи». На следующий день, превратившись в «доктора Пилюлькина», взялся ассистировать нашему доктору. Юра Тельцов издали указывал мне на симулянтов и наш «конвейер» заработал. Я очень внимательно, ну прямо как настоящий доктор, выслушивал жалобы «больных»: «Ну что тебе, болезный?» А в ответ слышал: «Ich bin больной! Здесь больной, и там больной, и весь больной!» На что я с сочувствием сообщал: «У меня как раз есть чудесное лекарство, которое именно тебе очень поможет» – и вручал ему стеклянный пузырек с 20 таблетками «пантоцида» и с серьезным видом, внутренне давясь от смеха, инструктировал: нужно налить литровую банку воды, бросить туда десять таблеток, размешать, и спустя 20 минут это лекарство употреблять из расчета: три раза в день по одной столовой ложке. Все играли свои роли добросовестно: я – медика, а «симулянты» – больных. Так длилось несколько дней. Тельцов был доволен моей помощью, а афганские «дети Паниковского» – как-то не очень, ибо их стали «терзать смутные сомнения» в чудодейственности таблеток. Видимо, кто-то попытался реализовать свой «улов» в аптеке, где ему пояснили, для чего эти таблетки. Поэтому когда в очередной раз я вручил симулянту «волшебное лекарство» – тот неожиданно хитро спросил меня: «А почему Вы даете одно и то же лекарство больным с разными заболеваниями – мне от боли в животе, а другому – от головы?» Но он еще не понял с кем имеет дело и опешил от моего ответа: «А это универсальное советское лекарство – оно помогает от всех болезней».

На пятый или шестой день «симулянты» приходить перестали. Однако Юра Тельцов рано радовался – оказалось «наследники великого слепого» терпеливо сидели возле ворот «точки» в ожидании моего отъезда в город, а затем предприняли массированную «атаку» на нашего доктора. Ну и здесь мною был найден выход: режим приема больных был скорректирован под мое присутствие на «точке». Так нам удалось разрушить местный «медицинский бизнес».

Запомнился мне еще один случай из моего начального периода разведывательной деятельности. Не буду конкретизировать время и место этого события, так как главному персонажу этих событий мною было дано слово сохранить все втайне во избежание наступления для него негативных последствий. Дело в том, что во время своей работы на одной из «загранточек» местное афганское руководство в этот период просто «замучило» нас своей информацией о скоплении сил душманов для подготовки к захвату административного центра. Действительно, в это время мятежники активизировали ночные обстрелы постов безопасности по городскому периметру и даже набирались наглости ночью входить в город для сбора «налогов». Ситуация действительно была не ясной. Поэтому, когда местные афганские руководители вновь приехали на «точку» и обратились с просьбой нанести БШУ по скоплению мятежников в одном из кишлаков и готовности представить «показчика» из числа присутствовавших, я доложил об их просьбе начальнику мангруппы, а затем позвонил по аппарату «ЗАС» в разведотдел отряда Сергею Неб-ну с изложением обстановки и предложения гостей, не забыв подчеркнуть, что «показчиком» будет один из них.

Не очень-то веря в то, что моя заявка на БШУ будет выполнена, я с чувством «выполненного долга» вернулся к гостям и стал ожидать ответа из отряда. Каково же было мое удивление, когда спустя буквально каких-то 20 минут ко мне прибежал дежурный связист и сообщил: «Готовьтесь принимать «борта». Я сообщил эту новость афганским гостям – те повеселели. После чего предложил выйти к вертолетной площадке и, по-приятельски приобняв одного из инициаторов заявки на БШУ, словно Кот Матроскин, «нежно промурлыкал»: «Ну что, будешь показчиком? Отказываться поздно». Тому ничего не оставалось, как согласиться.

Выйдя на «вертолетку», мы стали ожидать «вертушки». И вот, наконец, услышали гул. Я был убежден, что прилетит, как обычно, четыре «борта», но гул вертолетов породил у меня сомнения в этом: один, два, три… семь… десять… двенадцать (!) – насчитали мы. Взглянув на «показчика» и увидев на его лице смятение, я лишь покачал головой, давая ему понять, что деваться некуда. Один из «бортов» уже пошел на посадку к нашей «точке», а остальные вертолеты выстроились в «карусель» и стали барражировать на высоте 5 км по кругу. Запихнув «показчика» в «борт», мы стали с интересом наблюдать за работой «вертушек» – равнинная местность и небольшое удаление от места нанесения авиаудара по позициям «духов» (около 8 км) позволяли это. Нам было прекрасно видно, как первая «вертушка» с «показчиком» зашла на боевой заход и сбросила авиабомбы. За ней сбросили авиабомбы другие «борта». Затем из «карусели» стали «вываливаться» вертолеты, которые со снижением заходили на боевой курс и били НУРСами по целям на земле. Несмотря на достаточно высокое удаление до места «нурсовки», разрывы были слышны очень хорошо. Этот авианалет длился около двадцати минут, после чего вертолеты начали улетать, а один – вернул «показчика» обратно на «точку». Подбежав к приземлившейся «вертушке», я увидел улыбающееся лицо пилота, который показал мне через сдвижной блистер кабины большой палец, поднятый вверх, который обозначал отличную оценку действиям «показчика». Затем вертолет взлетел и ушел в сторону Союза, а я взглянул на афганца: его лицо было бледным как мел, губы дрожали. Сбиваясь, он произнес: «Командон, я тебя очень прошу: никому не говори, что я наводил вертолеты!» Естественно, он получил мои заверения и это обещание мною было сдержано.

Но это еще не конец рассказа. Не успели вертолеты приземлиться на аэродроме, а мне уже стали звонить из Опергруппы отряда с требованием: срочно сообщить сведения о потерях противника в результате БШУ и отвели на это два часа. Естественно, такой срок был нереальным и на мой иронический ответ о том, что мне потребуется только два часа для прокладки телефонного кабеля в кишлак, куда был нанесен БШУ, с целью уточнения у душманов их потерь, этот оператор (видимо, из вновь прибывших «новичков»), не поняв подвоха, на полном серьезе ответил: «Хорошо, я сейчас спрошу заместителя начальника Опергруппы». Мне же было интересно, чем закончится для оператора его «высшее проявление исполнительного «дубизма». Заместитель начальника Опергруппы был вменяемым руководителем и сам взял трубку: «Ты зачем издеваешься над оператором?» На что мною был дан ответ: «А он зачем надо мною издевается? Он думал, когда требовал от меня через два часа представить сведения, на получение которых потребуется не менее суток – нужно отправить своих людей в кишлак и дождаться их возвращения». Начальник заключил: «Значит, так, завтра в 15 часов жду доклада». Я же поблагодарил его за понимание – в такие сроки можно было уложиться.

К сожалению, к указанному сроку разведданные еще не поступили и, сильно переживая по этому поводу, я обратился за советом в разведотдел Сергею Неб-ну. Спасибо ему: «старый воин – мудрый воин». Он ответил: «Учись, студент. Эти требования нужно обязательно выполнить для того, чтобы закрыть заявку на нанесение БШУ и вовремя включить результаты в суточную сводку. Хотя все понимают, что для получения точных данных потребуется не менее двух суток. Но от требований Москвы мы не «отвертимся» и если нет точных сведений, то нужно дать предположительные потери. Было двенадцать «бортов» – значит, хотя бы по одному-два «духа» они должны были уничтожить, ну а раненных и контуженных там должно быть много. Поэтому смело докладывай: 16 убито и 40 ранено. Поверь, при такой формуле расчета в подавляющих случаях обеспечивается объективность результата, а какая-то там разница в 5—10 человек уничтоженных бандитов для статистики значения не имеет». Что я и сделал, внутренне терзаемый совестью об обмане начальства. Меня похвалили за оперативность, а еще спустя сутки были получены достоверные данные о потерях. Авиаудар пришелся не по домам мирных жителей, а по местности на окраине кишлака, где находились позиции душманов. А так как время было дневное и бандиты находились в домах, то погибло всего 9 бандитов и еще порядка 12 было ранено и контужено. И самое главное: благодаря «ювелирной» точности наших летчиков жертв среди местных жителей не было, хотя несколько человек получили контузии. Но, видимо, так было угодно Всевышнему: в их числе было двое дальних родственников афганского «показчика». И как теперь это оценивать? Превратностью судьбы?

Отдельно необходимо коснуться темы взаимодействия сотрудников разведки с военными контрразведчиками, которые осуществляли контрразведывательное обслуживание «точек». Пограничникам нашей мангруппы с сотрудниками Особого отдела КГБ СССР везло. О Гене Шир-ке я рассказывал выше – все офицеры, прапорщики и солдаты отзывались о нем только добрым словом (притом что он добросовестно делал свое дело). Его приемника – старшего оперуполномоченного отдела военной контрразведки майора Владимира Двор-ва, вопреки общеизвестным предвзятостям к «особистам», подавляющее большинство офицеров, прапорщиков и солдат также вспоминает добрыми словами. Его работа на «точке» носила негласный, но очень необходимый характер: он обеспечивал контрразведывательную защиту нашей ММГ от разведустремлений и подрывных действий мятежников и иностранных спецслужб. А скольких наших сослуживцев он удержал от «дурных» и необдуманных поступков? За «галками» он не гонялся, а стремился помочь им «выпутаться» из неприятных ситуаций, если за проступком не стояла подлость, корысть и не было угрозы государственным интересам (о двух таких ситуациях уже было рассказано). Спокойный, общительный, с развитым чувством юмора, он был «комфортным» собеседником, «своим среди своих» – от него не ждали «подстав» и «подлянок», ибо знали: если он пообещал что-то, то обязательно сдержит слово. Не было и такого, чтобы он какой-то доверительный разговор с военнослужащим использовал против него же. Во время операций контрразведчик на «точке» не отсиживался, а был в боевых порядках подразделений. Мне пришлось общаться с ним в двух ипостасях – в качестве замполита заставы и разведчика, и даже выступать в роли оперативного переводчика в его общении со своими негласными помощниками из числа афганцев. Дело в том, что сотрудники Особого отдела КГБ также вели разведывательно-контрразведывательную работу против мятежников с целью защиты наших спецподразделений от разведывательно-подрывных устремлений противника. В то же время в своем подавляющем большинстве они были «безъязыкими» – не владели афганским языком, и наряду с такими же офицерами-разведчиками (а таких в разведке тоже было достаточно) вынуждены были использовать специально выделенных переводчиков из числа солдат-таджиков, поскольку таджикский язык имеет лишь незначительное отличие от дари. Как правило, на «точке» было два таких переводчика: один находился в распоряжении офицера разведки, а второй – военного контрразведчика. Но были периоды, когда на «точке» оставался только один переводчик, тогда его использовал «особист», в то время как руководство отдела обещало прислать «безъязыкому» офицеру-разведчику в помощь оперативного переводчика-прапорщика из числа своих штатных сотрудников. Такая ситуация возникла и у нас на «точке» после увольнения в запас нашего переводчика Нурулло Курбонова. Поскольку мне переводчик не требовался, то специально для Владимира Двор-ва прислали переводчика-таджика из «срочников», который свободно владел пятью языками – дари, таджикским, персидским, узбекским и киргизским. Вот только была одна «проблемка»: русский язык он знал в пределах: «здравствуй», «до свидания» и «мой твоя не понимай». Поэтому на первой же встрече со своим оперативным источником из числа афганцев Владимир чуть сам было афганский язык не выучил за то время, пока стремился понять своего переводчика. В конце концов, махнув рукой на все меры конспирации, он пришел ко мне и попросил выступить переводчиком. Встреча прошла результативно и мне в дальнейшем пришлось в течение некоторого времени (пока его переводчик-«полиглот» в срочном порядке не подучил русский язык) «подрабатывать» у «особиста» оперативным переводчиком, за что он рассчитывался со мною чаем со сладостями, «цивильными» сигаретами и другими «плюшками». Когда же солдат-переводчик наконец-то смог осуществлять переводы самостоятельно, то сотрудник ВКР продолжал приглашать меня для участия во встречах со своими негласными источниками, когда те «в клювике» приносили очень интересную развединформацию, которая относилась к моей компетенции. В свою очередь, когда мои негласные помощники представляли информацию, затрагивающую компетенцию военной контрразведки или которая была интересна Двор-ву с целью владения оперативной обстановкой в бандсреде, я также пригашал его принять участие во встречах. А на войсковых операциях он «подбрасывал» мне зачастую очень важную развединформацию о бандформированиях, в то время как я тоже отвечал ему взаимностью, передавая ему сведения, касавшиеся вопросов контрразведывательной защиты и обеспечения безопасности подразделений ММГ. Вот такой был у нас уровень взаимодействия и взаимопонимания: каждый делал свое дело, одновременно помогая коллеге. Насколько мне известно, такой уровень взаимодействия между сотрудниками разведотдела и военной контрразведки не был редкостью. И если никто из них не пытался «перетягивать одеяло на себя», то выигрывало только общее дело и оба оперативных сотрудника.

В то же время имелись и противоположные случаи, когда от неумного «местничества» и глупого соперничества, «замешанного» на возникшей по какой-то причине неприязни, страдали оба представителя спецслужб. Так, осенью 1985 года на загранобъекте «Шерхан» разведработу вел вышеупомянутый капитан Евгений Ка-в, у которого по какой-то причине не сложились межличностные отношения с «особистом» – вероятно, последний был обыкновенным нечистоплотным карьеристом, гонявшимся за «галками». Он как-то увидел, что Женя в своей комнате, служившей ему одновременно и служебным кабинетом, держал на подоконнике пачку банкнот афганских афгани, выделенной ему на оперативные расходы (сейфа в комнате не было). Военный контрразведчик решил проявить «принципиальность» и изобличить его в нарушении установленного порядка хранения иностранной валюты. С этой целью спровоцировал ее хищение одним из солдат и тут же подготовил соответствующий доклад своему руководству с приложением похищенных афгани. Однако упоминавшийся ранее начальник Особого отдела подполковник Морг-в был человеком порядочным и принципиальным. Инициировав служебное расследование в отношении офицера-разведчика, одновременно провел служебную проверку обстоятельств получения указанной валюты своим сотрудником, которая вскрыла неблаговидные методы его работы. Результаты проверок были неблагоприятными для обоих – оба получили дисциплинарные взыскания: разведчик – выговор за ненадлежащее хранение инвалюты, а контрразведчик – «строгую благодарность» (строгий выговор) за свои провокационные действия. Вдобавок на некоторое время ухудшилось взаимопонимание между сотрудниками отделов военной контрразведки и пограничной разведки. Так что порой и такое «продуктивное взаимодействие» между разведчиками и «особистами» тоже имело место. О другом негативном примере такого взаимодействия, в контексте с конкретными трагическими событиями 19 января 1989 года, мною рассказано ниже.

8. Год 1986-й. Становление в качестве офицера разведки.

Разведывательная работа в составе ДШМГ в ходе войсковых операций

Почти весь 1986 год для меня, как разведчика, прошел весьма плодотворно – в этом году завершилось мое профессиональное становление и, по причине истечения срока выслуги для получения очередного звания, меня назначили на вышестоящую должность офицера по разведке Оперативной группы погранотряда с присвоением «капитана». Дело в том, что, как уже отмечалось, на разведывательном поприще мне пришлось начинать с должности офицера по разведки ДШМГ, предельное звание по которой было предусмотрено «старший лейтенант». Таким образом, в буквальном смысле слова моя карьера в разведке началась с самых «низов».

В марте 1986 года в жизни нашего отдела произошло важное событие: полковника Юлд-ва Равиля Адыловича, переведенного к новому месту службы в Душанбе, в должности заместителя начальника погранотряда по разведке – начальника разведотдела Пянджского погранотряда сменил майор Сув-в Александр Петрович. Фигура этого руководителя для меня стала знаковой. С первых дней знакомства он произвел на нас самое положительное впечатление: молодой, симпатичный, эрудированный, профессионально грамотный, энергичный и целеустремленный, не боящийся ответственности руководитель оказался на своем месте. Доверяя своим подчиненным, он «держал» нас «на длинном поводке» в разведывательной работе, чем способствовал проявлению у нас инициативы, творчества и разумной самостоятельности. Обладая большим личным магнетизмом, как истинный «опер», он умел расположить подчиненных к себе, не заигрывая с ними и оставаясь требовательным руководителем. Выговаривая подчиненного за какое-то упущение, он всегда был сдержан и тактичен, стремясь добиться осознания им своей вины и причин, по которым допущено упущение. При этом никогда, даже в состоянии сильного раздражения, не употреблял ненормативную лексику и крайне редко повышал голос на подчиненных, руководствуясь принципом: «Не кричи – плохо слышно». В то же время он не давал в обиду подчиненных, защищая их перед вышестоящим руководством. Для меня же Александр Петрович стал тем руководителем, благодаря которому произошел мой качественный профессиональный рост. С первых дней он уделял важное значение индивидуальной работе с подчиненными. Если Равиль Адылович был для меня глубокоуважаемым руководителем-«небожителем» – я его видел редко, общаясь только с заместителем начальника отдела и старшим офицером, и фактически «варился в собственном соку» на «точке», то методы руководства А. П. Сув-ва значительно отличались. Уже в первый месяц своего руководства он прилетел на «точку», где на месте заслушал меня об организации разведработы, вникая во все ее «тонкости» и давая весьма разумные советы. Нашел он время и для того, чтобы поговорить по душам. Значительно позднее, возглавляя коллективы – маленькие и большие, мне пришло осознание того, что А. П. Сув-в уже тогда личным примером воспитывал во мне не только опера, но и будущего руководителя. Именно его и его приемника – майора Сел-ва Наиля Исмагиловича (о нем речь ниже) я подсознательно копировал, сам став руководителем. Благодаря им мне удалось стать тем руководителем, которого после ухода подчиненные вспоминают добрым словом. Не зря они тратили на меня свое время!

Видимо, моя пытливость, энергичность и целеустремленность в сочетании с положительными результатами в разведработе способствовали его решению привлечь меня к участию в разведывательных мероприятиях на более широком участке деятельности отдела. Вероятно, на это повлияла и моя «писучесть» – я всегда писал очень «развернутые» и подробные отчеты о результатах проведенных мероприятий, а находившиеся в моем производстве оперативные дела были образцовыми и наиболее наполненными необходимыми материалами. Ибо так приучил меня мой наставник Владимир Абр-тов, который всегда говорил мне, что при написании документов о работе с нашими негласными помощниками я обязан исходить из того, чтобы в случае моей гибели у моего сменщика, прочитавшего материалы оперативного дела, не возникали бы какие-либо вопросы. «Помни, – говорил он, – если ты этого не сделаешь и что-то очень серьезное в поведении источника упустишь или умышленно не укажешь, то это может привести к гибели твоего сменщика». Из поколения в поколение опыт писался кровью!

С высоты своего нынешнего профессионального опыта отмечу, что именно А. П. Сув-в значительно раньше других руководителей смог предвидеть и спрогнозировать развитие ситуации в Афганистане на ближайшее три года, включая вывод Советских войск. Поэтому, наряду с разведывательным обеспечением войсковых операций против мятежников и обеспечением безопасности государственной границы СССР, уже летом 1986 года он впервые поставил перед нами задачу по переводу разведывательной работы на традиционные для пограничной разведки формы и методы – через линию государственной границы. На левом фланге участка Пянджского пограничного отряда эта работа была возложена на меня. Ее я строил во взаимодействии с другими своими коллегами, работавшими с позиции загранобъектов, совмещая свою работу на границе и на объектах. Работа в этом качестве значительно расширила мои оперативные возможности по приобретению ценных помощников и получению важной развединформации. До сих пор помню свое психологическое состояние после получения первой очень ценной информации – меня охватило чувство огромной радости, эйфории: наконец-то я смог получить такую информацию! Возвращаясь со встречи моя душа «пела», а в голове у меня уже мысленно на бумагу ложились строки моего предстоящего информационного доклада. И только сев за стол, взяв в руки авторучку и написав «традиционное» первое слово: «Секретно», вместе с сосредоточением на формулировании первой фразы доклада наступило успокоение. Впоследствии, обучая молодых оперативников, я в шутку стал называть такое состояние (от момента получения информации до ее доклада руководству) «оргазмом в оперативной работе», ибо в это время ты испытываешь ни с чем не сравнимое обостренное чувство осознания важности своей работы для безопасности своего Отечества в сочетании с гордостью: я смог добыть эту информацию! И это состояние разведчик переживает каждый раз при добывании таких сведений. Получение такой информации является венцом зачастую длительной, самоотверженной и напряженной работы оперработника без отдыха и выходных. По этому поводу мы шутя говорим: наша работа – не профессия, а диагноз. Это наш образ жизни!

А пока началась моя «обкатка» в разведотделе отряда – с мая по сентябрь 1986 года мне приходилось значительную часть времени находиться в Союзе: участвовать в разведывательных мероприятиях через границу, приводить в порядок оперативные дела, работать с материалами и готовить аналитические документы, открывая для себя много нового. Наконец-то у меня появилось время заняться самостоятельной подготовкой – я с упоением набросился на многочисленные учебные пособия, информационные бюллетени, справочники и прочее, что позволило мне «подковаться» в теории и систематизировать полученные в ходе практической деятельности знания. А еще было время для обсуждения прочитанного с майорами Владимиром Абр-товым и Мус-ным Мухаметзяном Саидмадруфовичем (в повседневном общении – Михаил Сергеевич), которые именно тогда по-настоящему стали моими профессиональными наставниками, поскольку из-за постоянного моего нахождения на «Артходже» ранее это было невозможно. В связи с этим необходимо сказать несколько слов о Михаиле Сергеевиче. К этому времени ему уже было 35–37 лет, до последнего времени он проходил службу на Памире в территориальных органах КГБ Таджикской ССР, где у него была спокойная и размеренная служба. Однако он написал рапорт на перевод, пожелав проходить службу в пограничной разведке в Афганистане. Сначала проходил службу в группе контрразведки, а затем был назначен заместителем начальника ПОГ-2 «Имам-Сахиб» по разведке. Владение родным татарским языком позволило ему с легкостью самостоятельно изучить язык дари, которым он овладел намного лучше меня (включая письменность «шикостэ» (прописью), что очень сложно при самостоятельном изучении этого языка). Именно с этими двумя моими старшими товарищами мне посчастливилось проводить многие сложные разведывательные мероприятия и операции, что позволило получить уникальный опыт, который невозможно получить в каком-либо другом разведоргане КГБ СССР.

Свой вклад в мое профессиональное становление и совершенствование внесли и заместители начальника разведотдела отряда майоры Ахм-в Иосиф Рашидович и Зор-н Александр Иванович. Это были абсолютно противоположные по складу характера грамотные и доброжелательные руководители. Если первый был импульсивным, общительным, несколько обидчивым, быстро принимающим решения, то второй – очень спокойным, даже флегматичным, весьма вдумчивым, тщательно взвешивавшим каждое слово и решение. К тому же если первый был опытным специалистом контрразведки, то второй – в разведке. Эту их противоположность я быстро научился использовать в свих целях: сначала обсуждал появившуюся у меня оперативную идею с одним, а затем – с другим, что позволяло мне сразу же видеть не только сильные, но и уязвимые ее места. Благодаря этому, мне и у них удалось почерпнуть многое для своего профессионального роста. К сожалению, и жизнь у этих двух руководителей сложилась по разному. Если Иосифа Рашидовича судьба взяла «на излом» и в конечном счете он трагически погиб, то у Александра Ивановича – наоборот, жизнь сложилась успешно. Еще в разведотделе, отвечая за контроль использования финансовых средств на оперативные расходы, ему, видимо, полюбилось это занятие и спустя несколько лет он связал свою работу с финансовой деятельностью, достигнув на этой ниве очень больших «высот».

Нужно отметить, что руководство нашего отдела уделяло важное внимание не только профессиональному развитию сотрудников, но и заботилось о здоровье подчиненных и членов их семей. В частности, это выражалось в их санаторно-курортно обеспечении. Дело в том, что по решению руководства КГБ СССР, все офицеры и прапорщики, проходившие службу в Афганистане, в первоочередном порядке обеспечивались путевками в ведомственные санатории и дома отдыха, что позволяло снимать стрессы и отвлекаться от тяжелых военных будней. В июне 1986 года во время очередного отпуска мне с семьей были предоставлены путевки в одесский санаторий им. Ф. Э. Дзержинского, где в соседнем санатории профсоюзов произошел уморительный случай, позабавивший всех отдыхающих и не только. В этом санатории поправляли здоровье шахтеры, рабочие и другие члены профсоюзов.

И вот как-то в холле нашего корпуса мое внимание привлек громкий хохот медперсонала. Как оказалось, сестра одной из наших медсестер работала в указанном санатории профсоюзов, где обеспечивала принятие лечебных водных процедур отдыхающими. За день до этого к ней прибыл очередной отдыхающий «работяга» из далекой сибирской «глубинки». Ошалевший от того, что в санатории «поправляют» здоровье не только пивом с воблой, но и лечебными процедурами, он, видимо, впервые в своей жизни, прибыл на водные процедуры. Встретившая его молодая медсестра, сделала соответствующие отметки в журнале и предложила ему: «Проходите в кабинку и переодевайтесь». Посетитель, поглощенный осмотром бурлящих потоков воды в ванных, без вопросов зашел в кабинку для переодевания и только там, видимо, задался вопросом: а что означает «переодевайтесь»? Ибо у него в пакете было, видимо, что угодно, но не плавки. И тут ему на глаза попались висевшие на крючке женские колготки, оставленные забывчивой посетительницей. Без особых раздумий он избавился от всей одежды и напялил на себя эти колготки. До сих пор представляю изумленные глаза молодой медсестры, перед которой предстал в таком «изысканном» виде посетитель (и чем он ее при этом изумил). На крик медсестры – видимо, она посчитала его «извращенцем» – прибежали ее коллеги, которые разразились гомерическим хохотом. Долго еще это событие обсуждалось отдыхающими и персоналом во многих санаториях.

В сентябре 1986 года, наряду с участием в разведывательных мероприятиях с выездом на ряд загранобъектов, мне довелось принять участие в подготовке очередной широкомасштабной окружной войсковой операции в улусвольствах Дашти-Арчи и Имам-Сахиб. Дело в том, что в течение 1986 года крупные операции в этих зонах не проводились и душманы обнаглели. Поэтому руководством КСАПО и было принято решение малость «погонять» бандюков, чтобы согнать с них «жирок» вместе наглостью и спесью и провести «прореживание» их рядов. При ее подготовке по инициативе нашего главного «аналитика» Сергея Неб-на всеми оперработниками был проведен анализ имевшихся материалов и представлены ему обобщенные сведения, на основании которых им были подготовлены специальные карточки на каждый населенный пункт, подлежавший «зачистке». В них были внесены сведения о местонахождении домов бандглаварей, командиров групп и рядовых «духов», бандитских схронов с оружием и боеприпасами, а также на агентуру и бандпособников (порой с приложением фотографий). После определения руководством разведотдела задачи каждому разведчику оставалось только получить эти карточки. В результате эффективность разведывательной, оперативно-розыскной и фильтрационной работы наших разведчиков в ходе операции значительно возросла.

На завершающей стадии подготовки войсковой операции в отряд прибыла группа офицеров Оперативной группы КСАПО (г. Душанбе), в составе которой находились опытные разведчики во главе с заместителем начальника разведотдела ОГ подполковником Гонч-м Александром Юрьевичем – офицером, отдавшим службе нашему Отечеству в органах разведки и безопасности почти 50 лет жизни, ставши генерал-полковником и многолетним руководителем одного из острейших участков служебной деятельности органов безопасности. В Афганистан он вошел во главе спецподразделения еще за полгода до ввода ОКСВ – в июле 1979 года для проведения операций по обеспечению безопасности нашей границы, а окончательно вышел обратно только в июле 1989 года последним из советских пограничников (сделав подарок своей жене на ее день рождения). За его плечами более сотни боевых и множество разведывательных операций. Вот этот боевой офицер-разведчик и стал заниматься с нами подготовкой и планированием мероприятий, которые необходимо было провести под его руководством в ходе операции – ему предстояло действовать на ПКП руководителя операции, а нам – в боевых подразделениях, находясь на радиосвязи с ним. Естественно, было и неформальное наше общение. А поскольку на службу мы ходили в повседневной форме в кителях, то он, обратив внимание на то, что «на груди моей могучей одна медаль (колодка) казалась кучей», и зная уже о приличном сроке моей боевой службы в Афганистане, поинтересовался у меня о причине столь скромной оценки Родиной моего труда, отметив положительную оценку руководством разведотделов отряда и КСАПО результатов моей служебной деятельности. Что на это я мог ему ответить? Начальству виднее: наград не выпрашивают, хотя меня и регулярно поощряли «поцелуем начальника перед строем». Такие ситуации хорошо знакомы большинству боевых офицеров и прапорщиков: провоевав более двух лет «за речкой», из которых – восемь месяцев в качестве офицера разведки в штатах ДШМГ и четыре месяца – офицера разведки ОГ погранотряда, награды меня как-то «сторонились», хотя к этому времени за спиной у меня было уже около 50 боевых операций – малых и больших. Причина же была вовсе не в том, что я плохо воевал и работал или начальство недооценивало. В такой ситуации находились и другие разведчики, состоявшие в штатах спецподразделений, но действовавшие автономно от них. Это была «издержка» системы расстановки офицеров-разведчиков – «ларчик открывался просто»: поскольку я был прикомандирован к ММГ-3, числился в штатах ДШМГ, затем находился в штатах ОГ отряда, а разведработу вел под непосредственным руководством разведотдела отряда, то начальники ОГ, ММГ и ДШМГ не были в полной мере осведомлены о моей работе и считали, что оценивать ее и представлять меня к наградам должно руководство РО отряда, в то время как последнее считало, что такое представление должны инициировать и готовить начальник ДШМГ, затем ММГ-3 и ОГ. А о каком представлении могла идти речь, если начальник ДШМГ подполковник Вениамин Соловьев видел меня только при представлении с назначением на должность и эпизодически – на операциях. В свою очередь, начальник Опергруппы отряда, в штатах которой я состоял с недавнего времени, мог инициировать мое награждение только после 6-месячного пребывания в должности. В результате этого я оказался Колобком из широко известной сказки: я от начальника ММГ ушел, я от начальника ДШМГ ушел, а до начальника Опергруппы отряда еще не дошел. И таких «колобков от разведки» в составе спецподразделений по операциям «путешествовало» великое множество. Александр Юрьевич пообещал разобраться с этой ситуацией касательно всех разведчиков-«колобков», оказавшихся в таком положении. И действительно, после операции по его инициативе руководством разведотделов отрядов Афганского направления были внесены соответствующие изменения в систему представления к награждениям разведчиков, устранившие указанные «перекосы» (некоторые «колобки» сразу же были представлены к наградам по совокупности результатов и боевых заслуг), за что многие из нас ему признательны до сих пор. Ведь такой «поцелуй Родины» каждому приятен.

На первом этапе планировавшейся операции мне предстояло действовать в составе Термезской ДШМГ под командованием подполковника Ивашкевича Валерия Ивановича. Эта ДШМГ только прибыла из Забайкальского пограничного округа, где была сформирована на базе Даурского погранотряда, и для нее эта операция стала «боевым крещением». На первом этапе операции силами трех ММГ и трех ДШМГ предстояло окружить и уничтожить группировку БФ Файзрахмона общей численностью до 250 человек, находившуюся в подконтрольных ему кишлаках Карлуг – Чичка – Минчукур, расположенных в прибрежной «зеленой» полосе протяженностью 10 км между пограничной рекой Пяндж и грядой песчаных сопок. Перед Термезской ДШМГ была поставлена боевая задача по блокированию кишлаков Чичка – Минчукур с севера, для чего предстояло захватить шесть десантных площадок в заранее определенных местах, высадив на каждую из них по 25–30 десантников (по две площадки на одну ДШПЗ). Передо мною, как и другими разведчиками, помимо обеспечения разведданными командования ДШМГ, стояла задача по захвату пленных при десантировании для уточнения сведений о находящихся в районе операции силах противника и его планах. После захвата площадок и занятия позиций, силами приданной мне роты из состава Кундузского оперативного батальона ХАД следовало организовать «проческу» кишлаков, поиск, пленение или уничтожение мятежников, выявление и задержание их пособников и агентуры. Также необходимо было подобрать из числа местных жителей негласных помощников и маршрутировать их внутрь блокируемого района и другие кишлаки для уточнения местонахождения противника, его сил, позиций и мест укрытия, а также выяснения его дальнейших планов. Наряду с этим решались задачи по приобретению перспективных негласных источников информации.

С этого времени начался период моей разведывательно-боевой деятельности в составе Пянджской, Керкинской и Термезской ДШМГ и Имам-Сахибской ММГ-1 в зоне ответственности нашего отряда.

Мое представление подполковнику Ивашкевичу В. И. и его офицерам состоялось вечером накануне начала операции. В их числе были майоры Владимир Мыхлик (начальник штаба ДШМГ), Евгений Карлов (замполит ДШМГ), Алексей Ромашкин (начальник 1-й ДШПЗ), капитан Сергей Краевой (врач ДШМГ), старшие лейтенанты Сергей Сысоев (начальник 2-й ДШПЗ), Ренат Ямалиев (начальник 3-й ДШПЗ) и Сергей Антонов (замполит 3-й ДШПЗ), лейтенанты Борис Пучков (замполит 1-й ДШПЗ) и Юрий Зубрицкий (заместитель начальника 2-й ДШПЗ), прапорщики Иван Жарников (командир 2-й боевой группы 2 ДШПЗ) и Сергей Чумаков (командир 1-й БГ 3-й ДШПЗ). Все они стояли у истоков Термезской ДШМГ и своими повседневным ратным трудом и подвигами написали славные страницы ее боевой истории. Все они произвели на меня положительное впечатление, а поскольку для них это была первая боевая операция, то они засыпали меня самыми разнообразными вопросами.

В 6 часов утра 11 октября 1986 года в числе других я уже был в аэропорту Пянджа, откуда предстоял вылет на десантирование. На стоянке было сосредоточено около 25 вертолетов Ми-8 и Ми-24, а также развернуто несколько больших палаток, возле которых группами находилось несколько сот десантников в полной боевой экипировке – кто лежал, кто сидел на траве. Многие стояли группками, курили, о чем-то разговаривали, порой слышался их смех – народ стремится отвлечься от тревожных мыслей. Прямо на взлетно-посадочной полосе начальником разведотдела отряда майором Сув-вым А.П. было проведено короткое совещание, в ходе которого была уточнена последняя оперативная обстановка и расстановка разведчиков в боевых подразделениях, местонахождение пунктов фильтрации и проверки задержанных и пленных, ПКП руководителя операции, розданы вышеупомянутые карточки на кишлаки со сведениями о противнике. После чего мы направились в подразделения, в составе которых нам предстояло действовать в ходе операции. Прибыв в Термезскую ДШМГ и поздоровавшись со всеми, я бодро спросил: «Ну что, прыгнем?» В ответ услышал бодрое: «Прыгнем!» Конечно, как всегда в такие минуты всех нас охватывал легкий «мандраж», ведь впереди была неизвестность и мы прекрасно понимали, что кому-то из нас, возможно, придется погибнуть. После чего началась посадка десанта в вертолеты. По предложению подполковника Ивашкевича И. В. мне предстояло десантироваться вместе с ним в составе группы управления ДШМГ совместно с 3-й десантной погранзаставой старшего лейтенанта Рената Ямалиева.

Взревели двигатели, вертолеты взлетели и понесли нас навстречу войне. В иллюминаторы мы наблюдали величественную картину: друг за другом взлетало порядка 20 «вертушек», которые брали курс в одном направлении – в район операции. «Борта» шли на бреющем полете на высоте 20–30 метров, и нам казалось, что с огромной скоростью мы несемся на ковре-самолете над разноцветными полями, кустарниками, рекой Пяндж и рисовыми «чеками». Буквально спустя каких-то 10 минут полета наша «вертушка» пошла на посадку. Послышались щелканья затворов – это десантники стали досылать патроны в патронники. Психологическое напряжение достигло пика: приближался первый, самый опасный момент операции – десантирование. Если нам не повезло и «духи» успели занять позиции вблизи, то именно в момент открытия двери вертолета первые пули примут на себя выпрыгивающие десантники – пулеметчик ПК и его помощник. Хотя угадать это невозможно – было несколько случаев, когда душманы «изрешечивали» вертолеты еще при посадке, в результате чего десантники получали ранения, иногда и гибли и летчики вынуждены были отказываться от их десантирования. Поэтому, каждый раз, сделав рывок вперед в проем двери, с замиранием сердца ждешь удара вражеской пули, и только прижавшись к земле, чужой, но такой родной, начинаешь чувствовать себя защищенным.

Наша площадка находилась на равнинной местности, перерытой арыками, густо поросшими деревьями, кустарником и камышом, что позволяло противнику скрытно маневрировать и подбираться к нам с трех сторон. Вблизи нашей площадки находились развалины отдельно стоящих домов, весьма удобные для оборудования в них огневых «точек». В свою очередь, мы тоже в развалинах одного из них разместили наш КП. К счастью, в первые минуты после десантирования еще была тишина, хотя где-то в других районах уже была слышна заливистая дробь пулеметов, «рыкающий» звук очередей авиационных пушек «горбатых» (Ми-24) и разрывы НУРСов и автоматная стрельба. У меня уже закралась надежда на отсутствие мятежников напротив наших площадок, но я ошибался. Спустя каких-то 15 минут слева на соседней площадке завязался ожесточенный бой: были слышны пулеметные и автоматные очереди, разрывы ручных гранат и выстрелов РПГ, а эфир наполнился голосами, криками и шумом стрельбы. Ивашкевич В. И. принимал доклады, а поскольку и моя переносная УКВ-радиостанция «Айва» была настроена на ту же волну, то из докладов я понял, что две площадки нашей ДШМГ ведут ожесточенный бой с наступающими «духами». На левом фланге группа десантников во главе с замполитом 3-й десантно-штурмовой погранзаставы старшим лейтенантом Сергеем Антоновым, будучи десантированной летчиками в низине, решила переместиться на возвышенность ближе к кишлаку и попала под массированный огонь противника. В первые же минуты ожесточенного боя были тяжело ранены и спустя некоторое время скончались ефрейторы Яковлев Владимир Георгиевич и Копысов Владимир Аполлосович, а старший лейтенант Антонов Сергей Владимирович – получил ранение двумя пулями в спину. К счастью, его ранения оказались не тяжелыми, а одно из них, можно сказать, «счастливым». Дело в том, что, когда он лежа вел бой, одна пуля попала ему в спину сверху и прошла вдоль нее вниз, а вторая – с другой стороны, перпендикулярно ударила в бок и, пройдя под кожей, прошила его насквозь, выйдя с другой стороны. При этом на траектории ее полета находился позвоночник, но пуля, каким-то чудом не задев, под кожей «перепрыгнула» и не повредила его.

Десантники на этой площадке оказались в крайне невыгодном положении – в низменности на открытой местности, которая простреливалась с трех сторон. Несмотря на свой первый бой, десантники дрались отчаянно и самоотверженно. Огнеметчик Каптенок метким выстрелом из своей «шайтан-трубы» уничтожил вражескую пулеметную «точку» с четырьмя мятежниками, но осколками взрыва гранаты РПГ был ранен, но продолжал вести бой. Также в ходе этого боя были ранены еще трое десантников: снайпер Шудегов, сапер Равенко и огнеметчик Дьячков, которых сержант Матвеев, ефрейтор Чекмарев, рядовые Галин, Кадыров, Григорьев и Пиков, отразив натиск бандитов, под пулями сумели вынести в безопасное место, где их смогли забрать вертолеты. Ожесточенные бои шли целый день.

Руководство операции было серьезно озабочено потерями нашей ДШМГ и под вечер к нам на усиление прибыл заместитель начальника Опергруппы погранотряда майор Берсенев Михаил Васильевич. Он прошел славный путь от лейтенанта до генерал-майора, начальника Группы погранвойск РФ в Республике Таджикистан и 2 апреля 1999 года трагически погиб на участке Пянджского погранотряда вместе с группой пограничников при катастрофе вертолета. Это был спокойный, выдержанный, хладнокровный, немногословный и опытный боевой офицер. Фактически он взял на себя командование ДШМГ, по-товарищески помогая Валерию Ивановичу прийти в себя от таких потерь. Я смотрел на бледное лицо Ивашкевича В. И. и ничем не мог ему помочь. Не имея времени на психологическую адаптацию к афганской действительности, в ходе первого же боя потерять сразу двух десантников погибшими и семь человек раненными – это были огромные потери по меркам Погранвойск. Он чуть не плакал по погибшим своим ребятам Владимиру Яковлеву и Владимиру Копысову – ведь сам подбирал каждого солдата в свое подразделение. При этом один из погибших был сыном близкой подруги жены Ивашкевича, который упросил взять его в ДШМГ (вот такие в погранвойсках тогда были «блаты» – пограничники стремились попасть не на «теплое место», а на войну). У Валерия Ивановича с горечью вырвалось: «Боже мой, что я ей скажу? Что мне ей сказать?» А в ночь на 12 октября мятежники попытались прорваться через позиции 3-й ДШПЗ, в результате чего был ранен сержант Сыса. Этой же ночью «духи» дважды предпринимали попытки прорыва и на участке 2-й ДШПЗ, но понеся потери вынуждены были отойти, оставив 9 трупов с оружием. У нас же было ранено еще трое десантников.

Нападение душманами было предпринято и на позиции десантников, где находился и наш КП, и нам пришлось отбиваться от наседавшего противника. Бой вели все изо всего, что могло стрелять. Вынуждены были пустить в ход даже ручные гранаты, поскольку противник скрытно по арыку подошел к нашим позициям в отдельных местах на бросок гранаты. Ситуацию спасло отсутствие костра и бандиты вынуждены были бить по нам наугад на наши голоса, что, впрочем, не спасло нас от смятения, граничившего с паникой в первую минуту боя – ведь для десантников на нашей площадке это был самый первый бой – днем бои шли на других площадках, оставляя нас «наблюдателями ООН». Поэтому можно легко понять молодых необстрелянных парней-десантников, когда на них ночью внезапно обрушился массированный вражеский автоматный огонь и разрывы гранат. Да, в первые две минуты были панические крики, но как только был открыт ответный огонь, то оборона сразу же приобрела организованный характер. Во многом ситуацию стабилизировал М. В. Берсенев, спокойные и уверенные команды которого вселили уверенность в молодых десантников. Бой длился каких-то 15–20 минут и закончился для нас благополучно – «душманы» отошли. К счастью, эта «заваруха» для нас закончилась благополучно, без потерь.

Долго размышлял, описывать или нет произошедший со мною во время этого боя курьезный случай, о котором до сих пор вспоминаю с некоторым смущением и юмором. Тем не менее все же решил написать, поскольку и такое порой случается на любой войне. (К тому же, взявшись за написание этих воспоминаний, я изначально решил описывать все события объективно и без приукрашиваний.) А ситуация была в том, что поздно вечером мне приспичило справить нужду и, облюбовав одно «уютное» местечко, я «затихарился» под кустиками возле арыка в каких-то пятнадцати метрах от нашего КП. За этим естественным «процессом» и застало меня внезапное нападение «духов». Когда вокруг поднялась стрельба, то мне потребовалось какое-то время, чтобы привести себя в порядок. И все это время меня «давил» страх не от того, что могу сейчас погибнуть, а от мысли, что когда меня обнаружат убитым со спущенными штанами, то хохота будет на весь погранокруг, ибо никто не хочет такой «романтичной» смерти. (К тому же среди пограничников долго ходила «байка» о том, как в 1982 году один из офицеров-«армейцев» сразу после переправы паромом в порт Шерхан бросился под кусты справить нужду, где спустя минуту получил бандитскую пулю в задницу и тем же паромом с тяжелым «боевым» ранением был эвакуирован обратно.) Когда же в каких-то 15–20 метрах от меня из арыка кто-то из «духов» открыл огонь по нашим десантникам, то в ответ я тут же дал три-четыре очереди из автомата по огненным вспышкам (не знаю, подстрелил ли кого, но напугал конкретно, ибо стрельба тут же прекратилась). Позже меня разбирал смех от этой «уморительной» картины: боевой, каким я уже считал себя, офицер на корточках со спущенными штанами ведет бой с «духами»! Такие боевые сюжеты до сих пор не запечатлены ни на одной картине художниками-баталистами. Интересно, нашелся бы желающий из наших «героических» актеров сняться в таком эпизоде в кинофильме? К счастью, все закончилось благополучно – я привел себя в порядок и сумел перебежками вернуться на КП, где продолжил бой. Так что и такое на войне случалось!

А уже утром 12 октября, приблизительно в 8.30 мятежники совершили еще одно нападение на позицию 1-й ДШПЗ майора Алексея Ромашкина, но, получив отпор и оставив трех убитых, вынуждены были отступить. Активная фаза боевой операции на нашем направлении закончилась.

Итоги первого этапа операции для Термезской ДШМГ были печальны: 2 десантника погибло и 11 – ранено. А впереди были новые тяжелые бои.

Если в первые сутки мне пришлось действовать фактически в роли десантника, то на следующий день уже началась моя прямая работа: изучение документов убитых бандитов, опросы местных жителей. А затем вертолетами на нашу площадку в мое распоряжение перебросили «зеленых» – Кундузский оперативный батальон ХАД, командиру которого мною была поставлена задача по «зачистке» кишлака Чичка, что и запечатлено на прилагаемой фотографии. На ней вполоборота в камуфлированном маскхалате запечатлен командир этого батальона, судьба которого сложилась очень трагически. В 1988 году, после захвата бандитами Абдул Хади Клыча (ИПА) г. Кундуз, в результате предательства он был захвачен в плен и подвергнут страшным пыткам, а затем ему были отрублены руки.

Здесь-то и пригодились вышеупомянутые карточки, над изготовлением которых в поте лица трудился Сергей Неб-н. Используя информацию из них, «хадовцы» спустя несколько часов доставили мне «работу» – задержанных бандпособников. Также ими по моим «наводкам» было изъято два схрона с оружием и боеприпасами. Мне же удалось установить негласный контакт с четырьмя задержанными, «закрепив» их на выдаче информации о бандпособниках-односельчанах, которые по моей команде тут же были задержаны «зелеными» и после допросов переданы в органы ХАД. В целях зашифровки причины их освобождения пришлось отпустить около трети относительно «безвредных» задержанных бандпособников, сыграв перед ними «простака», которого им ловко удалось провести своими «сказками венского леса». Этим остались довольны обе стороны – и я, и освобожденные. Зато ни у кого не возникло вопросов к вновь приобретенным мною негласным помощниками: а за какие-то заслуги тебя отпустили? Как и ожидал, из указанных четырех кандидатов в негласные помощники, только один сдержал слово, а остальные – «потерялись» (впрочем, это была стандартная норма «отсева»).

На третий день операции из разведотдела отряда мне прислали на «втягивание» двух разведчиков-новичков: лейтенанта-выпускника Александра Руб-на и вновь зачисленного на службу в качестве оперативного переводчика прапорщика Таира Ур-ва, который надолго стал моим надежным помощником.

Александр Руб-н, окончил оперативный факультет Московского высшего пограничного командного Краснознаменного училища КГБ СССР им. Моссовета. В рамках становления в занимаемой должности был направлен на боевую «обкатку» в мое распоряжение и в дальнейшем стал контрразведчиком разведотдела. Потомственный офицер, общительный, энергичный, с украинской «хитринкой», он был очень домовитым – любил куховарить, а в его холостяцкой квартире все и всегда было с педантичной аккуратностью разложено по местам и полочкам. Его низкий рост (из-за чего он весьма комплексовал) абсолютно его не портил и вполне уравновешивался его коммуникабельностью и хорошим чувством юмора, что позволило ему создать семью с очень красивой девушкой-москвичкой. Будучи еще холостяком и проживая в одной квартире с другим сотрудником отдела и «однокашником» по училищу лейтенантом Владимиром Тепл-ным (о нем рассказано ниже), также обладавшим легким веселым нравом и хорошо развитым чувством юмора, Саша постоянно становился объектом его розыгрышей, за которыми стояла крепкая мужская дружба.

О переводчике прапорщике Таире Ур-ве следует сказать особо. Будучи таджикским узбеком «пянджского разлива», он свободно владел четырьмя языками – узбекским, таджикским, дари и русским. Будучи спокойным, общительным, жизнерадостным и добродушным человеком, со временем он завоевал большой авторитет и уважение среди офицеров и прапорщиков отдела. С первых дней нашего знакомства Таир расположил меня к себе своей искренностью и доброжелательностью. Его природная скромность и даже некоторая стеснительность, дополнялись сметливостью с «восточной» хитринкой, сочетавшейся с душевной простотой и добротой. Так, когда он по какой-то причине не решался прямо просить или высказывать свое предложение, то пытался какими-то «простецкими» уловками сподвигнуть меня на конкретное действие, которое, отнюдь, не было меркантильным и преследовало интересы службы (что мне, как уже опытному «оперу», сразу же было понятно). В то же время Таир был очень честным и порядочным человеком и сумел сохранить эти качества до наших дней, пройдя сквозь суровые испытания не только пограничной службой, но и гражданской войной в Таджикистане. Впоследствии мы с Таиром вместе успешно прошли многие испытания и невзгоды в ходе боевых операций и оперативных мероприятий в Афганистане и на границе, о чем частично рассказано ниже. А об искренности и надежности Таира как товарища свидетельствует тот факт, что когда мы, несколько его сослуживцев, приглашенных на его свадьбу, из-за возникших служебных проблем почти на час опоздали на это празднество, то с изумлением узнали, что он задержал его начало до нашего приезда, несмотря на то что собралось несколько сот гостей.

С прибытием Саши Руб-на и Таира Ур-ва стало сразу веселее и наша работа пошла активнее – из числа местных жителей мы подобрали несколько «маршрутников», которые начали нам «таскать в клювике» сведения в отношении мятежников. Отчет одного из таких помощников после выполнения моего поручения запечатлен на прилагаемой здесь фотографии.

19 октября начался второй этап войсковой операции по зачистке от мятежников района кишлаков Ишантоп – Ишкили – Гаджир в улусвольстве Имам-Сахиб, в котором базировались бандформирования и группы Абдул Латифа, Суфи Мухуммад Амина и Вакиль Абдул Водуда (ИПА). В связи с этим 18 октября меня, как знающего местность в этом районе по предыдущим боевым операциям, совместно с прапорщиком Таиром Ур-вым перебросили «бортом» в состав Керкинской ДШМГ. Это спецподразделение как одно из наиболее опытных и боеспособных было брошено на наиболее сложный участок, где ожидалась «большая война». В таких условиях и произошло мое знакомство с офицерами и солдатами этой легендарной ДШМГ: начальником майором Алексеем Лобовым, начальником штаба майором Коробовым Александром Арнольдовичем, начальником 1-й ДШПЗ капитанами Николаем Лукашовым (будущим Героем Советского Союза) и моим коллегой Зуфаром Наб-ным и др.

Командир ДШМГ майор Лобов Алексей Викторович встретил меня по деловому и без «сантиментов»: кратко довел мне задачу, которая была поставлена перед ДШМГ, задал несколько стандартных вопросов: сколько лет воюю в Афганистане, в каких подразделениях служил и в каких операциях участвовал, а затем вызвал офицера, которому поручил познакомить нас с Таиром с офицерами мангруппы и разместить на ночевку. Офицеры ДШМГ встретили меня тепло и доброжелательно, а знакомство с офицером по разведке ДШМГ старшим лейтенантом Зуфаром Наб-ным переросло в крепкую многолетнюю дружбу.

Прожитые годы стерли из памяти подробности того вечера (я даже не могу вспомнить название той местности), где была эта встреча. Однако, перед моими глазами до сих пор стоит улыбчивое лицо заместителя командира боевой группы 1-й ДШПЗ старшего сержанта Циренова Николая Циреновича, высокого, крепкого и жизнерадостного бурятского парня. Подойдя к позиции расчета пулемета ПК, я что-то спросил находившихся на ней десантников. Ответивший мне Николай обратил на себя внимание своей собранностью, деловитостью и ясностью выражения мысли. От него веяло уверенностью в своих действиях и надежностью. Общались-то мы всего каких-то пять минут по малозначимым вопросам (сколько таких случайных встреч в нашей жизни бывает), а запомнился он мне навсегда из-за трагических событий, последовавших спустя буквально несколько часов… На следующее утро 19 октября, когда началось наше десантирование, в эфире на фоне шума ожесточенного боя вдруг прозвучало: «Коля Циренов погиб!» После десантирования он в составе группы вступил в бой на окраине кишлака Ишантоп и вражеская пуля оборвала жизнь прекрасного парня.

Нам с переводчиком пришлось десантироваться с группой управления ДШМГ и одной из десантно-штурмовых застав Керкинской ДШМГ на окраине кишлака Гаджир (к моему глубокому сожалению, фамилию ее начальника из памяти стерли годы). Причиной моего «провала в памяти» является то, что в ходе операции нас вместе с оперативным переводчиком прапорщиком Таиром Ур-вым постоянно перебрасывали с одной площадки на другую для решения разнообразных разведывательных задач.

При десантировании группа захвата площадки под командованием начальника штаба ДШМГ майора Коробова Александра Арнольдовича вступила в бой с мятежниками, которые после непродолжительной перестрелки рассеялись. Арнольдыч (как десантники любовно называли НШ) во время боя бросил «лимонку» во двор дома, куда скрылось двое «духов». После того как она «жахнула» во дворе наши десантники обнаружили убитыми двух душманов и трех коров. Животных было жалко, и возникла шуточная дискуссия: что более желательно – уничтожение двух бандитов или трех коров? Наш спор неожиданно рассудил «особист», прикомандированный к ДШМГ капитан Геннадий Тата-в, который привел очень убедительный аргумент: ну стало меньше на двух духов и что? А мяса коров нам на всю заставу на неделю хватит! Тем не менее никто умышленно убивать коров не желал – они стали жертвой стечения обстоятельств. К слову, хозяева дома отказались забирать туши убитых коров (ибо они были убиты без упоминания имени Аллаха) и поэтому в течение следующих суток «сухпай» десантникам нашей и соседних площадок выдавался «свежатиной» и шашлыком. А еще мы поделились мясом с несколькими местными жителями, не «страдавшими» особой «щепетильностью» в отношении убоя животного по исламским канонам.

К огромному сожалению, 23-й Душанбинский отдельный авиаполк в этот день понес тяжелую утрату – в районе кишлака Кальбат мятежниками из ПЗРК был сбит вертолет Ми-24 № 63, экипаж которого в составе: майоров Артемова Юрия Павловича (командира) и Рубцова Николая Николаевича (штурмана), старшего лейтенанта Теличко Олега Дмитриевича (старшего техника) погиб, поскольку из-за малой высоты вертолета парашюты оказались бесполезными.

На нашей же площадке в дальнейшем было тихо, что создавало нам благоприятные условия для работы с местным населением бандитской зоны. Так как в находившихся под нашим временным контролем кишлаках Ишантоп, Ишкили, Гаджир и Кальбат проживают узбеки, предки которых в 1920–1930 гг. с разгромом басмаческого движения бежали из Советского Таджикистана, оставив в родных местах многочисленных родственников, то появление «шурави» подтолкнуло местных жителей к контактам с нами в надежде выяснить их судьбу. В течение нескольких дней в этих кишлаках работало наше своеобразное «бюро приема посетителей», где мы «исповедовали» их, прощая грехи их бандитствовавших предков и обещали выяснить судьбу родственников. А поскольку на это требовалось время, то за информацией о судьбах родственников им предлагалось прийти в обусловленное время на конкретный советский загранобъект. Естественно, афганцы – народ прагматичный и многие из них прекрасно понимали, что в благодарность за помощь в розыске родственников (чтобы, не дай бог, советский офицер не забыл выполнить свое обещание) нужно предоставлять нам интересующую информацию в отношении мятежников. Интересно отметить, что почти все они уклонялись от предоставления сведений о своих кишлачных бандгруппах, но с готовностью сообщали достоверные сведения о других мятежниках, что, впрочем, нас вполне устраивало.

А были еще «стукачи» – можно сказать, «интернациональная» категория, которые «по состоянию души» с большим удовольствием «закладывают» своих соседей и знакомых. И разницы для них большой не было, кому и на кого «стучать»: нам на бандитов или бандитам – на тех, кто помогал нам. Для них было главным свести свои мелкие и не очень «счеты» с односельчанами. Естественно, нам быстро становилось понятно, с кем имеем дело, и хотя порой возникало чувством брезгливости и презрение к такому «доброхоту», но мы вынуждены были проявлять прагматизм – и такой «фрукт» пригодится, лишь бы предоставлял развединформацию. Хотя мы всегда понимали, что при возникновении благоприятной ситуации этот «доброхот» тут же нас предаст. Его информация нами всегда тщательно проверялась, а отношения с ними закреплялись таким образом, чтобы он не смог вывернуться как вьюн. Для этого он склонялся к собственноручному написанию «доноса», если он пытался уклониться под предлогом, что является неграмотным, тогда писали такую бумагу с его слов мы, принуждая его оставить отпечаток своего большого пальца правой руки. В случае обнаружения схрона с оружием или задержания скрывавшегося бандита или бандпособника информатору выдавалась часть вознаграждения в виде продовольствия, а за второй половиной обещанного предлагалось прибыть на советскую «точку». Как правило, алчность и корысть таких «доброхотов» пересиливали их страх и они обязательно приходили за оставшейся частью вознаграждения.

Много было и «дезинформаторов», тех, кто стремился «отговориться», сообщая массу интересной, но абсолютно не проверяемой (с их точки зрения) информации. И тут на помощь нам приходили подготовленные Сергеем Неб-ным информационные карточки с фотографиями «бандюков» и их агентуры.

Нужно отметить, что каждая беседа с афганцами являлась серьезным психологическим поединком – ведь жители бандитских зон в своем подавляющем большинстве не желали или боялись идти на какие-либо контакты с советскими представителями, поскольку при малейшем подозрении душманов их ждало избиение до полусмерти с большим «штрафом» или каторжный труд на каменоломнях Панджшера у Ахмад Шаха Масуда, а порой и смерть. К тому же мы для них были временным «фактором», с которым они вынуждены считаться как с серьезной силой. После нашего ухода из их района возвращались настоящие реальные хозяева ситуации – душманы, которые не церемонились с виновными. Поэтому каждому разведчику необходимо было быть хорошим психологом и хорошо знать особенности психологии афганцев различной национальности. Только в этом случае ему удавалось найти ту единственную струнку его души, на которой можно было сыграть свою «оперативную симфонию», убедив в необходимости продолжить контакт с «шурави», даже рискуя жизнью. Естественно, мы не всегда выходили победителями из таких поединков, о чем свидетельствовала неофициальная оперативная статистика: из четырех-пяти афганцев, заверявших нас в своем обязательном выходе на нашу «точку» для продолжения установленных контактов, свое обещание выполнял только один, а то и никто. И осуждать их за это нельзя – они жили своей жизнью, в которую мы неожиданно вторглись на вертолетах или бронетехнике.

В этой связи вспомнился мой психологический поединок с задержанным местным жителем, привлекшим мое внимание своим степенным поведением: он держался с большим достоинством, не заискивая передо мною, на все вопросов отвечал спокойно, грамотно, уклоняясь от ответов о своей кишлачной бандгруппе, стремясь заинтересовать меня внешне интересной, но «пустой» информацией. Это получалось у него настолько «изящно», что не давало оснований обвинить его в пособничестве мятежникам и вызывало у меня уважительное изумление – он меня переиграл в нашем психологическом поединке. Внутри меня росло раздражение, но изменить ситуацию в свою пользу я не мог. Чтобы хоть как-то компенсировать свое поражение, я внешне внимательно дослушал его очередную байку, а затем сказал, чтобы он встал, отошел на три метра и посмотрел на меня со стороны. Не понимая, что от я него хочу, афганец в недоумении выполнил мое требование. Естественно, ничего особенного не видел. Тогда я ему предложил перейти на другую сторону и присесть и вновь посмотреть на меня. Когда же он вновь ничего увидел, то я ему предложил посмотреть на меня лежа. Сбитый с толку и ничего не понимая, он вновь выполнил требуемое и, наконец, спросил меня: «Командон, а что мне нужно увидеть?» На что я ответил: «Как что? Разве не видишь большие уши осла у меня? Ты же считаешь меня ослом, если пытаешься таким примитивным образом обмануть меня. Неужели ты думаешь, что мы не знаем ситуации в том районе?» В смятении он невольно рассмеялся и в его глазах мелькнула симпатия ко мне. Однако же делать было нечего: поняв, что сотрудничать с нами он не будет, а задерживать его не за что, я его отпустил. Единственное, что меня хоть как-то утешило, так это розыгрыш с «ослиными ушами». Отпуская его, я сказал, что при необходимости он может найти меня на загранобъекте «Имам-Сахиб». Как оказалось, он запомнил это и вышел на встречу со мной спустя… год, попав в «объятия» подполковника Муст-на Михаила Сергеевича, с которым и «нашел общий язык». Как оказалось, был этот афганец далеко «не прост» – с большими разведывательными возможностями в Пакистане. С его слов, когда он решил пойти на контакт с советскими представителями, то вспомнил обо мне именно из-за шутки с «ослиными ушами».

Совсем по иному мы относились к идейным противникам мятежников – с такими людьми было приятно общаться. Относились мы к ним с большим уважением, как к своим единомышленниками, и со временем они становились не только нашими надежными помощниками, но и друзьями-товарищами. Многих наших разведчиков связывала с ними многолетняя искренняя дружба.

В ходе этой операции мною был также внесен посильный вклад в укрепление режима СУВ (скрытого управления войсками), о котором нам постоянно напоминали наши командиры, требуя неукоснительного соблюдения требований режима радиопереговоров по недопущению утечки служебной информации к противнику. Правда, порой некоторые высокие военачальники на операциях как-то сами забывали соблюдать эти требования. Особенно этим «грешил» один военачальник, которого условно назову «Г» (по этическим соображениям не указываю его фамилию, только отмечу, что он имел ярко выраженный украинский говор – осведомленные поймут, о ком речь), который одно время руководил операциями окружного масштаба в ДРА. Слушая его распоряжения подчиненным по открытому каналу радиосвязи, у меня порой «волосы дыбом вставали» – для «духов» это был кладезь важной информации. Такое поведение «Г» нас возмущало до крайности, но никто не осмеливался высказать ему эти претензии. В как-то в момент моего очередного возмущения болтливостью «Г» я не выдержал и решил его «профилактировать». Отойдя подальше от наших позиций (чтобы не было «лишних ушей»), и после очередной тирады военачальника, выговариваемой одному из командиров в радиоэфире, я вклинился в разговор со своей «Айвы» и, подражая душману, на «ломанном» русском языке произнес: «Спасибо, командон. Ташакур! Мы тоже твою задачу поняли!» И военачальник… умолк – его не было слышно в эфире больше суток. Моя «профилактика» достигла своей цели, поскольку в дальнейшем он стал «фильтровать» свои разговоры в эфире. Интересно, что было бы, если бы он узнал, кто был тем «душманом»?

А в заключение темы радиопереговоров приведу еще одну смешную ситуацию, главным «героем» которой был все тот же высокий военачальник «Г». Дело в том, что во время операций в вечернее и ночное время он любил прослушивать радиопереговоры подчиненных подразделений и, в частности, доклады с боевых позиций об обстановке. Для понимания ситуации поясню, что дежурные связисты с каждой позиции ежечасно докладывали по радиостанции обстановку дежурному связисту КП мангрупп, а тот – на ПКП руководителя операции. Однако на данной операции «Г» потребовал, чтобы эти доклады осуществляли не дежурные связисты, а офицеры, что вызвало их крайнее недовольство и скрытый саботаж, ибо не позволяло им в ночное время непрерывно поспать хотя бы два часа в сутки (офицер, как правило, был единственным на площадке), что было физиологически просто необходимо, чтобы выдержать следующий напряженный день. Также для понимания смысла смешной ситуации отмечу, что десантники и мангрупповцы в Афганистане использовали следующий шуточный «сленг»: уходящий справить естественную нужду сообщал остальным: «Пойду коня отвяжу». Следующему уже необходимо было сказать: «Пойду коня привяжу».

Теперь вернемся к рассказу. На следующую ночь «Г» прослушивал радиопереговоры с целью контроля за ходом выполнения своего распоряжения о ежечасных докладах офицерами обстановки. Слушает он радиопереговоры и удивляется. Дежурный связист ПКП, выслушав доклад дежурного связиста с позиции, требует пригласить офицера для доклада, а тот отвечает: «Он пошел коня отвязать!» Естественно, связисту все понятно (не будет же он требовать вызвать офицера из туалета, хотя понимал, что офицер спит и будить его не будут). Посему дежурный связист ПКП отключался и вызывал на связь следующую позицию, связист которой прослушав предыдущий разговор, нежелание офицера подходить к радиостанции также объяснял причиной: «Он пошел коня привязать!» Таким образом доклады об «отвязывании» и «привязывании» «коней» шли четко по графику.

И не выдержала душа нашего высокого военачальника: в завершающей части принятия докладов дежурным связистом ПКП он вдруг вмешался в радиопереговоры и потребовал немедленно вызвать ему на связь начальника ДШМГ. Когда тот вышел в эфир, то получил «разнос» следующего содержания: «Вы разберитесь со своими подчиненными! Они поймали какого-то коня и то отвязывают его, то привязывают – мучают бедное животное! Они что, садисты? Примите меры к подчиненным!» Такого хохота на советских позициях «духи» еще ни разу не слышали!

В заключение рассказа о наших с Таиром действиях в составе Керкинской ДШМГ следует упомянуть о весьма занятной истории, произошедшей на операции с десантниками. Как известно, десантники народ находчивый и практичный. Поэтому уже на следующий день, когда наступила тишина и спокойствие, занялись рыбалкой в глубоком арыке, протекавшем в какой-то сотне метров от наших позиций. «Рыболовецкую бригаду» возглавил лично начальник ДШМГ подполковник Алексей Лобов, который разрешил для быстрого и гарантированного улова использовать «удочки» Ф-1 и РГД-5, то бишь ручные гранаты. Все предвкушали большой улов, но какое же было разочарование, когда после их взрывов на поверхность воды всплывала какая-то мелюзга. С разочарованием все вернулись на позиции. Тем не менее, спустя какой-то час на рыбалку направились два десантника, которые не поленились соорудить удочки. «Народ» откровенно подсмеивался над ними – рыбы-то нет в арыке. Каково же было изумление всех, когда спустя какое-то время, эти бойцы принесли на позиции почти полное ведро крупной рыбы.

На следующий день ситуация повторилась – «удочки» Ф-1 и РГД-5 вновь оказались бессильны, в то время как за каких-то два часа те же рыбаки на удочки вновь натаскали целое ведро крупной рыбы. Немного поразмыслив, был разгадан секрет их рыбацкого успеха: у одного из них фамилия была Рыбаков, а у второго – Ершов!

В свою очередь, отмечу, что, несмотря на отсутствие у нас «рыбных» фамилий, свой посильный вклад с развитие рыболовецкого промысла в Афганистане внесли и мы, изобретя весьма эффективный способ рыбной ловли: ствол автомата подносился на расстояние 3–5 см к поверхности воды и производился выстрел. От выстрела небольшая рыба в радиусе 30–40 см от траектории полета пули в воде получала гидроудар и оглушенная всплывала на поверхность, где мы вылавливали ее обыкновенным сачком.

1 ноября 1986 года нас с Таиром Ур-вым вновь перебросили на позиции Термезской ДШМГ, в составе которой нам предстояло действовать в ходе третьего этапа войсковой операции – 2 ноября мы были десантированы в районе кишлака Гарав, после «зачистки» которого нами продолжалась все та же фильтрационно-проверочная и оперативная работа. В результате было выявлено и задержано несколько мятежников и их пособников, «приличный» схрон с выстрелами к РПГ-7 и минометными минами.

17—23 ноября 1986 года мы вместе с Таиром Ур-вым вновь в составе Керкинской ДШМГ участвовали в войсковой операции по обеспечению выставления постов безопасности в кишлаке Халкаколь, а 24 ноября начался заключительный этап окружной операции по «зачистке» мятежников в улусвольстве Имам-Сахиб. К сожалению, этот этап, как и первый, для Термезской ДШМГ, в составе которой мы вновь действовали, оказался не менее напряженным и кровопролитным. Мы десантировались в районе кишлаков Альчин – Куш-Асияб для блокирования и уничтожения БФ ИПА Абдул Латифа, подчиненных ему бандгрупп Вакиль Абдул Водуда и Абдул Хади, а также пуштунского БФ Суфи Мухаммад Амина, общей численностью около 400 бандитов. Мы с Таиром десантировались в составе группы управления ДШМГ и той же 3-й ДШПЗ под командованием старшего лейтенант Рената Ямалиева на площадку № 17 на окраине кишлака Куш-Асияб, который соседствовал с Альчином. Вдоль окраин этих кишлаков находилось несколько параллельно расположенных осушенных глубоких арыков, переоборудованных бандитами в опорный пункт с ходами сообщения, стрелковыми ячейками и щелями для укрытия от артиллерийского огня и ударов авиации. А густой кустарник прекрасно маскировал его с воздуха. Поскольку мы с Таиром сидели в разных частях салона вертолета, то при десантировании я выпрыгнул из вертолета первым и, пробежав несколько метров, залег и стал осматриваться. Но, как только «борт» закончил высадку десанта и ушел, внезапно началась стрельба. Над головой засвистели пули и совсем недалеко от меня загремели взрывы. В поисках укрытия я бросился вперед и вскочил в осушенный арык, где нос к носу столкнулся с сидевшим на корточках «духом». Это был молодой афганец, с небольшими усами и щетиной, в черной чалме и национальной одежде и поверх одетой пакистанской «разгрузкой». Между нами было метра три. Мы завороженно смотрели друг другу в глаза. И тут меня «прострелила» мысль об отсутствии патрона в патроннике моего автомата – вопреки привычке в этот раз я почему-то его не дослал. Но при этом мой автомат был направлен в сторону «духа», в то время как его автомат был повернут в обратную сторону. Видимо, это удерживало моего врага от резких движений, поскольку он со страхом смотрел то мне в глаза, то на мой автомат. Конечно, все эти соображения пролетели в моей голове за какие-то 2–3 секунды. Дальше у меня произошло какое-то умопомрачение и опомнился я уже за поворотом арыка приблизительно в 7–8 метрах от места нашего «рандеву». Судорожно дослав патрон в патронник, я бросился назад, но моего противника уже и «след простыл» – наверное, у него тоже произошло аналогичное «умопомрачение».

В этой связи сделаю небольшое отступление. Март 1988 года. Загранобъект «Хатункала». Я провожу вторую встречу с одним из командиров бандгрупп, и после обсуждения всех интересовавших меня вопросов, мы за пиалой зеленого душистого чая ведем непринужденный разговор. И вдруг «Хабиб» (условно назову его так) спросил меня: «Командон, хочешь я расскажу тебе, как я первый раз встретился с «шурави»?» Да, да, это был он! Когда я, прервав его, сам завершил рассказ о том, чем закончилось наше первое «рандеву», то мы долго хохотали и взаимное доверие между нами еще более окрепло – он никогда не подвел меня вплоть до вывода наших войск из ДРА. И так порой бывало. А если бы в патроннике автомата оказался патрон?

Однако продолжу рассказ о ходе операции. Со всех сторон доносились стрельба и взрывы. В этой ситуации, находясь в арыке, разобраться, где наши, а где нет, было трудно – «смешались в кучу кони, люди». Лишь послышавшийся слева отборный русский мат помог мне сориентировался и пробраться к ним по арыку, для чего мне пришлось «срезать» автоматной очередью двух оказавшихся на моем пути бандитов. С криком: «Мужики, не стреляйте – свои!», совершив бросок, я, наконец-то, оказался на наших позициях, проходивших по третьему осушенному арыку в 40–50 метрах от вражеского опорного пункта, где перевел дух и нашел своего переводчика вместе с начальником ДШМГ подполковником Ивашкевичем В. И. Как оказалось, при десантировании я «потерялся», бросившись в сторону «духов», и вскочил к ним в арык, а остальные десантники – бросились влево от борта, заняв позиции в оставленном мятежниками арыке, поскольку он не был связан ходами сообщения с основным опорным пунктом.

Наиболее ожесточенные бои завязались на позициях 2-й ДШПЗ старшего лейтенанта Сысоева Сергея Анатольевича, располагавшихся в 500 метрах слева наших позиций по обводу указанного бандитского ОП на окраине кишлака Альчин. На его позиции бои даже перерастали в рукопашные схватки и с перерывами продолжались до следующего утра. Отсутствие погибших на этой заставе можно объяснить только необыкновенным чудом – были только раненые. Так, при обстреле «духами» из «безоткатки» позиций 2-й заставы несколько гранат взорвались прямо в ее боевых порядках, вследствие чего 22 десантника были контужены. Другая граната разорвалась прямо в группе «сарбозов» из батальона ХАД, укрывавшихся в одном месте в результате чего погибло 26 человек во главе с командиром роты.

Весьма ожесточенный бой завязался на соседней площадке № 18, находившейся от нас слева в каких-то 100 метрах, который вели десантники 1-й ДШПЗ под командованием майора Ромашкина Алексея Максимовича. В ходе боя погиб старший стрелок ефрейтор Акинин Владимир Иванович. В составе боевой группы замполита заставы старшего лейтенанта Пучкова Бориса Геннадьевича он десантировался прямо перед вышеуказанным замаскированным опорным пунктом противника. Под шквальным огнем противника они рассыпались и далее действовали разрозненно. Володя Акинин в одиночку, вскочив в арык, открыл огонь по находившимся там бандитам, но в «горячке» боя не сумел вовремя развернуть пулемет в узком арыке при появлении «духов» с противоположной стороны и был прошит очередью. Один из бандитов бросил свой автомат и скрылся с пулеметом Володи. Так мы потеряли не только десантника, но пулемет ПК. Также в ходе этого боя ранения получили еще трое десантников. Таким был итог боя по захвату площадок и блокированию противника в кишлаке Альчин.

После моего доклада руководство сразу же направило мне в помощь «вертушками» роту из состава Кундузского оперативного батальона ХАД, которой была поставлена боевая задача по «зачистке» кишлака. После того как «сарбозы» вошли в кишлак, мы постарались обустроиться на нашем КП, присмотрев в каких-то 20 метрах вблизи него небольшой стог соломы, на котором с комфортом и разместились. С удовольствием растянувшись на соломе, мы с Таиром Ур-вым стали что-то обсуждать. И в этот момент «духи», скрытно подошедшие по поросшему кустарником и деревьями арыку, который перпендикулярно примыкал на расстоянии 30–40 метров к нашим позициям, ударили нам с тыла – над нашими головами засвистели пули. Мгновение – и я уже лежал за внешней стороной бровки арыка и вел огонь из автомата по бандитам (вернее, по кустам в арыке, откуда велась стрельба), а в паузе между стрельбой взглядом пытался найти своего переводчика. Таир почему-то ползал по соломе и, не обращая внимания на пыльные «фонтанчики» от пуль возле себя, что-то сосредоточенно искал. Меня охватил страх, что его сейчас «срежет» вражеская очередь и я во весь голос заорал: «Таир, бегом ко мне!», но он не реагировал. Тогда, бросившись к нему и прижав его к земле, я спросил: «Ты что «вошкаешься»? Сейчас нас «завалят»!» На что Таир как-то отстраненно ответил: «Автомат свой ищу, а его нет». Взглянув на лежащий рядом с переводчиком автомат, у меня вырвалось: «А это что?» – и услышал в ответ: «Так это не мой». И тут до меня дошло, что я в суматохе от первых выстрелов противника схватил лежавший рядом с моим автомат своего переводчика. На мой вопрос, почему он не взял мой автомат – Таир только плечами пожал. Настоящий «тормоз»! Договорить мы не успели, мятежники атаковали наши позиции одновременно и с фронта, и с тыла, а в кишлаке, на проческу которого ушла «наша» рота ХАД, завязался ожесточенный бой. Мы отстреливались от бандитов, наседавших на нас с тыла, но периодически приходилось вести огонь и в обратном направлении – «духи» были везде. До сих пор не могу понять, как ни одна пуля не задела нас с Таиром, хотя мы оставались на открытой местности, ибо рядом с нами окопов не было, а в проходившем рядом арыке невозможно было укрыться из-за того, что он простреливался «духами». Нам не оставалось ничего иного, кроме как залечь с внешней стороны его бровки и не давать противнику скрытно подойти по нему вплотную к позиции ДШМГ. Несмотря на усилившийся по нам вражеский огонь, отойти на позиции нашего КП мы не могли, поскольку тогда бандиты смогли бы приблизиться к нашим позициям на 20–30 метров и забросать десантников гранатами. И только когда Валерий Иванович прислал нам на смену четырех десантников с пулеметом ПК для удержания позиции, мы перебрались на основную позицию, где продолжали бой. Вдруг с фронтальной стороны вспыхнула ожесточенная стрельба и «духи» попытались ворваться на наши позиции. Пошли в ход гранаты. Заметив несколько фигур бандитов, я ударил по ним длинной автоматной очередью и они упали (позже там нашли труп одного из них). В это время в трех-четырех метрах от Таира с внешней стороны бровки арыка взорвалась ручная граната РГД-5, но, к счастью, его не задел ни один осколок. Стало совсем «хмуро». И тут, к нашему счастью, из кишлака начала отходить наша рота ХАД, которая ударила в тыл наседавшим на нас душманам и те вынуждены были рассеяться и отойти, а мы смогли перевести дух. Вместе с начальником ДШМГ мы опросили «хадовцев» об их действиях и потерях: у них уже 3 солдата было убито и 11 – ранено. У нас же, помимо погибшего Володи Акинина, было уже четыре десантника ранены. Мы понимали, что следует ожидать новых нападений противника и, воспользовавшись паузой, запросили «борта» для эвакуации убитых и раненных. Отправив их во второй половине дня, стали готовиться к ночи, которая обещала быть весьма «жаркой».

Конечно, у каждого из нас на душе было тревожно: мы занимали оборону в одну линию по глубокому арыку длиной по фронту около 100 метров. При этом очень серьезную угрозу нам создавали опорный пункт с фронта и вышеупомянутый арык в нашем тылу. Поэтому с наступлением сумерек этот арык был перекрыт «сигналками» (сигнальными минами) и тремя минами МОН-50, а на том месте, где мы днем вели бой, десантники оборудовали позицию расчета ПК с двумя автоматчиками для прикрытия нашего КП с тыла. Большую помощь нам оказала рота ХАД, которая заняла позиции в нашем тылу в двух жилых домах с большими подворьями и высокими дувалами в 100 метрах от КП, что позволило нам более плотно прикрыть наши позиции КП ДШМГ на правом фланге. Впрочем, ни фронта, ни тыла у нас фактически не было – противник мог ударить с любой стороны и главным для нас было день простоять, да ночь продержаться!

С наступлением сумерек начались обстрелы наших позиций. Сначала мятежники стреляли как-то лениво, видимо, стремясь просто держать нас в напряжении, но как только наступила темнота, начались нападения на наши позиции с нескольких сторон. И снова нам пришлось принимать бой. Было жутко – везде свистело, взрывалось и, самое главное, нельзя было понять, откуда ждать опасности. Стреляли со всех сторон с расстояния от 150 до 50 метров. Лишь «хадовцы» прочно прикрывали тыл нашего правого фланга, завязав настолько ожесточенный бой с «духами», что даже наши расчеты ПК и АГС-17 вынуждены были поддерживать их огнем.

Как оказалось позже, бандглаварь ИОА Файзрахмон прислал в помощь Абдул Латифу свои группы, которые и ударили по нам в спину. (Кстати, это не помешает последнему из чувства «благодарности» в феврале 1987-го «грохнуть» этого временного союзника. Иншаллах!) Неясность нахождения противника всегда вызывает чувство тревожности: ты его не видишь и, следовательно, не можешь понять, откуда ждать опасность, а он скрытно подходит и неожиданно открывает по тебе огонь. Уже доходило до «обмена» гранатами. А время летело так медленно – кажется, бой длился целую ночь, а взглянув на часы – всего-то 22 часа и нужно еще продержаться не менее 7–8 часов до рассвета, когда на помощь смогут прийти родные «купола».

Приблизительно в 23 часа по нашим позициям душманы ударили не только со стрелкового оружия, но из «безоткатки» и РПГ-7. Плотность огня была такая, что голову было не поднять. И все равно мы находили в себе силы оторваться от спасительной земли и вести бой, ибо в этом было наше спасение. Нам с Таиром еще повезло, что по нашей позиции бандиты не били из РПГ или безоткатные орудия. Зато не повезло нашим товарищам: с соседней площадки № 18 по радиостанции доложили о тяжелом ранении командира отделения огнеметчиков сержанта Якимова Анатолия Павловича – взрывом гранаты «безоткатки» ему по бедро оторвало ногу. Старший площадки просил срочно прислать врача, но, несмотря на небольшое расстояние между нашими позициями – каких-то сто метров, – их нужно было проползти по открытой и хорошо простреливаемой местности. Санинструктор с нашего КП попытался проползти к ним, но был ранен и уже сам нуждался в медпомощи. Пришлось десантникам сначала «вытаскивать» с простреливаемого участка медика. В этих условиях на площадку решил идти врач ДШМГ старший лейтенант Краевой Сергей Михайлович, который под плотным вражеским огнем лишь чудом сумел проползти к раненному и оказать ему первую медицинскую помощь. Но это было и все, чем он мог помочь тяжело раненному товарищу– нужна была его срочная эвакуация. К сожалению, пока этот вопрос обсуждался, Анатолий Якимов умер. Так, Термезская ДШМГ в течение одной операции потеряла пятерых своих боевых товарищей (пятый – рядовой Мемрук Сергей Владимирович умер 8 октября 1986 года в результате тяжелого ранения во время операции в районе кишлака Сахсаколь). Как потом вспоминали товарищи Анатолия Якимова, он, предчувствуя свою гибель, перед десантированием с печалью сказал им: «Хочу маминых пирожков, но я их больше не попробую, «грохнут» меня сегодня». А ведь подобное чувство было и у меня 8 февраля 1985 года, о чем я писал в 4-й главе. Впрочем, подобные предчувствия испытывали многие погибшие и чудом выжившие.

Чтобы хоть как-то облегчить нам положение, вертолеты стали сбрасывать с большой высоты световые бомбы на парашютах. А затем наши 120-мм минометы стали «вешать» световые мины. К сожалению, они помогали не только нам, но и противнику. К тому же хвостовки от этих мин с противным свистом, несколько схожим с криком совы, падали вблизи нас, что только добавило нам переживаний.

Тяжелой оказалась эта ночь для Термезской ДШМГ и афганской роты ХАД – все мы не смыкали глаз, отбиваясь от периодически наседавших мятежников. Только за это время мною было расстреляно порядка 18–20 автоматных магазинов и использовано пять-шесть гранат. Таир, насколько я помню, расстрелял патронов не меньше. Нашим желанием тогда было только одно: дожить до рассвета. И когда начало светать, то первой нашей мыслью было: «Дожили!» Однако дожили не все – за ночь боев и стычек было ранено еще четверо десантников, а афганская рота ХАД потеряла еще одного офицера и трех солдат убитыми и 17 солдат – ранеными.

Поэтому с раннего утра нам с Таиром пришлось заниматься вопросами отправки «бортами» в Кундуз тел убитых и раненных афганцев. Что я мог сказать командиру роты ХАД, кроме как «Спасибо»? Целую ночь афганцы прикрывали нам спину, потеряв только на нашей площадке за сутки боев 7 убитых и 28 раненых своих товарищей. В свою очередь, Термезская ДШМГ за сутки боев потеряла 2 десантников погибшими, 8 – ранеными и 24 – контуженными. Погибшие десантники А. П. Якимов и В. И. Акинин посмертно были награждены орденами Красного Знамени. Этот бой стал для меня одним из самых тяжелых, в которых мне довелось участвовать в Афганистане!

Во время образовавшейся паузы я погрузился в осмысление пережитого во время этих боев. Важнейшим «открытием» для меня стало то, что на «пиках» ожесточенности схваток с бандитами меня несколько раз охватывало такое состояние, при котором полностью исчезало чувство страха – его вытеснял охватывавший меня азарт боя, переходивший в состояние самоотверженности в стремлении любым путем отразить нападение противника. Эта самоотверженность в какие-то моменты открывала во мне скрытые возможности: интуитивно я предугадывал действия противника и инстинктивно противодействовал им. Так, несколько раз каким-то чутьем я ощущал внезапно возникшую новую угрозу сзади и прекращал стрельбу по наседавшим «духам», чтобы тут же открыть огонь в противоположном направлении по появившемуся противнику в каких-то трех десятках метров у меня за спиной. Да, ты инстинктивно пригибаешься от свиста пуль и осколков, но липкого страха нет, и ты ни на секунду не отвлекаешься от стремления уничтожать врага. На этом сконцентрированы все твои мысли и чаяния. Конечно, периодически я возвращался к «реальности» и страх вспышками ударял в мозг, когда в лицо хлестало крошками песка от «фонтанчиков» вражеских пуль. Однако интенсивность боя вновь полностью захватывала и страх вытеснялся боязнью подпустить «духов» к нашим позициям. И все же страх бойцу во время боя необходим, ибо он включает в сознание инстинкт самосохранения, а следовательно, у него имеется шанс успешно выполнить боевую задачу и остаться живым. В то же время в критические моменты, от которых зависит исход боя, именно состояние азарта и самоотверженности, подавляющее страх, позволяет бойцу вырвать победу у врага (но его шансы остаться живым значительно уменьшаются). Именно это состояние бойца можно назвать «мгновениями самопожертвования» в бою. Оно охватывает бойца только в моменты «пика» ожесточенности боя. И если в это время бойца не сразила пуля или осколок вражеского снаряда, то он по выполнению боевой задачи вновь возвращается к своему нормальному состоянию: к нему возвращается страх и желание выжить в бою. Такое состояние возникает у бойцов, если их действия мотивированы идеей защиты своего Отечества (из-за отсутствия этой мотивации оно невозможно у наемников, воюющих за деньги). И если в момент такого состояния бойцом внесен решающий вклад в выполнение боевой задачи подразделением или частью, то его действия признаются командованием как героические, а если они не сыграли такого вклада, – то просто считаются смелыми и отважными. В то же время это состояние ни в коей мере нельзя путать с легкомысленным «ухарством» новичка, «играющего в войну», который еще не осмыслил, что может погибнуть и не изведал ужаса неизбежности смерти. Пародия на такое поведение (не побоюсь сказать) мною усматривается в поведении одного из главных героев российского боевика «Горячая точка» майора-пограничника Ларина в бою по отражению нападения афганских бандитов на нашу пограничную заставу. В течение многочасового боя он бесстрашно непрерывно носится по всей территории заставы, уничтожая наседавших со всех сторон душманов. С таким «рэмбовским» поведением в настоящем ожесточенном бою он прожил бы лишь несколько минут – это в голливудских боевиках и американских комиксах все вражеские пули летят мимо, а в жизни они очень даже часто попадают в цель. Опытный же боец не стыдится «кланяться» матушке-земле, где-то интуитивно, а где-то с холодным расчетом, взвешивая каждый свой шаг, каждое переползание, бросок или перебежку на поле боя. Это несколько схоже с действиями спецназовцев («альфовцев», «вымпеловцев» и др.), которые в ходе повседневных тренировок до автоматизма оттачивают каждое свое движение и действие в различных ситуациях, вследствие чего профессиональные уверенные действия на подсознательном уровне в сочетании с умением в нужный момент сосредоточиться на выполнении боевой задачи подавляют у них чувство страха и гарантируют им успех выполнения боевой задачи.

Наряду с этим именно после этих боев в районе Альчин – Куш-Асияб я вдруг осознал, что где-то далеко за спиной осталась боязнь смалодушничать в бою, страхи, что товарищи посчитают меня трусом, куда-то исчезло желание мальчишеского поиска «приключений на свою пятую точку». Неожиданно пришло осознание того, что в этой операции я уже не лезу впереди других, чтобы что-то и кому-то (и прежде себе) доказать, но и не прячусь за спины других. Мне это стало абсолютно не нужным и мои действия в бою стали соизмеримы с ситуацией и поставленной передо мною задачей. Ко мне пришла воинская зрелость. Все это возможно осознать только в бою.

А еще у меня появилось чувство уверенности в том, что моя спина надежно прикрыта моим переводчиком Таиром Ур-вым – несколько раз в ходе этих боев мы вели бой фактически спина к спине. Повезло мне с переводчиком – он стал моим надежным боевым товарищем. А ведь для него это была первая боевая операция! И он не растерялся и не смалодушничал.

На следующий день мы ожидали продолжения боев, но «духи» ушли, рассеялись среди местного населения, залезли в схроны. Теперь наступило время работы разведчиков и сотрудников ХАД – мы делали все, чтобы вытащить эту сволочь из их тайных нор и воздать им за все их неблаговидные деяния. Мне не нужно было агитировать наших «хадовцев» за необходимость качественного поиска схронов и бандитов – они сами рвались отомстить за своих погибших товарищей. Мы с командиром роты ХАД вели работу с местным населением, добывая сведения о скрывавшихся душманах и схронах, а солдаты ХАД под командой командиров взводов вплоть до окончания операции 2 декабря проводили «точечную» реализацию нашей информации. Кое-какие результаты нам с Таиром удалось достичь и по линии создания разведывательных позиций.

Немного нужно остановиться на таком важном виде нашей деятельности в ходе войсковых операций, как фильтрационно-проверочная работа. Ее суть заключалась в выявлении среди задержанных мирных жителей мятежников и их пособников. Ведь многие бандиты, попав в блокируемый нами район, не решались прорываться с боем через наши позиции, а, спрятав оружие, стремились «отсидеться» в тайных схронах в кишлаках или, смешавшись с мирными жителями, выйти из блокируемого нами района. Для выявления душманов и их пособников нашими разведчиками использовался весь набор возможностей: оперативная информация, сведения, получаемые от местных жителей, опознаватели из числа негласных помощников, пленных мятежников и сотрудников ХАД, трофейные документы, фотографии и пр. Важнейшую роль в этом играл и личный опыт разведчиков и наших афганских коллег, позволявший вычислять мятежников по их поведению и внешнему виду. Как правило, они выделялись длинными волосами, носили чалму и национальную одежду черно-серых цветов и оттенков, порой весьма существенно отличавшуюся от одеяния простых дехкан. А еще почти у каждого бандита на коже на правом плече (у левшей – на левом) имелись следы потертостей от ремней «разгрузки» и автомата и небольшие синяки от отдачи приклада оружия в результате стрельбы. А еще у каждого душмана, как и у нас, на подушечке указательного пальца можно было обнаружить загрубелость кожи от спускового крючка. Поэтому каждый «дух» на себе всегда носил целый «набор» признаков своей причастности к БФ. А еще у каждого мятежника имелось удостоверение его принадлежности к конкретной исламской партии, выданной ее Исламским комитетом. «Чужаков» в кишлаках мы выявляли простейшим способом: предлагали подозреваемому назвать по именам, указав на присутствовавших местных жителей. Зачастую изобличение душманов проводилось в ходе бесед-опросов путем постановки вопросов-«ловушек» и т. п. – они быстро путались и в конечном счете признавались в причастности к бандформированиям. Эта работа проводилась нами как самостоятельно, так и совместно с ХАД.

Выявленных бандитов и их пособников мы передавали сотрудникам ХАД для их дальнейшего привлечения к уголовной ответственности за политический бандитизм в установленном судопроизводством порядке. «Сговорчивым», после проверки их показаний и изъятия выданных ими схронов или своих соратников, мы предлагали «вкусить яблоко Змия» и они пополняли «стройные ряды» наших негласных помощников. В этом случае нам приходилось проводить порой весьма сложные оперативные комбинации по их освобождению или организации ложных побегов.

Процесс выявления бандитов и их пособников носил хотя и индивидуальный, но в большинстве случаев рутинный, а зачастую и весьма шаблонный характер. По этой причине вспоминаются лишь отдельные из них. Так, в ходе проверочной работы мой оперативный переводчик прапорщик Закир Им-в, наблюдая за поведением задержанных из числа мирных жителей, обратил внимание на то, что они сторонятся или общаются с определенной опаской с одним из задержанных. В ходе дальнейших опросов местных жителей нами был задан вопрос одному из «разговорчивых» в отношении этого задержанного, который с опаской «раскрыл нам глаза» одной фразой: «Это касап» («мясник», т. е. палач)». Оказалось, что в наши руки попал палач бандформирования ИПА Абдул Латифа, руки которого были по локоть в крови афганских военнослужащих, мирных жителей и мятежников, заподозренных в сотрудничестве с советской разведкой и органами ХАД. Поскольку он мог быть кладезем интересующей нашу разведку информации, то его по команде руководства под конвоем «сарбозов» ХАД мы отправили на ПКП руководителя операции. Однако, к нашему разочарованию, в пути он попал в руки местных сотрудников ХАД, один из которых – пуштун по национальности опознал в нем виновника гибели своих родителей. А дальше неотвратимо «сработало» положение «бадал» («принцип крови») из пуштунского кодекса чести «Пуштунвалай». Одним словом, палача в пункт назначения не довели – он исчез, «как в воду канул». И только на следующий день начальник отдела ХАД сообщил нам о его гибели «при попытке к бегству» и подлинную причину его смерти. Что ж, так угодно Всевышнему!

В другом случае в ходе одной из операций на поле боя мы обнаружили раненного в бок командира пуштунской бандгруппы, выдавшего себя за местного жителя. Наш врач оказал ему медицинскую помощь, а спустя некоторое время пришла его жена, заявившая, что он простой крестьянин, был случайно ранен и обратилась с просьбой освободить его для лечения. Мы не возражали и она на ишаке повезла его домой. А спустя несколько минут ко мне прибежали два сотрудника ХАД с вопросом-претензией: «Командон, зачем вы отпустили его? Это бандит, у которого руки в крови». Оказывается, они случайно встретили того в пути и прибежали ко мне. Естественно, я тут же отменил свое распоряжение и они со всех ног бросились догонять почти что улизнувшего главаря. Ему не повезло – он был возвращен и передан в ХАД.

Конечно, скольким мятежникам удалось «проскользнуть» сквозь наше фильтрационное «сито» – только Аллаху известно. Тем не менее для большинства душманов и их пособников встречи с нами оказались роковыми – они оказывались в руках правосудия. Здесь уместно отметить, что народные суды ДРА приговаривали к расстрелу лишь активных бандитов с руками по локоть в крови. Остальные получали различные сроки лишения свободы, а большинство – амнистировалось и тут же призывалось в афганскую армию.

Результаты нашей работы в ходе этой операции были изложены в представлении к награждению меня орденом Красной Звезды, которое по совокупности результатов моей служебно-оперативной деятельности в течение года инициировал вышеупомянутый подполковник Александр Юрьевич Гон-в: «При проведении боевой операции в районе кишлака Куш-Асияб 24 ноября 1986 года действовал в составе десантно-штурмовой маневренной группы. С группой солдат десантировался на опорный пункт бандитов и вступил в огневое соприкосновение с ними, лично уничтожил при этом 3 бандита. В сложной боевой обстановке квалифицированно организовал добывание разведывательных данных, чем обеспечил успешные действия подразделений в целом. В ходе операции неоднократно получал информацию о местонахождении бандитских схронов с оружием и боеприпасами, в ходе реализации которой было изъято 3 гранатомета, более 30 единиц стрелкового оружия, большое количество боеприпасов. В ходе фильтрации задержанных лиц… было выявлено более 40 бандитов и 2 командира группы. Таким образом способствовал успешному выполнению боевой задачи…»

Всего же, согласно официальным итогам этой боевой операции, десантниками Термезской ДШМГ в районе кишлака Альчин – Куш-Асияб было уничтожено около 80 душманов, взяты в плен около 40, захвачены 1 ДШК, 3 безоткатных орудия, 16 РПГ, 6 пулеметов, 22 автомата, 14 винтовок и большое количество боеприпасов к ним. А общие потери мятежников в ходе этой многоэтапной операции в зоне Дашти-Арчи – Имам-Сахиб в октябре – декабре 1986 года было уничтожено и захвачено 1278 мятежников, из них 28 главарей и их заместителей, 786 единиц оружия (1 ДШК, 1 76-мм пушка, 3 безоткатных орудия, 35 РПГ и 24 пулемета), около 85 тыс. штук различных боеприпасов, 8 складов и 5 единиц техники.

В заключение рассказа об этой операции отмечу, что по возвращении с операции жена рассказала мне о необычном, с ее точки зрения, произошедшем случае. По завершении этой операции ночью у нас дома неожиданно раздался телефонный звонок. Звонивший представился подполковником Гон-м А.Ю. и попросил жену посмотреть в моем офицерском удостоверении (за «речку» мы к тому времени уже «путешествовали» с синими служебными загранпаспортами) мой личный номер. А через три месяца из Кабула от имени резидента ДРА Бабрака Кармаля через управление войск округа мне пришла афганская медаль «За отличную воинскую службу». Несомненно, и этим я обязан Александру Юрьевичу, который всегда был требовательным руководителем, но постоянно проявлял заботу о подчиненных.

В этой связи еще раз коснусь такой «щепетильной» темы, как награждение наградами. В пограничной разведке наград никогда за «красивые глаза» не давали и все заслуги каждого в узком коллективе были хорошо известны. Поэтому, если офицер все же получил бы награду не заслуженно, его сослуживцы устроили бы ему всеобщую обструкцию и у него оставалось два пути: либо не надевать награду, либо перевестись к новому месту службы за пределы погранотряда. Дело в том, что боевые офицеры и прапорщики того времени – это люди особой закалки и высоких моральных принципов, ибо они постоянно рисковали жизнью и перед начальством не заискивали и не кланялись, наград не выпрашивали, ибо это считалось крайне неприличным, даже если ты заслуживаешь их. Посему незаслуженное (вернее, недостаточно заслуженное) представление к награде было их личным оскорблением, ибо каждый уважал свои награды. Примером этому является ситуация с награждением орденом Красной Звезды одного руководителя политотдела погранокруга, чему я сам был свидетелем. Этот награжденный в целом-то был не плохим человеком и офицером, но не смог удержаться от соблазна «легко» получить «под занавес» орден, выехав на двое суток на одну из «точек» для участия (присутствия) в мероприятиях по обеспечению вывода наших войск из Афганистана в феврале 1989 года. Информация о награждении этого офицера орденом Красной Звезды быстро распространилась по управлению КСАПО и у подавляющего большинства вызвало возмущение. Поэтому после вручения ему ордена в актовом зале начальником войск округа генерал-майором А. В. Богдановым раздались только «жидкие» хлопки и повисла гробовая тишина. Что должен был чувствовать этот награжденный? Весьма показательной была и реакция старшего офицера разведотдела КСАПО подполковника Владимира Мал-ва на приглашение им на «обмывание» этой награды (мне случайно довелось стать свидетелем этому). Услышав о приглашении, Володя на несколько секунд замолчал, потом побагровел и, сильно сжав кулаки, со злостью и негодованием ответил: «Товарищ полковник, пошел ты на… отсюда! Я с тобой не то что не выпью – общаться не хочу. И не вздумай надеть орден – ты его не заслужил!» Чтобы понять реакцию Владимира, поясню: он почти десять лет провоевал в Афганистане, был дважды ранен и контужен, был награжден тремя орденами, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и «За отличие в охране государственной границы СССР». А орден Красного Знамени ему был вручен вместо присвоения звания Героя Советского Союза, к которому он был представлен за реальные боевые подвиги. После таких слов награжденный как «побитая собака» вышел из кабинета. Характерно то, что после его ухода присутствовавшие и словом не обмолвились по поводу произошедшего (словно ничего и не произошло) – это была естественная реакция боевых офицеров, все было ясно. Ну а этот награжденный действительно более двух лет не осмеливался надеть орден, пока к новому месту службы не перевелось большинство боевых старших офицеров.

9. Год 1987-й. Закалка и огранка разведчика

Период с декабря 1986 по июнь 1987 года для меня оказался относительно «мирным», поскольку в феврале – марте я находился на учебе, а затем до 20 июля крупные войсковые операции в зоне ответственности нашего погранотряда не проводились. В январе мы мотались по «точкам» в ожидании выхода к нам на встречи «откушавших яблочко Змия». И некоторые из них свое обещание выполняли – мы получали новых негласных помощников. В этой работе, зачастую случались и смешные ситуации и казусы. Так, на загранобъекте «Нанабад» я ожидал выхода на «точку» одного из афганцев, с которым «законтачил» во время операции. Поэтому когда мне сообщили о прибытии местного жителя, то я вышел лично встречать его, для того чтобы в процессе сопровождения его в «Комнату дружбы» (помещение для приема афганцев) в тактичной форме идентифицировать его личность (за два месяца через меня «прошло» порядка двухсот афганцев и лицо не каждого сразу вспомнишь). Прибывший был очень похож на ожидаемого мною человека. А когда он назвал еще и свое имя, то я уж совсем признал его, но чисто инстинктивно спросил: как он добрался до «точки»? А тот отвечает: а чего-то тут добираться – я здесь рядом живу. Я аж подпрыгнул от его слов: это был другой человек, хотя и очень похожий на «моего», да еще и тезка к тому же. Пришлось «тактично съезжать с темы» – оказалось, этот афганец прибыл за медицинской помощью, которая ему, естественно, при моем содействии тут же была оказана. Когда он, рассыпаясь в благодарностях, ушел – я долго смеялся над собой: на «пустом месте» чуть было не опростоволосился! Тем не менее на этом история не закончилась – спустя год этот человек, руководствуясь впечатлениями от общения с советскими офицерами при получении медпомощи, способствовал установлению негласного контакта своего родственника из числа мятежников с нашим разведчиком. Так что вовремя сделанное добро является залогом будущего успеха! Тем не менее, исходя из этого казуса, следует твердо соблюдать следующее правило: прежде чем открыть рот и что-то сказать, убедись в том, кому ты хочешь это сказать!

15 февраля 1987 года президент Афганистана Доктор Наджибулла объявил начало проведения политики «национального примирения» с целью прекращения многолетней гражданской войны в стране. С 00 часов 15 января до 12.00 16 июля все правительственные и советские войска прекратили огонь из всех видов оружия. Однако уже через два дня лидеры афганской исламской оппозиции и главари крупных бандформирований, под влиянием ЦРУ и МИ-6, на своем совещании в Пешаваре решительно отвергли эти мирные инициативы властей ДРА и заявили о продолжении вооруженной борьбы. Нужно отметить, что мы сами встретили инициативу афганского руководства достаточно скептически – за эти годы в стране было пролито столько крови и накопилось столько ненависти и обид, что казалось этому не будет конца и края. Тем не менее Доктор Наджибулла и его советские советники оказались правы: несмотря на противодействие «непримиримых», в афганском обществе постепенно стал набирать силу процесс взаимного примирения, который в течение двух лет приобрел широкий размах. Во многом этому способствовали официально перешедшие по различным причинам на сторону органов госвласти бывшие главари бандформирований и групп, которые после занятия определенных руководящих должностей в административно-государственном аппарате Афганистана не разрывали свои личные связи с мятежниками, а зачастую, и негласно руководили бандгруппами. Происходила легализация этих групп и формирований мятежников путем официального прекращения вооруженной борьбы против органов госвласти (ОГВ) ДРА. За ними потянулись и мятежники, не поддерживавшие негласных контактов с ОГВ, но уставшие от войны. Здесь нужно отметить, что в ходе общения в середине 1990-х гг. с рядом крупных главарей и функционеров афганских формирований ИПА и ИОА они прямо мне заявляли, что к началу 1992 года уже всерьез задумывались о прекращении вооруженной борьбы ввиду ее бесперспективности. Не хватило буквально каких-то полгода – года и афганская исламская оппозиция стала бы окончательно складывать оружие, но тут, в угоду Соединенным Штатам, тогдашние советские руководители Михаил Горбачев и Эдуард Шеварнадзе запретили даже продажу (!) ГСМ просоветскому правительству Афганистана и тем самым предали своих надежных друзей. А ведь Республика Афганистан тогда продолжала оставаться верным и надежным союзником СССР в Среднеазиатском регионе! Впрочем, чему тут удивляться? В то время Горбачев и Шеварднадзе, а затем и новое российское руководство сдавали Вашингтону и Западу многие позиции нашей страны. Менее чем через год это и привело к падению власти Доктора Наджибуллы – просто в один прекрасный день стало нечем заправлять самолеты, бронетехнику и автотранспорт, в то время как, вопреки обязательствам наших западных «заклятых» партнеров, «афганской исламской оппозиции» горючее свободно поставлялось из Пакистана и Ирана. А в марте 1992 года при молчаливом согласии тогдашнего руководства России американцы бросили душманов на захват власти в Афганистане.

Объективности ради отмечу, что большинство из нас было убеждено в том, что народная власть в Афганистане сумеет продержаться не более 2–3 месяцев после вывода ОКСВ из страны, в то время как в Центре придерживались противоположного мнения. Наше убеждение обосновывалось вескими объективными факторами: во-первых, значительная часть населения страны поддерживала мятежников и они фактически осуществляли контроль над большей частью территории страны: правительственные силы контролировали только провинциальные, районные (улусвольства) и далеко не все уездные (алакадарства) центры страны; во-вторых, скрытое и порой открытое нежелание военнослужащих правительственных сил и сотрудников «Царандой» с оружием в руках защищать народную власть и саботирование ее мероприятий частью госчиновничества. В-третьих, слабая боеспособность правительственных войск, поскольку принудительный призыв в армию порождал массовое дезертирство из ее рядов, составляя до 20 % ежемесячно, что влекло хроническую недоукомплектованность подразделений (до 25 %). При этом значительная часть афганских солдат не желала воевать за народную власть ДРА. Даже отдельные офицеры зачастую заявляли советским офицерам: «Ваша революция – вы ее и защищайте!» В-четвертых, было весьма распространено предательство в органах госвласти и «силовых» структурах, вследствие чего на фоне подготовки к выводу ОКСВ из Афганистана участились переходы на сторону душманов уже не отдельных военнослужащих, в целых подразделений – взводов, рот и даже батальонов афганской армии и «Царандой». Поэтому разведчики, прекрасно знавшие это, не питали особых иллюзий относительно устойчивости народной власти в ДРА. Тем не менее после вывода ОКСВ из Афганистана государственная власть во главе с президентом Доктором Наджибуллой сумела продержаться три года – до марта – апреля 1992 года.

Расхождения в этих прогнозах объясняются тем, что наш пессимизм в отношении перспектив народной власти в Афганистане основывался на реальной ситуации в приграничных с СССР улусвольствах провинций Тахар и Кундуз, где народная власть действительно продержалась значительно меньше, чем в других районах страны. При этом широко распространенная коррупция, кумовство и связи с душманами, нежелание значительной части сотрудников правоохранительных органов и военнослужащих активно воевать с мятежниками в сочетании с вышеперечисленными факторами давали нам основания к таким оценкам. К тому же в 1988 году мятежниками был захвачен провинциальный центр – город Кундуз и правительственные войска оказались не способными самостоятельно, без советской помощи, вернуть его под свой контроль. Это оказало деморализующее влияние на местные органы власти и у нас имелись обоснованные сомнения в способности афганской правящей элиты стабилизировать положение народной власти в стране. Однако после вывода советских войск высшее партийно-государственное и военное руководство страны, военнослужащие, сотрудники спецслужб и правоохранительных органов, государственные и партийные чиновники вынуждены были самомобилизоваться и самостоятельно вести вооруженную борьбу по защите народной власти в стране, поскольку возникла реальная угроза существованию не только государственного строя, но и их жизни и благополучию в случае захвата власти мятежниками. Также мы недооценили рост поддержки населением Афганистана политики «Национального примирения», в результате которой многие главари бандформирований прекратили активную вооруженную борьбу с государственной властью. Вместе с тем в афганском приграничье провинций Кундуз и Тахар эта политика нашла слабую поддержку местного населения, где органы власти были отрезаны от Кабула после захвата Кундуза и Ханабада душманами и ситуация развивалась в пользу последних.

На фоне этой ситуации в Афганистане продолжалась и наша служебно-оперативная деятельность. В январе 1987 года руководство разведотдела наконец-то озаботилось моим «чекистским» образованием (вернее, его отсутствием), направив меня в феврале на учебу в Москву. К сожалению, эти двухмесячные курсы для начинающих разведчиков каких-то новых знаний мне уже дать не могли, а лишь помогли несколько систематизировать имевшиеся у меня к этому времени.

Учеба в Москве запомнилась мне Международным женским днем 8 марта. Вечером, будучи в городе, я попытался дозвониться домой и поздравить жену с дочерью с праздником весны, но почему-то телефонной связи с Пянджем не было. По возвращении в общежитие дежурный по курсам встретил словами: «Пока ты где-то гулял, твой Пяндж душманы стерли с лица земли». Первой мыслью было то, что меня разыгрывают, но когда я понял, что он не шутит, – бросился к оперативному дежурному звонить в Пяндж. Трудно представить мое волнение, когда я с замиранием сердца вслушивался в гудки вызова по спецсвязи оперативного дежурного по Пянджскому погранотряду. Трубку поднял начальник 4-го отделения (кадров) отряда капитан Владимир Куртов, который успокоил меня: все живы и здоровы, разрушений нет.

Как оказалось, 8 марта, приблизительно в 22 часа, прибывшая из района Кундуза бандгруппа Мирзы Насири (НИФА) с афганского берега пограничной реки осуществила обстрел советского города Пяндж, выпустив по нему 14 реактивных снарядов. К счастью, снаряды запускались ими из «реактивной установки душманской разработки» – с уложенных в ряд мешков с песком по направлению и о какой-либо точности стрельбы и речи не шло. Бандиты стремились попасть по территории пограничного отряда, который дислоцировался вблизи берега реки и частично просматривался с их позиций. Реактивные снаряды взорвались с большим разлетом: несколько снарядов взорвалось на футбольном поле вблизи здания клуба и домов офицерского состава отряда, один снаряд взорвался во дворе жилого дома мирного жителя, прилегавшего к территории отряда, другие – на нескольких улицах, в том числе вблизи здания райотдела милиции и в городском парке. К счастью, ни один вражеский снаряд не попал в жилой дом или иное здание и в результате обстрела погиб лишь один местный житель и двое были ранены. Этот обстрел вызвал огромный политический резонанс: впервые за весь послевоенный период был обстрелян мирный советский город. Советскому Союзу был брошен серьезный вызов!

Уже по возвращении из Москвы жена во всех подробностях рассказала мне о тех событиях. К моменту начала обстрела все уже разошлись по домам после торжественных мероприятий. Поэтому когда прогремели первые разрывы реактивных снарядов, то ей показалось, что это поисходит на территории ДРА – все уже давно привыкли к такой канонаде. Спустя несколько минут она услышал громкие крики соседки Натальи Алексеевны Ольховецкой (окна в квартирах были открыты): «Все спускайтесь на первый этаж! Обстрел! Нас обстреливают!» Схватив дочь, жена спустилась на первый этаж, где в одной из квартир в тревожном ожидании они провели ночь. В это время жена под сердцем носила вторую нашу дочь. По этой причине я всегда говорю: «У меня вся семья обстреляна!» Оказавшись с дочерью в квартире нашего сослуживца на первом этаже, жена неожиданно рассмеялась. Другие женщины с недоумением смотрели не нее, пытаясь понять причину ее смеха. Тогда жена рассказала, как неоднократно планировала свои действия при получении команды о срочной эвакуации в случае внезапного обстрела отряда (такой вариант возможных действий до членов семей командованием доводился): собрать в сумку все наши личные документы, деньги и какие-то свои украшения, детскую одежду, отключить везде электричество и газ, а затем вместе с дочерью и вещами быстро спуститься на улицу. Когда же прозвучала «боевая» команда, то жена, думая только о безопасности дочери, впопыхах оделась, схватила ее в «охапку» и выскочила из квартиры вниз. Материнский инстинкт затмил все остальное!

Ситуацию спасли десантники Пянджской ДШМГ, которые, к счастью, в это время находились в отряде. В считанные минуты после начала разрывов реактивных снарядов в городе, они развернули минометы и открыли ответный огонь, вынудивший бандитов прекратить обстрел и отойти.

Поскольку обстрел советского города явился чрезвычайным происшествием союзного масштабах, то уже утром 10 марта была начата широкомасштабная окружная войсковая операция «Возмездие», в ходе которой был нанесен сокрушительный удар по бандформированию ИПА Абдул Латифа, в подконтрольном Чагыркишлаке которого обосновался бандглаварь Мирза Насири, который с началом операции сбежал в район Кундуза. Поэтому «под раздачу» попали многие «местные» банды зоны Имам-Сахиб. Советские спецподразделения гоняли мятежников по зоне вплоть до 31 марта. При этом только БФ Абдул Латифа потеряла около 230 человек убитыми и 37 – пленными, было захвачено 4 безоткатных орудия, 37 пулеметов, 27 ручных противотанковых гранатометов, около 90 единиц стрелкового оружия и большой объем боеприпасов к ним.

После завершения операции «Возмездие», для войскового прикрытия города Пянджа напротив него в ближайшем афганском приграничье были выставлены три новых загранобъекта: «Колонгузар» (УПЗ от ММГ-1 «Имам-Сахиб»), «Таханэ-е-Канам» и «Хатункала» (УПЗ от ММГ-2 «Талукан») вблизи одноименных кишлаков.

А уже в апреле для изучения ситуации с обеспечением безопасности Пянджа прибыл член Политбюро ЦК КПСС, председатель КГБ СССР генерал армии В. М. Чебриков. К его приезду местные власти готовились очень основательно. Приятной неожиданностью для жителей города явилось его преображение: в течение каких-то двадцати дней многие дороги были заасфальтированы, перекрыты и отремонтированы многие дома.

В день, когда ожидался приезд председателя КГБ СССР, всем военнослужащим и вольнонаемным управления отряда было рекомендовано находиться в своих служебных кабинетах и подразделениях, стараясь не попасться ему на глаза. Поэтому мы в своих кабинетах «притихли как мыши под веником» и перемещались по коридорам перебежками от кабинета к кабинету лишь в случае крайней нужды – никому не хотелось отвечать на неожиданные вопросы нашего «главного шефа» (а вдруг что-то брякнешь не то?). Правда, разведчики в своем «отсеке» на первом этаже, в который можно было попасть только со второго этажа, чувствовали себя относительно спокойно. И тут, как назло, мне позвонили из ФИНО и пригласили получить какую-то выплату. Запах «бабла» сподвиг меня, словно мультфильмовского Скруджа Макдака, пренебречь благоразумием и направиться в любимое место каждого военнослужащего – кассу. Стремясь не попасть на глаза Председателю КГБ СССР, я спустился на первый этаж возле центрального входа и… нос к носу столкнулся с генералом-армии В. М. Чебриковым и его двумя личными охранниками и мгновенно «прилип» к стене по стойке «смирно». При этом меня удивило, что с ним не было никого из сопровождавших лиц и нашего командования. Он спокойно и вежливо поздоровался со мною одним словом «Здравствуйте» и стал подниматься на второй этаж, а я, бодро ответив: «Здравия желаю, товарищ генерал армии!», очумело смотрел ему вслед – мне сразу бросился в глаза его весьма преклонный возраст (на портретах он выглядел намного моложе). Второй раз я увидел его уже на трибуне на торжественном построении отряда. Он выступил перед нами с небольшой речью о необходимости усиления надежности обеспечения безопасности государственной границы. До этого он провел большое совещание с командованием нашего погранотряда, после чего убыл из отряда. Его приезд не носил формального характера: он провел встречи с руководством Пянджского района, расширенное совещание руководителей КСАПО и органов КГБ Таджикской ССР, посетил Душанбинский пограничный военный госпиталь, где пообщался с раненными, провел встречи с руководством республики. Большое внимание он уделил вопросам служебно-боевой деятельности погранотряда и обеспечения пограничников всем необходимым для ведения успешных боевых действий и защиты государственной границы. Вероятно, именно благодаря ему спустя какой-то месяц-полтора на вооружении некоторых наших ММГ поступили реактивные установки залпового огня (РСЗО) БМ-21 «Град», а также значительно улучшилось обеспечение спецподразделений вооружениями и снаряжением.

Отмечу, что вернувшись с учебы в Пяндж только 2 апреля, я вынужден был лишь довольствоваться рассказами участников операции «Возмездие» и искренне сожалел, что мне не пришлось принять в ней участие. В то же время обстрел Пянджа оказал серьезнейшее влияние на всю нашу дальнейшую разведывательную деятельность: бандглаварь Мирза Насири стал нашей «целью № 1», что объяснялось не только необходимостью воздать ему по «заслугам», но и рядом причин. Во-первых, было установлено, что он осуществил обстрел советского города по заданию руководства ЗКРЦ НИФА в Пакистане, за что получил большое денежное вознаграждение и партию вооружений. Во-вторых, не исключалось, что этот главарь попытается повторить этот обстрел. К сожалению, наказать Мирзу Насири нам не удалось, поскольку он постоянно оперировал за пределами зоны ответственности пограничных войск, где мы не могли самостоятельно проводить операции. Тем не менее при его появлении в афганском приграничье мы бросали все силы для его уничтожения. Бандглаварь же был опытным и пуганым – ни в одном кишлаке больше 3–5 часов не задерживался, а в зоне нашей досягаемости находился менее суток. Естественно, ни о какой подготовке и проведении против него операции в столь сжатые сроки (в течение 5–6 часов) не могло быть и речи. Единственное, что мы успевали сделать – это наносить «точечные» РБУ. А еще прибытие Мирзы Насири летом 1987 года в зону Имам-Сахиб привело к тому, что по моей инициативе впервые были применены реактивные установки БМ-21 «Град».

Во время своего пребывания на загранобъекте «Имам-Сахиб» на подмене штатного офицера-разведчика мною были получены оперативные данные о прибытии бандгруппы Мирзы Насири в кишлак Чагыркишлак, что в южном предгорье улусвольства Имам-Сахиб. После их доклада в разведотдел отряда были запрошены мои предложения по их реализации. Так как к этому времени на «точку» были скрытно завезены три установки РСЗО БМ-21 «Град», что до поры до времени усиленно скрывались от афганцев, то мне неожиданно пришла мысль использовать их для демонстрационного удара реактивными снарядами по безлюдному предгорью рядом с окраиной Чагыркишлака с целью вынудить старейшин изгнать Мирзу Насири из своего кишлака. Мое предложение было принято и начальнику ПОГ-1 поступила команда произвести залп из РСЗО БМ-21 «Град» по данным мною координатам.

Мгновенно все пришло в действие: истосковавшиеся по боевой работе реактивные минометчики выкатили установки БМ-21 на открытую площадку на территории «точки», зарядили, навели их и все мы замерли в ожидании залпа, который мне еще не доводилось наблюдать. Раздался гул, гром и из образовавшегося вокруг реактивных установок огромного облака пыли один за другим куда-то вдаль устремились реактивные снаряды с огненными хвостами. А поскольку РСЗО били по цели на расстоянии около 15 км, то когда снаряды стали взлетать по низкой траектории прямо над домами, соседствовавшими с нашей «точкой», то крыша одного из них от завихрения рухнула (благо никто не пострадал). Спустя несколько минут мы услышали отдаленные разрывы (я в это время молил Бога, чтобы снаряды не попали по кишлаку).

Наш залп РСО вызвал панику в городе. Уже через 15 минут к воротам «точки» прибыли начальник ХАД, начальник «Царандоя» и улусвол. После взаимных приветствий «хадовец» с волнением спросил: «Что это было? Из чего вы стреляли?» В целях поддержания «интриги», я с деланным недоумением ответил: «Не знаю. Это у вас что-то там жахнуло». Начальник ХАД засмеялся: «Ладно тебе, ты думаешь я не знаю, что это «грады» были?» Мы посмеялись, а затем я ему сообщил в связи с чем и куда нами был нанесен удар реактивными снарядами и выразил просьбу срочно оправить своих людей для выяснения результатов нашей стрельбы. К 12 часам следующего дня афганский коллега сообщил, что наши снаряды легли точно по предгорью и от их разрывов никто из местного населения не пострадал. Лишь стадо овец, выпасавшееся в районе разрывов «эрэсов», получило большой стресс и в ужасе разбежалось. А вместе с баранами (возможно, на перегонки с ними) без какого-либо влияния местных жителей сбежал из нашей зоны и Мирза Насири со своим «воинством».

С учетом реальной угрозы повторного обстрела Пянджа, разведчики нашего отряда предпринимали активные усилия по созданию системы мер своевременного предупреждения об угрозе обстрела советской территории. Поэтому после возвращения с учебы меня, полного сил и энергии после «расслабленной» жизни в Москве, тут же включили в активную работу, направив на вновь выставленный загранобъект «Колонгузар» в помощь молодому коллеге лейтенанту Тепл-ну Владимиру Михайловичу. Володя прибыл в разведотдел отряда после окончания оперативного факультета Московского погранучилища. С первых дней он легко вошел в наш коллектив благодаря своей общительности, доброжелательности, активности и «фонтанирующему» юмору. Этот веселый, жизнерадостный и почти всегда с улыбкой на лице парень располагал к себе одним своим видом. При этом в нем чувствовался внутренний нравственный «стержень», свидетельствовавший о его надежности и основательности. С первых дней своей работы на этом загранобъекте, несмотря на объективные трудности из-за незнания афганского языка и вынужденного использования солдата-переводчика, он стал активно «нарабатывать» контакты среди местного населения. Это, конечно, было его недостатком, ибо, как у нас шутили, встреча «опера» со своим негласным помощником является сугубо «интимным» процессом, на которой, как при встрече любовников, третий лишний. Тем не менее к моему прибытию, благодаря своему обаянию и общительности, у Володи уже имелись неплохие перспективные «наработки». Предстояло лишь помочь ему активизировать и углубить работу с ними, а также определить направления поиска новых потенциальных кандидатов. В нашей работе по этому направлению и произошел случай из разряда «и смех и слезы».

Как-то на нашу «точку» к врачу обратился один из зажиточных местных жителей лет за 45. А поскольку процесс оказания медицинской помощи афганцам негласно контролировался нами, то наш доктор, посмеиваясь, перенаправил этого пациента к нам. Когда мы с Володей услышали его просьбу, то еле сумели скрыть наши улыбки. Суть проблемы этого афганца заключалась в том, что он, будучи богатым землевладельцем, взял себе в качестве четвертой жены молоденькую 16-летнюю девушку, а мужскую силу растерял где-то по пути к свадьбе. Вот и решил обратиться к советскому врачу за помощью, чтобы он помог ему найти ее. Мы пообещали ему проконсультироваться с медиками в Союзе по этому вопросу, и афганец, обнадеженный нами, ушел. Я же стал подначивать своего молодого коллегу: «Ну что, Володя, если наши врачи нам не помогут, то придется тебе помогать ему исполнять супружеский долг. Санкцию на это у руководства «выбью». Нужно тебе «пострадать» во имя Общего Дела!»

К сожалению, в то время наши медики в Пяндже не смогли помочь афганцу – «Виагры» еще не было. Мы не стали обманывать бедолагу и с прискорбием сообщили ему это неприятное известие. И хотя мы и не смогли ему помочь, но он стал относиться к нам с доверием, изредка сообщая Володе интересную информацию.

Во время работы на «Колонгузаре» мне впервые довелось столкнуться с суеверием наших летчиков. После очередной доставки «бортами» почты, питьевой воды (в целлофановых мешках) и продовольствия Ми-8 пошел на взлет – второй Ми-24 в это время барражировал над нами в прикрытии. В это время кто-то из солдат сфотографировал взлетавший вертолет, летчик которого заметил это. У всех нас вызвало удивление, когда «вертушка» неожиданно вновь пошла на посадку. Все подумали, что летчики забыли что-то выгрузить, но из вертолета вдруг выскочил бортмеханик и бросился к фотографу. Подбежав к нему, он в категорической форме потребовал отдать ему фотопленку, объясняя обалдевшему солдату: «Ты что, не знаешь, что нас нельзя фотографировать? Ты хочешь, чтобы нас сбили?» Опешивший солдат молча протянул ему фотоаппарат – тот вытащил из него фотопленку и «засветил» ее. Затем с криком «Не фотографируй наших больше!» бросился обратно в «борт». Позже мне летчики объяснили, что у них есть такая суеверная примета: если вертолет сфотографируют перед взлетом, то он будет сбит. И в эту примету все летчики безоговорочно верили (хотя я и сам, не зная этого, фотографировал «борта» при нашем десантировании).

В начале 1987 года начальник разведотдела погранотряда майор Сув-в А.П. привлек меня к обеспечению работы с очень ценными негласными источниками из числа бандглаварей душманов, располагавших личными связями в руководстве одного из ЗКРЦ в Пакистане. Моя работа заключалась в работе по их опросу, ведении записей встреч, подготовке соответствующих отчетных документов, предложений и вопросов к очередным встречам. Для меня это стало очередным этапом профессионального совершенствования.

Исполняемые мною функциональные обязанности, связанные с организацией и ведением разведывательной работы через границу в центре и на левом фланге участка погранотряда, сделали меня со временем одним из достаточно информированных сотрудников в отделе. Порой, слушая разговоры некоторых офицеров Опергруппы отряда и спецподразделений, которые от всей души ругали кого-то из этих главарей, мне приходилось в душе посмеиваться – ведь только недавно наш шеф с моим участием проводил с ними встречи и специально «замутил» комбинации, в результате которой все считают их непримиримыми бандглаварями, а все его последние акции против нас были лишь имитацией в рамках определенного оперативного замысла (шума и стрельбы было много, а потерь у нас не было). Да и секретом «неуловимости» этих бандглаварей при зачистках бандитских зон был наш целенаправленный их вывод из-под наших же ударов (хотя затем мне вместе с другими офицерами приходилось «искренне» удивлялся, как этим «проклятым» бандитам удается ускользать от нас. Везение, да и только!

Именно благодаря одному из этих источников – назовем его условно «Великий», мы впервые получили в наше распоряжение образец радиостанций американского производства, которые ЦРУ начало поставлять в афганские бандформирования. Благодаря ему и связанному с ним негласному источнику мы добывали очень важные сведения о деятельности ЗКРЦ в Пешаваре и некоторых планах «западных» спецслужб по организации подрывной деятельности против СССР через государственную границу, а также перехватили один из каналов заброски на советскую территорию подрывной пропагандистской литературы исламско-радикального характера.

Вместе с тем как-то раз именно эти источники в какой-то мере «подняли» меня в глазах начальника Разведывательного управления ГУПВ КГБ СССР генерал-лейтенанта Шиш-ва Владимира Ивановича, когда он в ноябре 1987 года проводил с ними встречу. Дело в том, что в канун этой встречи генерал вызвал меня в кабинет начальника отдела и задал какой-то неожиданный вопрос по работе с этими источниками, на котором я «поплыл», став «лепетать» что-то невнятное. Ситуацию спас Александр Петрович, вовремя дав нужный ответ на поставленный вопрос. Тем не менее мой неудовлетворительный ответ «уронил» мою компетентность в глазах нашего «главного шефа и бога от разведки». Мне же было неуместно объяснять генералу, что я пока лишь учусь и исполняю роль «писарчука» на встречах с этими источниками, а работу с ними ведет мой начальник.

Поэтому произошедшее на встрече генерала с нашими негласными источниками было весьма кстати: закончив «рабочую» часть встречи, генерал встал из кресла, давая понять афганцам, что пора переходить в другое помещение, где нас ожидал ужин. Однако оба афганца продолжали сидеть. Когда же генерал удивленно повторил: «Пойдемте», то услышал ответ, который вызвал у него удивление (ведь он, как главный начальник, определял порядок встречи): «Нет, нам еще «Маленький командон» не задал свои вопросы». Дело в том, что я, как заправский «писарчук», своей дотошностью приучил их к тому, что независимо от того, закончит с ними работу начальник разведотдела или нет, но я их не отпущу, пока не получу ответы на все интересующие вопросы (как-никак «отписываться» по встрече предстояло мне, а не шефу). По этой причине мне удалось приучить их к изложению любой информации по принципу «пяти пальцев»: Кто/что? Где? Когда? Почему? Кто первоисточник? Если ответа не будет хоть на один из них – информация сразу же обесценивается. Услышав их ответ, Владимир Иванович засмеялся и сказал: «Ладно, уточняйте свои вопросы» – и вышел из комнаты. Добросовестно «проработав» все вопросы, мы присоединились к руководству. В дальнейшем по хорошему настроению Владимира Ивановича я понял, что «реабилитировался» и мне «объявлена амнистия».

Как отмечалось в предыдущей главе, именно благодаря нашему шефу мы заблаговременно стали готовиться к выводу советских войск из Афганистана. В этой связи, поставленные мне шефом важные задачи предопределили мою дальнейшую повседневную деятельность и регулярные «путешествия» по «точкам», что предусматривало более тесное взаимодействие с коллегами, а порой и их подмену на время их выезда в Пяндж. Именно в это время произошло мое более близкое знакомство с работавшим на загранобъекте «Нанабад» майором Виктором Мель-вым – опытным разведчиком, попавшим после длительной загранкомандировки в одну из «цивилизованных» стран, прямиком в Афганистан. Высокий, здоровый, крепкий, жизнерадостный, энергичный, он был душой компании и надежным товарищем. А поскольку он был старше меня лет на семь, то относился к мне несколько снисходительно.

Виктора на «точке» сменил старший офицер отдела капитан Артур Гиб-н, прибывший с Камчатки. Молодой, очень спокойный и уравновешенный, коммуникабельный, с хорошо развитым чувством юмора разведчик, он был одним из тех, с кем мне было весьма комфортно в общении и я всегда с удовольствием приезжал к нему на «точку».

Здесь уместно рассказать о ситуации, благодаря которой я почувствовал вкус пива. Дело в том, что, дослужившись до капитана, мой организм его категорически не принимал. Для того чтобы понять причину этого, нужно иметь представление о том, какое пиво в то время было доступно простому обывателю в Таджикистане. Тогда в г. Пяндже продавали не более трех-четырех «брендов» пива («Жигулевское», «Душанбе», «Таджикистан» и т. п.), которое особо по вкусу не отличалось и продавалось в стеклянных бутылках и на разлив. Бутылочное пиво было зачастую слабопенистым, сильно горчило и поэтому резко отторгалось моим организмом. Разливное же пиво было не только более вкусным, но и опасным своими неожиданными последствиями. Дело в том, что продавцы пива заботились о своем «гешефте» и сначала отливали из бочки шесть-семь ведер чистого пива, вместо которого доливали столько же ведер сырой воды (из крана), а чтобы пенистость пива не уменьшалась – немножко «для вкуса и пенки» добавляли стирального порошка (зато запорами никто не мучился). Когда один местный «торгаш» раскрыл мне этот маленький «коммерческий» секрет своего «гешефта», то я стал обходить бочки с пивом по другой стороне улицы и знакомым рекомендовал этот маршрут. Те же офицеры, которые не могли отказать себе в удовольствии выпить кружечек две-три пива, покупали его на разлив «по блату» только у надежных и проверенных продавцов (что абсолютно не значило, что последние не пользовались тем же рецептом увеличения объемов продаваемого пива).

Так бы я и продолжал жить в неведении вкуса настоящего пива, если бы… не Афганистан и майор Витя Мель-в. Это стало возможным благодаря решению шефа о моей подмене Виктора на участке его оперативной деятельности на загранобъекте «Нанабад» на время его выезда к семье на побывку (в соответствии с приказом КГБ СССР, который мы ласково называли: «Приказом о случке» – о нем подробно рассказано ниже).

Наша смена проходила весьма своеобразно: прилетевший сменщик, выпрыгнув из «борта» и поздоровавшись с заменяемым, забирал у него ключи от помещения и сейфа, после чего тот тут же улетал. Пройдя в комнату разведчиков, я не торопясь разложил свои вещи, а затем вышел поздороваться и пообщаться с «народом». Кто-то из офицеров голосом заговорщика тихо спросил: «Ну, ты нашел?» На мой недоуменный вопрос: «Что нашел?» – «народ», ничего не объясняя, дружно, почти что хором, посоветовал мне: «Ну ты посмотри, посмотри». Вернувшись в комнату, внимательно я осмотрелся, но ничего привлекающего внимания не заметил. Выйдя из комнаты (а дело в том, что в нее доступ имели только разведчики), на вопросительные взгляды ответил отрицательно. Мне вновь посоветовали посмотреть более внимательно. Это меня заинтриговало и в результате тщательного осмотра под кроватью за какими-то коробками мною была обнаружена начатая упаковка голландского баночного пива, в которой не хватало 2–3 банок. Это было чудом для советского человека, ибо в Советском Союзе такое пиво можно было купить только в чековых магазинах «Березка» и валютных барах клубов для иностранных моряков. Выйдя из комнаты, я сообщил офицерам о своей находке, на что услышал: «Знаем, Вите «хадовцы» это пиво привезли, но он его «заныкал» и пьет в одиночку». Зная Виктора, который, хотя и был надежным товарищем, но «страдал» прижимистостью, сказанное не вызвало у меня сомнений. А «народ» торопит: «Ну что, неси», на что я потребовал натопить баню. Сам же поехал к начальнику отдела ХАД подполковнику Ханмамаду (с которым мы были хорошими знакомыми), чтобы пообщаться, уточнить оперативную обстановку, а заодно прояснить происхождение и назначение «пивного клада».

Ханмамад рассказал, что в Нанабаде недавно находилась опергруппа 5-го управления (борьба с политическим бандитизмом) МГБ ДРА, сотрудники которой ведут работу по «вытаскиванию» ПЗРК «Стингер» из банд. Зная, что им придется взаимодействовать с советскими офицерами-разведчиками и командованием нашей «точки», старший группы по восточным обычаям для налаживания отношений и привез эту упаковку пива. Поскольку выяснилось, что пиво не являлось единоличной собственностью Виктора Мель-ва и на него мог претендовать, как минимум, начальник «загранточки», то вечером с чистой совестью оно было выставлено мною перед коллективом офицеров и прапорщиков в бане. При этом для «очистки совести» специально упомянул, что делаю это по согласованию с Виктором, что «народ» встретил мои слова с ревом восторга и благодарности Виктору, ну и мне немножко.

Тогда-то я и узнал, что такое хорошее пиво: приятный «бархатный» вкус распространял блаженство по организму и оно не пыталось «вернуться обратно». Вечер прошел на мажорной ноте: хорошая парилка, ужин и пиво скрасили нашу унылую жизнь на «точке». К моему удивлению, когда я попытался встать из-за стола, то мои ноги оказались «ватными» при абсолютно ясной голове (и это от одной-то банки).

Естественно, Виктор расценил мою «щедрость, не знавшую границ» как «свинство» и был в бешенстве, о чем мне стало известно несколько позже от Артура Гиб-на, с которым тот возвращался на загранобъект для приема-передачи ему своего участка оперативной деятельности в связи с переводом на другой участок. Артур, обладая хорошо развитым чувством юмора и артистизмом, очень живописно описал реакцию Виктора на отсутствие пива.

Еще в аэропорту Пянджа Виктор, будучи в хорошем настроении, сказал: «Артурчик, сейчас прилетим на «точку» – там у меня пиво «закорковано». По баночке жахнем и будем «балдеть». По прилету на «точку» процесс сдачи-приема участка повторился по той же схеме: сунув в руку Виктору ключи, я вскочил в «борт» и был таков. Высокий, плотный, энергичный здоровяк Витя, войдя в комнату, толчком плеча сбросил на кровать свой рюкзак и, опустившись на колени перед кроватью, повернулся к Артуру и, подняв указательный палец руки, произнес: «Сейчас!» Затем, засунув под кровать руку, попытался на ощупь достать коробку с пивом и, не глядя, стал шарить под кроватью. Затем на его лице появилось недоумение, у него вырвалось: «Не понял! Не понял?!» Артур со смехом рассказывал: «Я смотрю, Витя «занырнул» под кровать и виден только его огромный зад, который двигается сначала в одну сторону, в другую. А затем раздался дикий крик «раненого медведя»: «Где он? Я убью его!» Услышав этот рев, «народ», облизнувшись от воспоминаний вкуса пива, понял, что Витя обнаружил пропажу. После этого Виктор неделю названивал по аппарату ЗАС в разведотдел, требуя меня к телефону, от чего я благоразумно уклонялся в ожидании, когда он «остынет», ибо телефонная трубка могла взорваться прямо возле моего уха.

Самым опасным для меня было возвращение Виктора в отдел. Тем не менее я, считая себя правым, решил стойко и мужественно встретить все «невзгоды» нашего предстоящего общения с ним и обещанную мне смерть лицом к лицу. Он появился неожиданно и, встретив меня в коридоре отдела, тут же, подойдя ко мне вплотную и оттеснив в угол, резко припер меня своим достаточно плотным «животиком» к стене и зловеще произнес: «Ну что, где мое пиво? Отвечай, или я тебя сейчас придушу». Моя апелляция к тому, что оно было предназначено не только ему, но и другим офицерам «точки» и «народ» был очень благодарен ему за «выставление» пива, его душу не растрогала. Не было учтено и «смягчающее» обстоятельство – оставленная ему в утешение банка пива под кроватью. К счастью, в конечном счете моего «смертоубийства» тогда не случилось, но Витя высказал все, что он думал по этому поводу, а потом еще долго приветствовал меня вопросом: «Где мое пиво?», а затем в шутку заталкивал меня в угол кабинета и «бодал» что есть силы своим животом (при моем весе в 60 кг «вместе с ботинками» и его весьма приличном росте с 100 кг «живого веса» это походило на встречу ягненка с матерым «волчарой» из известной басни А. А. Крылова). Злиться он перестал, но моего «свинства» так мне и не простил (впрочем, на службе это не сказалось). К глубокому сожалению, несколько лет назад Витя Мель-в ушел из этого мира. В моей памяти он остается молодым, веселым и жизнерадостным, а мое «пивное свинство» вместо улыбки вызывает тихую грусть.

Коль уж был затронут весьма популярный среди офицеров и прапорщиков «загранточек» приказ КГБ СССР, в шутку прозванный в народе «Приказом о случке», то об этом необходимо рассказать более подробно. Дело в том, что многие пограничники, проходя службу в КСАПО, общей сложностью по несколько лет провели в Афганистане. Это не самым лучшим образом сказывалось на психологической атмосфере в их семьях: постоянное «дыхание» близкой войны через речку, канонады боев и периодическая гибель и ранения пограничников приводило к тому, что наши жены во время боевых операций с ужасом вздрагивали от каждого звонка в дверь, опасаясь самого страшного известия. И к этому чувству привыкнуть было невозможно и им было важно почувствовать хотя бы на время своего любимого мужчину рядом, убедиться, что он цел и невредим. Да и от решения семейных и бытовых вопросов их никто не освобождал. Однако интересы службы, а порой и «забывчивость» командиров и начальников делала эти встречи весьма редкими. Получалось: муж почти что рядом – «за речкой» в каких-то порой 10–15 км от своего дома, а жена его видит раз в три-четыре месяца. Тогда то председатель КГБ СССР для «излечения» военачальников от «забывчивости» своим приказом обязал их предоставлять каждому офицеру и прапорщику, семьи которых проживали в погранотряде, ежемесячно четыре выходных дня отдыха с выездом в Союз. Тем не менее и после этого были «сбои» – приказ не действовал при подготовке и проведении операций, которые могли следовать одна за другой. К тому же некоторые командиры и начальники продолжали страдать «девичьей» памятью, считая предоставление выходных дней подчиненному своей привилегией, а не обязанностью. И тогда вместо нерешительного мужа на защиту прав семьи вставала грудью женщина. Примером тому произошедший в 117-м Московском погранотряде следующий забавный случай. В четверг утром, когда начальник погранотряда осуществлял прием членов семей военнослужащих отряда по личным вопросам, к нему пришла жена одного из офицеров, «зависшего» на несколько месяцев «за речкой». Начальник отряда галантно предложил молодой и симпатично женщине присесть и, взяв в руку авторучку с тем, чтобы сделать соответствующие пометки в рабочем блокноте, изъявил готовность выслушать суть ее проблемы. Посетительница скромно ему заявила: «Я хочу…» Увидев изумленный взгляд полковника (он, видимо, пытался осознать, что скрывается за этим простым и столь значимым словом), а она уже громче и требовательно повторила: «Я хочу… видеть своего мужа, а не Вас! Я уже забыла, когда его видела и как он выглядит!» Подтекст слова «хочу» вверг начальника отряда в смятение и он только и смог спросить: «На какой «точке» служит Ваш муж?» – в этот момент его рука судорожно пыталась нащупать телефонную трубку. Услышав ответ, он незамедлительно позвонил начальнику Опергруппы отряда и потребовал срочно вызвать офицера на побывку домой. Естественно, эта смелая женщина со смехом рассказала о своем визите к начальнику отряда кому-то из подруг и ее рассказ быстро распространился по отряду и кто-то из «острых на язык» «прилепил» к ней кличку «Мадам Хотелкина». Ну а ей хоть бы хны – муж-то с тех пор регулярно приезжал на побывки домой в отличие от мужей, жены которых были менее решительными…

Коль уж затронут вопрос взаимоотношений в офицерских семьях, то отмечу, что они ничем не отличались от других семей своего поколения. Были и измены, хотя в отрядах из-за небольшого количества семей было весьма трудно сохранить это втайне. Поэтому случались и «провалы», один из которых произошел в нашем отряде, превратившись со временем в уморительную байку. Один из офицеров управления отряда как-то «слюбился» с женой офицера, постоянно обитавшего «за речкой». А поскольку свидания ни в отряде, ни в городе скрыть было невозможно, то этот «Ромео» провернул очень хитрую комбинацию: оформил себе выезд по личным делам за пределы отряда, жене сообщил о выезде в командировку на заставу, а сам «занырнул» на квартиру «Джульетты», которая находилась в том же подъезде этажом выше его квартиры. Спустя двое-трое суток, как-то глубокой ночью «Джульетта» попросила его вынести мусор. Тот метнулся выполнять ее просьбу, но при возвращении, задумавшись, нажал звонок в своей квартире. Жена была очень удивлена столь фривольным видом мужа, внезапно вернувшегося из командировки: с пустым мусорным ведром, в тапочках и женском халатике. От ее «радостного» крика и последовавшей грандиозной «Курской битвы» проснулся весь дом. Брак «Джульетты» был разрушен, ну а «Ромео» каким-то образом удалось добиться прощения у жены, но к нему прилипла кличка «Командированный».

Следует отметить, что наряду с «пивным» приключением, во время пребывания на загранобъекте «Имам-Сахиб» мне наконец-то удалось отомстить виновнику гибели 9 февраля 1985 года экипажа БМП № 806-й (о чем мною было рассказано в 4-й главе). Два года я собирал подробные сведения о сапере, поставившем мину, на которой подорвалась наша БМП, но «достать» его в БФ Кори Амира не мог, если бы не «Его Величество Случай» (случайность в нашем «шпионском» деле – это заранее предопределенная закономерность вследствие грамотно выстроенной системы оперативных мер). А тут во время моего пребывания в кабинете у начальника ХАД Ханмамада к нему зашел сотрудник и о чем-то доложил на языке пушту. По выражению его лица мне стало понятно, что сообщение было не из приятных. После того как сотрудник вышел из кабинета, я поинтересовался у Ханмамада случившимся. Тот объяснил, что у них на связи длительное время находился агент из окружения бандглаваря Кори Амира, который представлял весьма интересную информацию. Месяц назад оперативная группа ХАД попыталась захватить одного из активных бандитов, «наводку» на которого дал им этот агент. Однако при подходе к месту предстоящего захвата группа попала в засаду и лишь чудом спаслась благодаря преждевременно начатой стрельбе кем-то из мятежников. Тогда они посчитали это случайностью. Но вчера, по информации агента, они вновь попытались выставить засаду на одну из групп Кори Амира уже в сопках. Однако один из «хадовцев», заподозрив агента в двурушничестве, заранее выслал своего человека для скрытого наблюдения за районом предстоящей операции, который и зафиксировал выставление «духами» встречной засады. Ситуация прояснилась и они думают, как решить судьбу предателя. И тут меня осенило использовать эту ситуацию для того, чтобы поквитаться с виновником гибели моего экипажа. К этому времени мне уже было известно о нем очень многое (включая подробные сведения о его дружеских связях и «подвигах»), но все мои попытки скомпрометировать его перед бандглаварем оказались неудачными. Тем не менее к этому моменту ситуация для сапера усугубилась тем, что все установленные им мины на дорогах против наших колонн в течение трех последних месяцев своевременно обнаруживались нашими саперами. И хотя причина этого успеха крылась в их высоком профессионализме, у Кори Амира закрались подозрения в тайной связи своего сапера с советскими разведчиками. А тут, как нельзя кстати, была получена информация о проживании в к. Чичка друга детства этого сапера по имени Джуракул, который совпадал с моим оперативным псевдонимом, использовавшимся мною в общении с афганцами и, естественно, был известен «духам». Это натолкнуло меня на хитроумную оперативную комбинацию, которая мною с успехом и была реализована буквально в считанные дни.

Выяснив, что этот агент-предатель убежден в полным доверии к себе со стороны сотрудников ХАД, мною была высказана просьба отложить вопрос о решении его судьбы для использования его «втемную» в этой комбинации. Для этого под благовидным предлогом я вышел на конспиративную встречу с предателем на явочном пункте в г. Нанабад вместе с оперработником ХАД (который был земляком упомянутого сапера). На встрече я специально не представлялся предателю и в основном молчал, лишь изредка интересуясь приближенными Кори Амира. Под конец беседы мною, согласно предварительной договоренности, кивком головы (с расчетом, чтобы это заметил предатель) был подан якобы условный сигнал оперативному сотруднику. Спустя минуту сотрудник ХАД, как бы что-то вспомнив, попросил передать саперу, что его друг Джуракул из Чички просил заехать к нему и забрать долг. Эта просьба выглядела как бы естественно, так как Джуракул периодически приезжал в г. Нанабад и вполне мог быть хорошим знакомым своего земляка – сотрудника ХАД. Однако вполне закономерно возникал вопрос: почему эта просьба была передана им через сотрудника ХАД и его агента? Это было возможно только в одном случае – если сам сапер тоже связан с ХАД и советской разведкой. Предатель заверил, что выполнит данную просьбу. Завершающей же точкой в этой комбинации было то, что когда мы вышли во двор дома, то в этот момент прибежал другой сотрудник ХАД и с озабоченным видом отозвал меня якобы по срочному вопросу, обратившись ко мне: «Товарищ Джуракул» – не громко, но так, чтобы предатель услышал это. Логически выстроенная цепь у предателя в голове «замкнулась».

Через три дня ко мне на «точку» заявился Ханмамад и сообщил, что по поступившим данным, в к. Чичка приехало несколько бандитов Кори Амира в сопровождении людей главаря ИОА Хабибуллы (контролировавшего этот кишлак), которые увезли Джуракула в неизвестном направлении. Вернулся тот спустя сутки очень перепуганным и рассказал соседям, что его возили к Кори Амиру в Хазарбаг, где допрашивали о том, какие деньги он должен саперу. Естественно, Джуракул категорически отрицал это, заявив, что не виделся с ним уже длительное время. А спустя месяц уже от оперативного источника Ходжагарского отдела ХАД поступила информация о том, что указанный сапер после допросов с «пристрастием» был расстрелян Кори Амиром за сотрудничество с советским разведчиком «Джуракулом» (то есть со мной). Так мой погибший экипаж 806-й БМП был отомщен.

Коснувшись использования нами сомнительных источников информации, необходимо привести довольно поучительную историю для всех молодых оперработников, которая произошла в апреле 1987 года. В ночь с 8 на 9 апреля в районе развалин Ивалк на стыке участков 11-й и 12-й погранзастав 117-го Московского пограничного отряда афганская бандгруппа численностью более 60 человек совершила нападение на наш укрупненный пограннаряд во главе с начальником отдела боевой подготовки штаба отряда майором Мельником А. А. и старшим офицером РО майором Долговым И. Е. В ходе ожесточенного боя погибло два пограничника, несколько было ранено. Однако главное беспокойство нашего командования вызвала пропажа без вести трех пограничников из состава этого наряда. Предполагалось самое худшее: в ходе боя они были захвачены и уведены в Афганистан. Поэтому всем разведчикам на загранобъектах в зонах ответственности Московского и Пянджского погранотрядов незамедлительно была дана команда принять меры к установлению возможного их местонахождения в афганском приграничье. И действительно, уже на второй день поступила информация о пребывании трех пленных пограничников в мечети одного из афганских кишлаков в зоне Рустака. Затем стали поступать новые данные об их появлении в других кишлаках, что свидетельствовало о постоянной перевозке пленных с целью не допустить проведения нами операции по их освобождению. Все «стояли на ушах» из-за этой ситуации. А на третьи сутки произошло немыслимое: все трое «пленных» пограничников – измученные, но свободные, вышли на 12-ю погранзаставу. Оказалось, что в ходе боя они оторвались от основных сил и, считая, что весь состав наряда погиб, все это время блуждали по участку, стремясь выйти на заставу (естественно, никто из них ни в какой плен к «духам» не попадал). Возник вопрос: как такое могло произойти? А ответ был прост: это стало возможным вследствие слабого профессионализма кого-то из разведчиков, кто при постановке оперативных задач своим негласным помощникам из числа афганцев прямо сообщил им информацию о якобы имевшем место захвате трех наших пограничников и просил выяснить их местонахождение. А поскольку многие наши негласные помощники оказывали нам помощь за материальное вознаграждение, то с ними нужно было постоянно держать «ушки на макушке»: ради денег они готовы были рассказать все, что угодно слышать «командону» – лишь бы денег дал, да побольше, побольше! Поэтому такие источники сродни колодцу: все мы в детстве кричали в него: «Ау!» и слышали оттуда в ответ такое же «Ау!». Чем не поучительная история для оперативников?

В июле 1987 года кто-то из «штабных» политработников задумал, как ему казалось, очень нужное и важное политическое мероприятие по оказанию выгодного пропагандистского влияния на население афганского приграничья с громким названием «Агитационно-пропагандистский рейд». По замыслу этого мероприятия 1-я и 3-я ММГ под командованием начальника ПОГ-1 майора Плешкова должны были пройти рейдом по «зеленке» вдоль линии государственной границы (вдоль реки Пяндж) от кишлака Гарав через Шахраван до кишлака Курук. В каждом кишлаке наши политработники планировали собирать местное население и проводить митинги, на которых убеждать их в необходимости мира и добрососедства с Советским Союзом. Когда нам довели задачу этого рейда, то свои эмоции мы могли выражать только «нехорошими» словами – других не было. Почему? Да потому, что было «все красиво на бумаге, да забыли про овраги»: пытаться реализовать этот замысел столь малыми силами без разгрома и изгнания из этой зоны мятежников, ее «зачистки» с полным блокированием, да еще будучи крайне ограниченными в маневре одной дорогой было сродни с попыткой вытащить медведя из берлоги за его куцый хвост. Все опытные военачальники, командиры и разведчики прекрасно понимали, что как только мы начнем движение по указанной дороге, то несколько бандгрупп объединятся и начнут нас «избивать» из засад по всему маршруту движения. К тому же возник вопрос: а кто обеспечит вывод на митинги населения контролируемых бандитами кишлаков, ведь одного батальона «Царандой» и взвода ХАД для этого крайне недостаточно – «духи» просто не дадут им войти в кишлак. К тому же без блокирования кишлака население собрать невозможно, а сил для этого не было. Операция явно планировалась без учета мнения разведки. Все понимали абсурдность этой операции, но кто же осмелится подвергнуть критике политотдел, «устами которого глаголит» Партия! Впрочем, это были не только мои оценки – они полностью совпадали с мнением «чернорабочих» офицеров и полностью подтвердились дальнейшим развитием событий.

Тем не менее 21 июля этот «агитационно-пропагандистский рейд» начался. Разведывательное обеспечение ММГ-3 было возложено на меня и для усиления моих возможностей мне был придан взвод роты Нанабадского отдела ХАД под командованием командира роты старшего капитана Арбоба Иваза и батальон «Царандой». Об этом незаурядном и отчаянно смелом человеке следует рассказать более подробно, ибо с ним мне пришлось побывать в ряде переделок. К моему глубокому сожалению, после вывода ОКСВ из Афганистана он погиб в бою с душманами. Арбоб Иваз несколько лет возглавлял пуштунскую группу мятежников, с которой затем перешел на сторону органов народной власти ДРА и поступил на службу в органы госбезопасности, возглавив роту при отделе ХАД в г. Нанабад, образованную на основе его бандгруппы. За несколько лет он стал «легендой» ХАД, был награжден несколькими орденами и медалями ДРА. Смелый, отважный, мужественный, энергичный, он был душой своей роты и отдела ХАД, пользуясь у подчиненных и сослуживцев непререкаемым авторитетом. Большим уважением Арбоб Иваз пользовался и у советских офицеров. Поэтому когда у разведчика возникала необходимость выставить засаду на «духов», то он всегда старался привлечь к этому его группу, ибо «утечки» информации к бандитам быть не могло.

Утром 21 июля наша бронегруппа начала движение. Продвижение шло спокойно и ничего не предвещало каких-либо серьезных осложнений. К обеду мы вышли в район кишлака Шехраван, где нам подготовили «хлеб-соль» мятежники БФ Хабибуллы (ИОА), в контролируемую зону которого мы вошли. Предполагая засаду в Шехраване при подходе нашей бронегруппы к хлопковой фабрике «Спинзар», я направил приданный мне батальон «зеленых» для прочесывания окраины кишлака. Но как только «сарбозы» стали входить в кишлак – мятежники открыли по ним сильный ружейно-пулеметный огонь, что сорвало их засаду и спасло жизни наших пограничников, но стоило ранений семи «сарбозам».

Бой шел до поздней ночи и утром вновь возобновился, в результате чего наш агитационно-пропагандистский рейд превратился в обычное путешествие «в поисках приключений на…» и нам было как-то не до общения с местным населением. Только к 11 часам, после нанесения РБУ нашими «вертушками», мятежники неожиданно отошли и наша колонна продолжила «пропагандистское» движение вперед. Мы с бойцами Арбоба Иваза двигались пешком впереди колонны, где, кстати, в случае попадания во вражескую засаду было более безопасно. Дело в том, что душманы из засады стреляли сначала по бронетехнике и находившемуся на ней десанту. Поэтому первые 2–3 выстрела из РПГ и автоматно-пулеметные очереди являлись наиболее опасными и почти гарантированно приводили к потерям. По тем же, кто шел в пешем порядке впереди колонны, огонь открывался в последнюю очередь, что давало им возможность укрыться на местности. Так что у разведчиков при действиях в составе головного дозора были и положительные моменты.

Спустя каких-то полчаса, при подходе к мосту на окраине Шехравана в районе кладбища по колонне ударили вражеские «безоткатки» и РПГ. Однако поскольку противник стрелял издали, метров с 600–800, то его огонь был неприятным, но малоэффективным. В ответ «заработали» пушки БМП-2 и пулеметы БТР, ну а мы, оценив ситуацию, пришли к выводу, что противник ведет огонь из укрепленных позиций на окраине кишлака Чичка и хорошо простреливает дорогу, решили переждать. Вызванные «купола» нанесли РБУ по позициям противника, но после их ухода огонь вновь возобновился.

Прекрасно понимая бессмысленность продвижения вперед без огневого подавления противника, мы залегли в ожидании поддержки минометов и «бортов». Над нами свистели пули, но за бугром мы чувствовали себя в полной безопасности. Рядом со мною лежал Арбоб Иваз, который с какой-то хитринкой посмотрел на меня, а затем неожиданно со словами: «Командон, почему лежишь? Пойдем!» встал в полный рост и спокойным шагом пошел вперед. Но я продолжал лежать, понимая, с одной стороны, бессмысленность затеянного им и высокую вероятность получить пулю – увидев Арбоба Иваза, «духи» усилили стрельбу, а с другой – что он меня проверяет «на вшивость». Ситуацию спасало только то, что душманы стреляли достаточно из далека. У меня «теплилась» надежда, что энтузиазм «хадовца» выдохнется, но тот оказался настырным: неторопливой походкой биндюжника из Одессы вернулся назад и, остановившись возле меня, продолжал настаивать: «Пойдем вперед!» Я видел оценивающие взгляды залегших рядом афганских солдат и понимал, что «не отвертеться» – нужно вставать и идти, иначе потеряю авторитет среди них, а ведь мне с ними придется вместе воевать еще не раз. Мысленно матеря Арбоба Иваза, я, также не торопясь поднялся и ленивой походкой пошел за ним, а его подчиненные остались лежать на месте. Я шел вперед, словно на расстрел, ожидая в любую секунду удара пули (почему-то именно в голову). Логика полученной в военном училище тактической подготовки и обыкновенный страх из-за свиста пуль подталкивал меня двигаться вперед перебежками, но спокойно идущий впереди «хадовец» уязвлял этим меня – советского офицера, которому не престало «праздновать труса». В то время как благоразумие говорило мне: «Ложись!», самолюбие шептало: «Иди спокойно – ты что, хуже афганца?» А рядом свистели пули, отчего почему-то у меня стыло под коленками. Хотелось сорваться на бег и поскорее добежать до заранее намеченного бугра, за которым можно было залечь, перевести дух и убедить Арбоба Иваза в необходимости вернуться назад. Не зная, куда этот «афганский Сусанин» меня заведет, я решил перехватить у него инициативу, специально ускорив шаг и вырвавшись вперед метров через двадцать, подчеркнуто демонстративно не торопясь лег на землю и спросил подходящего ко мне «провокатора»: «Ну что, проверил меня? Может хватит? Смысла идти дальше нет – пойдем обратно?» Арбоб Иваз согласился и, развернувшись, вновь не торопясь направился к своим солдатам. Я следовал за ним, изображая спокойствие и с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег в ожидании пули. «Хотя бы не в голову или позвоночник», – мысленно молил я Бога. Меня действительно поразила смелость, хладнокровие и выдержка Арбоба, когда в каких-то 3–4 метрах от него вдруг упала, уткнувшись в рыхлую землю, граната от РПГ – он лишь как-то нехотя посмотрел на нее и «лениво» пошел дальше. Дойдя до цепи залегших «сарбозов» мы наконец-то залегли возле них. Понимая бессмысленность дальнейшего нахождения на этом рубеже, мною была дана команда отходить к нашим БТРам, стоявшим колонной на дороге в 100 метрах от нас, прикрываясь дувалом кладбища справа от дороги. Там на берегу маленького арычка, протекавшего за дувалом кладбища, мы наконец-то укрылись от прямых выстрелов противника. Сидя напротив Арбоба Иваза, мы молча смотрели в глаза друг другу и улыбались. И только сейчас поняли, как нам повезло – в это время стрельба усилилась настолько, что свистело над головами словно в Сталинграде. Особенно резко увеличилось количество падавших гранат РПГ (я насчитал их штук 15), которые как горох, не взрываясь, падали невдалеке от нас. А не взрывались они потому, что «духи» стреляли по нам из кустарника и камышей, вынуждены были не снимать колпачки с головок взрывателей выстрелов во избежание их детонации при соприкосновении их пьезоэлементов с ветками кустарника. Поэтому, падая в рыхлую землю вспаханного поля, колпачки не сминались и взрыва не происходило. Так мы и сидели около часа в ожидании прибытия «вертушек». Неожиданно рядом раздался сильный взрыв – кумулятивная граната пролетела сквозь имевшийся пролом в дувале и попала в редуктор колеса стоявшего рядом с нами БТР-70. Инстинктивно, посмотрев куда попала граната, а затем подняв взгляд вверх, я вдруг увидел в небе черную точку, которая стремительно увеличивалась. В какое-то мгновение до меня дошло, что это хвостовик от разорвавшейся гранаты летит прямо мне в голову или грудь. В последний момент я инстинктивно отпрянул в правую сторону и падающий хвостовик ударил в грудь сидевшего сзади меня «сарбоза». (О нем как-то не подумал, ибо это происходило в какие-то две секунды.) Прибежавший по моему вызову врач ММГ констатировал у афганца сильнейший ушиб грудной клетки с возможным переломом ребра, и мы первым же «бортом» отправили его в Союз на лечение. Ну а этот хвостовик я до сих пор бережно храню в память моего везения.

Но это не все. После взрыва из БТР вылез тяжело контуженный прапорщик, у которого из ушей пошла кровь из-за лопнувших перепонок. До сих пор не укладывается в голове (если бы сам не увидел струйки крови из его ушей, то никогда не поверил бы в это): как такое могло произойти – ведь граната попала в редуктор колеса и взорвалась без соприкосновения с бронированным корпусом и к тому же прапорщик находился в шлемофоне?

Ну а мы продолжали изнывать от безделья – «вертушки» уже трижды наносили РБУ, а БТР, БМП и минометы почти не прерывно вели огонь по вражеским позициям, но огонь противника не ослабевал. Нам окончательно стало ясно, что душманы явно не собирались помогать нашему политотделу проводить митинги местных жителей. Проходя мимо бронетехники и увидев сидевших под прикрытием дувала инструктора политотдела отряда и нескольких офицеров и сделав удивленное лицо, спросил: «А что это Вы, товарищ майор, здесь сидите? Там народ собрался на митинг и ждет вашего выступления. Слышите, требуют Вас к себе!» Все, включая «политотдельского», дружно засмеялись. Все прекрасно понимали абсурдность «пропагандистского» замысла операции.

Огневое противостояние не прекращалось до наступления темноты и мы вынуждены были, заняв круговую оборону, готовиться к ночи. Естественно, проводить какие-либо разведывательные мероприятия было невозможно – мирных жителей вблизи не было, а отправлять «хадовцев» за языком было бессмысленно. К тому же мне не хотелось больше рисковать «зелеными», ибо они и так уже понесли потери. Целую ночь перестрелки то вспыхивали, то затихали – спасали «сарбозы», которые прикрывали нас по окраине кишлака Шехраван, не давая бандитам подойти к колонне на минимальное расстояние – ведь наша группировка оставалась на ночь вытянутой в колонну: ее «голова» находилась напротив окраины кишлака Чичка, а «хвост» – на окраине кишлака Шахраван. К счастью, эта ночь прошла для нас без потерь. Только со временем я нашел ответ этому: бандиты даже не могли себе представить, что мы проводим «агитационно-пропагандистский рейд», и ожидали утром начало масштабной операции по «зачистке» прилегающих кишлаков. Поэтому они оставили заслоны, имитировавшие активность ведения боевых действий против нас, а основные свои силы вывели в другой район.

Утро 23 июля оказалось тихим, солнечным и ничто не напоминало о том, что за полтора суток под сильнейшим огнем мы сумели продвинуться лишь на 1,5 километра. В 8.10 появились наши родимые «борта», которые стали барражировать над нашей колонной, начавшей движение по дороге в сторону кишлака Минчукур и далее на Курук. Все были готовы в любой момент к началу боя, но со стороны противника не прозвучало ни одного выстрела. Тем не менее «политотдельские» более не проявляли желания проводить митинги с афганцами.

Мы же с Арбобом Ивазом, его подчиненными и «царандоевцами» пешком двигались впереди нашей колонны. «Отмахав» под палящим солнцем километров десять, мы подошли к развалинам бывшего поста «Кафлатун» в к. Зардкамар, где остановились на привал в живописном зеленом оазисе – роще с высокими чинарами и нешироким арыком с чистой быстрой водой. Ноги «гудели» и я с чувством блаженства лег на траву в тени прохлады, распахнув куртку «хэбэ», устремил свой взгляд в голубое небо, рассматривая причудливые узоры облаков. Приятная прохлада в сочетании с усталостью неожиданно сморили меня и я «вырубился», задремав в окружении бойцов экипажей бывшей моей «родной» 1-й заставы ММГ-3. Внезапно меня разбудил сильный взрыв, что-то обожгло мне грудь с правой стороны и ступню, и со всех сторон поднялась сильнейшая стрельба. Спросонку ничего не понимая, я взглянул на свою грудь и увидел небольшой осколок, торчащий в верхнем правом подреберье. С ногой же времени разбираться не было – поняв, что бандиты скрытно подобрались к нам и обстреливают из гранатометов и автоматов, схватился за автомат и присоединился к стрелявшим бойцам. Несколько впереди и ниже меня по бандитам с колена из автомата стрелял командир разведвзвода лейтенант Игорь Квашнин. В это время прозвучал выстрел из гранатомета и граната, пройдя над нашими головами, ударила в деревянный ящик с какими-то пожитками, закрепленный сверху на корме БМП-2, стоявшей в каких-то двух метрах сзади от нас. Ящик выбросил кучу искр и дыма, но не загорелся. Одновременно резко усилилась интенсивность стрельбы – среди кустов в каких-то 30–40 метрах замелькали фигуры «духов», пошедших на приступ. Мы стали бить по ним длинными очередями. Стреляя длинной очередью, вдруг я, как в замедленной съемке, увидел, как голова впереди стрелявшего Игоря Квашнина стала медленно подниматься прямо под мои пули, в то время как меня «заклинило» – по неведомой мне причине не могу отпустить спусковой крючок. Это длилось какие-то две-три секунды, но я с ужасом осознавал, что сейчас моя пуля убьет его, а палец меня не слушался. К моему счастью, когда его голова уже поравнялась со стволом моего автомата – у меня закончились патроны. Долго потом мне пришлось от этого «отходить»: я не мог понять, почему не мог оторвать палец от спускового крючка и что было бы, если от моей пули погиб мой товарищ? Как можно было с этим жить?

Бой шел минут тридцать, а затем бандиты стали отходить, оставив двух человек убитыми из банды Мавляви Джабора.

Убедившись в отходе противника, мы начали осматриваться и «зализывать» раны. Оказалось, что в каких-то полутора метрах надо мной в ветку дерева попала и взорвалась граната из РПГ-7. На мое счастье, она оказалась кумулятивной и поэтому меня «достал» только один небольшой осколок, а кумулятивная струя, срикошетив от ветки дерева, попала в незащищенную кроссовкой верхнюю часть правой стопы, оставив на коже аккуратное красное пятнышко-«волдырь» ожога размером с однокопеечную монету. Ну и на память от взрыва этой гранаты на брюках моей «варшавки» остались около тридцати меток от пучков огня. А ведь последствия для меня могли быть весьма печальными, если бы граната оказалась осколочной. И снова мой ангел-хранитель уберег меня!

Несмотря на счастливое окончание боя, меня достаточно неприятно тревожил торчащий осколок. Вызвали врача. Эскулап взял пинцет и аккуратно вытащил его, а саму рану смазал йодом, налепил на нее большой пластырь и протянув мне осколок на память, в шутку тихо произнес: «Только никому не говори, что ты был ранен – не позорь мои седины». Он был прав – скорее всего, это была не рана, а мелкая отметина войны. Тем не менее «Форму 100» (карточка заполняется врачом на раненого/контуженого военнослужащего непосредственно на поле боя) на легкое ранение он заполнил. Потом, что-то вспомнив, «док» вернулся и спросил: на каком расстоянии от меня разорвалась граната? Осмотрев место ее разрыва, а затем обследовал мои зрачки и, опросив меня о самочувствии, «поздравил» меня с получением второй контузии. Зная, что она у меня вторая, спросил: имею ли я планы на учебу в академии? Получив утвердительный ответ, предложил не записывать ее, так как при наличии двух контузий дорога в академию будет мне закрыта навсегда. На что я с радостью согласился и спустя несколько лет успешно окончил академию. Как бы там ни было, в эфире прошла информация: «106-й ранен» (мой позывной), что наделало переполоха в разведотделе отряда и меня хотели снять с операции. К счастью, мне удалось убедить руководство не отстранять меня от операции, поскольку мы действовали в районе моей оперативной деятельности. При этом у меня возникла мысль кое-что «замутить».

Когда рейд был продолжен и мы вновь с «сарбозами» пошли впереди, то, войдя в Курук, я запустили «зеленых» для прочесывание кишлака. Сам же тем временем, убедившись в том, что они отпугнули «духов», «оторвался» от своих и незаметно «занырнул» в один особо интересовавший меня дом, в котором жил мой негласный источник (назову его условно «Джанг»), который по неизвестной причине уже полгода не выходил на связь и мне нужно было выяснить его судьбу. Войдя во двор его дома, неожиданно столкнулся с несколькими мужчинами, в числе которых был и «мой милый друг», и десятком женщин, которые во время прочесывания кишлака правительскими войсками всегда собирались большими группами, чтобы избежать насилия со стороны «сарбозов». Пришлось на ходу импровизировать, чтобы не «засветить» своего человека. Спокойное поведение женщины однозначно свидетельствовало об отсутствии в доме бандитов, я спросил: заходили ли в дом советские или афганские солдаты, и не обижали ли они их? Все дружно кинулись отрицать. Я же осведомился, кто хозяин дома. Когда «Джанг» (который, конечно же, сразу меня узнал) отозвался, спросил его: «Душманы в доме есть?» – и потребовал показать дом. Зайдя в дом и убедившись в отсутствии там других людей, быстро выяснил причину его невыхода на связь и обусловил с ним очередную встречу. При этом пригрозил ему в шутливой форме, что в случае невыхода на связь в следующий раз приеду с колонной бронетехники прямо к его дому. Мою шутку о том, что я специально спланировал данную операцию, чтобы приехать к нему на встречу, источник принял всерьез и заверил, что обязательно выйдет на связь. (Обещание свое сдержал.) Наше общение в доме заняло не более двух-трех минут и каких-либо подозрений у присутствовавших не вызвало. Вот так порой разведчикам приходилось ездить на конспиративные встречи с негласными источниками. В какой еще разведслужбе оперработник мог себе позволить в сопровождении целой колонны бронетехники выезжать на такие встречи?

К вечеру «агитационно-пропагандистский рейд» был закончен. До сих пор не знаю, кого мы распропагандировали, но «шороху» среди местного населения навели. К тому же мне удалось восстановить связь с нашим негласным помощником – уже ради этого мне стоило было участвовать в этой операции. Ну а в память об этой операции мне спустя несколько месяцев была вручена медаль «За отличие в охране государственной границы СССР» – очень уважаемая у пограничников награда, при наличии которой и прапорщик, и генерал, увольняясь в запас, имели полное право сказать: «Служба удалась!» Отмечу, что так сложилась ситуация, что незаменимый наш Сергей Неб-н сообщил мне о решении руководства отряда в связи с полученным ранением, по совокупности результатов в разведработе в боевых условиях представить меня к награждению очередной правительственной наградой и прямо спросил: «К какой представить? Вплоть до Красной Звезды!» Я же понимал, что в этой операции каких-либо подвигов не совершил, лишь делал свою работу и поэтому мой выбор был незамедлительным, ибо награжденный этой медалью и солдат, и генерал считаются пограничниками «высшей пробы». Горжусь и я этой «высшей пробой»!

По завершении операции я вернулся к своей повседневной работе – пришлось вновь «порхать» по «точкам» и участкам границы для проведения встреч с негласными помощниками и приобретения новых. Особо сложно было «шпионствовать» на границе, ибо каждое мероприятие – это целая спецоперация, требовавшая значительных временных затрат и привлечения определенных сил разведки и пограничников.

Но 21 сентября 1987 года меня срочно вызвали к шефу. Взволнованный Александр Петрович сообщил, что на загранобъекте «Колонгузар» на встрече с местным жителем тяжело ранен наш сотрудник Володя Тепл-н (о нем рассказывалось выше). Мне предстояло в срочном порядке вылететь на «точку» и установить обстоятельства его ранения, виновников и тех, кто стоит за терактом. Выйдя из кабинета начальника отдела, я получил дополнительную информацию у Сергея Неб-на, который рассказал следующее. Володя встречался с каким-то местным жителем возле нашей «точки». На встрече афганец неожиданно нанес нашему разведчику удар лезвием лопаты в шею, пытаясь отрубить ему голову, после чего попытался скрыться, но автоматной очередью был убит. В то же время имелось множество неясностей. Поскольку вскорости раненого должны были «бортом» доставить в Пяндж для переправки в пограничный госпиталь в г. Душанбе, то мы с коллегами сразу же выехали в аэропорт, чтобы выяснить состояние его здоровья и, если удастся, из «первых уст» узнать подробности произошедшего – ведь это было ЧП!

Увидев Володю, у нас несколько отлегло от души – он держался бодро, хотя толстый «кокон» медицинской повязки на шее оптимизма не добавлял. Володя же, пытаясь улыбаться даже в такой ситуации, сообщил следующее. В первой половине дня к нему на «точку» инициативно прибыл на встречу житель соседнего кишлака по имени Хабибулла, который являлся родственником местного бандглаваря Суфи Мухаммад Амина, возглавлявшего пуштунское БФ ИПА в Имам-Сахибском улусвольстве. Он неоднократно представлял Володе оперативно значимую информацию в отношении других бандформирований, и даже навел нас на большой схрон с оружием и боеприпасами в кишлаке Чураг, который нами был успешно изъят. При этом в сопровождении Владимира он летал «показчиком» в составе десантной группы пограничников для его захвата. По этой причине к моменту произошедшего Хабибулла уже пользовался определенным доверием разведчика и на эту роковую встречу прибыл для уточнения условий его встречи с Суфи Мухаммад Амином, о чем велись негласные переговоры.

На встречу с Хабибуллой Владимир вышел вместе со своим переводчиком-солдатом. Оба были вооружены автоматами и подстраховывали друг друга. Так как была очень теплая погода и на афганце была легкая традиционная национальная одежда, то Володя в ходе взаимных приветствий по восточным обычаям с обязательными полуобъятиями убедился в отсутствии у него оружия, а на находившуюся при нем лопату особого внимания они не обратили. Когда же переводчик по какой-то причине отошел от них, то Володя хотел что-то ему сказать и повернул голову в его сторону. Вдруг краем глаза он увидел, как Хабибулла взмахнул лопатой и инстинктивно уклонился, что и спасло ему жизнь – лезвие лопаты лишь рассекло ему кожу на шее, не повредив артерии. Афганец же бросился бежать, но Володя вскинул автомат и метров с пятнадцати дал по нему длинную автоматную очередь. Пули попали убегавшему в спину и тот, падая, свалился в арык с водой и течение понесло его от «точки». После чего Володя потерял сознание.

Пожелав раненому скорейшего выздоровления (к этому времени мы от доктора уже знали, что жизненно важные органы и нервы у него не повреждены), мы вернулись в отдел и уже вечером я был на «Колонгузаре». Опрос очевидцев лишь дополнил картину произошедшего. На следующий день, вызвав установленным сигналом на экстренную встречу нашего надежного источника, мне удалось существенно дополнить имевшуюся информацию. В частности, источник сообщил, что Хабибулла был тяжело ранен автоматной очередью в живот и, упав в арык, не утонул, а течением воды отнесен метров на двести ниже, где его спасли мятежники из группы Суфи Мухаммад Амина, которые издали контролировали покушение. После извлечения из воды его отвезли в соседний кишлак к врачу, который прооперировал его, но утешительных прогнозов не дал. К сожалению, причину этого покушения установить так и не удалось, поскольку его инициатива исходила от бандглаваря.

Как впоследствии оказалось, Хабибулла выжил, несмотря на то что его лечение затянулось на семь месяцев. После излечения он находился в местной бандгруппе, но затем вследствие ранения у него начались необратимые процессы и он набрал очень большой вес и спустя несколько месяцев умер.

По возвращении результаты моих «изысканий» были доложены начальнику разведотдела, в связи с чем была сделана «зарубка в памяти» на бандглаваря Суфи Мухаммад Амина, который с этого момента попал на наш «прицел». В ходе дальнейших операций мы неоднократно пытались уничтожить его, но этот «везунчик» постоянно ускользал от нас и сумел дожить до нашего вывода из Афганистана. Справедливое наказание понес лишь Хабибулла. Ну а Володя Тепл-н спустя месяц вернулся из госпиталя и продолжил свою работу на той же «точке», а на память об этом неприятном инциденте у него остался большой шрам на шее и шуточный боевой псевдоним «Лопатин».

После этого последовал мой «вояж» на загранобъект «Талукан». Именно на этой «точке» мне впервые пришлось передвигаться по ее территории перебежками, а один непродолжительный участок – по окопу. Дело в том, что «точка» размещалась на северо-западной окраине города Талукан в низине в нескольких домах на территории огромного сада, недалеко от которой к северо-востоку возвышаются сопки, с которых «духи» периодически вели огонь по нашим солдатам и офицерам. И хотя большое расстояние не позволяло бандитам стрелять прицельно, но это создавало ощущение дискомфорта. И хотя обстрелов во время своего пребывания на «точке» я не застал, но в первый день от этого было ощущение какой-то «неуютности», которое исчезло уже на следующий день – все мы уже давно понимали, что от случайной пули уберечься невозможно. Поэтому мы, полагались на Всевышнего и подражая мусульманам, говорили: «Иншаллах (Так угодно Аллаху)!»

В это время заместителем начальника ПОГ-2 по разведке на этой «точке» являлся подполковник Григорий Мор-н, который мне запомнился очень доброжелательным и общительным человеком. Позже его сменил подполковник Янк-с Ромас Юозович, очень опытный разведчик, за плечами которого уже было несколько лет войны в Афганистане. Общительный и доброжелательный, он с готовностью передавал мне свои знания и опыт во время редких встреч. В 1988 году он был переведен в разведотдел Керкинского погранотряда в связи с начатой «охотой» на него душманами после успешно проведенной им операции против одного из бандглаварей зоны. В ноябре 1990 года им была проведена операция по возвращению в Советский Союз ведущего сотрудника одного из московских НИИ, занимавшихся разработками по ядерной физике, который сумел нелегально через границу бежать в Афганистан, за что был награжден высшей ведомственной наградой – знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Поскольку я прибыл в Талукан для реализации своих мероприятий, то их обеспечение осуществлял старший офицер по разведке ПОГ-2 капитан Сергей Тр-в, недавно прибывший в Афганистан из Прибалтийского погранокруга. Это был опытный оперработник, спокойный, уравновешенный, добродушный и общительный человек. У нас с ним быстро сложились приятельские отношения и он стал моим «гидом» в поездке по городу Талукан.

Город с 700-летней историей находится на равнине, вдоль его южной окраины течет река Талукан, а его планировка состоит из симметрично расположенных кварталов и улиц. По афганским меркам этот провинциальный центр был достаточно крупным, но кирпичные и панельные здания были не выше 4–6 этажей. Дома в городе в основном традиционно афганские – одноэтажные, обнесенными высокими глиняными дувалами. В городе мы посетили разведпункт ГРУ ГШ ВС СССР, размещавшийся в большом особняке недалеко от Управления ХАД провинции Тахар. При знакомстве с сотрудниками разведпункта неизгладимое впечатление на меня произвел его руководитель, представившийся как Стас. Уместнее его было бы называть «отец Стас», ибо его колоритная внешность уж очень смахивала на батюшку: невысокого роста, лет 37, пытливые с хитрым прищуром глаза, круглое слегка одутловатое лицо, усы и большая с проседью борода «лопатой», крепкий, кряжистый, с «солидным» животиком, а однотонная серая длинная рубаха с воротником типа «а-ля косоворотка» навыпуск непроизвольно наталкивала на вопрос: «Отче, а где Ваш крест?». Афганцы же называли его: «Командоне бомбард» (Командир бомбардировок) – именно через него руководство провинциального управления ХАД и органов госвласти ДРА направляли в штаб 40-й армии заявки на нанесение бомбоштурмовых ударов (БШУ) по мятежникам. Мы познакомились, обменялись последними разведданными в отношении противника, выпили за знакомство по «сто грамм» и на позитиве расстались. К сожалению, это была единственная наша встреча, но почему-то она настолько мне запомнилась, что когда вижу батюшку схожей комплекции и внешности, то мне кажется, что вижу Стаса. А как-то в середине 1990-х годов, спускаясь по эскалатору в московском метро, я вдруг увидел его, поднимающегося навстречу в схожем одеянии и без креста. Замешкавшись от неожиданности, я окликнул его только тогда, когда мы уже разминулись: «Стас!» Однако он не отреагировал или не услышал меня. А может это был не он?

А еще мне запомнилось знакомство с Рейганом и Тэтчер – нет-нет, не с главами «самых демократичных» государств в мире, а с кобелем и сукой! Ради шутки военные разведчики так назвали двух приблудившихся псин, которые прижились на разведпункте и очень достойно несли сторожевую службу. При этом, стали его достопримечательностью – за два последних года они перекусали многих именитых гостей (когда я услышал об этом, то в шутку предложил разведчикам рисовать звездочки на их будках по числу покусанных), ибо характеры у них были сволочные. Особенно следовало опасаться суку Тэтчер – действовала она подло: посмотришь на нее – настоящая англичанка: спокойная, невозмутимая и хвостом виляет, а сама втихую стремится подобраться к тебе сзади и неожиданно зубами цапнуть за ногу. Рассказывали, что Тэтчер как-то укусила «высокопоставленного гостя» из Москвы, из-за чего чуть не сложила свою дурную голову – тот такого «заигрывания» не понял и все порывался ее пристрелить. Но «чуйка» у суки Тэтчер была отменная и она исчезла с объекта на несколько дней, но как только «гость» улетел – она тут как тут хвостом виляет. Рейган же свой характер скопировал, видимо, со своего тезки. Когда «чужой» заходил на территорию объекта, то он кидался на него словно президент США Рональд Рейган на «Империю зла». Но как только на него грозно крикнули или замахнулись – он хвост поджимал и быстро прятался в будку, которая ради шутки была окрашена в белый цвет (у военных разведчиков всегда было хорошо с юмором).

Спустя некоторое время история с сукой Тэтчер получила свое развитие, которое можно отнести к серии «смех сквозь слезы». Дело в том, что Серега Тр-в как-то потерял бдительность и тут же был «наказан» за это сукой, которая все-таки умудрилась подобраться к нему сзади и хватить за ногу.

Врач загранобъекта «Талукан» настоял на отправке Сергея в Душанбинский пограничный госпиталь для получения уколов от бешенства. Нужно сказать, что они в то время являлись весьма неприятной и длительной процедурой – нужно было сделать 40 болезненных уколов в живот (по одному в сутки). Естественно, Сергею не представляло удовольствия в бездействии провести почти полтора месяца в госпитале. Но куда деваться – время упускать было нельзя: а вдруг Тэтчер страдает бешенством?

Поэтому с момента убытия Сергея Тр-ва в госпиталь у нашего «аналитика» Сергея Неб-на появилась новая обязанность: он ежедневно звонил на «Талукан» и осведомлялся о состоянии здоровья «дражайшей» Тэтчер, после чего сообщал последнюю «сводку» о ее здоровье по телефону своему тезке. Последний же стал объектом наших постоянных шуток: во время общения по телефону мы то советовали ему по возвращении на «точку» в отместку покусать Тэтчер, то просили его «мужаться», ибо «она сдохла», то кто-то ему сообщал, что она взбесилась. Однако сука чувствовала себя очень даже неплохо, кого-то вновь покусала, но не взбесилась. Спустя десять дней Сергей Тр-в не выдержал безделья и лечения и, отказавшись от дальнейших уколов, вернулся в Пяндж. Конечно, первое, что он сделал, войдя в отдел, – позвонил на «точку» выяснить состояние здоровья Тэтчер. Каково же было его изумление, когда он услышал, что сука пропала. Сказать, что он испытал «шок» – ничего не сказать. Он сидел за столом и повторял один и тот же вопрос: «Что мне делать?» К сожалению, мы не могли подсказать ему ответ на этот вопрос. Не появилась Тэтчер и на следующий день. Сергей подумал-подумал и полетел на свою «точку», а Тэтчер два дня спустя, как ни в чем не бывало, вернулась с «гулек» живая, здоровая и довольная как сука!

22 октября 1987 года около 7 часов утра меня разбудил телефонный звонок. Звонил Сергей Неб-н:

– Ну ты думаешь идти на работу?

– С какого хрена баня завалилась? Я из отдела во втором часу ночи ушел.

– Давай поскорее «подгребай» сюда.

– Подожди, сейчас позавтракаю, выпью чашечку кофе и приду. Кто воевал – имеет право у тихой речки отдохнуть!

– Какой отдохнуть? Отряд уже несколько часов воюет! Отвоюешь и отдохнешь!

– Как воюет? Ты шутишь?

– Какие шутки, город снова обстреляли. Поэтому быстренько собирайся, экипируйся – полетишь с ДШ. А у тихой речки отдохнешь после войны.

Так мне «удалось» проспать второй обстрел города Пяндж мятежниками. Через 15–20 минут я был в отделе, где меня собравшиеся дружно встретили шуточными возгласами: «Наш соня пришел!» В ответ я сразу же «наехал» на Сергея Неб-на: почему меня не оповестили об объявлении тревоги? Как выяснилось, обо мне просто забыли. Однако тут из своего кабинета вышел наш шеф Александр Петрович и прервал наше «бодание» вопросом: «Все собрались?» Получив утвердительный ответ, довел до всех оперативную обстановку: в 4.30 утра с афганского берега по городу было выпущено три реактивных снаряда. К счастью, два снаряда взорвались на окраине города на хлопковом поле, а третий – на территории автомобильного парка автопредприятия, в результате чего осколками было посечено несколько автобусов и автомашина. Жертв обстрела нет.

По первичной развединформации, переданной по радиостанции нашим оперативным источником, обстрел совершила бандгруппа Суфи Мухаммад Амина (ИПА). В связи с этим Москвой было принято решение о незамедлительном проведении окружной войсковой операции «Возмездие». Далее Александр Петрович довел до нас уже утвержденную расстановку оперативного состава на время проведения операции в составе наших спецподразделений. Были уточнены радиопозывные и частоты для поддержания радиосвязи друг с другом (у каждого разведчика была небольшая и компактная радиостанция «Айва»). В свою очередь, Сергей Неб-н раздал нам информационные карточки по кишлакам для использования в работе на данном этапе операции. Мне с недавно зачисленным на военную службу в пограничную разведку оперативным переводчиком прапорщиком Закиром Им-вым предстояло действовать в составе Керкинской ДШМГ, которая уже в первой половине дня была переброшена в Пяндж.

В этой связи несколько слов нужно сказать о Закире Им-ве, с которым мы участвовали и в других операциях. Он стал моим надежным боевым товарищем на всю последующую службу в разведотделе отряда. Будучи таджиком, уроженцем Пянджского района, он, как и другие переводчики, свободно владел родным таджикским, дари и русским языками и успешно решал возложенные на него служебные обязанности. Двое его братьев, последовав его примеру, также связали свою жизнь с Пограничными войсками КГБ СССР. Будучи энергичным, общительным, очень коммуникабельным, несколько авантюристичным человеком и обладая достаточно твердым характером, Закир уже буквально на первой операции действовал достаточно уверенно в боевой обстановке.

Со времени моего последнего взаимодействия с командованием Керкинской ДШМГ в ее руководстве произошли значительные изменения: начальника мангруппы майора А. В. Лобова в должности сменил майор Тищук Степан Владимирович (ставший ее последним начальником), но ДШМГ на этой операции командовал мой старый знакомый по операции в октябре – ноябре 1986 года начальник штаба майор Коробов Александр Арнольдович, которого офицеры уважительно звали «Арнольдыч». Невысокого роста крепыш, спокойный, рассудительный, доброжелательный и вместе с тем весьма требовательный к подчиненным, с ярко выраженным ивановским «оканием». А еще он отличался крестьянской хозяйственностью. С первых минут у нас с им сложилось полное взаимопонимание, которое сохранялось в течение всего периода наших действий в составе Керкинской ДШМГ.

Уже к обеду нас десантировали в район к. Киямтумшук, а через несколько часов передесантировали для блокирования района кишлаков Ишкили – Арабия – Гаджир – Ишантоп. Для десантирования нам была определена площадка в районе кишлаков Ишкили – Арабия. Сама «десантировка» запомнилась мне высадкой из вертолета прямо в рисовые чеки. И как только «борта» ушли, над нами засвистели пули. Пришлось пригибаться к воде и малость искупаться, в связи с чем я утопил свой фотоаппарат. К счастью, на нашей площадке это была, видимо, самая значимая «потеря», поскольку боев не было, чего не скажешь о других подразделениях, где на других площадках шли ожесточенные бои.

Зато были благоприятные условия для работы с местным населением. Именно здесь мне удалось применить свое личное «ноу-хау». Дело в том, что ограниченность по времени (а на каждой площадке мы находились максимум до пяти суток) не позволял нам качественно «проработать» местных жителей с тем, чтобы безошибочно «ако Змий» протянуть соблазнительное «яблочко» именно тому, кому следует его предложить. Однако даже при временных затратах в пределах 45 минут – 1 часа на общение с одним человеком, в сутки мы могли пообщаться всего с 15–20 местными жителями. А ведь еще приходилось тратить время на фильтрацию задержанных и пленных «духов» и их пособников. В результате долгих размышлений о путях повышения производительности нашего «шпионского труда» мне удалось найти решение этой проблемы, чему в значительной мере помог опыт моей бывшей замполитовской работы. Как известно, отношения с незнакомым человеком формируются в течение нескольких условных этапов: знакомство, его закрепление и развитие, формирование взаимного доверия, оказание помощи или взаимодействие. Поскольку ни один из этих этапов исключить невозможно, то у меня появилась идея о проведении первых трех этапов в групповой форме. В этом случае, с одной стороны, можно расположить к себе и вызвать интерес к знакомству сразу у нескольких собеседников, а с другой стороны – наблюдением за реакцией собеседников на сказанное мною можно выяснить политические симпатии и получить представление о взаимоотношениях с односельчанами. Это позволит выделить наиболее интересных афганцев, на работе с которыми и следует сосредоточить свои дальнейшие усилия.

К реализации этого эксперимента мы с Закиром и приступили уже на следующий день. По моей команде афганские «сарбозы» собрали местное мужское население возле нашей площадки, а также весьма корректно препроводили ко мне настоятеля пятничной мечети – местного муллу. В общении с ним по восточным обычаям мною демонстративно на глазах у местных жителей оказывалось уважительное почтение. После этого я поздоровался с каждым пришедшим, включая самого замызганного дехканина, что также произвело нужное впечатление на них и сняло обычное в таких случаях напряжение.

Весьма положительно афганцы оценили мое общение с ними на языке дари (многие из них вообще впервые в жизни видели советских офицеров и солдат). Также был еще один положительный фактор, способствовавший значительному улучшению отношения местного населения к советским пограничникам – с начала 1987 года у десантников и бойцов ММГ действовало строгое правило: огонь открывался только по опознанному противнику или в ответ на его огонь. До этого при высадке десантники осуществляли массированную «обработку» из стрелкового оружия всех подозрительных мест с целью огневого подавления возможных позиций противника. Однако как-то начальник Керкинской ДШМГ майор В. А. Лобов подсчитал, сколько патронов было расстреляно при одном только десантировании его десантного подразделения (в то время как по его десантникам противником не было сделано ни одного выстрела), и ужаснулся (если мне память не изменяет, в то время один 5,45-мм патрон стоил 7 копеек, а 7,62-мм винтпатрон – 17 копеек). Такой расход боеприпасов при отсутствии явной угрозы нашим солдатам был явно неоправданным, ведь помимо бессмысленной траты государственных средств десантники могли оказаться в решающую минуту без боеприпасов. В свою очередь, разведчики понимали, что бессмысленная стрельба наших десантников ведет, пусть и неумышленно, к гибели домашнего скота и поджогам «трассерами» приусадебных построек, скирд сена и соломы, посевов пшеницы, что наносит местному афганскому населению значительный материальный ущерб и, соответственно, настраивает его против нас. Поэтому В. А. Лобов и ввел указанное правило, что было поддержано разведчиками и других ДШМГ и ММГ.

Еще большее впечатление произвело на присутствовавших местных жителей мое приглашение мулле, как очень уважаемому человеку, сесть рядом, можно сказать, в «президиуме» (красной скатерти не было). А мулла попался мне колоритный – холеный, с надменным выражением лица – от него просто сквозило любовью к сытной жизни. Да и аппетит у него был отменный, о чем свидетельствовали ярко выраженные признаки его мужской «беременности». В каждом его жесте чувствовалось, что он никак «не сложит себе цену», претендуя на «всезнание», что я и решил использовать в своих, «шпионских» целях – пусть его апломб и «понты» послужат делу советской разведки.

Присутствовавшим афганцам мною было заявлено, что их собрали с целью объяснения причин прибытия советских десантников в их район. Свое выступление я начал с заявления, что, согласно Корану, являюсь иноверцем, а не «кафиром» (кафир – правоверный, нарушающий нормы Корана и Шариата или отрицающий Всевышнего). Затем сообщил, что для обеспечения ясности формулирования своих мыслей вынужден воспользоваться помощью своего переводчика – мусульманина одной с ними национальности и веры. Видя положительную реакцию афганцев, в ходе своего дальнейшего выступления для усиления его эффекта использовал несколько имевшихся «заготовок» с цитированием сур из Корана, в числе которых: «И если кто убил верующего умышленно, то воздаянием ему генна вечного пребывания там. И разгневался Аллах на него, и проклял его, и уготовил ему великое наказание», а также несколько известных цитат пророка Мухаммада: «Если ты сидишь и ешь хлеб, а рядом с тобою сидит голодный – ты не пророк». После каждой своей ссылки на Коран следовало мое обращение к мулле: «Уважаемый, я правильно сказал?» И уважаемый мулла величественно кивал головой, а то и многозначаще произносил: «Да, правильно», даже не подозревая, какую услугу он мне делает (с учетом его претензий на «всезнайство», у меня была уверенность в том, что он подтвердит все сказанное мною, даже если чего-то не знает). Ну а дальше, как опытный замполит, проводивший комсомольское собрание, продолжал «охмурять» афганцев: объяснял им вынужденный характер нашей операции в качестве возмездия за обстрел советского города, в котором «погибли спящие мирные люди», указав на «коварные замыслы» обстрелявших Пяндж душманов, которые стремились спровоцировать наш ответный огонь по мирным афганским кишлакам с целью вызвать жертвы среди мирного населения и тем самым сподвигнуть его на оказание финансовой поддержки мятежникам. Затронув «финансовый» вопрос, я попал «в десятку» – именно в это время местные главари бандформирований увеличили поборы с населения. По лицам афганцев было видно, кто и как воспринимал мою речь: кто-то слушал с интересом, одобрительно кивая в такт сказанному мною, кто-то угрюмо молчал, а кто-то смотрел на меня враждебно. Но «лед» между нами окончательно растаял, когда мною был затронут вопрос о жизни простых людей в Советском Таджикистане, с акцентом на то, что там проживают и их соплеменники и, возможно, родственники. При этом Закир, получив полную свободу для импровизации, сумел доходчиво и интересно рассказать о жизни советских мусульман. В итоге нам удалось главное – встреча переросла в «вечер вопросов и ответов» и вместо часа заняла более двух с половиной часов, но уже к ее завершению нам удалось взять на заметку десятка два афганцев, которые, исходя из поведения на этом «народном собрании», с высокой долей вероятности, относились к нам с симпатией и готовы были пойти на контакт. Поэтому, заканчивая беседу, мы сообщили всем, что еще хотели бы пообщаться в ними в отдельности, чтобы познакомиться с ними поближе, а также готовы ответить и на их вопросы в индивидуальном порядке, для чего они могут подходить к нам в любое время.

В дальнейшем, чтобы не вызывать подозрений соглядатаев мятежников, которые, несомненно, среди них были, мы начали приглашать для индивидуального общения жителей, во взглядах которых читалась неприязнь и даже вражда. Беседуя с ними, мы акцент сделали на возможные жалобы на деятельность афганских «сарбозов» и советских солдат, а также представителей местных органов власти, чем сформировали у них убеждение в том, что они имеют дело с политработниками и эти беседы преследуют цель внесения изменений в политику афганских органов власти по отношению к населению кишлаков, подконтрольных мятежникам. Постепенно на собеседование мы стали «вытаскивать» и взятых на заметку. С ними общение шло веселее: после постановки обязательных вышеуказанных вопросов (на случай, если их будут опрашивать «духи» и их пособники), мы переходили на нужные нам темы. Кто-то из них обращался с просьбой помочь узнать о судьбе своих родственников в Советском Таджикистане, кто-то инициативно сообщал интересующую нас информацию о бандитах и их пособниках, а один из них – сообщил сведения о бандитском тайнике с оружием. Таким образом, потратив 6–8 часов, мы нашли нескольких потенциальных негласных помощников, в которых не ошиблись. Тут же мы проверяли их на поручениях, направляя в другие районы с целью сбора информации о мятежников. Эффект был на лицо: при работе по «старому алгоритму» для достижения подобных результатов нам потребовалось бы на это 6–8 суток напряженной работы. Так мы стали «шпионствующими стахановцами»!

Все последующие дни к нам периодически подходили уже инициативно то одни, то другие афганцы. Если кто-то жаловался на грабежи афганских «сарбозов» – мы тут же с привлечением сотрудников ХАД и командиров афганских подразделений восстанавливали справедливость и старались найти похищенное (как правило, после моего требования оно тут же находилось), что только повысило наш авторитет и симпатии среди местных жителей.

25 октября нас десантировали в район кишлаков Альчин – Катанкарагачи. Так получилось, что мы снова «свалились на голову» бандитам: сразу же завязался ожесточенный бой, в котором нам с Закиром пришлось действовать в качестве обычных десантников. Во время боя мне удалось одного «духа» скосить очередью, а второй заскочил во двор дома. Может, он ожидал, что я брошусь за ним, но «старый воин – мудрый воин»: сначала я бросил через дувал во двор гранату, и только после того как она там «жахнула» – заскочил внутрь. К моему удивлению, во дворе лежало двое (а не один) убитых «духов» с автоматами и трепыхалось около десятка оглушенных и раненных осколками кур, а перепуганная псина забилась в свою конуру и даже не гавкнула.

Перестрелка с душманами постепенно переросла в ожесточенные бои, «накал» которых то возрастал, но снижался – «духи» несколько раз атаковали наши позиции и мы вынуждены были по радиостанции запросить поддержку авиации. На это нам сообщили о том, что по вражеским позициям будет нанесен удар «градами» и предупредили, чтобы мы укрылись на позициях и сильно не пугались.

«Арнольдыч» предупредил нас всех о необходимости залечь на позициях в арыке, не высовываться и «не писаться» до завершения артналета. И тут мы услышали нарастающий вой и страшные трескучие разрывы, несколько сходные с разрядом грома, около десяти «эрэсов» в каких-то 100 метрах от нас. За всю войну меня не охватывал такой ужас, какой мы испытали во время этого налета. И хотя штаны у всех нас остались сухими, но от непроизвольного страха мне хотелось засунуть свою голову в находившуюся рядом нору суслика (тогда-то мне стали понятны чувства фрицев, когда они в годы войны, попав под удар наших «катюш», сходили с ума). Эти впечатления были усилены найденным невдалеке огромным осколком от реактивного снаряда размером около 30 см, который мог запросто «перерезать» человека пополам. Позже мы выяснили, что в результате этого обстрела «духи» тоже почти не понесли потерь, но предполагаю, что кто-то из них от страха обгадился (ведь их никто не предупреждал о предстоящем артналете). Тем не менее этот удар на время сбил их воинственность и они отошли.

С наступлением темноты ситуация осложнилась. В ходе завязавшегося ожесточенного боя с применением РПГ-7 и ручных гранат нам удалось отбиться, но при этом был тяжело ранен в живот молодой десантник рядовой Юрий Олешев. Это было очень плохо, поскольку общеизвестно, что в случае неоказания операционной помощи при таком ранении уже через час возникает угроза перитонита и дожить парню до утра шансов было мало. Понимали это и руководство операции и летчики. К счастью, Арнольдыч сумел убедить командование, что его десантники сумеют обеспечить безопасность посадки «борта» ночью для эвакуации раненного. И летчики при подсветке местности сигнальными ракетами сумели с ювелирной точностью посадить в «зеленке» борт и спасти раненного десантника. Нам оставалось только благодарить вертолетчиков – сколько им для этого потребовалось смелости, мужества и хладнокровной выдержки в условиях, когда в любой момент кромешная тьма могла разразиться выстрелами из РПГ и лавиной пулеметного огня. В ту ночь Господь Бог был на нашей стороне! Юра Олешев был спасен – ему успели сделать операцию. В значительной мере этому способствовало и то, что он в течение дня практически ничего не ел – не до этого было. А пустой желудок при ранении в живот всегда повышал шансы остаться в живых. По этой причине мы всегда перед операцией старались есть очень мало лишь для утоления голода, а не насыщения.

А дальше мы с Закиром занялись своей работой все по той же схеме и чего-то особенного за давностью лет выделить не могу. Зато мне запомнился случай человеческого предательства, который неоднократно вспоминаю даже спустя многие годы. Мы с Закиром шли вдоль окраины кишлака и вдруг из калитки ближайшего к нам дома выскочил большой белый «алабай» и с лаем устремился к нам. У меня не было желания не только быть покусанным, но губить животину, поэтому я решил лишь отпугнуть его и, подняв автомат, сделал одиночный выстрел с расчетом, чтобы пуля ударила в землю перед псиной. Увидев фонтанчик от пули, пес резко затормозил, а когда рядом в землю ударила вторая пуля – в страхе с визгом метнулся во двор. Мы же, посмеявшись, стали уходить, как вдруг услышали вновь его визг и увидели, как этот пес, видимо, получив крепкий пинок под зад, кубарем вывалился из дверного проема ворот – его вытолкнула женщина (самой женщины мы не видели, ибо из калитки высунулась лишь нога в женских национальных панталонах). При выталкивании пса за ворота, у нее с ноги слетела резиновая калоша. С интересом мы смотрели на то, как она, не высовываясь из дверного проема ворот, спокойно ногой перевернула лежавшую калошу и, обув ее, закрыла дверь у пса перед носом. А пес, изумленный таким коварным предательством хозяйки и увидев стоящих напротив него в каких-то двадцати метрах врагов с автоматами (а все афганские собаки понимали их опасность), сильно «сдрейфил». Не отрывая от нас наполненного ужасом взгляда и видя в нас смертельную опасность, он визжал от страха и левой лапой судорожно царапал калитку, умоляя хозяйку открыть ее. Это длилось с минуту: он ждал, что мы его сейчас застрелим. С одной стороны, все выглядело вроде бы и смешно, если не задумываться о том, что в действительности у нас на глазах произошла трагедия – предательство человеком своего верного друга. Ведь пес честно служил своим хозяевам и бросился на нас, чтобы защитить свою хозяйку, а она его предала. Мы постарались его успокоить – демонстративно повернулись к нему спиной и ушли. Тем не менее мне стало грустно от этого.

29 октября нас с Закиром перебросили на позиции НДШПЗ от Термезского погранотряда в кишлаке Киямтумшук, где мы организовали прием нашего ценного негласного источника, от которого нами была получена информация о планировавшемся на следующий день прибытии бандглаваря Муллы Маджида (НИФА) в район кишлака Кургантапа. Поэтому утром следующего дня мы с Закиром Им-вым вместе с десантниками Московской ДШМГ десантировались в этот район для его захвата в местной мечети. К сожалению, удача отвернулась от нас – с началом нашего десантирования бандглаварь не стал втягиваться в бой и быстро «чухнул огородами».

Спустя сутки нас с Закиром «бортом» перебросили в местечко Иски в районе кишлака Аксмаджид на позиции НДШПЗ от ММГ-2 «Талукан», где мы до 2 ноября в сопровождении группы десантников вели работу с местным населением, пытаясь «нащупать» места укрытия мятежников. Дело в том, что крупные БФ как в «воду канули» и в зоне оперировали лишь мелкие группы мятежников по 10–15 человек. А 2 ноября нам вывели человека, который был готов указать местонахождение крупного схрона с оружием и боеприпасами в местечке Чоршанги в районе Аксмажид, где оперировала одна из таких групп. Наше предложение по захвату схрона силами НДШПЗ руководством было принято и уже через час за нами прибыли три «вертушки».

Мы пошли на первом вертолете, но, как только взлетели, наш «показчик» растерялся и утратил ориентацию на местности – до этого он ни разу в своей жизни не поднимался выше дерева. Что делать? И тут на помощь пришел Закир, который задал растерявшемуся афганцу «спасительный» вопрос: «А как ты добирался до того места?» Тот ответил, что ехал на ишаке из г. Имам-Сахиба и сможет показать дорогу. Дальше началось воздушное «шоу»: все три «борта» ушли на Имам-Сахиб, с окраины которого афганец смог показать дорогу. Это было так: афганец хватал за руку переводчика и кричал: «Стойте, стойте! Я здесь на ишаке повернул вон на ту дорогу». И вертолеты, проскочив поворот, друг за другом, начинали выписывать пируэты в воздухе, перестраивались на указанную дорогу. И так повторялось раз за разом. Летчики умирали со смеху над «показчиком» и над нами за компанию, задавая уточняющие вопросы типа: «Может пойдем той тропинкой? Он там ходил?» Тем не менее с помощью нашего афганского помощника мы с трудом, но все же «доковыляли» до нужного нам отдельно стоящего дома и успешно десантировались. Несмотря на то что перед «десантировкой» мы распугали не то что «духов», но и всю живность в округе ревом моторов «вертушек», кружась низко над местностью, но, тем не менее, наша высадка оказалась для «духов» полной неожиданностью и с их стороны не было ни одного выстрела.

Оказавшись на земле, десантники быстро заняли позиции и прочесали дом и подворье. Местность в этом районе была равнинной, местами заболоченной и представляла собою сплошные поля, разделенные арыками, поросшими густым камышом, кустарниками и деревьями. Кроме женщин, в доме не было никого, но за домом была обнаружена позиция «духов» с еще горячим чайником и не остывшим чаем в пиалах. Там же валялась впопыхах забытая «разгрузка» с автоматными магазинами и гранатами, что свидетельствовало о том, что мы «заглянули на огонек» вовремя. Опросом женщин было установлено, что бежавшие бандиты были пуштунами из бандгруппы Суфи Мухаммад Амина (ИПА).

Упустив бандитов, мы не сильно расстроились, так как были нацелены на схрон, к которому оставалось идти каких-то метров 300. Мы с Закиром и «показчиком» шли впереди. Для безопасности последнего его лицо было закутано тканью от чалмы. Пройдя буквально каких-то сто метров, мы внезапно нарвались на автоматную очередь – пули, противно «свиснув» возле нас, в мгновение ока впечатали нас в землю. Спасла нас возвышенность высотой около 30–40 сантиметров, разделявшая земельные участки, за которой мы и сумели укрыться. Пока мы приходили в себя – стрельба уже была со всех сторон и, самое страшное, – мы не могли разобраться, где наши, а где «не наши». Тем не менее, падая я успел определить место, откуда по нам дали очередь, и открыл по нему стрельбу. Каково же было мое удивление, когда оттуда в ответ ударил пулемет и по звуку явно «крупняк». Земля рядом противно «закипела» от пуль, что инстинктивно вжало меня в землю, а в голове противно заныло чувство страха получить крупнокалиберную пулю, которое затем вытеснило спокойствие. Опыт и выучка вынудили меня переползти метров на десять влево. Дальше все было так, как учили меня в училище и сама жизнь: сделав короткую очередь, я сразу же менял позицию, еще очередь и смена позиции с переползанием на пять – семь метров. А «духи» опаздывали с ответом: там, где ложились их пули, меня уже не было. Именно тогда я мысленно поблагодарил своего преподавателя тактики в училище подполковника Анохина, который учил нас: сделал первую очередь – противник заметил твою позицию, сделал вторую очередь – враг прицелился, сделал третью очередь – враг влепил тебе пулю в лоб! Кажется такая простая наука, а ведь ее еще нужно было «вбить» в наши мозги, чтобы она помогла в нужный момент. Тогда же с удивлением отметил, что я делаю все не инстинктивно, а осознанно, без страха, даже мысль мелькнула: «Как автомат Калашникова». Именно в такие минуты благодаришь своих преподавателей за «науку»!

Сделав очередную очередь, непроизвольно обратил внимание на то, что пулемет замолчал. В то же время стрельба доносилась со всех сторон: справа короткими очередями бил автомат Закира, слева и сзади – стреляли десантники. Со временем нам стало ясно, что уже несколько минут стреляем только мы и наши десантники, а бандитов уже и след простыл. Осматривая позицию, откуда по нам велся огонь, мы наткнулись на аккуратно прикрытый камышом 7,95-мм пулемет «Брно» ZB vz 26 образца 1924 года (!), отличавшийся тем, что его коробчатый магазин с патронами вставлялся в приемник сверху. А так как емкость его магазина была всего 20 патронов, то, расстреляв их, пулеметчик спрятал его и «смылся» – не таскать же с собою ставшую бесполезной «железяку» весом более 10 кг. Его-то мы и приняли за крупнокалиберный пулемет из-за характерного звука при стрельбе. А я так мечтал захватить ДШК! Ну а если очень хочешь, то желание порой сбывается. Когда мы вскрыли схрон, то в нем, словно по моему заказу, оказался ДШК и безоткатное орудие (БОР) китайского производства с кучей выстрелов к нему. Наши приключения стоили этого.

Поскольку дело шло к вечеру, то мы весь свой «улов» и сам схрон сфотографировали и с трудом перетащили вооружение к дому, а выстрелы к БОР по команде с КП наши саперы взорвали накладными зарядами.

Ночь провели в тревоге из опасения, что бандиты попытаются отбить наши «трофеи», но все обошлось. Уже на следующий день нас с «трофеями» (трофеи увезли на КП руководителя операции) вновь сняли «бортами» и десантировали в кишлак Байка-Лархаби для проверки информации о наличии там группы мятежников, которая оказалась «пустышкой». Складывалось впечатление, что все крупные бандформирования, как по мановению волшебной палочки, «испарились» из зоны Имам-Сахиба – мятежники даже прекратили ночные обстрелы позиций наших подразделений. Наше предположение оказалось верным: бандглавари зоны приняли решение уклониться от боевых операций и до лучших времен переждать нашу операцию в другом месте. При этом ими предпринимались активные меры по нашей дезинформации. Наша же разведка стремилась «нащупать» места их укрытия – поскольку действовала хорошо отлаженная система добывания и оценки развединформации, то успех был предопределен. «Духов» подвела их болтливость, давшая нам «ключик» к разгадке их секрета. Наблюдая за нашими безуспешными попытками «нащупать» основные силы мятежников, один из доверенных людей Муллы Маджида в присутствии нашего негласного источника, состоявшего на личной связи у упомянутого выше подполковника Мус-на Михаила Сергеевича, со злорадством сказал, что «шурави» никогда не додумаются, где они укрываются. Грамотно поставленные нашим источником вопросы «развязало язык» болтуну и он «поплыл», назвав в качестве основных мест укрытия два горных кишлака Коколь и Мугулькишлак, расположенные в начале горной гряды на юге улусвольства Имам-Сахиб. Со слов болтуна, в этих кишлаках укрывалось до 400 мятежников бандформирований и групп ИПА и НИФА.

Доложенная Михаилом Сергеевичем информация вызвала сомнение у руководства операцией, поскольку каждый из этих кишлаков насчитывал не более двух-трех десятков небольших домов. Ситуацию не могла прояснить и радиоразведка – бандиты молчали «как рыба об лед». Результаты авиаразведки скорее опровергали, чем подтверждали полученную информацию. Несмотря на это, Муст-н, будучи человеком целеустремленным, предпринял меры по ее перепроверке. Полученные им данные подтверждали наличие бандитов в обеих кишлаках, но их численность установить не удалось, поскольку туда допускались только особо доверенные лица, доставлявшие разведывательные сведения главарями душманов. Тем не менее эти ухищрения оказались бесполезными – было приняло решение о проведении внезапной десантной операции в районе горных кишлаков Коколь и Мугулькишлак. При этом из-за ограниченности площади кишлаков предполагалось наличие в этом районе значительно меньших сил мятежников, чем оказалось на самом деле, и операцию проводила только Пянджская ДШМГ при поддержке Кундузского оперативного батальона ХАД и Кундузского пограничного батальона. Рано утром 2 ноября два десятка «бортов» десантировали наших десантников и «зеленых» на эти кишлаки, что стало полнейшей неожиданностью для противника. Уже с первых минут десантирования стало ясно: мы сорвали «джек-пот» – в кишлаках и возле них были оборудованы многочисленные пещеры и подземные укрытия с лабиринтами, в которых скрывались сотни мятежников. К своему глубокому сожалению, мне не удалось принять участия в этом «пиршестве десанта» и излагаю ход этой операции лишь на основании рассказов ее участников. Организованное вооруженное сопротивление бандитов было сломлено почти сразу, а дальше началось их уничтожение: кто поднимал руки вверх – тех брали в плен, кто продолжал оказывать сопротивление – тех уничтожали огнем из автоматов, гранатометов и огнеметов, в шутку называемых нами «шайтан-труба». Чтобы не рисковать людьми, многие подземные пещеры просто подрывались вместе с находившимися там бандитами. Итоги операции были очень впечатляющими: было разгромлено 13 бандгрупп, уничтожено 9 бандглаварей ДИРА, НИФА и ИПА (Джелаллуддин, Нурулхак, Афсар, Мухаммад Реза, Надир, Сиёси, Шахнаваз, Абдул Гияс и Сангар) и более 100 рядовых бандитов, захвачено в плен 4 главаря (Узбак – заместитель Афсара, Саттар, Ходжа и Мухаммад Куль) и 80 рядовых мятежников. А сколько душманов оказалось погребенными в пещерах – только Аллаху известно. При этом было захвачено 2 автомата АК-74 (они были в большом почете у них и ценились в десять раз выше, чем обычный автомат АКМ), свыше 200 автоматов, карабинов, 37 пулеметов, около 20 РПГ-7, 6 БОР и большое количество боеприпасов к ним. За разведывательное обеспечение этой операции подполковник Муст-н М.С. был награжден орденом Красной Звезды.

Разгром и уничтожение 13 бандгрупп в горном районе вызвало гнетущую растерянность среди мятежников и населения подконтрольной им части Имам-Сахибского улусвольства, повергнув их в траур. У сторонников органов народной власти известие об этом вызвало огромное воодушевление. Эту операцию по праву можно назвать одной из самых результативных войсковых операций Пограничных войск КГБ СССР в Афганистане. А ведущую роль в ней сыграл «тандем» разведчиков и десантников ДШМГ при «руководящей и направляющей роли» оперативной группы.

В то время как начиналась указанная операция, нас с Закиром перебросили на КП руководителя операции, где мы занимались проверкой задержанных и допросами пленных душманов. Один из задержанных дал показания о наличии крупного схрона с документами Исламского комитета НИФА и оружием возле дома Муллы Маджида в районе Пайнау. В связи с этим руководством было принято решение «вертушками» десантировать нас с Закиром и «показчиком» в сопровождении ДШПЗ Пянджской ДШМГ под командованием капитана Ивана Таранченко для проверки информации. Важность операции подчеркивалась тем фактом, что ее возглавили заместитель начальника Опергруппы отряда майор Берсенев Михаил Васильевич и старший офицер разведотдела ОГ «Душанбе» подполковник Сав-в Михаил Иванович. С последним мы неоднократно «пересекались» на операциях и мне было чему у него поучиться. Будучи внешне очень высоким и крепким человеком и обладая колоссальным боевым и оперативным опытом, Михаил Иванович при этом был очень доброжелательным, скромным и тактичным человеком. Прекрасно зная язык, обычаи и менталитет местного населения, он всегда на период наших совместных действий становился моим наставником, а я – превращался в «губку», тщательно впитывающую услышанное от него. Мне же в помощь на время операции помимо Закира Им-ова был придан и недавно зачисленный на службу оперативный переводчик прапорщик Акобир Зи-ев (для него это была первая операция), а также рота ХАД из Нанабада под командованием моего старого знакомого старшего капитана Арбоба Иваза.

6 ноября мы без стрельбы и потерь высадились в районе Пайнау. При десантировании я смог немного «поработать» фотокорреспондентом, запечатлев высадку десантников и захват ими окраины кишлака, а также переход к дому Муллы Маджида и поиск схрона. Вопреки нашим ожиданиям, эта операция оказалась для нас почти что увеселительной прогулкой: «духов» не было.

К тому же, к глубокому нашему сожалению, в этот раз кладоискателями мы оказались никудышными (подозреваю, что сам Мулла Маджид «подбросил» нам эту «дезу», чтобы мы вскопали ему огород). Короче, «не все коту масленица» – наши поиски оказались безрезультатными: ни документов, ни оружия, ни душманов. Переночевав в доме бандглаваря, на следующий день утром «не солоно хлебавши», пешком мы направились на позиции Пянджской ДШМГ в зону Дашти-Арчи. В ходе 10-километрового перехода было достаточно жарко и все порядком устали. И тут Арбоб Иваз подвел к нам своего бойца, который заявил следующее: в честь 7 ноября – очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции он приглашает всех офицеров и прапорщиков в гости в дом своих родителей, который расположен неподалеку. И только сейчас мы вспомнили об этой праздничной дате (в советское время это был один из основных праздников в стране). Наш «предводитель» Михаил Васильевич Берсенев немного подумал… и согласился.

Мы подошли к указанному «приглашающей стороной» дому, где нас радушно встретил отец и другие родственники этого «сарбоза». По восточным обычаям был чай с неторопливыми разговорами, были плов, мясо и даже по «сто грамм» праздничной «Столичной» (в экспортном варианте – и такая водка выпускалась), которую «выкатил» хозяин дома. (Кто там утверждает, что у мусульман нет водки?) Мы действительно с большим удовольствием в «экзотической» для нас обстановке отметили праздник Великого Октября! Это хоть немного сгладило наше огорчение от безрезультативности нашего предприятия. Уходя, мы искренне благодарили хозяев за гостеприимство. Чуть позже в пути я выразил Арбобу Ивазу свои опасения по поводу возможных преследований бандитами родителей его подчиненного за оказанное нам гостеприимство. (При этом, мне непроизвольно вспомнились кадры из популярнейшей советской комедии «Свадьба в Малиновке», на которых «пан атаман Грициан Таврический» спрашивал сельского старосту: «Котовцев встречал?» – со всеми последующими неприятностями для него.) На что он посоветовал мне об этом не думать, ибо они как пуштуны обязаны были нас так встретить в соответствии со своими национальными обычаями. Поэтому никто не имеет права предъявлять к ним каких-либо претензий за это: Восток дело тонкое! А в память об этом памятном событии был сделал фотоснимок, на котором запечатлены участники этого праздничного «пиршества».

А уже 9 ноября «Бог нам послал кусочек сыра»: мы с Зкиром Им-вым и «показчиком» с десантниками Пянджской ДШМГ «бортами» внезапно наведались «в гости» в местечко Намокбазар, что в районе кишлака Аксмаджид, где обнаружили схрон, из которого изъяли безоткатное орудие американского производства с шестью выстрелами к нему. Все прошло «без шума и пыли». Так завершилась для меня эта 18-дневная войсковая операция «Возмездие».

По результатам разведывательной и оперативно-розыскной деятельности в ходе этой операции руководство погранотряда в числе других офицеров разведки представило меня к награждению медалью «За отвагу», в котором было указано: «Выполняя интернациональный долг по оказанию помощи народу ДРА, принимал участие в проведении 57 боевых операций по ликвидации бандформирований… Так, 25 октября 1987 года при проведении боевой операции в районе к. Альчин, действуя в составе десантно-штурмовой маневренной группы вступил в бой с бандитами. В ходе боя лично уничтожил 4 бандитов и захватил 3 автомата. 9 ноября 1987 года во главе группы десантников десантировался в район кишлака Аксмаджид и изъял из схрона 1 безоткатное орудие и тяжелый пулемет, боеприпасы к ним. В результате умело организованной фильтрации выявил 18 бандитов, выдававших себя за местных жителей…» Так была оценена моя работа в ходе этой операции. Аналогичные оценки получили и другие офицеры-разведчики, каждый из которых внес свой посильный вклад в разведобеспечение этой операции.

Весьма отрывочно в моей памяти всплывают фрагменты войсковой операции в районе Калайи-Заля напротив стыка участков 48-го Пянджского и 81-го Термезского пограничных отрядов, проводившейся в период с 21 по 25 ноября 1987 года против БФ Абдул Хади Клыча (ИПА). А запомнилась она мне не значимыми результатами, а градом свинца с неба.

На этой операции мы должны были вести фильтрацию задержанных и допросы пленных, в связи с чем десантировались с переводчиком Таиром Ур-вым уже после высадки Пянджской ДШМГ, десантники которой завязали ожесточенный бой с мятежниками. Поэтому летчики, не желая бессмысленно рисковать, высадили нас в тылу в километре от боевых позиций.

Когда же мы направились к позициям десантников, то там вновь вспыхнул ожесточенный бой и все вражеские пули на излете свинцовым градом стали падать рядом с нами. К этому времени мы считали себя обстрелянными бойцами и не сильно-то «кланялись» пулям, но сейчас, даже если бы захотели залечь, то это было бы бессмысленным: еще сохраняя определенную убойную силу, пули падали сверху и хоть стой, хоть ложись – от них не спрячешься. А на голове у нас, как назло, были только кепи от «варшавок». Делать было нечего и мы пошли вперед, под звуки ударов о землю падающих пуль, ожидая в любую секунду встречи с ними. С такими ощущениями мы прошли метров триста, пока не оказались в безопасной зоне. До сих пор не могу понять, как нам удалось пройти между свинцовым «дождем» – видимо, наш ангел-хранитель вновь укрыл нас своим крылом. А еще возникала ироническая мысль: нелепо погибнуть или получить ранение в километре от передовой.

1987-й военный год для нас с Закиром Им-вым завершился 3-дневной войсковой операцией по обеспечению перехода на сторону госвласти ДРА оперировавшей в районе кишлаков Гарав – Дельшад узбекской бандгруппы, имя командира которой за давностью лет вспомнить затрудняюсь и назову его условно Азим. Среди других «бандюков» он ничем особо не выделялся и запомнился тем, что своими последующими действиями натолкнул нас мысль, из которой родилась наша неординарная операция, о которой рассказано в следующей главе. Эта бандгруппа была подчинена бандглаварю Хабибулле – брату упоминавшегося ранее печально известного бандюгана Файзрахмона (ИОА), который в феврале 1987 года закончил свою сволочную жизнь во время бандитской разборки с другим известным бандюком Абдул Латифом (ИПА). Операция была проведена в период с 15 по 17 декабря и была подготовлена нашим неутомимым подполковником Мус-ным Михаилом Сергеевичем. Через свои негласные источники он получил информацию об обострении отношений Азима с Хабибуллой, в связи с чем последний намеревался разоружить его. Проведя соответствующую работу через агентуру органов ХАД, Михаилу Сергеевичу удалось склонить Азима к переходу на сторону госвласти ДРА. А поскольку своими силами эта группа не смогла бы самостоятельно перевезти свои семьи с имуществом в г. Имам-Сахиб, то потребовалось проведение целой операции силами ММГ-1. На время ее проведения меня с Закиром и направили в помощь Михаилу Сергеевичу.

Утром 15 декабря 1987 года мы с колонной ММГ-1 при поддержке афганского батальона «Царандой» выехали из г. Имам-Сахиб в район кишлака Дельшад, где встретились с Азимом. Особого впечатления он на меня не произвел, хотя и вызывал определенную симпатию уже тем, что набрался смелости порвать с мятежниками. После согласования действий Михаил Сергеевич направил «сарбозов» под руководством сотрудников ХАД в кишлак для обеспечения безопасности погрузки на выделенный автотранспорт имущества членов семей группы Азима. Подошедшие в этому времени несколько бандгрупп Хабибуллы (ИОА) попытались помешать выезду перебежчиков с семьями, но в ходе ожесточенного боя вынуждены были отойти, ограничившись лишь ночными обстрелами наших позиций. А утром нам все же удалось обеспечить вывоз всего имущества сдавшихся мятежников в г. Имам-Сахиб. На удивление, эта операция прошла без потерь и у нас и у «зеленых» (у последних были лишь 2–3 человека легко ранены).

Группа Азима была переформатирована во взвод «Царандой», из которого был сформирован пост безопасности на северо-восточной окраине г. Имам-Сахиб. Углубленные разведопросы Азима и его людей дали нам массу весьма интересных сведений, после перепроверки этих сведений мы попытались использовать некоторые связи Азима и его людей в оперативном плане. Однако эту работу мы сильно затянули, а когда мы попытались наверстать упущенное, то к этому времени столкнулись с саботажем уже подчиненными Азима. Причины этого стали нам ясны только с бегством Азима со своей группой спустя несколько месяцев обратно в БФ Хабибуллы.

Поскольку бегство группы Азима вызвало большой негативный резонанс в г. Имам-Сахибе, то нами было проведено тщательное негласное расследование этого происшествия. Как оказалось, причины лежали на поверхности: негативные отношения к Азиму и его группе на межнациональной основе со стороны руководителя «Царандой» улусвольства Имам-Сахиб (первый был узбеком, в второй – пуштуном). Тот по какой-то причине сразу же невзлюбил Азима и всячески ущемлял его пост с продовольственным и финансовым обеспечением. Узнав об этом, Хабибулла сумел переманить перебежчиков на свою сторону и ночью весь состав поста, забрав свое имущество, вооружение и боеприпасы, на автомашинах, предоставленных Хабибуллой, с семьями вернулись обратно в кишлак Дельшад. Так обыкновенные амбиции и межнациональная рознь недалекого (а может быть, и скрытого врага) начальника свело на нет наши усилия. Впоследствии Хабибулла приблизил к себе Азима, но мы не стали ему мстить, поскольку он активных боевых действий против нас не вел.

Так закончился 1987 год.

10. Год 1988-й. Завершающий этап пребывания советских войск в Афганистане

1988 год стал годом подготовки к выводу советских войск из Афганистана. Этот период характеризовался снижением «накала» вооруженного противостояния с мятежниками в зоне ответственности нашего погранотряда. Именно в это время в светских журналистских кругах душманов бездумно стали называть «моджахедами» (дословный перевод: «борец за веру, за правое дело»). Правда, это название как-то не вязалось с бандитами, руки которых были по локоть в крови своих соотечественников и советских солдат. Это они срезали кожу с живых советских военнопленных, превращая их в «красные тюльпаны», убивали советских и афганских солдат и офицеров, учителей и инженеров, обстреливали советских мирных жителей вблизи границы на советской территории, совершали нападения на наши пограничные наряды и заставы! Поэтому у нас в голове не укладывалось, как советские журналисты могли называть этих отъявленных бандитов «моджахедами»? Видимо, они не задумывались о смысле этого слова, в то время как об этом думали наши идеологические противники.

Указанное снижение вооруженного противостояния было обусловлено рядом причин. Во-первых, к этому времени уже стало ясно, что советские войска уйдут из Афганистана в течение ближайших двух лет и многие главари мятежников заняли выжидательную позицию. Во-вторых, после захвата мятежниками административного центра провинции Кундуз в противостоянии между душманами и органами госвласти ДРА возникло «равновесие»: бандгруппы прекратили активные действия против советских пограничников и местных органов власти, а мы – не проводили операции по их уничтожению.

В условиях развития процесса «национального примирения» в Афганистане советские пограничники сосредоточились на обеспечении безопасности государственной границы СССР и недопущении свержения местных органов народной власти в приграничных улусвольствах. Самостоятельно и во взаимодействии с органами ХАД мы вели работу по склонению бандглаварей к отказу от активной вооруженной борьбы против правительственных и советских войск. Наряду с этим органы ХАД продолжали мероприятия по ликвидации непримиримых бандглаварей, активно выступавших против национального примирения. Так, в 1988 году сотрудниками Управления МГБ ДРА в провинции Тахар под руководством полковника Илияса (в 1992 году он, уже будучи генерал-майором и возглавляя управление МГБ в г. Кундуз, был убит террористом) и советников КГБ СССР была проведена операция по внедрению в близкое окружение одного из крупных бандглаварей, оперировавшего в районе Талукана, специально изготовленной мины, закамуфлированной под цинк с патронами, для его ликвидации. При этом афганские и советские чекисты сорвали «джек-пот»: на совещание собрались наиболее «отмороженные» бандглавари, по завершении которого кто-то из них (это известно только Всевышнему) решил пополнить патроны и начал вскрывать этот «цинк». Взрыв помог встретиться с Аллахом 28 главарям и командирам групп (уверен, что они попали не в райские кущи, а в преисподнюю). В результате большинство групп душманов зоны Талукан в один миг оказались обезглавленными. Над зоной повисла длительная тишина и пауза в боевых действиях.

Наряду с этим мы продолжали активную подготовку к переводу наших сил и средств к работе в новых, мирных условиях, когда на территории Афганистана не будет наших загранобъектов и мы утратим прямой доступ на афганскую территорию. Ведь нам нужно было сохранить наши негласные позиции для надежного обеспечения безопасности государственной границы СССР. Вместе с тем мы продолжали проводить активные разведывательные мероприятия по недопущению обстрелов душманами советской территории. Помимо укрепления системы своевременного оповещения об угрозах вооруженных провокаций на границе, нами велась работа по оказанию влияния на местных бандглаварей с целью склонения их к недопущению выхода на границу в контролируемых ими зонах «пришлых» банд для совершения вооруженных провокаций против СССР. В качестве убедительных аргументов мы использовали факты понесенных ими в 1987 году тяжелых потерь в результате двух операций «Возмездие» после обстрелов города Пяндж.

В этой работе особое внимание мы уделяли своевременному получению сведений о появлении в зоне Имам-Сахиб злосчастного Мирзы Насири (НИФА). Так, вечером 16 января 1988 года от нашего негласного источника по срочному каналу связи поступила информация о прибытии в район кишлаков Яккатут – Ишкили – Байка бандгруппы Мирзы Насири с реактивной установкой залпового огня БМ-12. Поскольку эта банда 8 марта 1987 года уже осуществила обстрел Пянджа, то ее прибытие в афганское приграничье сразу же было нами связано именно с этой целью. В условиях неясности оперативной обстановки и отсутствия времени на проверку этой информации уже утром 17 января была подготовлена локальная войсковая операция, которая заключалась в высадке Пянджской ДШМГ в данном районе для блокирования маршрутов возможного выхода бандгруппы на афганский берег напротив города Пяндж и, по возможности, ликвидации этой банды. Предполагалось, что высадка нашего десанта сразу же отпугнет Мирзу Насири и он, как и раньше, незамедлительно уйдет из зоны Имам-Сахиба. Задача по проверке этой информации и организации разведывательного обеспечения ДШМГ была возложена на меня. А в помощь мне был придан переводчик прапорщик Акобир Зи-ев. Будучи очень спокойным, скромным, даже несколько застенчивым человеком, он обладал таким редким качеством, как умение быть незаменимым в нужную минуту и оставаться незаметным, когда этого не требуется. Мне всегда с Акобиром было психологически комфортно и в дальнейшем он принимал участие в обеспечении многих проводимых мною разведывательных мероприятий.

Из-за отсутствия уверенности в достоверности указанных сведений руководство отряда решило провести эту операцию «на всякий случай» – ведь информация о прибытии этого бандглаваря в зону Имам-Сахиба поступала с достаточной регулярностью, но находила свое подтверждение только в отдельных случаях. Ведь меры противодействия наше командование в любом случае обязано было предпринимать, ибо никто не хотел допустить третьего обстрела нашего города. В то же время в связи с подготовкой другого важного разведывательного мероприятия мне неофициально было сказано, что ДШМГ уже на следующий день будет снята в Союз. А когда я уходил из отдела, то кто-то даже крикнул вдогонку: «Счастливо проветриться!»

Ну что же, если нужно – «прыгнем» и «проветримся». Как и положено, мы с Акобиром десантировались в первой группе по захвату площадки на окраине кишлака Яккатут. К сожалению, за давностью лет не могу вспомнить фамилию старшего группы захвата площадки – вероятно, им был капитан Иван Таранченко. Десантирование прошло спокойно и мы заняли позиции на окраине кишлака вдоль мелкого (глубиной около 70 см) арыка, который стал для нас основным прикрытием. Жилые дома находились от нас в каких-то 60–80 метрах, но один дом стоял на отшибе от других домов. Спустя каких-то десять минут на нашу площадку была десантирована вторая часть боевой группы, которая высадилась также без единого выстрела. Это породило у нас мысль о бесперспективности нашего предприятия. Однако, как только этот борт взлетел и ушел с набором высоты, то тут же раздался возглас: «Борт» сбит!» Мне показалось, что был сбит «наш» вертолет, но оказалось, что на высоте около 30 метров был сбит «крокодил» – Ми-24 бортовой № 71. Его экипаж в составе командира капитана Акулова Олега Владимировича, штурмана капитана Амельченко Василия Григорьевича, старшего техника звена старшего лейтенанта Леонова Игоря Анатольевича и борттехника прапорщика Чекмарева Эдуарда Юрьевича попытался посадить «борт», но при столкновении с землей он был разрушен. Капитаны О. В. Акулов и В. Г. Амельченко получили тяжелые ранения, но, к счастью, оставались живы, а их боевые товарищи – погибли. По заявлениям летчиков этот вертолет был сбит из ПЗРК «Стингер», но наши десантники утверждали, что видели выстрел из РПГ-7. Мы же сами не видели падавшего вертолета, хотя он и упал в каких-то 200 метрах от нашей площадки (деревья мешали), и лишь услышали сильный взрыв и увидели черные клубы дыма. И тут же по нам из-за отдельно стоявшего дома внезапно был открыт сильный автоматно-пулеметный огонь. Завязался ожесточенный бой. Справа от меня в каких-то двух метрах возле отдельного дерева вел огонь наш расчет пулемета ПК. Интуитивно я понимал, что дерево являлось хорошим ориентиром для противника, а расчет ПК – первоочередной мишенью. Поэтому крикнул десантникам, чтобы они срочно меняли позицию, «иначе сейчас «накроют». Пулеметчик ответил: «Сейчас ленту «добью» и сменим!» Я же, не став их дожидаться, отполз метров на десять и продолжил стрельбу из автомата. Успел лишь дать две короткие очереди, как вдруг увидел, что прямо в крону упомянутого дерева ударила осколочная граната из РПГ и осколки щедро «окропили» наш пулеметный расчет (вероятно это были рядовые Танаев и Фомин). К счастью, никто из них не погиб и другие десантники бросились оказывать им медпомощь. Мне же в эти минуты было не до них – враг приобрел очертания в виде трех «духов» – двое с автоматами и один с РПГ-7. Именно последний и сделал выстрел по расчету пулемета ПК. Но прежде чем мне удалось прицелиться, они успели заскочить за одиночный дом. Предвидя их попытку проскочить открытый участок местности протяженностью около 40 метров и скрыться за домами, я приготовился к стрельбе. Почему-то из трех бежавших я выбрал «духа» в голубом чапане (ватном халате) с сумкой для выстрелов к РПГ-7 и автоматом. И когда он бросился бежать – поймал в прорезь прицела его голубой халат и нажал на спуск, но вместо очереди прозвучал одиночный выстрел и пришлось стрелять одиночными. Как оказалось, впопыхах я перевел переводчик предохранителя на одиночный огонь, проскочив положение автоматического. При этом я не мог понять: стреляю точно, а «дух» в каких-то 50–60 метрах, как заговоренный, сделал перебежку в 15–20 метров и залег. Меня захватил охотничий азарт – дрожащей от волнения рукой попытался перевести переводчик на автоматный огонь, но вновь, проскочив деление, поставил его на предохранитель. И в этот момент «мой» душман вновь бросился бежать. Рванув предохранитель вниз я вновь был вынужден стрелять одиночными. Видя в прорези прицела развивающийся голубой чапан с сумкой с выстрелами ПГ-7 на плече, который бежит, не обращая внимания на мою стрельбу, в бессилии мою грудь взорвал то ли рык, то ли крик: «А-а-а-а!» (прямо как в дешевом кинобоевике), а он, словно заговоренный, вновь скрылся за домом. Этой неудачей я был расстроен так, как никогда ранее. Спустя несколько минут бой на наших позициях стих, но на других площадках продолжались ожесточенные бои. И тут в эфире прозвучало: «Еще один «горбатый» сбит!» Как мне потом рассказали летчики, это был Ми-24 бортовой № 76, экипаж которого (командир авиаэскадрильи майор Владимир Александрович Карпов, командир экипажа – майор Петр Станиславович Красовский и штурман эскадрильи капитан Окомашенко Николай Петрович) погиб. Петр Красовский успел выброситься с парашютом, но высота была слишком маленькой и парашют не успел раскрыться. «Борт» был сбит из ПЗРК, когда поднялся метров на 200–300, чтобы осмотреться и, сделав вираж, на какие-то секунды «завис» в точке зависания. Это стало страшной трагедией 23-го Душанбинского отдельного авиаполка: невозможно описать ту боль и женские горестные крики, когда эту страшную весть принесли сразу в пять семей, проживавших в одном жилом доме. Остальные были так называемыми «наемниками» – прибывшими в 2-месячную служебно-боевую командировку из 19-й Благовещенской отдельной авиаэскадрильи – в их семьи горе пришло на следующий день. Был серьезно поврежден еще один Ми-8, но экипажу удалось дотянуть до аэропорта в Пяндже.

Однако вернемся к нашему бою. Стрельба стихла и командир десантников принял решение войти в кишлак. В готовности в любую секунду вступить в бой, мы с мерами предосторожности вошли в кишлак и правой стороной стали обходить жилые дома в поиске сбежавших «духов». Их обнаружили лежащими недалеко друг от друга. «Мой» – в голубом халате второй «номер» расчета РПГ-7 лежал на спине и в нем еще «теплилась» уходившая жизнь – через спину и живот его «прошило» насквозь не менее пяти моих пуль. Это был молодой узбек лет 18 (еще даже не брился) – его лицо уже искажал «треугольник смерти», а он смотрел на меня и что-то силился сказать. До сих пор помню этот взгляд и его начинающие «стекленеть» глаза. На душе было муторно: видя его страдания, с жалостью понимал, что помочь ему уже ничем нельзя, ибо его ранения смертельные. Как странно устроен человек: еще несколько минут назад этот человек стрелял в тебя и твоих товарищей, и тебя охватывало отчаянье из-за того, что не можешь его уничтожить. А сейчас, увидев его беспомощным и умирающим, тебя уже охватывает сострадание к нему. Начав было наводить на него автомат с мыслью добить, чтобы не мучился, вдруг понял, что не смогу этого сделать. В бою мог и очень хотел его уничтожить, а сейчас, когда он лежит беспомощный и безоружный, – не могу! Не смог! Как оказалось, это был последний враг, уничтоженный лично мною в Афганской войне. Впоследствии я часто вспоминал этого узбека, даже узнал его имя и место его жительства. Но ничего уже изменить было нельзя. Да и нужно ли? Была война: или ты его, или он тебя!

Далее началась наша работа. Как удалось выяснить, против нас вели боевые действия две бандгруппы ИПА Суфи Мухаммад Амина и Хаджи Абдул Рауфа – родного брата вышеупомянутого бандглаваря Абдул Латифа. В результате боевых действий мятежники потеряли убитыми по разным данным от 17 до 20 бандитов, было захвачено 27 единиц стрелкового оружия. В то же время эти потери противника не шли ни в какое сравнение с нашими потерями. Вот и слетали проветриться!

Как всегда, с окончанием войсковой операции работа разведчиков не заканчивалась а, наоборот, велась еще с большей интенсивностью, поскольку с прекращением боевых действий в район проведения операции возвращались «распуганные» мятежники, восстанавливалась торговля и, следовательно, возобновлялась утраченная на время боевых действий связь со многими нашими негласными помощниками. В результате появлялась возможность в более спокойной обстановке уточнить более полную картину действий мятежников во время операции и их потери. Так, 28 января 1988 года один из моих негласных источников сообщил: «17 января 1988 года бой в районе кишлаков Ишкили – Яккатут против советских войск вели группы Абдул Рауфа, Суфи Мухаммад Амина и пуштунская группа (имя главаря не известно), прибывшая из района Кундуза. Именно кундузские душманы из ПЗРК «Стингер» сбили советский вертолет. Второй вертолет сбила группа Абдул Рауфа. В результате боя группы Абдул Рауфа и Суфи Мухаммад Амина потеряли соответственно 5 и 12 человек убитыми. В руку был ранен и сам Суфи М. Амин. «Кундузцы» потерь не имели, но 4 бандита у них было ранено и они в срочном порядке убыли обратно в Кундуз. Группа Мавляви Афзали из Шахравана, ударившая в тыл советским десантникам во время боя в к.к. Ишкили – Яккатут потеряла 2 человек убитыми и 6 – ранеными. Кроме того, эту группу «накрыли» РБУ советские вертолеты, в результате чего она потеряла еще 3 человек убитыми и 4 – ранеными».

Следует отметить, что с этого момента Хаджи Абдул Рауф и Абдул Латиф, также как Суфи Мухаммад Амин стали нашими первоочередными целями. В результате сложной разведывательной операции нам удалось выстроить нашу систему информирования таким образом, что мы почти всегда достоверно знали о местонахождении Абдул Латифа и Абдул Рауфа, на руках которых была кровь не одного советского солдата. А дальше мы начали «гонять» Абдул Латифа с помощью вертолетов как волка – в течение только одной недели наши вертолеты нанесли по нему восемь РБУ. И как он не пытался «оторваться» от нас – ему это никак не удавалось. Подозревая измену, он расстрелял нескольких своих телохранителей и приближенных, дважды в сутки менял места своего нахождения, но это не помогало – наши «борта» опять делали боевые заходы. Но он действительно оказался «везунчиком» – за два месяца регулярных РБУ было уничтожено около 80 его подручных, еще шестерых – он расстрелял сам, подозревая их в измене, но остался цел. В ходе одного из последних РБУ его нервы не выдержали и он, как описывал наш источник, бросившись на землю, вскинул руки вверх и обратился к Всевышнему: «О, Аллах, чем я прогневил тебя? Почему ты помогаешь этим неверным?» – его била истерика. К сожалению, и наш негласный помощник в результате одного из воздушных ударов погиб и Латифу вновь повезло – он остался жив, а после захвата мятежниками власти в Афганистане даже стал улусволом Имам-Сахиба.

Больше серьезных операций в зоне ответственности Пянджского погранотряда в 1988 году не проводилось. Я же занимался своим любимым делом – продолжал «шпионствовать». Постоянно «мигрируя» по загранобъектам, плел «паутину», которая позволяла нам улавливать все явные и скрытые угрозы нашей стране и ее государственной границе, освещать ситуацию в бандсреде, вскрывать планы и намерения банглаварей, своевременно сообщать о доставке в афганское приграничье караванов с оружием и боеприпасами. Так, 28 января 1988 года один из моих источников сообщал: «Главарь бандформирования Хабибулла в настоящее время находится в районе Бахарак (провинция Бадахшан) вместе с бандглаварями Кори Сидиком, Амиром Молли, Шахсади Ибрагимом, Фазилем и Муллой Мухибуллой (ИОА). В зоне Дашти-Арчи, в к. Карлуг находятся подчиненные командиру БФ Хабибулле бандгруппы: Каюма (из к. Кульдаман), Муллы Каюма (из к. Кальбат) и Муллы Хайдара (из к. Гарав), где они скрывались от операции советских войск. Сегодня ночью, если не будет выявлено засады в районе мечетей «Дураи» и «Пухта», эти группы намерены вернуться в свои зоны. Данные группы в боевых действиях с советскими подразделениями не участвовали и потерь не имеют».

От другого нашего источника в этот же день поступили следующие данные: «Приблизительно 18 января 1988 года бандглаварь Хабибулла (ИОА) в Панджшере у Ахмадшаха Масуда получил несколько ПЗРК «Стингер», которые вчера были доставлены в его базовый кишлак Курук в зоне Ходжагар.

В конце декабря бандглаварь Абдурахмон убыл в район Ишкамыш за караваном с оружием и боеприпасами, выделенными в ЗКРЦ (лидер ИОА Бурханеддин Раббани) в г. Пешавар (Пакистан) для бандглаварей ИОА зон Бадахшан, Рустак, Ходжагар и Имам-Сахиб. В составе каравана имеется: 2 реактивные установки БМ-1, 3 ед. 76-мм горных орудия, 2 миномета, 1 безоткатное орудие, 3 ДШК, 20 РПГ, 5 станковых пулеметов Горюнова (СГМ), около 250 автоматов АК и очень большой объем боеприпасов к ним (все китайского производства). К настоящему времени караван подготовлен к отправке под охраной около 800 душманов из указанных районов. Пока караван не может начать движение из-за блокирования советским мотострелковым батальоном ключевого пункта маршрута его движения – кишлака Даганвогари».

К этому времени в районах дислокации наших «точек» «Колонгузар», «Таханэ-е-Канам» и «Хатункала», находившихся на подконтрольной мятежникам территории, сложилась уникальная ситуация, обеспечившая нам прямой доступ к мятежникам. Дело в том, что после прекращения активных боевых действий острота восприятия нас в качестве врагов у мятежников притупилась и они воевали в основном между собой. Ну а человеческое любопытство и зачастую меркантильный расчет мятежников способствовал установлению контактов с «шурави». Первоначально на наши «точки» потянулись некоторые более смелые и любопытные командиры бандгрупп для обсуждения каких-то проблемных вопросов. За ними «потянулись» и рядовые мятежники. В основном их влекло обыкновенное любопытство. Так, например, ко мне на встречу на загранобъект «Хатункала» неожиданно прибыли два рядовых мятежника из БФ ИОА Хабибуллы. Когда мне доложили об их прибытии, то первой мыслью было о выходе на встречу моих людей. Но прибывшие оказались абсолютно не знакомые мне душманы. Тем не менее, по восточным обычаям мы с Закиром Им-вым предложили им чай и начали неторопливый разговор. Нашим приемом они были приятно удивлены и на мой прямой вопрос о причине их выхода на «точку» ответили вполне искренне: «Мы хотим просто поговорить с «шурави», против которых воюем уже столько лет». Наша беседа затянулась на два часа и они с нашей «точки» ушли уже с другими мыслями (у нас бытовала шутка: «После общения с нами у врага было только два пути: либо в члены КПСС, либо в наркологический диспансер»). Мое общение с ними свелось к разговорам о жизни, – водкой их не угощал и «яблочек ако Змий» им не предлагал, поскольку они были афганскими узбеками, которые по своей натуре обязательно расскажут об этой встрече своим родственникам (иначе помрут от молчания), а те поделятся с другими, превратив наш контакт в «секрет Полишинеля».

К этому времени по моему заказу из Союза на вышеуказанные «точки» доставили безвозмездную помощь (тетради, письменные принадлежности, блокноты, отрезы различной ткани, чапаны (национальные ватные халаты), калоши и пр.), что сделало нас весьма популярными среди местного населения бандитской зоны. «Прикормка» сработала – потихоньку стала «подплывать» сначала «мелюзга», а затем и «рыбка покрупнее». Конечно, непримиримые бандглавари стремились пресекать такие контакты с «шурави», ибо понимали весьма благоприятную ситуацию для работы советской разведки против них. Поэтому некоторых из наиболее часто контактировавших с советскими представителями местных жителей даже репрессировали. Но волшебство многообещающего слова «халява», означавшего возможность бесплатного получения на советской «точке» столь желаемых для каждого афганца «чапанов», калош, обуви и отрезов ткани под непонятным называем «гуманитарная помощь» напрочь убивало чувство самосохранения не только у местных жителей, но и у душманов, превращая их в бесстрашных волков, стремящихся завладеть вожделенной добычей. Ну а на советских «точках» их с вожделением гурманов поджидали плотоядно облизывавшиеся волкодавы-разведчики, которые лишали избранных из них «моджахедовской невинности» и пристраивая их в стройные ряды своих негласных помощников.

Тут уместно пояснить ситуацию. В целях формирования доброжелательного отношения афганского населения к СССР и советским военнослужащим советское правительство выделило большие объемы «безвозмездной помощи» в виде наиболее ходовых товаров: хлопчатобумажных тканей, школьных и писчих принадлежностей, чапанов и обуви. Задача по ее распространению среди афганского населения была возложена на политотделы, но разведчики видели в этом возможность получить определенные разведывательные «дивиденды» при ее распространении. А для этого нужно было «переиграть» ситуацию, чтобы практическая реализация этой задачи была возложена на разведчиков. Политотдел почему-то уцепился за эту прерогативу и никак не хотел идти нам навстречу. Тогда-то мне и пришла мысль использовать свое партийное положение – к этому времени меня избрали секретарем партбюро первичной парторганизации нашего отдела. В этой связи хочу пояснить роль партийной организации в служебной деятельности нашего отдела.

После распада СССР принято ругать или, по крайнем мере, весьма критически и нелестно отзываться о деятельности КПСС. У меня же сохраняется только положительное впечатление от деятельности партии в целом и ее парторганизаций в частности: я по-прежнему убежден, что ее деятельность в значительной мере способствовала успешному решению служебных задач нашим отделом (утверждаю это не потому, что являлся коммунистом). Авторитет парторганизации разведотдела был достаточно высок в определенной мере благодаря тому, что начальник погранотряда, как старший оперативный начальник, будучи членом КПСС, в обязательном порядке состоял на учете в ее рядах. Для того, чтобы нынешним молодым людям правильно понять роль партийного собрания, объясню его отличие от служебного совещания. На служебных совещаниях обсуждались исключительно конкретные вопросы служебно-оперативной деятельности и окончательное единоличное решение по его итогам принимал начальник. В компетенцию партийного собрания, помимо вопросов внутрипартийной жизни, входило поддержание высокого морально-политического и нравственного состояния коммунистов, их мобилизация на добросовестное исполнение своих служебных обязанностей. Однако, на партийных собраниях, ведь на них присутствовали все коммунисты – от вольнонаемных до начальника погранотряда, но различного уровня допуском к сведениям, составлявшим государственную тайнупо соображениям конспирации никто не имел права обсуждать конкретные служебно-оперативные вопросы и, в нарушение принципа единоначалия, обсуждать служебные приказы и распоряжения начальников. На партсобраниях обсуждались действия и поведение коммунистов (включая и коммунистов-руководителей) в службе и в быту, а также общие вопросы служебной деятельности. А так как в партийной организации все коммунисты имели равные права и имели право давать партийную оценку действиям и поведению любого коммуниста, включая начальника отряда (как коммуниста, а не должностного лица), который не имел права в ответ на эту критику, использовать свое служебное положение для ухудшения условий службы и положения выступившего с его критикой коммуниста (за это коммунисты могли привлечь его к партийной ответственности, вплоть до исключения из партии, что автоматически влекло и крах его служебной карьеры). Подобные случаи, хотя и единичные, все же имели место (правда, пострадало несколько начальников рангом поменьше). В этой связи партсобрания зачастую были тем местом, где рядовой коммунист мог высказать обоснованные претензии к высокопоставленному начальнику-коммунисту, а партсобрание – привлечь его к партийной ответственности за непартийное и аморальное поведение. Посему наши партийные собрания проходили в «живой» и порой эмоциональной обстановке, ибо никто не боялся высказывать свое мнение по тому или иному вопросу. Этому способствовала и личная позиция начальников погранотряда и разведотдела, которые стремились поддерживать демократичную атмосферу в работе парторганизации, никогда не позволяя себе каких-либо ущемлений коммунистов по службе в ответ за критику.

Однако продолжу свое повествование. Поскольку начальник нашего пограничного отряда подполковник Игорь Афанасьевич Харьковчук состоял в парторганизации разведотдела отряда, к разведке относился с большим уважением и всегда шел ей навстречу, то использовав свое положение секретаря парторганизации, мне удалось настоять на участии в очередном партсобрании не только начальника отряда, но и начальника политотдела подполковника Виктора Алексеевича Петрова (из-за служебной занятости они не всегда могли присутствовать на собраниях). На этом партсобрании в их присутствии я «невзначай» поднял вопрос о передаче разведчикам полномочий по распределению «безвозмездной помощи» с изложением веских аргументов, что сразу же было поддержано Игорем Афанасьевичем. Ну а Виктору Алексеевичу ничего не оставалось, как согласиться с ним.

В дальнейшем выдача «безвозмездной помощи» местным жителям в сочетании с инициативными выходами на наши «точки» переставших нас бояться душманов превратило нашу работу в захватывающую «рыбалку», которая помогла нам существенно пополнить «стройные ряды» наших негласных помощников.

Естественно, весьма острым являлся вопрос поддержания конспиративной связи с нашими источниками, поскольку не каждый из них мог выходить на встречи на наши загранобъекты. Поэтому для встреч с источниками нам приходилось под прикрытием небольших групп пограничников выезжать в безлюдную местность или на определенные участки дорог, или проводить тайниковые встречи. А нашему сообразительному разведчику на загранобъекте «Хатункала» старшему лейтенанту Алексею Шкл-ву один источник из числа мятежников регулярно представлял информацию по… проводному телефону. Дело в том, что с точки зрения безопасности наша «точка» была размещена на небольшой сопке, с трех сторон подступы к которой на 200–300 метров окружала открытая равнина (за исключением небольших кустарников и редких деревьев), а с тыла – протекала река Пяндж, что исключало внезапное нападение противника и обеспечивало хороший обзор подступов к ней. Однако это создавало серьезные проблемы для разведчиков, поскольку в дневное время скрытно к «точке» подойти было практически не возможно, а в темное время суток не каждый источник мог выходить на встречи. Это вынудило Алексея Шкл-ва проявить творческую находчивость: по его команде связисты ночью скрытно протянули к роще в 300 метрах от «точки» полевой кабель с микротелефонной трубкой, которую укрыли в специально оборудованном тайнике. Кабель был подключен к «тапику» (телефонному аппарату ТА-57). Источнику оставалось только подойти в рощу, достать из тайника микротелефонную трубку и, нажав вызов, тут же получить ответ: «Смольный слушает!» Это дало нам повод для шуток: мы неоднократно предлагали Алексею провести проводную связь прямо в дом местного бандглаваря и обязать его ежесуточно докладывать информацию по обстановке в своей зоне.

Такие меры предосторожности были не беспочвенными – местными бандглаварями за нашими «точками» периодически устанавливалось скрытое наблюдение для выявления посещавших ее местных жителей. Последние подвергались допросам и заподозренных в связях с нами могли даже на несколько лет отправить в Панджшер или Бадахшан на принудительные работы в каменоломни или расстрелять. И тут нам помогла раздача «безвозмездной помощи» – сладкое слово «халява» привлекало к нашей «точке» сотни афганцев, а мы, облизываясь, как мантру повторяли: «Ловись «рыбка» большая и маленькая!» Душманы же, окончательно запутавшись в «учете посетителей», махнули на это рукой, переключившись на активную подставу нам своей агентуры. Мы же, зачастую предупрежденные об этих лицах, выдавали им «безвозмездку», демонстрируя перед ними наше «невинное» общение с местными жителями, даже не пытаясь привлекать кого-либо из них к негласной помощи. Однако когда эти «бойцы невидимого фронта» пытались повторно получить «халяву», то мы давали им «отлуп» под предлогом запрета на повторную ее выдачу. От одного из таких настырных и особо алчных «нуждающихся бойцов» мы ради шутки даже потребовали представить нам справку от бандглаваря в том, что он действительно нуждается в получении нашей помощи, над чем от души потешались другие афганцы. Это исключало появление «бизнесменов» на этом канале и привлекало все новых и новых людей.

Несомненно, обстоятельства, при которых афганцы становились нашими негласными помощниками, в каждом случае были разными. Тем не менее со временем многие из них становились не только нашими надежными помощниками, но друзьями – без искреннего и душевного отношения к ним в нашей работе никак нельзя. Мы старались помогать им в решении жизненных проблем, заботились об их личной безопасности, знали их чаяния и нужды, радости и проблемы. Когда нужно и можно было – мы прощали их слабости, а когда следовало, то и «по голове стучали» (естественно, в переносном смысле). В подтверждение этого, приведу следующий пример.

Длительное время мною велась работа с весьма информативным источником «Мамур», которому я как-то преподнес прекрасный по афганским меркам подарок: новенький, «в масле», АКМ – автомат Калашникова (естественно, все было сделано законным образом). Его радости не было предела. А спустя несколько месяцев на очередной встрече он с грустным видом сообщил, что к нему домой пришли бандиты и забрали мой подарок, тем самым намекая на необходимость нового «подарка». Но мне-то было достоверно известно, что это неправда и было весьма неприятно. Тем не менее я ответил, что подумаю над этим – ведь при предоставлении развединформации «Мамур» никогда не «мухлевал» – она всегда была очень конкретной и достоверной. Поэтому после доклада об этом своему шефу Александру Петровичу на его вопрос о моих предложениях по этому поводу я ответил, что считаю необходимым спустя некоторое время выдать «Мамуру» еще один автомат, но значительно худшего качества. За что подвергся жесткой критике некоторых присутствовавших при этом докладе своих коллег: «Он же тебя обманывает и, получив очередной автомат, поймет, что тобою можно манипулировать». На это я выдвинул встречные аргументы: во-первых, «Мамур» результатами своей помощи нам давно и сполна «окупил» не только стоимость двух автоматов, но и десятков других; во-вторых, он хочет получить его – пусть получит, ибо этим мы продемонстрируем ему, что ценим его помощь, что важно и полезно знать каждому нашему помощнику; а в-третьих, это даст нам повод тактично «профилактировать» его с целью недопущения попыток обманывать нас в дальнейшем. При этом мною было предложено вручить ему автомат Калашникова из числа трофейных, «не первой молодости», к тому же египетского производства, что сравнимо с предыдущим подарком как старые «жигули» с «мерседесом». Шеф согласился с моими доводами. Очередная встреча с «Мамуром» была превращена мною в воспитательную. Нужно было видеть его радость на лице при вручении ему этого подарка, но когда он рассыпался в словах благодарности, я неожиданно твердо заявил: «Я сделал этот подарок из уважения к Вам и потому, что Вы его хотели получить. Но мне известно достоверно, что никто у Вас автомат не забирал». Когда же он попытался бурно возразить, то я его тут же прервал и твердо сказал следующее: «Давайте прекратим этот разговор. У меня нет желания больше говорить об этом – мне это неприятно. У нас впереди еще много более серьезных вопросов!» Я умышленно не стал принуждать к признанию обмана и тем самым унизить его. И он, будучи очень умным человеком, все прекрасно понял и более никогда не пытался меня обмануть и еще многие годы оказывал нам негласную помощь. А после моего перевода к новому месту службы периодически передавал мне приветы через наших общих знакомых оперработников. Нельзя загонять кошку в угол!

В 1988 году с захватом мятежниками г. Кундуз приграничные улусвольства оказались отрезанными от Кабула, что вызвало серьезные перебои с обеспечением приграничных улусвольств Дашти-Арчи и Имам-Сахиб горюче-смазочными материалами и топливом. Цены на них резко выросли. Начали останавливаться грузоперевозки и предприятия. Конечно, со временем при помощи СССР эти проблемы были решены, но это было позже. А пока ко мне обратился один из моих надежных помощников, назовем его условно «Ибрагим», с просьбой помочь ему с топливом из-за критической ситуации. Мы же никогда не бросали своих негласных помощников в тяжелую минуту. Поэтому на служебные деньги установленным порядком закупили необходимое количество топлива (если не изменяет память, тогда литр солярки стоил 9 копеек), залили его в топливоналивник, переправили его паромом в Афганистан и под охраной трех БТР выехали в безлюдную пустынную местность в заранее обусловленное место, куда афганец прибыл на грузовике с прицепом с 200-литровыми бочками. Однако с началом слива топлива в бочки насос «наливника» вышел из строя. А на улице стояла зима, дул сильный ветер со снегом и дождем, порывы которого даже «сносили» струю топлива при его переливании. Пришлось нам натянуть тент между двумя «бэтээрами», загнать между ними прицеп с бочками и «наливник» и переливать топливо самосливом: топливо сливалось в ведро, из которого затем переливалось в бочку. Делали это мы вдвоем с переводчиком (бойцы занимали круговую оборону) в течение нескольких часов. По завершении моя одежда была мокрой от солярки, а шлейф ее запаха делал меня схожим с нерадивым работником АЗС.

После этого на очередной встрече «Ибрагим» сказал мне: «Ты для меня сделал то, чего не сделал бы мой родной брат». Естественно, он многие годы оставался нашим надежным помощником и другом и зачастую рисковал жизнью при выполнении наших заданий. В значительной мере этому способствовало то, что мне удалось сформировать у него веру в оперработника как профессионала-агентуриста, так и надежного друга-товарища. Ведь первый «опер» для источника – это как первый мужчина для женщины! Как сложится начало его негласного сотрудничества с ним, так оно будет продолжаться и другими оперработниками.

Ну а высшую оценку мне как разведчику дал наш негласный помощник «Мамур», который доверил мне сопровождать свою жену для ее переправы в Советский Союз с целью обследования и лечения у врача-гинеколога. По соображениям конспирации сопровождать ее ни сам источник, ни его близкие родственники не могли. Поэтому с его согласия мне пришлось не только сопровождать ее в дороге, но и выполнять роль переводчика при обследовании жены врачом-гинекологом (последний не знал таджикского языка, а привлекать другого по соображениям конспирации было нельзя). Естественно, во время осмотра она находилась за ширмой от меня. Люди, знающие обычаи Востока, могут оценить степень этого доверия мусульманина.

Да, нам порой приходилось заниматься даже такими вопросами. Ведь мы действительно оказывали нашим источникам помощь в решении самых разнообразных проблем, что занимало значительную часть нашего служебного времени. (По этой причине мой коллега майор Карим Наим-в как-то с серьезным видом заговорщика шутя предупредил меня: «Смотри, чтобы от забот об источниках у тебя грудное молоко не появилось!»)

В ходе работы в советском прикордоне с третьим негласным помощником – молодым афганцем, в целях конспирации, он переодевался мною в форму лейтенанта-пограничника. При этом мы заметили, как он нет-нет да и подойдет к зеркалу, внимательно всматриваясь в свое отображение. Ему оно явно понравилось: еще бы – в Афганистане он был рядовым мятежником, а здесь на него смотрел совсем другой человек. Для молодого парня это была своеобразная игра в перевоплощение, льстившее его самолюбию. И хотя в этом был определенный «оперской» расчет, мне хотелось чисто по-человечески сделать ему что-то приятное – ведь он рисковал жизнью не только при выполнении наших заданий, но и при каждой переправе через пограничную реку. Поэтому я и в дальнейшем переодевал его в эту форму. И порой нам казалось, что он рисковал жизнью только для того, чтобы увидеть свое отражение в форме офицера-пограничника и почувствовать свою значимость. Впрочем, в успешной работе с ним была решающая заслуга моего товарища Володи Тепл-на, который сумел стать для него очень надежным и искренним другом, что способствовало его негласному сотрудничеству с нами в течение многих лет.

Как потом мне стало известно, в этой оригинальности мы были не первыми. Во время учебы в Москве у нас состоялась встреча с заслуженным ветераном пограничной разведки, который в середине 1930-х гг. вел работу с главарем «хунхузов», впоследствии ставшим известным государственным деятелем одной из Дальневосточных стран (некоторые разведчики знают о ком идет речь). Когда этот «хунхуз» переправлялся на советскую территорию и его переодевали в форму советского лейтенанта-пограничника, то он почти не отходил от зеркала (оперработник даже перестановку мебели сделал в помещении, чтобы ему было проще смотреться в зеркало). Учитывая особенности характера этого источника, разведчик психологически рассчитал все верно.

Пограничная разведка зачастую проводила серьезные многоходовые разведывательные операции. В предыдущей главе я рассказывал о дезертирстве со сдачей поста безопасности в г. Имам-Сахиб бывшим командиром группы из бандформирования Хабибуллы (ИОА). Спустя некоторое время, как-то вспомнив эту ситуацию, у нас с Михаилом Сергеевичем Мус-ным неожиданно родилась идея, которая по своей сути была не совсем обычной: мы задумали внедрить в ряды мятежников под видом дезертиров не одного источника, а целое подразделение. До нас еще никто из наших коллег таких операций не проводил, поскольку это наносило определенный политический ущерб авторитету афганских органов власти. Но ведь и ожидаемые дивиденды были значительно выше. Дело в том, что у Михаил Сергеевича в зоне Имам-Сахиб на личной связи имелся негласный источник «Доктор», родственник которого являлся офицером среднего звена одного из подразделений в провинциальном центре и высоко идейным членом НДПА, которого условно назову «Шер». В связи с определенными его карьерными амбициями и рядом субъективных факторов к этому времени его отношения с командованием полка обострились настолько, что сделало невозможным его дальнейшую службу в этой части. По этой причине «Доктор» попросил помощи у Михаила Сергеевича в переводе своего родственника в Кабул. В процессе изучения ситуации Михаилу Сергеевичу стало известно, что один из главарей крупного бандформирования, являвшийся руководителем ряда бандглаварей зоны Имам-Сахиба и Дашти-Арчи, являлся другом детства «Шера». Тут-то у нас и возникла мысль о его внедрении в это бандформирование, но не одного, а с целой группой своих подчиненных, связанных с ним родственными и дружескими отношениями, которые стали бы его надежной опорой при выполнении наших заданий. Решающим фактором этого замысла являлась высокая идейность «Шера». После утверждения этого замысла руководством мы провели ряд встреч с «Шером» и убедили его в необходимости выполнить наше задание. Установив тайную связь со своим другом детства, спустя месяц «Шер» во главе группы военнослужащих дезертировал к мятежникам. В течение относительно короткого времени он сделал у него головокружительную карьеру, заняв со временем важный пост в бандформировании. Именно он в марте – апреле 1992 года после захвата власти в стране исламской оппозицией спас жизнь многим своим бывшим сослуживцам и «хадовцам». Однако это будет позже.

А пока после его ухода к мятежникам мы с нетерпением ждали от него связника, но прошли все сроки – его не было. Некоторые осведомленные об этой операции коллеги стали «подначивать» меня как одного из «застрельщиков» этой операции: «Нам сообщили, что бандглаварь… (такой-то) вам благодарность объявил за поставку ему ценных кадров». Или: «Поступили данные, что ваш друг давно хотел уйти к «духам», но все не решался, а тут вы помогли ему дезертировать» и пр. Однако все скептики сразу приумолкли, когда долгожданный связник от «Шера» наконец-то прибыл и предоставил ценную информацию. В результате мы на многие годы получили не только надежный источник ценной развединформации, но и важный источник влияния на многие процессы в среде мятежников.

Естественно, в ходе нашего повседневного «шпионства» происходили и курьезные случаи (куда же без юмора в нашем деле). Так, однажды во время своей работы на загранобъекте «Имам-Сахиб» я в сопровождении двух «бетров» выехал в город для проведения встреч с рядом чиновников. Завершив встречи и выйдя из здания улусвольства, я услышал солдатский смех и увидел смущенного прапорщика. Подойдя к БТРам, я поинтересовался его причинами. Бойцы, чуть ли не хватаясь за животы, «в цвете» рассказали о произошедшем.

В ожидании моего возвращения прапорщик скучая сидел на «броне» в командирском люке. В это время по дороге мимо БТРа шла афганка – молодая девушка или женщина, одетая, как и все, в чадру, но весьма изысканно по афганским меркам, включая босоножки на высоком каблуке (многие городские афганки носили вполне современную обувь). Поравнявшись со скучающим прапорщиком, она быстро оглянулась по сторонам, а затем внезапно резким взмахом рук откинула вверх чадру и на русском языке спросила его: «Как де-ля-я?» Прапорщик то ли от неожиданности, то ли от испуга провалился в люк БТРа, а афганка засмеялась, опустила чадру и пошла дальше. Сдерживая смех, я пытался выяснить у смущенного прапорщика: неужели красота афганки была такой страшной или она показала вместо прелестного девичьего личика бородатую морду «духа»?

Так что в Афганистане было достаточно «продвинутых» и смелых девушек. Одна из таких девушек в течение нескольких лет, рискуя жизнью, оказывала нам негласную помощь в борьбе с мятежниками. Она сама инициативно пошла на установление негласного контакта с нашим офицером-разведчиком, работавшим на загранобъекте в одном из городов, перебросив через дувал на нашу «точку» контейнер с запиской с предложением о своем негласном сотрудничестве и важной разведывательной информацией. Мотивом этого явилось ее стремление отомстить мятежникам за убийство близкого ей человека, а ее разведывательные возможности были удивительны: порой она сообщала о событиях, которые должны были состояться у душманов через две недели, а то и месяц, о планах и замыслах ряда главарей мятежников. Первое время мы подозревали в ней хитроумную «подставу» противника или авантюристку, но после подтверждения ее сведений наш скептицизм улетучился. На вопрос нашего сотрудника, почему она пошла на негласное сотрудничество именно с ним, она ответила: «Вас очень ругают бандиты!» Вместе с тем она категорически отказывалась раскрывать первоисточники своей информации, ограничиваясь словами: «Человек, который мне сказал об этом, сам видел/слышал». Самое удивительное, что разведчик, который установил негласный контакт и вел работу с ней в течение несколько лет, вплоть до вывода советских войск из Афганистана, так и не смог узнать ни ее настоящего имени, ни увидеть ее лица. Деньги она тоже категорически отказывалась принимать – лишь однажды приняла от нашего сотрудника несколько ювелирных украшений (не могла девушка удержаться от искушения, ведь они были подобраны с большим вкусом). Первоначально связь с ней была односторонней: в обусловленном месте она подходила к забору, окружавшему нашу «точку», и в контейнере перебрасывала записки. Позже, чтобы организовать с ней личную встречу, наш разведчик сделал проход в минном поле и оборудовал хорошо замаскированную дверь в стене забора, но она категорически отказалась заходить на «точку», а поскольку общаться с ней голосом через забор было «палевом», то разведчик нашел все тот же хитроумно-наглый выход: с «точки» скрытно был проложен телефонный кабель с микротелефонной трубкой, которая была укрыта в оборудованном тайнике в развалинах дома рядом с загранобъектом. Наша помощница в установленное время пробиралась в эти развалины, доставала из тайника микротелефонную трубку и осуществляла вызов, поступавший прямо на аппарат разведчика в его комнате, откуда он спокойно вел переговоры с ней. Одновременно переводчик разведотдела поднимался на вышку и визуально контролировал подходы к этим развалинам с тем, чтобы через разведчика своевременно предупредить ее о появлении вблизи посторонних лиц. С учетом особенностей Востока и оперативной обстановки, вероятно, это был единственный негласный источник из числа женщин, состоявший на личной связи у наших пограничных разведчиков в Афганском прикордоне. Работавший с ней сотрудник разведки впоследствии мне рассказывал, что когда он разговаривал с ней за день до вывода нашей «точки» из Афганистана, то она горько плакала со словами: «Зачем же вы нас оставляете?.. Я всегда буду помнить вас!» Ее судьба осталась неизвестной.

Описание изложенных ситуаций в нашей работе с негласными помощниками мною сделано для того, чтобы показать уровень работы пограничной разведки в Афганистане: если такие мероприятия были под силу мне, оперработнику с двухлетним опытом практической работы, то какой профессиональный уровень работы был у разведчиков с очень «бородатым» опытом такой работы? Один подполковник Додхудо Багд-в чего стоил: легендарный разведчик разведотдела Опергруппы «Душанбе» КСАПО, будучи таджиком по национальности, помимо родного таджикского прекрасно знал языки дари и фарси, ряд диалектов, нормы Корана и Шариата, обычаи и традиции народов и народностей, проживающих в Афганистане. К сожалению, мне очень мало пришлось общаться с ним в связи с его переводом по службе, но среди нас долго еще ходили легенды о том, как он в одиночку неоднократно уходил на сутки-двое в банды и как-то даже привел освобожденного из плена советского солдата, не говоря уже о добывании им особо ценной информации (хотя за это и получал регулярные «разносы» от руководства). Видимо, под впечатлением рассказов об этом и я, молодой «желторотик» в деле разведки, в начале своей разведывательной службы и поперся в одиночку на личную встречу с командиром группы мятежников, о чем рассказал в 7-й главе. А ведь таких легендарных сотрудников в пограничной разведке КСАПО было не мало, но о своей разведработе могут рассказать только они сами, ибо она всегда сопровождалась строгой конспирацией и каждый из нас осведомлен только о разведывательных мероприятиях, к которым был причастен.

Отдельно следует остановиться на взаимодействии пограничной разведки с разведподразделениями территориальных органов КГБ Таджикской ССР. Это взаимодействие особенно активизировалось в 1987–1988 гг., когда, с согласия руководства КСАПО, таджикские разведчики стали вести разведывательную работу с позиции некоторых наших загранобъектов. В результате на одной «точке» стали вести разведработу представители четырех структур органов КГБ: самой пограничной разведки, Особого отдела КГБ, а также 1-го отдела (внешняя разведка) КГБ Таджикской СССР и 1-й группы Управления КГБ Тадж. ССР по Хатлонской области. Такое «столпотворение» разведчиков различных разведподразделений на одной отдельно взятой «точке» порой вносило путаницу и порождало нездоровое соперничество, приводившее зачастую к анекдотичным ситуациям и конфузам. И если между разведчиками и «особистами» погранотряда к этому времени сложилось достаточно эффективное взаимодействие, то «притирка» с таджикскими коллегами потребовала времени для осознания, что любая информация, доложенная ими «наверх», вернется «бумерангом» уже к нам, а в случае ее недостоверности – к ним. Избежать же этого было возможно только путем самого тесного взаимодействия на «низовом» уровне. Ведь в этом случае возможности по перепроверке той или иной разведывательной информации (естественно, без раскрытия источника) значительно расширялись и позволяли сразу же вносить ясность или увидеть суть проблемы под совсем иным углом, что повышало ее значимость. Тем не менее, отдельные таджикские разведчики, поначалу не поняв этого и исходя из личных конъюнктурных соображений, пытались «выдать на гора» не проверенную, «жаренную информашку». А поскольку для получения ценной информации требовалось приобретение соответствующих источников и время для этого, то вследствие своей поспешности такие «торопыги» порой становились жертвой авантюристов и мошенников, которых на «фронтах тайной войны» пруд пруди. Один из таких «торопыг» и породил один из первых, но хорошо запомнившихся мне «бумерангов».

В апреле 1988 года из Центра пришла ориентировка, в которой сообщалось, что по разведданным КГБ Таджикской ССР, в ближайшее время на Пянджском направлении ожидается заброска на советскую территорию группы разведчиков-диверсантов из числа мятежников, подготовленных сотрудниками ЦРУ и пакистанской разведкой ISI в Пешаваре, для совершения диверсий на стратегически важных объектах в советском прикордоне. Для переправы через пограничную реку Пяндж они намерены использовать акваланги. В связи с важностью этой информации нам предписывалось в срочном порядке принять меры к ее перепроверке, доразведке и срыву этой акции противника. Естественно, информация выглядела весьма зловеще. В процессе ее обсуждения наш очень опытный контрразведчик майор Карим Наи-в, будучи таджиком, хорошо знавшим местность и местные условия, неожиданно рассмеялся: «Так когда там они с аквалангами переправятся? В апреле? А вы посмотрите какая вода сейчас в Пяндже: сейчас половодье и вода желтая от глины, с нулевой видимостью. При этом даже рыба задыхается, поскольку глина забивает ей жабры, и всплывает на поверхность. А дыхательные клапаны аквалангов у подводных пловцов из-за глины еще быстрее выйдут из строя и они попросту задохнутся. Кроме того, сильное течение несет столько бревен под водой, что они просто поубивают или, по крайней мере, покалечат аквалангистов». И мы все «прозрели». А потом кто-то еще вспомнил, что некоторое время назад на загранобъекте «Нанабад» между нашими разведчиками в присутствии нашего таджикского коллеги состоялось обсуждение возможности преодоления реки Пяндж с помощью акваланга. Все «встало» на свои места: если нет «убойной» информации, то ее можно придумать. Для нас это открытие стало «профессиональной дикостью» и нашему возмущению не было предела. Доложили об этом начальнику отдела, а он выше. Таджикские коллеги куда-то запропастились месяца на два-три, а затем новь «нарисовались», как будто ничего и не произошло. Мы им высказали все, что думали по этому поводу, а затем еще долго подначивали их этими аквалангистами. Ну а в назидание тому таджикскому коллеге, которого мы подозревали в инсинуации указанной информации, во время пребывания в нашем отделе при возвращении «из-за речки» домой, наши шутники втихую подложили в сумку ласту.

Конечно, нельзя огульно обвинять всех наших таджикских коллег в недобросовестности – речь шла об исключении. Вскоре после получения обратного «бумеранга» они осознали степень нашей взаимозависимости и достаточно скоро между нами окончательно сложилась атмосфера полного доверия и взаимопонимания – ведь мы были сотрудниками единого ведомства – КГБ СССР (мы шутя говорили: «Бог у нас один, лишь иконы разные»), и им без нашей помощи было не обойтись. При этом мы искренне стремились помочь им поскорее наладить эффективную разведывательную работу, ибо все мы служили делу обеспечения госбезопасности СССР. А о степени доверия между нами свидетельствует тот факт, что таджикские разведчики первые «наводки» на возможных перспективных негласных помощников получали от нас (на отдельных направлениях у нас был избыток негласных источников). Мы же обеспечивали личную безопасность наших таджикских коллег при проведении ими разведывательных мероприятий на «загранточках» и на границе, привлекая, при необходимости, для этого личный состав и бронетехнику.

В свою очередь, наши таджикские коллеги оказывали нам значимую помощь в решении служебных вопросов, а порой и личных проблем с задействованием своих возможностей на территории Таджикистана. Так, именно с их помощью нами был успешно задействован мусульманский авторитет, который был нами использован для «снятия» клятвы Кораном с агентов противника при их перевербовке, о чем рассказано ниже. К сожалению, я не могу назвать фамилии этих разведчиков из-за опасений нанести им ущерб, но при случае добрым и теплым словом вспоминаю их. Да и как не вспоминать их, если они приходили нам на помощь порой в самые трудные моменты. Так, в 1988 году моя младшая дочь серьезно заболела коклюшем и встал вопрос о ее лечении. Сотрудник 1-го отдела КГБ Таджикской ССР Рустам, узнав об этом, помог с госпитализацией моей дочки с женой в одной из ведущих душанбинских больниц, а затем периодически оказывал помощь в обеспечении их всем необходимым в то время, когда мне приходилось мотаться по «точкам» и границе. Ведь он прекрасно понимал, что у меня нет возможности регулярно ездить в больницу за несколько сот километров, будучи напрочь «привязанным» к обстановке в Афганистане – мне удалось только отвезти их в больницу и забрать после выписки обратно. Вспоминая это, меня переполняет чувство благодарности Рустаму и сожаление о распаде Советского Союза, когда мы были сотрудниками единой могущественной спецслужбы.

Следует отметить, что в 1988 году ЦРУ США, британская МИ-6 и пакистанские разведслужбы значительно активизировали и расширили масштабы разведывательно-подрывной деятельности против СССР через афгано-советскую государственную границу. Ухватившись за идею переноса «джихада» не территорию среднеазиатских советских республик, ЦРУ совместную с британцами и пакистанцами создало оперативную группу и выделило значительные финансовые средства на ее реализацию.

В этой деятельности упор противником был сделан на вербовку и заброску в СССР советских перебежчиков со шпионскими и подрывными заданиями, а также на использование своей агентуры из числа афганских бандглаварей. Последние, по заданиям этих разведчиков, взяли под свой контроль большинство каналов контрабандной деятельности на афгано-советской границе и развернули активную вербовочную работу среди советских контрабандистов и граждан, работавших на границе, с целью их вовлечения в антисоветскую подрывную и шпионскую деятельность. Для этого главари душманов активно использовали свою агентуру из числа афганских пастухов, дехкан и золотомойщиков, которые по их заданиям стали выходить на советский берег для мытья золота, хозяйственных работ и выпаса скота, где завязывали нелегальные контакты с советскими гражданами, работавшими за линией инженерно-технических сооружений (ИТС). Также резко увеличились поставки из Пакистана в афганский прикордон специально напечатанной антисоветской и религиозной литературы на русском, таджикском и узбекском языках. Часть этой литературы мы изымали из оборота еще на афганской территории через возможности наших разведисточников. Значительная часть изымалась группой контрразведки нашего отдела под руководством майора Карима Наи-ва через своих негласных помощников из числа советских граждан на канале нелегальных контактов на границе. Тем не менее все же часть этой литературы все же стала «просачиваться» внутрь Таджикистана, о чем свидетельствовали факты ее неоднократного изъятия офицерами группы контрразведки майором Евгением Тер-вым, старшими лейтенантами Сергеем Грос-м и Александром Руб-м у местных жителей в приграничных кишлаках.

При завязывании нелегальных контактов с советскими гражданами агентура противника делала ставку на алчных, склонных к наживе, малообразованных и глубоко религиозных людей, всячески манипулируя при этом исламской риторикой. Примером этому стала широко известная в Таджикистане эпопея эволюции Абдулхамида Довлатова из «игромана» в иностранного шпиона, шеф-повара столовой № 4 кишлака Кафирниган, Орджоникидзевского района Хатлонской области Таджикской ССР, отца трех детей. Проиграв около 20 тысяч рублей (что по тем временам было огромной суммой), он бросил семью и скрылся от своих кредиторов, а 5 июня 1988 года переплыв пограничную реку Пяндж на не упреждаемом участке погранзаставы «Найчи» Пянджского погранотряда ушел за границу. В Афганистане перебежчик был задержан бандгруппой Нурджона (ИПА).

Стремясь скрыть от душманов весьма «непрезентабельную» причину своего бегства из СССР и вызвать интерес к своей личности, перебежчик, проявив незаурядные авантюрные способности Остапа Бендера, заявил, что является представителем «семисот мусульман Янги-Бозара» – глубоко законспирированной в Советском Таджикистане антисоветской исламской организации «Рога и копыта». Несмотря на то что Нурджон советские фильмы не смотрел и с творчеством Ильфа и Петрова знаком не был, он был весьма практичным человеком и сразу же понял, что советского перебежчика можно выгодно за приличное вознаграждение «сбыть» главарю крупного бандформирования ИПА Инженеру Баширу, оперировавшему в провинциях Тахар и Бадахшан. Недаром Довлатов был шеф-поваром – «лапшу» он готовил потрясающую и с успехом повесил ее на уши коварному Инженеру Баширу. Главарь, ни минуты не сомневаясь в удаче, сразу же отправил «эмиссара антисоветского подполья» в ЗКРЦ Гульбеддина Хекматьяра (ИПА) в Пакистан, где Довлатова с распростертыми объятиями встретили американские и пакистанские разведчики, в умилении разрыдавшиеся от впечатлений о «смелости и мужестве тайного борца с коммунизмом». Ну а наш «сын турецкоподданного», заливаясь соловьем, все пел им о существовании в Таджикистане антисоветского исламского подполья, которое уполномочило его вступить в переговоры с «высокой договаривающейся стороной» о финансовой поддержке «братьев по вере, ведущих ожесточенную борьбу с безбожным советским тоталитарным режимом». Аппетитная «лапша» «эмиссара», пардон, повара, под его песню «Заграница нам поможет» с пониманием была «скушана» «забугорными» разведчиками. Но проклятые капиталисты были людьми весьма практичными и просто так денег давать не хотели. Поэтому предложили «борцу с коммунизмом» поработать на светлое будущее «свободных мусульман Таджикистан», то бишь Дядюшки Сэма, и тут же завербовали его под псевдонимом «Абдурахмон». Нашему же «Остапу» ничего не оставалось, как вступить в ряды «рыцарей плаща и кинжала» и после прохождения непродолжительной спецподготовки согласиться на возвращение в Таджикистан с «исторической миссией борьбы за демократию» – то бишь с заданием по организации шпионско-подрывной работы у себя на родине. При этом новые хозяева разочаровали своего вновь приобретенного агента тем, что щедро снабдили его различными средствами для выполнения задания, но денег дали не так уж и много – 10 тысяч рублей, что было явно недостаточно для спасения «отца таджикской демократии».

Естественно, пограничная разведка тоже не дремала и внимательно отслеживала все эти невероятные приключения «товарища О. Бендера» за рубежом. Так, в декабре 1988 года был получен радиоперехват сообщения о том, что «Абдурахмон» в составе каравана с оружием из Пакистана возвращается в Афганистан. Это известие породило у наших разведчиков лирическую картину в стиле Голливуда: их «заклятый» американский коллега «мистер Джексон», уронив скупую мужскую слезу и перекрестив по христиански своего вновь испеченного «боевого соратника» «Абдурахмона» по раздуванию «исламского джихада» в Советском Таджикистане, проводил его в далекий путь. А «эмиссар таджикской оппозиции» в момент прощания со своими «кураторами» из ЦРУ и пакистанской разведки тоже чуть было не разрыдался от чувства разочарования – мало денег дали на его «историческую миссию». А спустя какую-то неделю оперативным путем было зафиксировано прибытие Довлатова к Инженеру Баширу в провинцию Тахар. Предполагая заброску «Абдурахмона» обратно в Таджикистан на одном из труднодоступных горных участков границы, где было весьма затруднено его задержание, органы КГБ Таджикской ССР взяли под оперативное наблюдение все места возможного появления шпиона. И уже в январе 1989 года поступила информация о его появлении в Душанбе. Узнав от родственников, что находится в розыске органов КГБ и почувствовав неизбежный конец, предатель-авантюрист «Абдурахмон», даже не успев приступить к выполнению шпионского задания, сначала предпринял безуспешную попытку скрыться из республики, а затем, поняв бесполезность этой затеи, 16 февраля 1989 года сам явился в органы госбезопасности с повинной. При этом в следствие безответственности дежурного райотдела милиции, куда сначала явился «Абдурахмон», произошла анекдотичная ситуация. Когда шпион-неудачник обратился к нему с заявлением типа: «Я – иностранный шпион, проникший в СССР с заданием иностранной разведки, пришел сдаваться!», то с изумлением услышал в ответ: «Это Вам не к нам нужно, а в КГБ – идите туда!» (Хорошо, что у дежурного милиционера были проблемы с чувством юмора и он не ответил в духе известного «шпионского» анекдота: «А ты задание выполнил? Если нет, то иди выполняй!») В смятении Довлатов вышел из здания милиции и направился в УКГБ, где был встречен с распростертыми «объятиями».

Так агент «Абдурахмон» не оправдал больших надежд и «высокого доверия товарища Са…ах, какого уважаемого человека» из Лэнгли. Правда, сначала он пытался приуменьшить свою вину и признался только в нарушении границы, но припертый уликами и фактами, вынужден был пойти на сотрудничество со следствием и стал давать правдивые показания. Было установлено, что Довлатову было дано задание по созданию на территории Таджикистана антисоветского подполья, вербовки советских граждан и переправке их через границу в Пакистан для прохождения спецподготовки, а также по устройству схронов для оружия, боеприпасов и средств подрыва, которые должны были быть переправлены душманами из-за границы.

Разоблачением «Абдурахмона» эта шпионская история не закончилась, ибо в ходе активной разработки бандглаваря Инженера Башира пограничной разведкой и органами КГБ Таджикской ССР были получены сведения на членов агентурной группы из числа афганцев, осуществлявшей переправу шпиона в Таджикистан. В их числе были Давлятмамад сын Рустама (псевдоним «Дервиш») и Абдураим сын Хоркаша, прошедшие спеподготовку в Пешаваре. Они неоднократно переправлялись на советскую территорию для передачи антисоветски настроенным лицам и обычным авантюристам, прикрывавшим свое стремление к наживе исламской риторикой, денежных средств, наркотиков, оружия и религиозной исламской пропагандистской литературы радикального толка. Разведотделом 117-го Московского погранотряда был выявлен их пособник на советской территории Азимов Хасан, житель кишлака Джилга, Московского района Кулябской области, за которым было установлено негласное наблюдение. А 18 мая 1989 года от закордонного источника разведчикам-пограничникам поступила информация о планируемой переправе через границу в СССР указанной группы вражеских агентов. В полночь 19 мая группа была встречена Хасаном Азимовым на подступах к кишлаку Джилга и укрыта в своем доме.

К этому времени через возможности разведки Московского погранотряда в одно из помещений местной школы уже была скрытно внедрена группа захвата КГБ ТаджССР и находилась в ожидании команды на захват шпионов. В свою очередь, десантники Московской ДШМГ скрытно блокировали кишлак, в то время как объединенная опергруппа таджикских чекистов и пограничников выжидали наиболее удобный момент для нанесения нежданно-негаданного визита в гости домой к Бобо Хасану, чтобы наконец-то познакомиться с «исламскими бойцами невидимого фронта». И вот в 6 часов утра, когда афганцы и хозяин, отложив оружие, стали готовиться к утреннему намазу, была дана команда: «Захват!»

Группа захвата в мгновение ока перемахнула через дувал: несколько чекистов, по сигналу разбив окна дома, для психологического подавления бандитов дали несколько очередей из автоматов в потолок, в то время как другие сотрудники ворвались в дом.

С первыми же выстрелами «Дервиш», как опытный боевик, метнулся под окно, чтобы не попасть под автоматную очередь, а его телохранитель Абдураим бросился к двери, где, получив кулаком в лоб, тут же успокоился и «прилег» на пол. Однако, чекистов больше всего поразило поведение хозяина Бобо Хасана, который бросился им в ноги и завопил: «Я свой, я свой!» (У них возник вопрос: кого он считал своими?) Операция по захвату длилась 40 секунд. «Урожай» был весьма приличным: оружие, портативные магнитофоны, батареи, большая сумма денег, ножи, наркотики, пропагандистские материалы и религиозная литература на русском и персидском языках (на каждом печатном издании стояла личная печать Инженера Башира). Вдобавок, была найдена персональная карточка члена «Исламской партии Афганистана» на имя хозяина Хасана Азимова.

Задержанные с первых минут стали сотрудничать со следствием, давая показания. Почти месяц Верховный суд Таджикской ССР рассматривал уголовное дело в отношении агентурной группы «Абдурахмона» – «Дервиша». Абдулхамид Довлатов был приговорен к 8 годам лишения свободы. Хасан Азимов активно выступал в суде в качестве свидетеля и в связи с преклонным возрастом (65 лет) от уголовной ответственности был освобожден. Ну а пакистанских шпионов Давлятмамада и Абдураима к уголовной ответственности привлекать не стали, обменяв их на двух советских военнослужащих, ранее попавших в плен к душманам в Афганистане. Так, в результате одной из совместных операций таджикские чекисты и пограничные разведчики сумели не только пресечь шпионско-подрывную операцию американской и пакистанской разведок против СССР, но и вернуть на родину двух советских солдат.

Незримые, порой перераставшие в боевые, схватки со спецслужбами противника на границе происходили и на участках других пограничных отрядов. Так, контрразведчики УКГБ ТаджССР по Хатлонской области и Пянджского райотдела УКГБ в целях перехвата устремлений вражеской агентуры к жителям светского прикордона на участках 4-й и 5-й погранзастав Пянджского погранотряда развернули операцию, в ходе которой с через специально подготовленных негласных помощников на канале нелегальных контактов через границу до афганских бандглаварей довели все ту же байку о якобы существующей в советском прикордоне антисоветской исламской организации и запросили антисоветскую литературу и материалы якобы для их распространения среди жителей советского приграничья, а также средства подрывной деятельности. Запрошенное стало поступать из Пакистана тонким ручейком, постепенно превратившимся в горный поток. Поэтому нашим таджикским коллегам зачастую приходилось переквалифицироваться в истопников, сжигая «заморские» подарки (после соответствующего их документирования), порой не отъезжая далеко от границы. Все было поставлено на поток: печатание исламско-пропагандистской «лабуды» за рубежом – доставка ее в Пакистан и далее на границу с СССР – нелегальная ее переправа через границу – «последний путь» в печь.

Сотрудники нашего разведотдела обеспечивали указанные подконтрольные таджикским чекистам нелегальные контакты через границу с представителями главарей душманов, одновременно пресекая все другие. При этом бандитская агентура из числа афганцев, осуществлявшая контакты с советскими гражданами на границе, находилась под негласным контролем разведотдела отряда. В этом особо преуспел наш коллега капитан Анатолий Фом-ко – опытный боевой разведчик, энергичный и вдумчивый, он полностью владел информацией о нелегальных контактах на основном направлении, был в готовности одним мановением руки разрушить все эти «игрушечные домики» на пянджском береговом песке, но… команды не было!

В этой связи отмечу, что у руководства и сотрудников пограничной разведки, осведомленных об этой операции наших таджикских коллег, было весьма неоднозначное отношение к ней, ибо большинство из нас не видело необходимости вообще создавать у ЦРУ и МИ-6 иллюзию о существования антисоветского подполья в Советском Таджикистане, справедливо полагая, что это породит у наших «заклятых партнеров» «вредные иллюзии» по поводу возможного свержения Советской власти в Таджикистане и других среднеазиатских республиках. (Мои слова ни в коем случае не следует оценивать с точки зрения поговорки: «У победы много родителей, поражение – сирота».) Дело в том, что мы, пограничники, не желали внедрять в мозг наших противников даже мысли о безнаказанном нарушении государственной границы СССР. В то же время нелегальные контакты через границу негласных помощников наших таджикских коллег создавали у наших недругов впечатление, что агентура и эмиссары противника могут получить широкую поддержку у населения советского прикордона. Тем не менее руководство КГБ республики пошло на проведение этой операции и в течение 1988–1990 гг. таджикские чекисты сумели достичь важных оперативных результатов, отвлекая значительные силы и средства американской и пакистанской разведок на негодные объекты, выманив у них значительные финансовые средства и средства подрывной деятельности, сотни килограммов антисоветской и религиозно-экстремистской «макулатуры».

В том же 1988 году для контроля за ходом этой работы начались выходы американских разведчиков (под видом иностранных корреспондентов) под охраной специальных вооруженных групп на границу с СССР. Они активизировали вербовку афганских бандглаварей и местных афганжителей с отработкой им заданий по завязыванию нелегальных контактов через границу с жителями советского приграничья и их втягиванию в контрабандную, а затем и шпионско-подрывную деятельность, а также по подготовке нелегальных переправ через границу для заброски своей агентуры, эмиссаров и средств подрывной деятельности противника в Таджикскую ССР.

Мы, естественно, стремились не допустить выходов американцев на афгано-советскую границу и при их появлении в зоне нашей ответственности незамедлительно инициировали нанесение авиацией «точечных» РБУ по ним, а также осуществляли активное проникновение в задействованную иноспецслужбами агентурную сеть мятежников. В этом значительно преуспели офицеры нашей контрразведывательной группы майоры Карим Наи-в, Таир Рамаз-в и Евгений Тер-ков. Боевые офицеры-пограничники и очень грамотные и опытные контрразведчики, они были полной противоположностью друг другу. Карим – таджик, низкого роста крепыш, очень общительный, доброжелательный с искрометным юмором: там, где был он – там смех и розыгрыши кого-нибудь из нас. Таир – татарин, высокого роста, крепкого телосложения, веселый и шебутной, энергичный и целеустремленный. Евгений же – высокий, стройный брюнет, с небольшими усами, вдумчивый и скромный человек, за молчаливым спокойствием которого скрывалась проницательность и умение принять нестандартное решение. При этом они были очень надежными товарищами, готовыми в тяжелую минуту прикрыть спину товарищу. Поэтому нет ничего удивительного в том, что через своих негласных помощников из числа советских граждан значительно дополняли «мозаику» в скрытую картину масштабной разведывательно-подрывной операции ЦРУ – МИ-6 против Таджикской ССР.

Осенью 1988 года во время очередного выхода двух «иностранных корреспондентов» на одном из участков нашего погранотряда мы предприняли усилия по выманиванию их на советскую территорию «для изучения ситуации на месте» – так нам хотелось им в «глазоньки наглые» посмотреть. Поэтому в месте выхода на нашу территорию мы подготовили им «очень теплый» прием. Трудно представить мое разочарование, когда нам пришло сообщение от нашего человека о том, что они передумали. Видимо, они вспомнили трагическую судьбу английского шпиона-авантюриста Сиднея Рейли или просто струсили, но этим уберегли себя от больших неприятностей и кардинального изменения своей судьбы. А у меня тогда было состоянии кота, у которого из пасти вырвали кусок мяса.

Также для пресечения выходов на линию границы американских разведчиков и афганских бандглаварей, реализовывавших их замыслы на границе, мы активно использовали авиацию для нанесения РБУ, в чем нам помогали сотрудники ХАД, обеспечивая необходимых «показчиков». Так, в сентябре 1988 года в нанесении такого авиаудара пришлось лично поучаствовать и мне. Начальник отдела ХАД улусвольства Дашти-Арчи Ханмамад прибыл на наш загранобъект «Нанабад» и сообщил сведения о начавшемся в районе к. Кальбат совещании иностранного советника с несколькими бандглаварями во главе с Хабибуллой (ИОА) по вопросу подготовки провокаций на границе. На такую информацию мы реагировали незамедлительно. На наш вопрос о наличии «показчика» им тут же был дан положительный ответ (он находился в его служебном «уазике» возле ворот «точки»). С момента нашего доклада в разведотдел отряда до принятия решения руководством погранокруга о нанесении РБУ по месту этого совещания прошло каких-то 20 минут – насколько высоким был авторитет пограничной разведки, и настолько согласованно тогда работали и органы управления КСАПО и наша авиация. Однако вместо моего коллеги Артура Гиб-на, который вел разведку с позиции «Нанабада», руководство разведотдела поручило мне лететь с «показчиком» по причине владения мною афганским языком.

А еще через 10–15 минут (именно такое время полета было от Пянджа до Нанабада) мы услышали гул четырех «бортов», один из которых пошел на посадку на нашу «вертолетку». Мы с «показчиком» впрыгнули в «вертушку» и на «бреющем» пошли в сторону Кальбата. «Показчик» указал нам на большой отдельно стоявший дом с приусадебной территорией, огражденной высоким дувалом. Пролетая над ним, мы заметили стоявший возле дома ГАЗ-69 светлого цвета, а во дворе несколько оседланных лошадей, что однозначно свидетельствовало о присутствии в доме кого-то из главарей мятежников. Командир авиазвена дал команду: «Заходим на боевой!» Поднявшись вверх метров на 200 с разворотом вышли на боевой курс со снижением. Приближаясь к дому, мы увидели выбегавших из него 6–7 вооруженных афганцев, и в этот момент «борт» вздрогнул и НУРСы, оставляя огненно-дымовые шлейфы, устремились в цель. Проскакивая над домом, мы видели, как взрывы вместе с клубами пыли подняли вверх какие-то ошметки и седло с останками лошади. А за нами на «боевой» заходили остальные вертолеты.

Оставив за собой лишь дымящиеся развалины этого дома, по пути «домой» я находился под глубоким впечатлением от увиденного. Кажется, за столько лет войны я видел столько горя и крови, что можно было бы воспринять увиденное относительно «философски». Однако вид мечущихся вооруженных и не вооруженных афганцев, летящих на них НУРСов и поглотившие их взрывы стояли перед глазами. Чувства удовлетворения успешной операций не было – была только какая-то горечь. Ведь несмотря на войну, я не ожесточился душой и искренне сострадал тяжелой судьбе простых афганцев, а постоянное общение с мятежниками позволило увидеть в них не только кровожадных (таковыми были далеко не все) душманов, но и людей со всеми человеческими слабостями. Тем не менее, война есть война!

В 1988 году значительно увеличилось и количество выходов мелких групп душманов на советскую территорию, которые изучали местность на советском берегу, разведывали маршруты проникновения вглубь советской территории, искали места для бесконтрольного преодоления линии ИТС на границе. В связи с этим периодически возникали перестрелки между нашими пограннарядами и бандитами. Стали поступать разведданные о ведении противником разведки по выявлению в советском прикордоне объектов, пригодных для совершения диверсий. Начались минирования дорог за рубежом ИТС на советской территории. Так, 15 ноября 1988 года вблизи линии границы на участке 68-го Тахта-Базарского погранотряда на бандитской мине подорвалась автомашина ГАЗ-66 с офицерами-разведчиками майором Рафиком Галимовым и старшим лейтенантом Евгением Лозовиком, в результате чего первый погиб, а второй и водитель ефрейтор Равиль Мирсаяпов получили контузии и ранения.

В этой связи руководство Пянджского погранотряда вынуждено было усилить войсковую охрану границы на наиболее опасных направлениях, а летом 1989 года даже были проведены масштабные пограничные учения по поиску и ликвидации группы диверсантов противника в районе заповедника «Тигровая балка» на участках 3-й и 4-й пограничных застав. Выбор на проведение учений в данном районе был связан с тем, что на ее территории находятся тугайные леса, в которых легко могут найти укрытия диверсанты.

К тому же на территории заповедника, считающегося «жемчужиной Таджикистана», периодически отдыхали советские и иностранные государственные деятели и руководители. Так, до 1973 года на территории этого заповедника регулярно охотился король Афганистана Захир-шах. А летом 1985 года – в сопровождении начальника ОВО «Душанбе» генерал-майора А. Г. Гафарова в заповедник приезжали экс-глава Кубы и родной брат легендарного кубинского лидера Фиделя Кастро – Рауль с супругой. В ходе этой поездки они посетили и наши пограничные заставы.

К проведению этих пограничных учений были привлечены и мы, офицеры разведотдела отряда. Подробности этих учений время стерло из моей памяти, а вот их завершение ознаменовалось очень забавной историей, которая нас изрядно повеселила.

Дело в том, что после краткого подведения итогов учений, мой коллега майор Карим На-мов по команде начальника разведотдела майора Сел-ва Наиля Исмагиловича на уазике понесся в погранотряд, где требовалось его срочное присутствие. Впереди него приблизительно в 400 метрах по песчаной дороге ехал такой же пограничный уазик. Из-за извилистой среднепересеченной дороги эта автомашина то исчезала из его поля зрения, то вновь появлялась. Но вот впереди показалась большая отара овец, которую гнал вдоль дороги одинокий пастух с несколькими сторожевыми алабаями. Увидев автомашину Карима, он стал махать руками с просьбой остановиться. На вопрос: «Что случилось?» пастух пожаловался: только что пограничники, следовавшие на впереди идущем уазике, притормозив возле отары, на ходу затащили в него барана и уехали. Пообещав пастуху вернуть похищенного барана, Карим с водителем бросились догонять любителей баранины.

Погоня длилась минут двадцать, и даже догнав их, водителю Карима пришлось долго сигналить пограничникам с требованием остановиться. Наконец, уазик остановился. Разъяренный длительным игнорированием его требования остановиться, разведчик бросился к уазику, открыл дверь старшего машины и увидел прапорщика: как оказалось, на ней возвращалась с учений одна из поисковых групп 4-й погранзаставы. Сообщив прапорщику о заявлении пастуха, Карим спросил прямо: «Где баран?» Тут же, не дожидаясь ответа, открыл заднюю дверь и, мельком взглянув на сидевших на заднем сиденье пограничников, тщательно осмотрел пол салона машины, где должен был находиться «пленник». Не увидев там барана, потребовал от водителя открыть «собачник». К его удивлению, в нем находилась только розыскная собака, которая ну никак не смахивала на барана. Карим не сомневался в том, что пограничники действительно «умыкнули» барана, но не мог понять, когда и каким образом им удалось от него избавиться, ведь если бы они его «высадили» в пути, то он обязательно увидел бы его. Карим уже собирался разрешить тревожной группе следовать дальше, в его подсознании вдруг всплыло несколько необычное лицо одного из пограничников, сидевших на заднем сиденье уазика. Открыв еще раз заднюю дверь и взглянув на пограничников, он расхохотался. Между пограничниками спокойно, с достоинством, как равный среди равных, сидел баран, облаченный в пограничную форму – камуфлированную куртку и штаны, штанины которых были заправлены в сапоги, стоявшие на полу машины. А на голове у барана была зеленая фуражка, которая придавала его морде какое-то подобие интеллекта и пограничной суровости. Впечатленный находчивостью пограничников, Карим сказал прапорщику, что не будет докладывать руководству отряда об этом, но потребовал незамедлительно вернуть барана пастуху, о чем доложить ему по телефону. Вот так Карим с водителем воочию убедились в том, что государственную границу СССР охраняли не только пограничники и весь советский народ, но даже советские бараны. На следующий день Карим рассказал нам о произошедшем – казалось потолок в кабинете рухнет от нашего хохота.

В своей разведработе по противодействию иноспецслужбам и главарям душманов мы порой использовали и весьма нестандартные методы. Так, в 1988 году мы столкнулись с тем, что афганский бандглаварь Суфи Мухаммад Амин при вербовке агентов из числа золотомойщиков, мывших золото на реке Пяндж, которых он задействовал для установления нелегальных контактов с советскими гражданами, с помощью муллы стал отбирать клятвы Кораном (клятва речью Всевышнего Аллаха). Для правоверного мусульманина такая клятва являлась святой и он скорее пойдет на смерть, чем нарушит ее. Это серьезно осложняло работу упомянутого ранее разведчика Владимира Тепл-на по проникновению в агентурную сеть Суфи М. Амина.

Возникшую проблему мы с Володей обсудили с нашим «гуру» по религиозным и местным обычаям вышеупомянутым майором Каримом Наи-вым. В это время по находившемуся в кабинете телевизору шел известный в то время детский художественный фильм «Снежная королева». И вдруг Карим, взглянув на экран телевизора, произнес: «Если один мулла «заколдовал» Кая, то другой, более «сильный» мулла – должен его расколдовать». Суть его идеи заключалась в том, чтобы более авторитетный с точки зрения ислама мулла «снял» клятву Кораном, данную при вербовке агентом главарю, и отобрал от него новую клятву Кораном уже в его негласном сотрудничестве с пограничной разведкой.

Для реализации этого замысла Карим через наших таджикских коллег-разведчиков нашел надежного и очень авторитетного настоятеля известного «святого места» в Таджикистане. Встретившись с муллой, мы нашли с ним полное взаимопонимание и договорились о получении от него указанной помощи. После чего вместе с Володей Тепл-ным и занялись реализацией нашего оперативного замысла: привлекли к оказанию нам негласной помощи близкого друга интересовавшего нас агента душманов, которого назовем условно «Усто». Наш негласный помощник, которого я условно назову как «Латиф», сообщил, что из доверительного общения с «Усто» ему стало известно, что бандглаварь Суфи Мухаммад Амин относится к последнему с пренебрежением, зачастую унижая его, за что тот ненавидит главаря, но вынужден оказывать ему помощь из-за отобранной от него клятвы. Это стало причиной «форсирования» разработки «Усто»: «Латиф» склонил «Усто» к работе по промывке золота на советском берегу, где нашими двумя переводчиками разведотдела, под видом местных жителей, было осуществлено знакомство с «Усто». Во время последующих встреч наш переводчик прапорщик Исраил Юлдашев, используя религиозность «Усто», заинтересовал его возможностью посетить очень популярное у всех в Таджикистане мусульман «святое место». Спустя несколько дней, нами такая поездка «Латифу» и «Усто» была организована. Мы познакомили последнего с «нашим» муллой, который в присутствии Исраила, пользуясь своим очень высоким религиозным саном, «раскрутил его по полной программе», снял с него обет клятвы Кораном и привел его уже к нашей «присяге». С тех пор «Усто» стал нашим надежным помощником и, действуя в «тандеме» с «Латифом», способствовал срыву подрывных акций на границе.

Отмечу, не следует считать, что все афганцы являются очень верующими, многие допускают определенные «отклонения» от требований Корана и Шариата. В частности, это касается употребления алкоголя, в связи с чем приведу забавный случай, произошедший с нашим негласным помощником при участии моей маленькой дочери. Ранее упомянутый наш негласный помощник «Мамур», с которым у меня к этому времени сложились теплые дружеские отношения, неоднократно высказывал пожелания познакомится с моей семьей и посмотреть, как живут «простые советские мусульмане».

Мое руководство к его просьбе отнеслось с пониманием, поскольку это должно было способствовать укреплению наших отношений. Однако пригласить афганца к себе домой на территорию погрангородка я не мог по соображениям конспирации. Поэтому капитан Евгений Тер-в подобрал надежного «простого советского мусульманина», который многие годы трудился в торговле и, соответственно, дом у него был «очень простым» – в нем не было разве что «птичьего молока». Предварительно ознакомившись с обстановкой в доме этого «простого труженика деревянных счетов и прилавка», у меня даже закралось опасение, что, оказавшись в его доме, «Мамур», являвшийся владельцем весьма крупной компании, а до этого многие годы занимавший значимые посты в органах власти, почувствует себя нищим по сравнению с «простым советским гражданином» и попросит оставить его на жительство в Советском Таджикистане, что никак не входило в наши планы. Ну что же, пусть верит в это!

После знакомства с завмагом – человеком действительно очень культурным, образованным, прекрасно знавшим русский язык и имевшим, кстати, огромную библиотеку (как оказалось, большинство книг из которой он прочитал), мы договорились о предстоящем приеме «гостя».

В обусловленное время мы с «Мамуром» приехали в гости к хлебосольному хозяину. Нас встретили как самых дорогих гостей. Хозяин сделал для афганского гостя небольшую экскурсию по своему «скромному очагу» из 5–6 комнат, а затем проводил его во двор в беседку, где был накрыт достархан (столик на маленьких ножках высотой около 15 см), вокруг которого были разложены расшитые национальными узорами матрасы и подушки для каждого. Обстановка была спокойной и умиротворяющей, глаз радовали бродившие среди клумб с цветами павлины и индюки, а по центру двора тихо шумел небольшой фонтан. К этому времени пришла и моя жена с детьми. После знакомства мы сели за достархан и за чаем завели неторопливый разговор о разном. На нашего афганского гостя действительно произвел впечатление уровень жизни нашего хлебосольного хозяина. За весь советский народ говорить не буду, но многие представители тогдашней «торгашеской элиты» убедились в выполнимости обещания Никиты Сергеевича Хрущева, данного им советским людям, что они будут жить при коммунизме. Однако звать всех в коммунизм они не стали, а «в тихую» построили его в отдельно взятых личных домах.

После того как подали плов, наш хлебосольный хозяин, только что «вешавший лапшу на уши» афганскому гостю о своей глубокой исламской религиозности, с видом заговорщика улыбнулся и движением факира извлек откуда-то запотевшую от холода бутылку «Столичной» и предложил выпить за знакомство. «Мамур» как-то замялся, ибо действительно был правоверным мусульманином и даже хадж совершил в Мекку. Подумав немного, он указал на пиалу с чаем и тихо попросил налить водки в пиалу. Изумленный хозяин уточнил, что там горячий чай и водку лучше пить холодной. Тем не менее «Мамур» настоял на своем, пояснив: «Чтобы Аллах не видел!» Мы все дружно рассмеялись. Когда же хозяин произнес какой-то тост и мы, чокнувшись рюмками, а гость – и пиалой, начали пить, то произошла «изюминка» события: когда афганец поднес к губам пиалу с водкой – моя двухлетняя дочь, которая в это время стояла, опершись на его плечо, неожиданно заглянула в пиалу, а затем достаточно громко спросила: «Чай?» Афганец поперхнулся, но потом все же выпил водку, а затем несколько обескураженно пояснил: «У нас считается, что Аллах может разговаривать с правоверными устами ребенка». Я тут же нашелся: «Но ведь Аллах устами моей дочери только спросил, что ты пьешь, но не сказал: не пей. Значит все нормально». Все засмеялись и напряжение спало. Отдохнули мы на славу. Да к тому же «Мамур» меня успокоил, не став просить оставить его на жительство в Таджикистане.

В декабре 1988 года в жизни нашего отдела произошло важное событие: подполковник Александр Петрович Сув-в получил повышение по службе, став заместителем начальника оперативной группы – начальником разведотдела ОГ «Душанбе» КСАПО. Вместо него был назначен майор Наиль Исмагилович Сел-в, что стало для нас, его подчиненных, большой удачей. Высоко порядочный офицер-интеллектуал, очень спокойный и выдержанный, он покорил нас своей тактичностью в общении с подчиненными и тонким «английским» юмором, умением сподвигнуть нас на принятие грамотных и взвешенных решений. Он никогда не повышал голоса на подчиненных (даже при сильном раздражении) и умел найти такую фразу, которая настолько уязвляла, что они готовы были провалиться сквозь землю. Весьма ценным его качеством руководителя было стремление не дать в обиду своего подчиненного. Поэтому не удивительно, что своим профессионализмом и прекрасными человеческими качествами он в очень короткое время завоевал у нас огромный авторитет. Для нас общение с Наилем Исмагиловичем приносило искреннее удовольствие: будучи человеком весьма скромным и доступным, он никогда не стремился держать подчиненных в напряжении в ожидании какого-то «неудобного» вопроса, а мы – не боялись докладывать ему о своих «огрехах» или ошибках в работе, ибо знали, что он пожурит или поругает, проведет «разбор полетов», а затем поможет выйти из создавшейся ситуации (ведь в подавляющих случаях для этого требовалась его санкция). Не удивительно, что такое отношение руководителя способствовало усиленной работе «левого (творческого) полушария» в головах его подчиненных, стремлению к получению оперативных результатов, что среди «оперов» известно как «оперской кураж». Как следствие этого, у нас постоянно «шурупчик в одном месте покалывал», способствуя фонтанированию неординарных и порой рискованных оперативных идей и замыслов. С ними-то мы и бежали к шефу не только для получения санкции, но и за советом в целях их более качественной «шлифовки». Всегда на стук в дверь кабинета начальника отдела, независимо от того, когда бы это ни было, в каком он настроении находился, мы слышали его спокойный и уважительный голос: «Проходите, присаживайтесь». Затем он внимательно выслушивал оперработника, постепенно создавая атмосферу дискуссии, способствуя тому, чтобы мы сами раскрывали мотивы постановки того или иного вопроса, свое видение вариантов разрешения того или иного вопроса или проблемы. И если видел, что сотрудник не учел чего-то, или видит его под иным углом, не отвечающим требованиям оперативной ситуации или видению руководства, то тактично «ввинчивал» какой-то вопрос, который мгновенно демонстрировал подчиненному слабую или недостаточно глубокую с его стороны проработку вопроса или проблемы. У него, как руководителя, было очень важное качество: он очень быстро улавливал суть проблемы или вопроса и умел очень быстро просчитать все варианты. В ходе дальнейшего обсуждения наши идеи превращались в очень зрелые, хитроумные и многоходовые оперативные замыслы и комбинации. На это общение с нами он не жалел ни своего служебного, ни личного времени. Порой, заходя к шефу с расчетом «на пять минут» и выходя удовлетворенным результатами общения с ним, мы с удивлением замечали, что прошел уже час, а то и больше. Это было и решение служебных вопросов, и наше профессиональное обучение, и наше воспитание. Поэтому, если Александр Петрович Сув-в, путем привлечения меня к работе с очень ценными разведисточниками и грамотного подталкивания меня в нужном направлении, способствовал моему формированию в качестве разведчика-«агентуриста», то Наиль Исмагилович, как терпеливый ювелир, постепенно осуществил мою профессиональную «огранку».

Вот с таким руководителем мы подошли к очень ответственному периоду в нашей деятельности – активной фазе подготовки к выводу ОКСВ из Афганистана. Следует отметить, что вторая половина 1988 года характеризовалась, с одной стороны, резким обострением «тайной войны» на советско-афганской границе, а с другой – относительно спокойной военной ситуацией в сопредельном афганском приграничье в зоне ответственности Пянджского погранотряда. С учетом взятого высшим руководством СССР курса на вывод советских войск из Афганистана, мы все понимали, что приближаются важнейшие события и усиленно готовились к этому.

11. Год 1989-й. Последние трагедии и подвиги. Прощай, Афганистан!

К началу 1989 года мы уже знали, когда состоится вывод советских войск из Афганистана – не знали только конкретной даты. Это известие офицеры-разведчики, отдавшие многие годы службе «за речкой», встретили с противоречивыми чувствами. С одной стороны, закончится война, перестанут гибнуть наши пограничники и исчезнет наша суеверная боязнь планировать свою жизнь. Ведь, несмотря на нашу образованность и наличие в наших карманах партийных билетов, мы были людьми весьма суеверными в этом плане. Даже за день до выезда в плановый отпуск, если сохранялась вероятность еще раз слетать/съездить «за речку» (а исчезала она только в день выхода в отпуск), мы отказывались даже думать о месте его проведения и определялись только в момент написания рапорта на отпуск, который писали порой в день подготовки приказа. И наши жены нас понимали и смирились с этим. С другой стороны, за годы войны мы привыкли к такой жизни – она стала для нас обыденной повседневностью, когда гибель других, твоих товарищей и даже личная возможная гибель воспринималась нами как издержка нашего образа жизни и профессии (сродни шахтерам, которые оплачивают своими жизнями каждую миллионную тонну добытого угля). С третьей стороны, на душе у нас было тревожно: а как там будет дальше в мирной жизни? Как мы будем жить без войны? На войне все переживания, чувства и оценки были более категоричными, без «оттенков»: это – белое, а это – черное. И если кто-то совершал неблаговидный поступок, то ему об этом прямо говорили в глаза, даже если этот человек занимал высокий пост – никто не хотел «приспосабливаться» и проявлять «дипломатичность», ибо каждый был честным перед собой и перед другими, ведь мог в любой момент погибнуть. А закончится война и как мы сможем жить в этом мире среди тех, «кто в Афганистан нас не посылал»? К тому же нас тревожила мысль: что станет с Афганским государством, за которое мы воевали десять лет и понесли столько потерь? А еще больше нас мучала тревога за судьбы наших афганских друзей и честных идеалистов, которые по идейным соображениям совершили Саурскую (Апрельскую) революцию 1978 года и сумели выжить (зачастую пройдя через застенки аминовской службы безопасности) в этой ожесточенной 10-летней гражданской войне. Нам было неловко смотреть им в глаза: столько раз в течение многих лет мы говорили, что не бросим их и будем помогать им до полной победы над мятежниками. А теперь – мы уходим! И хотя афганцы понимали, что от нас ничего не зависит, что это политическое решение высшего советского руководства во главе с М. С. Горбачевым, тем не менее, нам было не по себе от вопросов афганцев: «Уходите? А как же мы?» В то же время мы прекрасно понимали, что нужно что-то менять в этой войне. Ведь очень многие афганские партийные и государственные чиновники, военнослужащие и сотрудники ХАД привыкли к ведомому положению в этой войне, удобно пристроившись за спинами советских солдат и офицеров, а некоторые даже набирались наглости заявлять нам: «Вы совершили революцию (хотя это не соответствовало действительности) – вы ее и защищайте!» (И так порой хотелось «оскорбить» за это их физиономии.) Да, и такое было, а сколько так думало, но не произносило этого в слух. Вместе с тем были еще и шахиды Хаятулла и Шовали, многие тысячи погибших при защите Саурской революции!

Такой «сумбур» мыслей терзал наши умы и сердца. Тем не менее, это не отвлекало нас от работы и все наши усилия в последние полтора месяца нашего пребывания «за речкой» были нацелены на подготовку к обеспечению безопасного вывода наших спецподразделений из Афганистана и на недопущение утраты связи с нашими надежными негласными помощниками для дальнейшего обеспечения безопасности нашей госграницы и страны. Именно в это время мы с благодарностью вспоминали нашего бывшего руководителя подполковника Сув-а Александра Петровича, который двумя годами ранее нацелил нас на заблаговременный перевод разведработы через границу, что мы уже к середине 1988 года практически уже завершили.

Тем не менее еще много нужно было сделать и мне приходилось носиться как угорелому по «точкам», решая различные вопросы из разряда «лебединой песни». Такими же «ужаленными в одно место» были и другие мои коллеги, ибо нужно было решить массу вопросов, которые «проявлялись» только в ходе наших практических действий. Тем не менее поговорка «Не наелся – не налижешься!» нас уже не касалась. Приобретенный нами при этом опыт был уникальным и поднял наш профессионализм на очень высокой уровень. Не могу подробно описывать эту работу, так как простому читателю она вряд ли будет интересна из-за своей «скучности», профессионал – ничего нового для себя в этом не найдет, а противнику – незачем об этом знать. Скажу главное: наша дальнейшая работа с негласными помощниками через границу серьезно осложняла широкая и быстрая пограничная река Пяндж. Ведь не каждый афганец был готов ночью, с риском для жизни при случайной встрече с бандитами, вступить в темную бурлящую холодную воду быстрой пограничной реки (особенно зимой). А еще у наших помощников была боязнь, что на советском берегу вдруг из-за какого-то случайного сбоя его будет ждать не надежный друг-разведчик, а пограничники со злой собакой или пограннаряд, который откроет стрельбу на поражение. К тому же сохранялся высокий риск встречи с мятежниками как при выходе на границу, так и при возвращении обратно, что грозило ему многолетними каторжными работами на каменоломнях или даже смертью. Ведь бандглавари вели активную контрразведывательную работу среди местного населения афганского приграничья по выявлению наших негласных помощников, совершавших «ходки» на советскую территорию. В связи с этим, без их разрешения жителями подконтрольных им приграничных кишлаков было категорически запрещено выходить на острова на реке Пяндж. Для запугивания населения порой заподозренных в связях с советской разведкой даже показательно казнили в назидание другим. К счастью, все наши помощники избежали этой печальной участи, но это психологически на них очень сильно давило, ибо они постоянно жили в ожидании неожиданного ареста.

К тому же многие афганцы банально не умеют плавать, ибо в Афганистане капитаны управляют только «кораблями пустыни», т. е. верблюдами. А были еще иные, сугубо индивидуальные обстоятельства, препятствовавшие их плаванию на советский берег. Поэтому каждому нашему надежному помощнику нужно было помочь совершить этот личный подвиг – оттолкнуться от берега в пучину быстрой и холодной пограничной реки и в отдельных случаях доходило до того, что один наш разведчик на афганском берегу чуть ли не заталкивал нашего помощника на плот с бурдюками (надутые воздухом коровьи шкуры), а другой – встречал его на советском. Главным было совершить первый заплыв, словно первый прыжок с парашютом. И афганцы, порой не умея плавать, все-таки совершали эти личные подвиги, хотя и не с первой попытки, а со второй, третьей или четвертой – как получалось. А мы на советском берегу мучительно вглядывались и вслушивались в темноту ночи в надежде услышать долгожданный легкий всплеск весел и наконец-то увидеть нашего друга-помощника. К тому же в этом мучительном ожидании в любой момент могла произойти встреча не с другом, а с группой вооруженных бандитов. И такие ситуации были – тогда наши офицеры вынуждены были принимать бой. А еще со всех сторон, в любое время и в любом месте – в камышах, кустарнике и густой траве нас поджидало «свидание» с гюрзой или эфой – подлыми ползучими, жалящим без предупреждения, исподтишка. Не меньшую опасность представляли тарантулы, скорпионы, каракурты, фаланги и прочая ядовитая мерзость. А все эти азиатские «прелести» в темное время суток дополнялись постоянным жужжанием и укусами комаров-кровососов и гнуса, который, видимо, из любопытства стремился залезть нам в нос, рот и уши, а днем – нестерпимой жарой, от которой «мозги плавились». Ну а остальное пусть останется нашим маленьким профессиональным секретом!

Кстати, перечисляя «змейство», обращу внимание на то, что к «подлым» мы не относили кобру, считая ее «благородной» змеей, которая никогда первой внезапно не ударит (если на нее не наступить или не угрожать ей) – она всегда предупреждает о нападении и жалит только при прямой угрозе. В подтверждение приведу случай с нашим разведчиком Алексеем Шкл-м, произошедший в период пребывания на загранобъекте «Хатункала». Ночью, в то время как он спал в спальнике, к нему на грудь заползла кобра и, скрутившись в клубок, пригрелась и тоже уснула (именно из подобной ситуации и возникла известная поговорка: «Пригреть змею на груди»). Рискну предположить, что в это время во сне к Алексею явилась смуглянка восточной красоты. Когда же взошло солнце и солдаты увидели эту «сонную идиллию», то аккуратно, поддев палкой, сбросили змею на землю и она, обидевшись, уползла. А ведь эта ползучая «красавица» как минимум час пристально всматривалась в лицо своего спящего избранника и не один раз могла его «поцеловать» со всей своей змеиной страстью.

Второй случай, полностью подтвердивший это утверждение, произошел в квартире офицера в отрядном жилом доме, взбудоражив все семьи в нашем отряде. Дело было жарким летом, когда молодая мамочка посадила своего годовалого ребенка на ватное одеяло, расстеленное на полу в зале, обложила его подушками и игрушками, а сама занялась приготовлением обеда – скоро муж должен был прийти на обед. Во время готовки она вслушивалась в заливистый смех ребенка. Умиленная таким прекрасным настроением своей «кровинушки», она все же задалась вопросом: кто это там так смешит ребенка? Заглянув в зал, – она застыла в ужасе: перед ее ребенком в «боевой» стойке с распущенным капюшоном стояла кобра. Ребенок же играл с ней: протягивал к ней руку и она тут же с шипением поднимала голову в стойке, а когда убирал руку – она опускалась, что очень забавляло кроху и вызывало его смех. Не помня себя, мамочка в мгновение ока подлетела к ребенку, и, схватив его, выскочила с ним из квартиры. Кобра же, видимо, тоже была мамой, ибо со своей мгновенной реакцией позволила ей забрать своего малыша, не ужалив никого. Срочно вызванные ею муж с солдатами так и не смогли найти змею – она успела уползти по винограднику, оплетавшему балкон.

Однако вернемся к началу 1989 года. Утром 19 января планировался мой вылет «бортом» на загранобъект «Нанабад», в связи с чем меня вызвали к начальнику отдела. В конце обсуждения рабочих вопросов, связанных с этой поездкой, Наиль Исмагилович сообщил, что возникла необходимость кому-то из офицеров-разведчиков поучаствовать в разведполете нашего вертолета радиотехнической разведки в район Ханабада. Дело в том, что кто-то решил записать еще одну формальную «галку» в отчеты, «навесив» разведывательному вертолету еще и проведение воздушной визуальной разведки. Для этого формально и потребовался офицер нашего отдела с соответствующим допуском. В этой связи шеф сказал мне (он всегда обращался к подчиненным только на «Вы»): «Слетайте – посмотрите. А на обратном пути Вас «забросят» на «точку». Возражений у меня не было, поскольку торопиться на «точку» в этот день у меня нужды не было. Вместе с тем все понимали абсурдность такой визуальной разведки: что можно заметить на земле с высоты 5 км? Тоже мне, нашли «зоркого сокола»!

По прибытии в аэропорт Пянджа мне сообщили, что вылет задерживается на пару часов. Присоединившись к группе офицеров, ожидавших вылета другими «вертушками» на свои «точки», я попал в веселую компанию: у кого-то был значимый повод, а кто-то не успел позавтракать. Как по мановению руки, на столе появилась «скатерть-самобранка» с разной вкусной снедью, которую кто-то, не пожадничав, украсил бутылочкой «беленькой». Я тоже пригубил немного, не особо-то закусывая. С водочкой время пролетело незаметно и вскорости объявили наш вылет.

Командиром экипажа разведывательного вертолета Ми-8 № 86 23-го Душанбинского отдельного авиаполка был мой хороший знакомый капитан Ильгис Шарипов. В состав экипажа входили: штурман отряда вертолетов старший лейтенант Бариев Ильфат Мидехатович, старший техник вертолета старший прапорщик Щеняев Александр Петрович, специалисты радиотехнической разведки: старший воздушный оператор отряда вертолетов спецназначения старший лейтенант Долгарев Виктор Иванович, старшие бортмеханики старшие прапорщики Залетдинов Исмагил Сахапович и Клименко Сергей Павлович. Со всеми разведчиками я был очень хорошо знаком, так как они по прибытии в Пяндж регулярно бывали в нашем отделе и порой участвовали в совместных «неслужебных» мероприятиях. К тому же Исмагил Залетдинов был уроженцем г. Пянджа и начинал свою службу оперативным переводчиком в нашем отделе.

Наш «борт» прикрывал экипаж капитана Попкова Валерия Филипповича, который неоднократно десантировал меня во время операций в составе ДШМГ. Спокойный, не торопливый в решениях, он всегда сохранял хладнокровие при высадке десанта, даже когда по его вертолету велся огонь. Поэтому пользовался большим авторитетом у десантников ДШМГ.

Настроение от «застолья» у меня было несколько «приподнятым», а самочувствие – прекрасным. Однако спустя каких-то пять минут после взлета от вибрации «борта» из-за работающих лопастей винта мое «настроение» стало портиться – выпитое с закуской стали внутри о чем-то вздорить и хотели выйти наружу (нужно было хорошо закусывать). Не желая испытывать судьбу, я прошел в кабину пилотов и спросил их шутя:

– Ребята, вы в салоне давно убирали?

– А что? – насторожился штурман.

Я пояснил им, меня что-то тошнит и если полечу с ними дальше, то салон придется мыть. При этом в шутку предложил им альтернативный вариант: спуститься пониже, чтобы я мог «отбомбиться» съеденным по «духам».

Ребята засмеялись:

– А как же разведполет?

– Да что там увидишь с такой высоты? Отметьте, что я летал, а меня сейчас высадите в «Нанабаде».

Прибыв на «точку» и занявшись своими делами, я уже и забыл об этой ситуации, но в 22 часа неожиданно по ЗАС мне позвонил Серега Неб-н:

– Так ты на «точке»? Что в Ханабад не полетел?

– Да мне так дурно стало, что не до полета было. А что случилось?

Сергей уклонился от прямого ответа, а я не стал допытываться о причине его звонка – все равно не скажет.

Как оказалось, наш разведывательный вертолет в районе Нанабада во время этого полета был сбит из ПЗРК душманами БФ Амира Чугаи (НИФА). Старший лейтенант Ильфат Бариев выпрыгнул с парашютом, но не смог «оторваться» от падающей «вертушки» и был изрублен лопастями винта. Ильгису Шарипову как бывшему десантнику удалось сделать затяжной прыжок, оторваться от падающего вертолета и успешно приземлиться. Участь же остальных была трагической – парашютов у них не было и они были обречены.

Однако приземлиться живым в бандитской зоне было еще полдела – важно было не попасть в плен к бандитам, которые уже устремились к приземлившемуся летчику. И тут на выручку Ильгису пришел капитан Попков, который «отнурсовавшись» по мятежникам, сел возле Шарипова и подхватил его на «борт». Затем они прямо над землей под пулями душманов пролетели около трехсот метров и приземлились возле горящего вертолета. Ильгис осмотрел разрушенный от удара о землю вертолет и, убедившись, что все разведчики погибли при его падении, включил устройство для самоподрыва секретной аппаратуры. Убедившись, что оно сработало, запрыгнул в вертолет Попкова, они взлетели и взяли курс на Союз. Все это сопровождалось ожесточенной перестрелкой экипажа с приближавшимися бандитами. Не имея времени на взлет из-за высокой вероятности поражения вертолета из РПГ-7, Володя Попков совершил весьма опасный и нестандартный маневр: «подпрыгнув» вертолетом на 3–4 метра, с зависания ударил НУРСАми по приближавшимся «духам», и уже под их разрывы пошел на взлет. К этому времени подоспела вторая пара наших «вертушек», которые также нанесли РБУ по бандитам, после чего один из них также приземлился возле догоравшего «борта». Еще раз убедившись, что все находившиеся в нем погибли, летчики вылетели обратно. Описание этой трагедии и подвига наших летчиков мне известны из рассказов самих участников. По прибытии на базу экипаж Владимира Попкова насчитал 21 пробоину в своей машине. За этот подвиг капитану Попкову Владимиру Филипповичу указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 апреля 1989 года было присвоено звание Героя Советского Союза.

Все в отряде были подавлены разыгравшейся трагедией, ведь многие из погибших, провоевав в Афганистане многие годы, не дожили до конца войны меньше месяца. Это были последние потери наших товарищей и от этого на душе было еще горше – мы боясь даже представить, какая трагедия разыгралась в семьях погибших. У всех были дети, а у Исмагила Залетдинова осталось семеро сирот. Что на это сказать? Меня же «дама с косой» снова на свидание не позвала – видимо, ей не понравился мой амбре. Так «вовремя» выпитый алкоголь спас мне жизнь, хотя в действительности меня в очередной раз надежно прикрыл своими крыльями мой ангел-хранитель.

На этом данная трагическая история не закончилась. Поскольку моя фамилия значилась в «Полетном листе», а тела погибших находились у бандитов Амира Чугаи, то меня тоже посчитали погибшим. Поэтому в 22 часа траурная процессия в составе начальника погранотряда подполковника И. А. Харьковчука и начальника разведотдела майора Н. И. Сел-ва и кого-то из руководства политотдела позвонила в дверь моей квартиры. Жена потом рассказала мне, что когда прозвучал дверной звонок и она увидела на пороге высокое начальство с молчаливыми и суровыми лицами – у нее все внутри оборвалось. Зависла пауза: она вопросительно смотрела на них и боялась спросить, а они не знали с чего начать разговор. Именно в этот момент раздался звонок телефона, стоявшего рядом на тумбочке в коридоре. Подняв трубку, жена услышала голос Сергея Неб-на, который весело спросил, не заходил ли кто-либо к нам домой. На утвердительный ответ жены Сергей попросил передать телефонную трубку начальнику отряда. Выслушав его доклад и поблагодарив его, Игорь Афанасьевич положил трубку и, повеселев, произнес: «Мы делаем обход – смотрим, как живут наши офицеры». После чего, задав несколько формальных вопросов, они все ушли. Конечно, жена почувствовала, что неспроста они приходили, но на сердце у нее было спокойно. Я же потом горячо благодарил Сергея за то, что он додумался позвонить мне на «точку» и вовремя предупредить Харьковчука И. А., благодаря чему жена не успела получить ложное трагическое известие. Ведь не известно, как бы она его перенесла и чего бы ей это стоило.

Считается, что пока не похоронены все погибшие воины – война не окончена. Поэтому нужно было «вытаскивать» тела наших погибших товарищей, что было святым долгом каждого из нас. Дело в том, что до тех пор, пока тела погибших ребят не будут возвращены в СССР, не опознаны установленным порядком и не погребены – все они будут числится пропавшими без вести. А это значит, что их близким не будут выплачиваться военные пенсии по случаю их гибели и другие полагающиеся в таком случае выплаты, не будут предоставлены соответствующие льготы. В данных условиях эту задачу могли решить только спецслужбы, которые тут же включились в дело: разведподразделения ГРУ ГШ ВС СССР, Особые отделы КГБ СССР и, конечно же, пограничная разведка и органы ХАД. Многое зависело от степени влияния на Амира Чугаи, наших негласных помощников. Руководство ГУПВ КГБ СССР и КСАПО, не считаясь с затратами сил и средств, делало все, чтобы вытащить тела наших погибших. Соответствующие задачи были поставлены всем разведчикам на загранобъектах в зоне ответственности нашего погранотряда.

Тут-то и произошел курьезный и вместе с тем очень поучительный для любого оперативника, случай. Его главными действующими лицами были мой товарищ Артур Гиб-н, который вел в это время разведработу с позиции загранобъекта «Нанабад», и сотрудник Особого отдела КГБ по имени Алексей (фамилию по этическим соображениям называть не буду), оперативно обслуживавший этот объект. Оба они получили от своего руководства задачи по маршрутированию в район Ханабада негласных помощников и доверенных людей для возврата тел наших погибших товарищей. В ходе этой работы на «точку» к Артуру прибыл командир небольшой бандгруппы, которого условно назовем Азиз, с предложением своей помощи. А так как взаимодействие с «особистом» у него было на таком же уровне, как и у меня на «Артходже», то встреча проводилась в «Комнате дружбы» в его присутствии.

Позднее Артур с большим юмором и артистизмом рассказал об этой встрече. Этот пуштунский «бандюган» был известен как «приспособленец» и активных боевых действий против нас не вел, но и от контактов с нами уклонялся. А тут появился как черт из табакерки и с фальшивым «скорбным» выражением лица, выразив нашим офицерам такое же фальшивое соболезнование по поводу гибели товарищей, «затянул песню» о том, с каким уважением он относится к «шурави», что бандглаварь Амир Чугаи чуть ли не его личный друг и он готов поехать к нему, забрать и привезти тела погибших. Артур, естественно, одобрил его «чистые помыслы», заверив, что когда он привезет тела погибших, то «будет ему счастье»: огромное денежное вознаграждение, и оружие, и боеприпасы, и «шуба с царского плеча». Тут-то и «вылез дьявол», скрывавшийся в его «благородной» душе (чего Артур интуитивно ожидал): Азиз, посетовав на то, что ему не на чем ехать в такой далекий путь, обратился с наглой просьбой дать ему автомашину ГАЗ-66 для доставки тел. При этом он «мамой клялся» и «зуб давал», что вернет машину в целости и сохранности. А поскольку Артур в той академии, где этого «бандюка» учили обманывать, был профессором, то это «не прокатило» и начался обычный торг: разведчик предлагал ему деньги на аренду машины для этой поездки, а тот отказывался от денег и просил дать ему ГАЗ-66. Достичь консенсуса никак не удавалось. Сотруднику ВКР это «перетягивание каната» надоело и он вышел из комнаты. Ну а дуэль Артура с главарем продолжалась – кто кого «охмурит».

Спустя минут сорок в комнату вернулся Алексей и на ходу решительным командным голосом произнес: «Машину я тебе дам!» Эта волшебная фраза изменила все: Азиз мгновенно на девяносто градусов повернулся к военному контрразведчику и стал «поедать» его преданными глазами «кабыздоха», абсолютно утратив интерес к Артуру. На все сказанное Алексеем афганец как солдат на плацу перед командиром полка четким голосом отвечал: «Сейс, сей, сейс!» (есть, есть, есть!). Артур опешил от такой бестактности коллеги, но, уже окончательно убедившись, с кем имеет дело, и утратив интерес к вымогателю, решил не мешать коллеге «порулить» и «набить себе шишки» для опыта в работе с мятежниками.

Как выяснилось позже, Алексей, видя, что главарь не является оперативным источником Артура, и посмотрев своим «проницательным» взглядом в честные глаза плута, проникся к нему искренним доверием. А потому смело позвонил своему начальнику в отряд и сообщил, что на «точку» прибыл его «доверенный и проверенный на поручениях» командир группы мятежников (и прочую «лабуду»), который является другом Амира Чугаи и готов забрать у него и доставить тела погибших в Нанабад. Однако для этого нужна всего лишь одна «малость» – автомашина ГАЗ-66. Получив от подчиненного несколько ответов на уточняющие вопросы, начальник Особого отдела доложил эту информацию об открытии «надежного канала» для вывоза тел погибшего экипажа начальнику Особого отдела КГБ СССР по погранокругу. Тот в течение нескольких минут получил санкцию начальника войск КСАПО о выдаче ГАЗ-66 – ведь главным был возврат в Союз тел наших погибших пограничников, а не какая-то там автомашина (сколько их было подорвано и сожжено на афганских дорогах).

Алексей твердым командным голосом инструктировал теперь уже «своего ценного помощника», а тот с собачьей преданностью «вилял хвостом» и разве что не щелкал каблуками. Настроив его морально на «добросовестное выполнение ответственного задания», коллега тут же по телефону передал начальнику загранобъекта распоряжение начальника войск округа о подготовке автомашины (тот уже получил соответствующую команду). Видя такой неожиданный оборот, Артур отозвал Алексея в сторону и попытался переубедить его не совершать глупость, но тот «вошел в роль» и «как глухарь токовал» свое. «Ну что же, ему виднее», – подумал Артур и решил понаблюдать за этим «цирком» уже со стороны.

Ну а бандглаварь, обнаглев окончательно, потребовал еще и заправить автомашину бензином «под крышку», что, естественно, тут же было сделано. После этого, получив последнее «руководящее» напутствие, обнявшись со своим новым «помощником» и смахнув навернувшуюся на глаза мужскую слезу, афганец сел в автомашину, дал «газу» и был таков.

Артур же с аналогичным заданием отправил к Амиру Чугаи своего источника из числа командиров групп мятежников, который спустя четыре дня вернулся с отчетом о своей поездке. Естественно, при этом присутствовал и военный контрразведчик Алексей, которого уже начали «терзать смутные сомнения», ибо все сроки возврата его «ценного помощника» уже вышли.

Источник доложил Артуру о своей поездке в район Ханабада, подробно рассказав, что был возле останков «борта» и лично видел лежащие под брезентом тела погибшего экипажа. Однако честно признался: «Командон, там столько разных генералов из Кабула приехало – и афганских, и советских, и все ведут переговоры с Амиром Чугаи по этому вопросу. Нас близко к этим телам не подпустили». В подтверждение сказанного он представил обломанную рукоятку управления вертолетом, несколько обгоревших плат от уничтоженной аппаратуры и бортовой журнал. Артур выдал ему обещанное вознаграждение, после чего «особист,» не выдержав, вклинился в их разговор и далее между ними произошел следующий диалог (при этом источник одновременно продолжал разговор и с Артуром):

– А где Азиз? Он уже вернулся из Ханабада?

– А он никуда и не ездил!

– Как не ездил? – аж подпрыгнув, переспросил Алексей.

– А он приехал домой в кишлак на машине, которую ты ему подарил, справил «той» (праздник по этому случаю) и смеется над тобой, командон. Кстати, над тобой все Дашти-Арчи потешается!

Алексей, в растерянности, как «побитый опер», не говоря ни слова вышел из комнаты. Весь остаток дня он ходил в грустных раздумьях, а затем позвонил своему шефу и «сдался», а уже утром следующего дня улетел в Пяндж. Не известно, о чем был их разговор, но кажется мне, что в тот день его несколько раз лишили «оперской невинности». А вдобавок по результатам служебного расследования он получил «строгую благодарность» (строгий выговор). Вот так бывает иногда, когда не слушаешь умных советов бывалых людей.

Ну а мошенника Азиза мы не трогали, ибо в это время нам было не до него. К тому же он этот «подарок» «заработал» честно, найдя Буратино в наших рядах. Его урок был весьма поучительным, а за «науку» нужно платить.

Что касается тел наших погибших товарищей, то в результате переговоров представителей советского и афганского командования Амир Чугаи передал их нам и они все были погребены с воинскими почестями на Родине.

Горечь этих потерь не повлияла на активность в нашей работе, ибо времени не хватало катастрофически. Ведь оставалось буквально три недели до вывода советских войск из Афганистана и нужно было сделать все, чтобы не допустить гибели наших пограничников в последние дни, часы и минуты их пребывания на афганской земле. По решению руководства отдела, меня вместе со старшими лейтенантами Владимиром Тепл-ным и Алексеем Шкл-вым назначили ответственным за обеспечение безопасности вывода трех загранобъектов: «Колонгузар», «Таханэ-е-Канам» и «Хатункала», личный состав которых планировалось вывозить с помощью вертолетов.

Как уже отмечалось выше, все три загранобъекта представляли собою заставы, усиленные расчетами 82-мм и 120-мм минометов, СПГ-9 и КПВ общей численностью 50 человек. Загранточка «Колонгузал» размещалась на базе большого отдельно стоящего дома с приусадебным участком, огражденным высоким глиняным дувалом и забором из колючей проволоки с сигнальными минами. Находился он приблизительно в 2–3 км от берега пограничной реки Пяндж и прикрывал западную окраину города Пяндж.

Загранобъект «Таханэ-е-Канам» находился напротив центра города Пяндж в 1,5–2 км от берега на окраине одноименного кишлака на возвышенности в виде заставского опорного пункта, зарытого в землю, территория которого была ограждена забором из колючей проволоки с сигнальными минами. Личный состав жил в блиндажах и землянках.

Загранобъект «Хатункала» прикрывал восточные окраины г. Пяндж и размещался на берегу пограничной реки на высоком кургане с сохранившимися развалинами двух домов у его южного подножья, огражденном забором из колючей проволоки с сигнальными минами и минным полем. Личный состав «точки» обитал в частично восстановленных домах и блиндажах. При этом солдаты и офицеры проявили находчивость, соорудив даже баню с парилкой из разрезанных целлофановых мешков. Из личного опыта отмечу, что парилка держала температуру около 90 градусов. Вода на всех трех объектах была привозной и доставлялась в целлофановых мешках вертолетами.

С позиции «Колонгузара» и «Хатункалы» постоянно вели разведработу соответственно старшие лейтенанты Тепл-н Владимир Михайлович (о нем было рассказано выше) и Шкл-в Алексей Рафаилович. Алексей является выпускником оперативного факультета Московского высшего пограничного командного Краснознаменного училища КГБ СССР им. Моссовета. Молодой, спокойный, сдержанный, с хорошо развитым чувством юмора, он стремился поскорее пройти становление и приступить к самостоятельной работе. Поскольку я был старше их буквально на каких-то пять лет, то мы очень быстро «сработались» и сдружились. Володя состоял в должности офицера разведотдела отряда, а Алексей – офицера по разведке Пянджской ДШМГ, в составе которой несколько раз вылетал на боевые операции за пределы зоны ответственности нашего отряда. Алексей в экстремальной ситуации действовал спокойно, продуманно, решительно и порой жестко. Примером этому послужил довольно забавный случай из разряда анекдотов, который произошел с ним и чему я был свидетелем.

Осенью 1987 года, будучи оперативным дежурным по пограничному отряду, приблизительно в 23.30 мне поступил звонок от оперативного дежурного Пянджского РОВД с сообщением о том, что в городском парке вблизи танцплощадки офицер-пограничник угрожает наряду милиции подорвать их гранатой. После доклада об этом начальнику погранотряда подполковнику И. А. Харьковчуку, я по его команде на дежурной автомашине выехал на место происшествия. Недалеко от танцплощадки увидел трех милиционеров, в нескольких метрах от которых в полевой форме стоял… Алексей Шкл-в с девушкой. На мой вопрос о причине «кипиша» Алексей ответил, что сам не поймет в чем проблема? Гулял с девушкой в парке. К нему подходят милиционеры и предлагают пройти с ними, на что он ответил отказом. Милиционеры заявили: «Тогда мы вас задержим!» (Со слов милиционеров, они посчитали, что он находится в нетрезвом состоянии.) Ну а Алексей ответил им: «Попробуйте, возьмите!» и когда милиционеры сделали шаг к нему – он демонстративно опустил руку в карман. Милиционеры отступили назад. Так и стояли, не зная что делать: как только кто-то из милицейского наряда пытался подойти к нему – он демонстративно опускал руку в карман и они отступали. На мой вопрос о гранате Алексей только рассмеялся: «Какая граната? У меня в кармане только кукиш». Этому я не удивился – милиционеры были уже достаточно пуганы нашими десантниками самым жестким образом.

Урегулировав ситуацию (милиционеры отстали от Алексея), я доложил начальнику отряда о результатах разбирательства. А на следующий день Алексея вызвал к себе «на дыбу» начальник Опергруппы отряда подполковник Соколов Е. А. и предложил ему написать объяснительную по поводу вчерашнего «происшествия». Вернувшись в отдел, Алексей в недоумении спросил нас: что ему написать по этому поводу? И тут Карим Наи-в, хитро улыбнувшись, предложил ему свою помощь: «Пойдем. Я тебе продиктую – напишешь и вопросов больше ни у кого не будет».

Написав под диктовку Карима объяснительную записку, состоявшую буквально из одной длинной фразы, Алексей представил ее подполковнику Соколову. Прочитав ее, тот удивленно поднял на молодого офицера глаза и произнес лишь одно слово: «Идите!» Мы стали допытываться, что он такого написал в своей объяснительной. Алексей засмеялся и процитировал ее по памяти: «Я, старший лейтенант Шкл-в, признаю себя виновным в том, что в 23 часа … октября 1987 года находился в парке города Пяндж, поскольку не знал, что в это время в городе был объявлен комендантский час» (как известно, комендантский час последний раз объявлялся во время Великой Отечественной войны). Кабинет взорвался от смеха присутствовавших.

Однако вернемся к нашей работе по обеспечению вывода закрепленных за нами загранобъектов. С позиции точки «Таханэ-е-Канам» разведработу вел я. При этом меня как ответственного за организацию и ведение разведработы с позиции этих трех загранобъектов в шутку называли старшим «звездочки» (так назывались небольшие «звенья» в Детской пионерской организации).

К концу января 1989 года мы с Володей Тепл-м и Алексеем Шкл-м установили достаточно доверительные отношения с рядом главарей мятежников, контролировавших прилегающие к нашим «точкам» районы местности. Какой-либо ненависти между нами не было, поскольку они возглавляли племенные кишлачные группы и хотя и подчинялись определенным бандглаварям ИПА, ИОА и НИФА, но в основном охраняли свои кишлаки и активных боевых действий против нас не вели. В нас они видели представителей очень мощного и уважаемого государства, в общении с которыми хотели урвать «небольшой кусочек сыра». В общении с ними мы получали интересную развединформацию о ситуации в бандсреде. Но, самое главное, мы убедили их в нецелесообразности выполнять приказы из ЗКРЦ в Пакистане и своих вышестоящих главарей бандформирований (если бы таковые поступили) по проведению обстрелов наших загранобъектов при их выводе. Никто из них не хотел бессмысленной бойни и потерь при нашем выводе из Афганистана. Под этим предлогом нам удалось наладить регулярное получение информации об указаниях по данной проблематике, поступавших из ЗКРЦ в бандгруппы афганского приграничья.

С учетом афганского менталитета с санкции руководства мы заинтересовали находившихся на контакте с нами бандглаварей и материально: была достигнута договоренность об оставлении нами всего оборудования и имущества на загранобъектах, которое все равно было бы утилизировано по прибытии в СССР (в отличие от американцев при выводе в 2021 году), а также о передаче им определенного количества боеприпасов (по 5–7 ящиков с ручными гранатами, 15–20 ящиков с патронами и 5–7 ящиков с выстрелами ПГ-7В). При этом для наглядности и убедительности во время переговоров по этому вопросу я провел бандглаваря Лал Мухаммада «Дивана» в один из блиндажей, где хранились боеприпасы для передаче его бандгруппе, и шутя спросил: «Что тебя больше устраивает: если мы расстреляем эти патроны и гранаты по тебе и твоим людям при выводе «точки» или нам лучше отдать их тебе так, без стрельбы?» Естественно, главарь, смеясь, предпочел «взять борзыми щенками».

А еще в эти заключительные недели и дни пребывания в Афганистане мы проводили последние встречи на афганской земле с нашими негласными помощниками. Проходили они на минорной ноте – те, с кем мы по различным причинам решили прекратить наши негласные отношения, в большинстве своем все равно были нашими приятелями-товарищами и за время наших отношений по-человечески привязались к нам. Всех их терзали тревожные мысли: что будет, когда «шурави» уйдут? Как жить дальше? И тем не менее все они в последний раз искренне помогали нам сохранить жизни наших солдат и офицеров при их возвращении на Родину. Так, ряд источников представили информацию подполковнику Михаилу Сергеевичу Муст-ну о планах главаря Муллы Маджида совершить обстрел колонны ММГ-1 при ее выводе из г. Имам-Сахиба в порт Шерхан, но в результате принятых им мер он вынужден был отказаться от этих намерений.

При прощании с источниками, с которыми окончательно прекращалось негласное сотрудничество, мы искренне благодарили их за помощь, а они, в свою очередь, благодарили нас за искреннее доброе отношение к ним. И каждому из нас к горлу подкатывал горький «ком», а иногда и наворачивались слезы: мы знали, что расстаемся навсегда. И те подарки, которые мы вручали им на память еще больше трогали их души. А когда некоторые из них вручали и нам какой-то памятный подарок или сувенир – то мы испытывали те же искренние чувства. Некоторые из этих сувениров в виде настенного афганского пейзажа или восточной статуэтки до сих пор напоминают многим офицерам-разведчикам об их далеких афганских друзьях-товарищах.

Несколько спокойнее мы прощались с теми негласными помощниками, с кем мы планировали встретиться уже на советской территории. И хотя их терзали те же тревожные мысли, мы говорили друг другу с тревожной бодростью в голосе: «До встречи!», а разведчики еще и добавляли: «Я буду ждать на границе! Не тревожься – все будет нормально!»

Не менее тяжелыми были наши прощания с сотрудниками ХАД, «Царандой» и погранохраны, с которыми нас связывали совместные операции и порой многолетняя дружба. В их глазах была тревожная рвущую душу тоска с немым вопросом: «Как же мы без вас?» Так, Артур Гиб-н рассказывал, что начальник отдела ХАД улусвольства Дашти-Арчи Ханмамад при прощании заплакал, а его последними словами была просьба: «Передавай привет всем моим друзьям! А мы здесь будем держаться уже сами!» Как чувствовал: спустя каких-то полгода он был убит душманами в результате теракта. Погиб в бою и мой хороший боевой товарищ командир роты ХАД Арбоб Иваз, о котором рассказывалось в предыдущих главах. Печальной оказалась судьба и многих других наших афганских друзей: в разное время многие из них погибли в боях, от терактов или были захвачены душманами и после страшных пыток казнены. Некоторым из них после захвата власти мятежниками в апреле 1992 года посчастливилось выжить и эмигрировать из страны. И мы, терзаемые чувством вины за их горе и мытарства, уже в новой России и среднеазиатских республиках СНГ оказывали нашим афганским боевым товарищам, с которыми зачастую в Афганистане и не были-то знакомы (достаточно было того, что они служили в ХАД, «Царандое» и др.), посильную помощь в налаживании их жизни уже на нашей земле. При этом мы говорили: «Если нас просто предали, то их предали дважды» – когда они поверили нам, а мы ушли, бросив их на произвол судьбы, а второй раз – когда тогдашние российские власти в 1990-х годах проявили полнейшее безразличие к их судьбе при их вынужденном бегстве от физической расправы в нашу страну. И только нам, «афганцам», они были не безразличны: используя свое служебное положение, личные связи, авторитет и влияние мы правдами и неправдами помогали им получать официальные разрешения на жительство в среднеазиатских республиках СНГ и РФ, формировать законные основания для получения гражданства, через свои личные связи помогали налаживать бизнес, без которого им выжить было невозможно. Многие хлопоты пришлись и на меня во время прохождения службы в одной из республик Средней Азии: начиная с апреля 1992 года мне пришлось оказывать помощь десяткам афганских офицеров ХАД, «Царандой» и армии, партийным работникам НДПА, которые бежали из Афганистана вместе с семьями из-за массовых убийств – только в провинции Гор исламистами за один день было казнено более 300 офицеров и госчиновников – им всем талибы отрезали головы. Всеми правдами и неправдами пришлось помогать им осесть на временное жительство в этой республике, либо выехать в Россию. При этом мой дом превратился в своеобразную приемную, и жена как-то сказала: «Как же я устала от гостей – мне так хочется побыть дома одной». Тем не менее все прошло – со временем их жизнь наладилась и для многих из них Россия и Среднеазиатские республики СНГ стали второй родиной, где они живут, растят уже внуков и продолжают поддерживать дружеские отношения с нашими ветеранами-«афганцами». Есть такой друг и товарищ и у меня, хотя в Афганистане мы с ним вместе не воевали, но он был моим коллегой. А когда во второй половине 1990-х гг. моей жене пришлось в срочном порядке добираться через Москву на похороны своего отца в один из городов за уральским хребтом, то те, кому мне пришлось помогать ранее, пришли ей на помощь. И их не нужно было просить: узнав от моих друзей-«афганцев» о возникшей у меня проблеме (в это время авиакассы отказывались принимать воинские перевозочные документы), они сами вышли на меня и предложили свою искреннюю помощь. Афганцы умеют помнить добро!

Ситуацию с обеспечением безопасности вывода наших подразделений из приграничных районов провинций Тахар и Бадахшан в значительной мере «разрядила» встреча представителей КГБ, ГРУ ГШ ВС СССР и командования 40-й армии с легендарным афганским таджикским лидером и руководителем вооруженных формирований мятежников ИОА на Северо-Востоке Афганистана Ахмад Шахом Масудом, прозванным «Пандшерским Львом». А представители пограничной разведки КСАПО провели встречу с одним из его заместителей. В ходе этих переговоров Ахмад Шах Масуд обязался не предпринимать враждебных действий против советских войск и обеспечить их безопасный вывод из Афганистана. И действительно, с началом вывода командиры подчиненных ему формирований сами вступили в контакт с нашими офицерами-разведчикам и организовали с ними тесное взаимодействие. Так, за несколько часов до начала движения нашей колонны из Талукана «ахмадшаховцы» блокировали наиболее опасные участки дороги для недопущения их обстрела другими мятежниками. Позже многие «талуканцы» рассказывали, что, двигаясь колонной, наблюдали как подчиненные Ахмад Шаха приветственно махали им руками, а некоторые кричали по-русски: «Давай-давай, домой! Счастливой дороги!» Был случай, когда боевики Ахмад Шаха, выйдя на дорогу, остановили нашу головную бронемашину и на русском языке попросили советского офицера подождать несколько минут. После чего на глазах наших пограничников сняли несколько противотанковых мин с дороги и махнули: «Проезжайте!» Несомненно, в этом была и большая заслуга наших офицеров-разведчиков ПОГ-2 «Талукан».

Вывод «наших» спецподразделений был назначен на 13 февраля 1989 года. Володя Тепл-н и Алексей Шкл-в обеспечивали вывод «своих» загранбъектов, а на меня было возложено непосредственное обеспечение вывода пограничников с «Таханэ-е-Канам». Поэтому 6 февраля с целью уточнения готовности «духов» обеспечить нам безопасный вывод нашего подразделения я прибыл на загранобъект «Хатункала», затем 9 февраля с той же целью был переброшен «бортом» на «Колонгузар», а 11 февраля – на «Таханэ-е-Канам» для проведения соответствующих мероприятий.

12 февраля мною была достигнута договоренность с местным главарем мятежников Лал Мухаммадом «Дивоном» (ИПА) о блокировании им в день вывода своими группами подступов к нашей «точке» на удалении 2–3 км для обеспечения безопасной погрузки вертолетов.

13 февраля 1989 года стал последним днем моего пребывания в Афганистане и выдался пасмурным. Уже к 7 часам утра к нашей «точке» прибыли местные главари ИПА Лал Мухаммад Дивона и Шах Махмуд с несколькими своими телохранителями. Лал Мухаммад – смуглый, худощавый, поджарый, резкий в движениях, не терпящий возражений подчиненных, вызывал у меня симпатию, но настораживал своей кличкой «Дивона» (Сумасшедший). Шах Махмуд, в противоположность ему, был человеком весьма спокойным и сдержанным, какой-либо враждебности к нам внешне не проявлял. В прошлом оба главаря вели активные боевые действия против наших и правительственных войск, но с 1988 года больше занимались своими проблемами. Впрочем, мне они уже были не интересны и необходимы лишь для обеспечения вывода нашей «точки», ибо времени для общения с ними с целью изучения не было – через несколько часов мне предстояло расстаться с ними навсегда.

Спустя каких-то 30–40 минут подъехали еще человек тридцать мятежников, которые разместились вдоль оградительного забора по периметру «точки». Приблизительно в 10 часов утра послышался гул вертолетов. Летчики, заранее предупрежденные о том, что мятежники будут прикрывать снятие нашей «точки», относились к ним без опасений и сразу же пошли на посадку. Второй «борт» барражировал над нами. Началась погрузка личного состава и имущества. А мы вместе с Лал Мухаммадом стояли и наблюдали за погрузкой. Периодически по радиостанции «токи-воки» группы и посты его охранения докладывали ему обстановку на подступах к «точке».

Мне было особенно интересно наблюдать за «духами», которые с тоской смотрели, как «шурави» грузят в «борт» то, что могло бы, как они считали, по праву остаться им (нужное имущество мы увозили с собой). И когда уже была начата погрузка третьей «вертушки», нервы «духов» не выдержали и они устремились на «точку», стараясь хоть что-то стащить у зазевавшихся «жадных шурави». Лал Мухаммад начал кричать что-то им по-пуштунски, но они абсолютно его не слушали – алчность затмила им разум. Я же не мог допустить, чтобы растащили имущество и оружие у наших солдат, но и стрелять было нельзя, поскольку это переросло бы в перестрелку между нами и афганцами. Выход нашел главарь – он стал лупить палкой своих подчиненных. Мне эта идея понравилась и я тоже, схватив случайную палку, присоединился к нему, стараясь попасть по «рученькам загребущим», нагло тянувшимся к вещам и имуществу наших бойцов. Так мы с Лал Мухаммадом и ходили по «точке», с криками усердно лупцуя его подчиненных пока они не успокоились и отошли от «борта». Тут меня посетила мысль: «Наверное, мне удалось стать одним из немногих советских офицеров, кто может без преувеличения сказать, что бил душманов не только из оружия, но и дубиной». В это время глаза «резанула» фотовспышка – фотографировал кто-то из душманов, «подтянувшихся» к нашей «точке». Подойдя ближе, чтобы рассмотреть фотографа, увидел двух рядом стоявших пуштунов, явно не местных, отличавшихся пакистанским покроем национальной одежды, которые, видимо, были сотрудниками пакистанской разведки, один из которых на сносном русском языке заявил мне: «Мы вас поздравляем с возвращением домой!» Поблагодарив за сказанное, я потребовал, чтобы фотограф (впоследствии выяснилось, что этим фотографом был местный бандглаварь Дервиш Сарбоз) прекратил фотосъемку, но тот отойдя на несколько шагов, стал фотографировать уже меня. Прикрывая лицо рукой и пытаясь воспрепятствовать съемке, мне пришлось последовать за ним еще на некоторое расстояние, но тут до меня вдруг дошло: вокруг одни «духи», все наши уже в «вертушке», а у меня из оружия один пистолет ПМ, в обойме которого всего три патрона (накануне местная пуштунская свадебная процессия подошла прямо к нашей «точке» и, согласно местным обычаям, приветствуя молодых, мне пришлось расстрелять в воздух почти все патроны). Увидев машущих мне из вертолета бойцов, я бросился к нему, пока душманы не спохватились. А вокруг «вертушки» как саранча уже сновали душманы, растаскивая все брошенное нами. Окинув в последний раз взглядом все вокруг, я вскочил в «борт» и мы пошли на взлет. Взглянул на часы: было 12: 05. Прощай Афганистан!

Понимая, что вижу все это в последний раз, с жадностью всматривался в иллюминатор на остающиеся позади афганские пейзажи, на мирных афганцев и «духов». Вот и река Пяндж с ее островами, а за ней здания нашего пограничного отряда и 6-й погранзаставы. Через каких-то десять минут наш «борт» пошел на посадку.

В аэропорту Пянджа возле вертолетной стоянки нас встречал игравший оркестр и красные транспаранты со надписью: «Добро пожаловать на Родину!» Смотря на все это в иллюминаторы, я искренне радовался: «Все, конец войне! Больше никогда не будем воевать, не услышу канонаду боя, не будет страха ожидания подрыва на мине в дороге или попадания пули! За спиной осталось 4,5 года войны». О господи! Как я ошибался. Даже в страшном сне мне не могло привидеться, что уже вскорости начнется война в Нагорном Карабахе, Южной Осетии, Абхазии, Приднестровье и Таджикистане, что Союз рухнет и прекратит свое существование, что впереди у меня еще будет несколько войн и вооруженных конфликтов! А пока же впереди был мир.

В этот же день «бортами» из Афганистана были выведены и загранобъекты «Колонгузар» и «Хатункала», безопасность которых обеспечивали мои товарищи-коллеги старшие лейтенанты Владимир Тепл-н, Алексей Шкл-в, капитан Виктор Равк-в, лейтенант Игорь Матв-в и прапорщик Закир Имам-в.

А 15 февраля 1989 года завершился вывод наших загранобъектов «Талукан», «Нанабад», «Имам-Сахиб» и «Шерхан» (ММГ-3 «Артходжа» в 1987 году была переподчинена 117-му Московскому пограничному отряду). Их вывод также прошел без происшествий. Так, после проведения соответствующей работы нашими разведчиками с позиции ММГ-1 «Имам-Сахиб» вышеупомянутый главарь Мулло Маджид не только отказался от выставления засад против ММГ, но и обеспечил безопасность ее вывода через подконтрольную зону. Аналогичная ситуация произошла и с усиленной заставой «Нанабад». Разведчики 48-го Пянджского пограничного отряда задачу по обеспечению безопасности вывода наших спецподразделений выполнили с честью! Ни один солдат не погиб и не был ранен! Напряженная и эффективная работа разведчиков-пограничников по обеспечению вывода советских войск из Афганистана была по достоинству оценена руководством погранотряда и КСАПО – это был последний и, может быть, единственный случай достаточно многочисленного награждения офицеров и солдат правительственными и ведомственными наградами. Мне же о наших мероприятиях по обеспечению вывода наших спецподразделений из Афганистана напоминает орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени.

В заключение отмечу, когда командующий 40-й армии генерал-лейтенант Громова Б. В. при завершении вывода ОКСВ из Афганистана докладывал руководству СССР о том, что у него за спиной не осталось ни одного советского солдата, то он говорил правду, ибо его доклад касался только солдат Советской Армии. Однако советские пограничники (которых как бы в Афганистане не было) у него за спиной все же оставались и несли службу по обеспечению безопасности государственной границы СССР на отдельных опасных направлениях вплоть до июля 1989 года! Тем не менее Афганская война закончилась, но тайная война, порой переходившая в ожесточенные схватки и бои с бандитами на границе с нашим южным соседом продолжалась – впереди были триумфы и радости побед и горечь потерь и поражений!

Вывод спецподразделений из Афганистана был закончен, но отдыхать нам не позволила оперативная обстановка на границе. И теперь мы уже мотались по границе, проверяя надежность функционирования многих невидимых «нитей», соединявших нас с нашими негласными помощниками в Афганистане, обеспечивавших дальнейшее поступление разведывательной информации. С нетерпением и беспокойством мы ждали первых встреч с нашими тайными друзьями после нашего выхода из Афганистана – в этом огромную роль играли переправщики, которые не боялись быстрой реки. Считаю, что именно о них и пел в свое время популярный советский и российский певец «Профессор Лебединский» в своей известной песне «Я убью тебя, лодочник!»:

«Плыву через реку, дозорный не спит,

А слева уключина громко скрипит.

И тогда я схватил мужика за грудки и тихонько сказал:

Я убью тебя, лодочник, я убью тебя, лодочник,

Я убью тебя, лодочник, я убью тебя, лодочник,

Что ж ты не смазал уключину маслом?

А он все скрипел и вот так улыбался.

Вижу, дозорный нас с вышки засек,

Выслали катер и я тему просек…»

По крайней мере, разведчики-пограничники всегда в шутку называли ее песней о нашем переправщике, ибо в ней очень правдиво отражены все переживания наших негласных помощников.

Нужно отметить, что, оказавшись на советской земле, условия нашей разведывательной работы не стали безопасными. Выезжая на границу для проведения оперативных мероприятий, мы зачастую вынуждены были действовать маленькими группами, без войскового прикрытия, в условиях постоянно сохранявшейся угрозы вооруженного столкновения с бандитами, периодически выходившими на нашу территорию. Одна из вооруженных стычек произошла весной на участке 7-й пограничной заставы, когда пришлось вызывать в помощь даже резерв заставы с БТР. А с границы мы не вылазили, ибо нужно было встречаться с нашими негласными помощниками, которые с риском для жизни переправлялись на встречи с нами. А еще сохранялась опасность, что кто-то из них по какой-то причине предаст нас и тогда, в безлюдной местности в камышах или густом кустарнике нас будет ждать бандитская засада, либо у него может возникнуть соблазн ликвидировать нас, или захватить кого-то из нас и утащить на сопредельную территорию. К сожалению, такая трагедия произошла 17 июня 1993 года, когда предавший нас негласный помощник-афганец на очередной встрече на границе расстрелял офицеров разведотдела 48-го Пянджского погранотряда капитана Бастракова Сергея Леонидовича и старшего лейтенанта Шмелева Андрея Владимировича, тяжело ранил оперативного переводчика. Дошедшее до меня известие об этой трагедии произвело на меня тяжелое и гнетущее впечатление, ибо именно я убедил Сергея Бастракова перейти на службу в разведку. Еще более тяжелое впечатление эта трагедия произвела на моего боевого товарища, от указания имени которого по некоторым соображениям я воздержусь, который винил во всем произошедшем только себя. Дело в том, что именно он привлек к негласному сотрудничеству этого предателя, который честно и добросовестно оказывал нам негласную помощь в течение пяти лет. Впрочем, винить ему себя было не в чем – этот негласный помощник саморасшифровался, попал под подозрение и вместе с семьей был арестован местным бандглаварем Суфи Мухаммад Амином, который поставил ему условие: или он на очередной встрече расстреляет наших разведчиков, либо будет расстрелян сам вместе с женой и детьми. И тот сделал свой выбор. Такова «проза» «тайной войны».

Были и смешные случаи, один из которых был связан с моим «грехом» перед негласными помощниками-мусульманам. (Думаю, что мне «простится», поскольку этот поступок был совершен мною из благих побуждений.) А дело было так. Приняли мы на границе двух наших помощников и доставили их на конспиративную «виллу» с обширным приусадебным участком, виноградником и лимонарием в поселке Дусти, где нам предстояло работать с ними около суток. По прибытии я сразу же отправил прапорщика Исраила Юлдашева в поселок купить мяса для плова и шашлыка. Сам же общался с нашими гостями. Вернувшийся спустя час Исраил выглядел весьма удрученным – оказывается он не смог нигде найти баранины или говядины – в поселке жили в основном немцы из числа выселенных из Поволжья в годы Великой Отечественной войны, которые выращивали в основном хрюшек. Ехать за 50 км в другой город за мясом было проблематично из-за ограниченности по времени – наступал вечер. К тому же мы все с утра ничего не ели и наши животы начинали играть мелодии типа «Хозяин, дай пожрать». Немного подумав, я ему сказал: «Делать нечего, покупай свинину». Исраил аж подпрыгнул: «Они же сразу ее почувствуют!» Но мой логический ответ успокоил его: «А они что, свинину ели и знают ее вкус? Что-нибудь придумаем. Не оставлять же их голодными».

Через каких-то двадцать минут свежая «свининка» была доставлена и переводчики Исраил и Закир Им-в принялись «куховарить». Уже через полчаса даже в доме витали соблазнительные ароматы. Мы же, занятые своими «рабочими» разговорами, стойко ожидали команды «К столу!», в шутку называя наших «поваров» «садюгами» за издевательства над нашим обонянием. А в голове у меня роились мысли о том, что бы такое придумать нестандартное, чтобы не испортить аппетит нашим афганским гостям. В ходе разговора мой взгляд случайно упал на подарочную книгу с иллюстрациями красот природы СССР, стоявшую на книжном шкафу. Бегло пролистав ее страницы, неожиданно для себя нашел выход из сложившегося положения.

Доклад о готовности то ли позднего обеда, то ли раннего ужина мы не услышали – мы его почувствовали. За столом мы с замиранием сердца следили за лицами гостей – они вместе с нами с аппетитом «заглотили» по куску сочного мяса. Видя это, мы успокоились и тоже сосредоточились на вкусе и аромате шашлыка. И тут неожиданно последовал вопрос одного из гостей: «Командон, это свинина?» Видя встревоженные взгляды прапорщиков, я изобразил на своей морде лица невозмутимое спокойствие и ответил, что это… оленина. На недоуменные взгляды гостей и переводчиков весьма убедительно пояснил: «Вот, Исраил ездил в гости к своим родственникам в Сибирь, откуда и привез оленину. Олень – это корова такая, с большими ветвистыми рогами». И для подтверждения сказанного, метнулся в дом, схватил вышеупомянутую книгу и, открыв ее на нужной странице, указал на красочную фотографию оленя. Исраил тут же подтвердил мою легенду, объяснив им, что эту «оленину» специально привез на встречу, чтобы угостить друзей (насчет «друзей» он говорил искренне). Афганцы посмотрели, успокоились и стали дальше уплетать шашлык с таким аппетитом, что можно было только позавидовать. А потом еще и расхваливали нежность мяса. Позже, когда мы уже без афганцев как-то въехали в поселок Дусти и увидели на обочине мирно рывших землю откормленных «хрюшек» у меня непроизвольно вырвался шутливый возглас: «Ё-моё, никак олени из Сибири сюда добрались!» И все в машине дружно рассмеялись.

Спустя полтора месяца состоялась наша очередная встреча с этими негласными помощниками. Наученные опытом, мы заранее купили баранину в Пяндже. А когда стали есть шашлык, то один из наших гостей вдруг стал сравнивать его вкус с предыдущим шашлыком из «оленины» и спросил: «А мяса коровы с большими рогами больше нет?» Усмехнувшись, мы с сожалением ответили, что оно закончилось.

А еще нам как-то удалось накормить нашего негласного помощника отменным ужином в ресторане за счет только появившихся в то время рэкетиров – мы всегда умели находить выход из самых сложных ситуаций, и даже умудрились принудить бандитов к «финансированию» нашего оперативного мероприятия. Конечно, речь не о коррупции, а о находчивости и «разведческом» нахальстве.

А дело было так. В конце 1980-х гг. в Таджикской ССР стали появляться первые рэкетиры. Мы о них только слышали, ибо в пограничном городке Пяндж они еще не «засветились». В апреле 1989 года мы с Исраилом проводили встречу с «гостем» из-за «речки», которому организовали экскурсию в г. Курган-Тюбе. Для этого придали ему «цивилизованный» вид – переодели в приличный костюм и обувь, благодаря чему он ничем не отличался от местных жителей. Сами мы тоже облачились в «гражданку». И лишь наш водитель-солдат и военный уазик выдавал в нас пограничников. А поскольку мы выехали прямо с границы, то оружие находилось при нас.

Под «занавес» нашей поездки уже под вечер мы организовали нашему гостю прощальный ужин в ресторане. Уже при входе мы обратили внимание на сидевшую в углу зала небольшую группу молодых парней из разряда «спортсменов-«качков». Вели они себя развязно, а официанты перед ними ходили «на цыпочках». Мы выбрали столик в противоположном конце зала и, сделав заказ, вели неторопливые разговоры о всякой всячине. После того как принесли заказ, к нам подошел другой официант и, поздоровавшись, вежливо спросил: «Молодые люди, если вы пришли отдохнуть и хотите получить удовольствие от отдыха, то положите на поднос официантке, которая к вам сейчас подойдет, 10 рублей. Это плата за спокойный отдых, который обеспечивают вон те молодые люди» – и указал на «качков». От такой беспардонной наглости я опешил: с нас, пограничников, сотрудников разведки КГБ какая-то «шелупонь» вымогает деньги? К тому же если государство выделяет нам определенные деньги на то, чтобы мы угостили интересного нам человека (как мы шутили: «деньги на пропой»), то это не значит, что оно должно выделять деньги и «на рэкет».

Все внутри меня кипело от беспардонной наглости каких-то «ушлепков», которые безнаказанно обирали людей (тогда рэкэт нами воспринимался как «дикость»). Но конфликт нам тоже был не нужен, ибо нашей главной задачей было обеспечение отдыха и безопасности нашего гостя. Тем не менее нам ничего не оставалось, как ждать дальнейшего развития событий и стремится, чтобы наш «гость» ничего не заметил. Когда к нам подошла официантка «с ногами от зубов» (тогда в крупных таджикских городах в ресторанах такие уже встречались) с подносом, на котором уже лежало приличное количество денежных купюр, положенных другими посетителями, то я просто покачал головой: «нет». При этом меня поразила та «баранья» покорность посетителей ресторана, которые «с достоинством» и несколько «пренебрежительно» бросали деньги на этот поднос. (Может быть, из-за этой их покорности через какую-то пару лет кучка исламских «беспредельщиков» и сумела разжечь гражданскую войну в республике?) Мы с Исраилом наблюдали, как официантка подошла с столику «качков», поставила на него поднос с «купюрами» и начала что-то им говорить, указав кивком на нас. Мы видели возмущенные жестикуляции рэкетиров, которые порывались тут же «разобраться» с «бунтовщиками». Однако благоразумие у них взяло верх – ведь они «гарантировали» спокойный отдых молчаливым «баранам», и поэтому стали выжидать нашего выхода из ресторана.

Поняв, что конфликта не избежать и терять нам нечего, – я решил «поднять градус накала» и сделал дополнительный заказ хорошего коньяка, красной икорки и еще чего-то, чего «душе было угодно». Правда, наш «гость» категорически отказался пить коньяк и не смог есть икру (с его слов: «яйца рыбы» – ему совсем не понравилась), ну а мы с Исраилом накатили грамм по сто коньяка для смелости, хорошо и вкусно закусили. Закончив ужин, я тихонько сказал переводчику, чтобы он шел впереди и был готов к разным «неожиданностям», прокладывая путь нашему «гостю», а сам решил прикрывать наш отход сзади.

Когда же официант подал нам счет за наше «пиршество», то я с сарказмом сказал ему: «Отнеси его тем «товарищам», которые вон за тем столиком сидят – они оплатят!» Вставая из-за стола, мы видели, как обескураженный официант стал протягивать «качкам» наш счет. Мы же, направившись к выходу, наблюдали, как возмущенные нашим «беспределом» рэкэтиры встали из-за стола и направились за нами. Выйдя на лестничный пролет (ресторан был на втором этаже) я специально приотстал и когда на лестницу выскочили разъяренные бандюки, то резко повернулся к ним, демонстративно откинул полу расстегнутого пиджака, продемонстрировав пистолет на поясе в оперативной кобуре, молча покачав головой и одновременно поднятым пальцем: не нужно необдуманных действий! Те в смятении остановились, а когда впередистоящего из них кто-то в сзади толкнул в спину и он сделал шаг вперед, то я мгновенно выхватил пистолет и демонстративно передернул затвор. Клацанье затвора моментально «отрезвило» молодых негодяев и они в нерешительности стали топтаться на месте, не зная, что делать. Воспользовавшись этим, я неторопливо спустился по лестнице, вышел на улицу и сел на переднее сиденье уазика (Исраил с гостем сидели уже в автомашине). В это время из здания выскочили возбужденные «качки». Решив поставить «точку» в затянувшемся «спектакле», я демонстративно достал автомат, вылез из машины и, как бы рассматривая его, с издевкой произнес: «Не забудьте оплатить счет!» Те как завороженные уставились на ствол нацеленного на них автомата, пытаясь понять, кто мы. Я же сел вновь спокойно в уазик и, когда водитель начал движение, «тепло» с улыбкой, словно лучшим своим друзьям, помахал им рукой на прощание. Так мы и бандюганов «наказали», и служебные деньги сэкономили.

Следует отметить, что все разведчики работали не за страх, а за совесть. И никакого «надзирателя» над нами не требовалось, ибо мы всегда ставили интересы нашей страны и службы выше личных. Как-то мне пришла мысль, что с переводом в разведку мое личное время закончилось. И правда, в случае моего пребывания в Союзе и не привлечения к оперативным мероприятиям на границе мой рабочий день, независимо от выходных и праздничных дней, проходил весьма однообразно: в 8.30—8.45 начинался рабочий день, продолжавшийся до 20–22 часов. После чего я шел домой, но с 1 до 2.30 ночи находился на узле спецсвязи в царстве старшего лейтенанта Крас-ва для участиях в сеансах радиосвязи с нашими радиофицированными негласными источниками с целью принятия безотлагательных решений. После чего отдыхал, а на следующий день все повторялось. В субботу домой мы уходили в 17–18 часов, а в воскресение или праздничный день – могли «расслабиться» и прийти на работу к 10.30–11.00, а уйти – в 15–16 часов. Обычным явлением было возвращение в отряд сотрудников отдела за несколько дней до окончания отпуска для того, чтобы провести плановую встречу с источниками, которые не так часто выходили на встречи. Такой случай был и у меня, когда летом 1988 года за неделю до окончания отпуска мне пришлось вместе с семьей вернуться в Пяндж, а на следующий день (в день своего рождения) выехать на границу для принятия нашего негласного помощника (в связи с этим мой переводчик сделал мое фото на память). При этом вечером возникла еще и угроза боестолкновения с вооруженной группой бандитов, которая в каких-то 500 метрах ниже от нас по течению переправилась на нашу территорию, где их огнем встретили пограничники заставы.

Самоотверженность и преданность делу приводят зачастую не только к весьма важным результатам, но и, порой, к необъяснимым явлениям, одно из которых случилось со мною. Был у меня на связи негласный помощник, который внезапно прекратил выходить на встречи и судьба его более года оставалась неизвестной. Однако, как то мне приснился сон о том, что он вышел на встречу со мною, рассказал о причине своего исчезновения и представил очень важную информацию об одном объекте противника, о существовании которого мы даже не подозревали, его руководителях, сотрудниках и разведывательно-подрывной деятельности против нашей страны. Сон был настолько ярким, что я запомнил его в деталях. Какое же было мое удивление, когда через два дня этот источник действительно вышел на встречу и представил мне указанную информацию. Слушая его и сопоставляя услышанное со сновиденьем, у меня в голове не вкладывалось: как такое возможно? Чтобы убедиться в правдивости сна, я прервал своего «виз-а-ви» и продолжил его рассказ, назвав запомнившиеся мне во сне имена сотрудников объекта противника. Сказанное мною вызвало шок у источника и у него вырвалось: «Откуда Вы это знаете? Это знает всего лишь 3–4 человека? Я поражен, как ваша разведка работает!» В ответ я сделал многозначительно – заумное выражение лица, хотя сам до сих остаюсь в недоумении от произошедшего! Что это было? Небывалое бывает!

А еще следует отметить тот дух профессиональной корпоративности, которым были объединены все сотрудники – от сверхсрочника до генерала армии – органов и войск КГБ СССР. Во-первых, каждый чекист, оказавшись в незнакомом городе без копейки в кармане, знал, что без помощи родной «конторы» не останется. Ему нужно было только прийти в территориальное управление КГБ, предъявить свои служебные документы, написать рапорт на выплату аванса и какое-то время подождать, чтобы сотрудники финансового органа могли связаться с его руководством для официального подтверждения его личности и факта прохождения службы. После чего ему незамедлительно был бы выдан необходимый аванс. Во-вторых, на фоне острой нехватки гостиниц в советское время в Москве рядовой сотрудник знал, что при обращении в известную всем чекистам гостиницу ХОЗУ с предъявлением отпускного или командировочного удостоверения его в обязательном порядке разместят на ночлег. При отсутствии свободного места в номере – ему поставили бы раскладушку даже в холе на одном из этажей, или в одном из номеров. В других городах при отсутствии свободных номеров в гостиницах сотрудники местных органов КГБ также оказывали содействие приезжим коллегам в размещении за счет служебной брони. В-третьих, в рамках взаимодействия сотрудники всегда исполняли запросы из других органов с максимальной ответственностью и в установленный срок, словно делали это для себя. Ярким примером тому явилось исполнение 1988 году моего запроса в Управление КГБ СССР по Красноярскому краю на проведение мероприятий по установлению одного из жителей Воркуты, который в юности был причастен к басмаческому движению в Таджикистане. Этот запрос в адрес начальника управления в звании генерал-майора подписал начальник нашего разведотдела в звании майора. А спустя полтора месяца нам пришел ответ за подписью начальника управления с приложением документов о результатах проведенных мероприятий по нашему запросу общим объемом почти 40 листов, даже с приложением фотографий и заверенных копий документов. Ни у кого не могло возникнуть и мысли о том, чтобы подготовить формальную «отписку». В-четвертых, все мы пограничники – от рядового до генерала армии – очень гордились и продолжаем гордиться своей службой на границе и объединены особым духом пограничного братства. Было невозможно, чтобы один пограничник прошел мимо другого пограничника. Обязательно следовало знакомство, выяснение мест службы друг друга, поиски общих знакомых. При этом у нас была распространена поговорка: «Граница СССР длинная, но узкая». Вследствие чего у нас бытовала шутка: «Если в течение пяти минут общения вы не смогли найти ни одного общего знакомого, то один из вас либо самозванец, либо шпион».

С особой теплотой хотелось сказать несколько слов о секретарях-делопроизводителях нашего разведотдела прапорщиках Любови Михайловне Сав-к, Людмиле Ивановне Гак-й и Галине Анатольевне Новос-вой. Эти прекрасные женщины и коллеги делили вместе с нами многие тревоги, трудности, невзгоды и радости. В нынешнее время только люди старшего поколения помнят механические и электромеханические пишущие машинки «Листвица», «Москва», «Ятрань» и другие и те трудности, с которыми приходилось сталкиваться при необходимости в срочном порядке подготовить документ «на верх». Особенно это касалось документов по результатам проведенных мероприятий, подпадавших под соответствующий перечень для срочного или внеочередного доклада. И если офицер-разведчик возвращался с оперативного мероприятия во второй половине дня, то после доклада начальнику отдела или его заместителю сразу же садился за его документальное оформление – в рабочей тетради готовил проект документа, на что уходило несколько часов. В черновом варианте документ представлялся начальнику отдела, который вносил в него свои правки. Если доклад имел экстренный характер, то спустя час-полтора, из дома вызывалась секретарь-делопроизводитель, которая печатала чистовой вариант документа (с соответствующими «пробелами»), на что уходило до двух часов. Зачастую, внимательно перечитывая уже подготовленный документ, начальник отдела вновь вносил коррективы в документ и вновь следовала перепечатка отдельных листов, а то и всего текста. И только в 2–4 часа утра документ передавался начальнику отдела для представления его утром на подпись начальнику погранотряда и все, удовлетворенные, с чувством выполненного долга, расходились по домам, благо жилые дома офицерского состава находились тут же на территории отряда. А уже утром, самое позднее в 10 часов, все они вновь были на службе в отделе. И никогда от сотрудниц не было слышно ни жалоб, ни стенаний на то, что пришлось допоздна (или до утра) задержаться на работе. А ведь они еще были мамами и женами и успевали вести хозяйство, растить и воспитывать детей, помогать им готовить домашние задания. У них на глазах были скрытые от других страницы истории нашей разведывательной деятельности, триумфы и трагедии, получение сообщений о ранениях наших сотрудников и гибели наших верных негласных источников. А еще они находили нужные слова, чтобы приободрить сотрудника после полученного разноса у начальника, либо поднять настроение после размолвки с женой, а порой и дать разумный совет с точки зрения женщины. Спасибо вам дорогие наши коллеги-сотрудницы!

Невозможно оценить ту роль, которую сыграли в Афганской войне наши жены, которых с таким же правом, как и нас, можно назвать «афганками». Да, они «за речкой» не были, но вместе с нами в наших сердцах шли с нами в бой или на рискованные оперативные мероприятия. И в самую опасную минуту боя, когда мелькнет мысль о совершении какого-то безрассудного поступка, у нас перед глазами на мгновение возникал образ жены и детей и срабатывал инстинкт самосохранения. И когда после боя ты вновь оценивал необходимость совершения того бездумного поступка, то понимал, что этого делать было нельзя, ибо боевая задача была выполнима и без этого. Да, сам факт присутствия в нашей жизни наших жен и детей включал в наше поведение в боевых и экстремальных ситуациях инстинкт нашего самосохранения, в чем, кстати, было заинтересовано и наше государство, ибо настоящее воинское мастерство заключается не в самоотверженной гибели, а в умении выполнить боевую задачу и остаться живым.

Наши жены-«афганки» не обычные женщины, ибо они отличались своей самоотверженностью, стремлением поддержать своего любимого мужчину в тяжелую годину. Как и все жены военных, они зачастую отказывались от перспектив своей профессии, уезжая с нами на отдаленные погранзаставы, где по причине недостаточного общения из-за постоянного нахождения мужей на службе их дети начинали разговаривать очень рано. Ведь им просто не с кем было разговаривать, кроме как с ребенком.

Именно на наших жен ложилась вся тяжесть психологических переживаний, когда они слышали от своих мужей роковую фразу: «Меня направляют в Афганистан!» Для женщины такое известие, помимо страшного психологического стресса означало еще и кардинальное изменение жизни, ибо далее следовали постоянные переживания и тревоги, а порой и роковое известие о самом страшном. И эти тревоги и переживания не «отпускали» их вплоть до окончательного возвращения мужей с войны. А еще многие жены офицеров и прапорщиков бросали свой уютный мир в устоявшейся жизни и, взяв детей, ехали на советско-афганскую границу, чтобы быть поближе к мужу на время его двухгодичной служебной командировки «за речку». Так и моя жена, бросив все, с маленькой дочкой на руках и одним чемоданом, без предупреждения приехала в Пяндж, а затем все последующие годы войны ждала меня в отряде и переживала за меня. Ведь война была у нее на глазах: она ежедневно слышала канонаду, взрывы и стрельбу на сопредельной территории, рев вертолетов, на бреющем уходивших «за речку» и возвращавшихся обратно, видела израненную минами и снарядами бронетехнику, в числе других женщин ей становилось известно о наших потерях. А еще, работая в отрядной библиотеке, она узнавала от десантников Пянджской ДШМГ и пограничников ММГ, посещавших читальный зал, очень много информации той, которую лучше бы ей было не знать – о жестокостях и превратностях войны. Порой, стремясь удовлетворить свое любопытство, выведывала у солдат информацию обо мне (речь не идет о каких-то моих похождениях «налево» или «направо»), а потом не находила себе места от переживаний. Да еще десантники или бойцы с «точек» усугубляли ситуацию вопросом: «А помните такого-то? Он погиб/ранен». А иногда нашим женам приходилось делить со своими подругами ужас внезапно свалившегося на последних горя гибели или несчастья с ранениями их мужей. И что у них творилось в головах – известно одному Богу и им. Весь этот поток обрушивавшейся на них информации лишь обострял их переживания. И каждый раз, уезжая «за речку», при прощании с любимой и дорогой сердцу женщиной и детьми ты читаешь в ее глазах молчаливую мольбу: «Вернись живым!» А ты бодро стараешься шутить, хотя нет-нет да и мелькнет мысль: «А вдруг я вижу эти родные, любимые глаза в последний раз?»

Жизнь наших жен в пограничных отрядах на советско-афганской границе – это жизнь в атмосфере войны и угрозы обстрелов с сопредельной территории, страха за любимого человека! Наши жены годами вынуждены были мириться с постоянным отсутствием своих мужей, которые, по «брачным свидетельствам», вроде бы имелись, но дома фактически постоянно отсутствовали! Поэтому женам приходилось стойко переносить все бытовые невзгоды, привыкая к хозяйственной самостоятельности и не особо надеясь на мужей при решении каких-то бытовых проблем. Так уж складывалась моя служба, что в нужную минуту меня не оказывалось рядом: купил мебель и привез ее под вечер домой, а спустя час, из-за внезапно возникшей ситуации, улетел «за речку», и жена, не став дожидаться моего возвращения, сама ее собрала. Даже в роддом рожать нашу вторую дочь она отправилась сама. И виновата в этом только «Ее Величество Служба»: за неделю до срока предполагаемых родов начальник разведотдела вызвал меня с «точки» домой, чтобы я «сторожил» жену. И надо же было такому случиться, неожиданно возникла необходимость проведения экстренной встречи на одной из наших «точек» с источником, который был известен только мне. Объяснив сложившуюся ситуацию и поставив мне соответствующую задачу, Александр Петрович заверил в том, что вечером в 19 часов меня вертолетом «забросят» на «точку», а утром в 9—10 часов – снимут. И на этот раз жена восприняла эту служебную необходимость с пониманием, а мой товарищ и сосед по подъезду Видади Бад-в вместе с женой Татьяной вызвались «посторожить» ее вместо меня. А дальше пошла цепочка «сбоев»: меня нет, Видади неожиданно был вынужден выехать по обстановке на границу, а у жены под утро начались схватки. И она вместе с Татьяной с вещами пешком пошли в роддом, благо идти было не далеко – по причине скромности даже машину не стали брать (хотя мой шеф специально в эту ночь держал свою служебную автомашину с водителем возле отдела в готовности отвезти ее в больницу). От произошедшего я по возвращении на следующий день домой оказался в шоке. К счастью, все прошло благополучно.

К сожалению, нет медалей для награждения наших жен-«афганок» за их самоотверженность и терпение, а ведь они тоже косвенно внесли большой личный вклад в успешное выполнение нами боевых заданий Советского правительства в Афганистане. Сколько это стоило им ранних седин и здоровья? По этой причине рядом с памятниками воинам-афганцам и другим участникам вооруженных конфликтов должны стоять памятники нашим женам и матерям!

Все сказанное спрессовано в словах известной песни ранее упомянутого поэта офицера-«афганца» из отряда «Каскад» КГБ СССР Юрия Кирсанова «Письмо любимой»:

«И еще скажу тебе, ангел мой-хранитель,

Что во всех походах ты была со мной:

Тысячью невидимых связаны мы нитей,

Я тебе обязан тем, что я живой!»

Каждый из нас помнит самоотверженность наших любимых и не вправе забывать то, что они были с нами в самое тяжелое время. Семейная жизнь почти каждой супружеской пары полна радостей и невзгод, чередующихся как полосы на тельняшке. И в периоды семейных невзгод большинству из нас наши чувства сохранило наше прошлое, которое обеспечивало нам путь в будущее. Думаю, что такие чувства переживали многие «афганские» семьи. Спасибо тебе, родная! Спасибо всем вам, дорогие наши жены-«афганки»!

После вывода войск из Афганистана мне неожиданно поступило предложение о дальнейшем прохождении службы на новом ответственном участке, и в августе 1989 года состоялся приказ. Пришлось мне прощаться с боевыми товарищами и моими негласными помощниками – эта участь рано или поздно ждет каждого оперативного работника. Зная о предстоящем переводе, в течение нескольких встреч мне пришлось психологически готовить моих негласных помощников, давно ставших моими друзьями-товарищами, к предстоящему расставанию. Они искренне сожалели о моем переводе к новому месту службы, а их последующая длительная помощь свидетельствовала о том, что мне удалось сформировать у них убежденность в том, что они не совершили ошибки, пойдя на негласное сотрудничество с советской пограничной разведкой. Мы с грустью смотрели в глаза друг другу и понимали, что, скорее всего, уже никогда не встретимся. Особенно был расстроен «Мамур», и на нашей встрече, когда мы обменивались памятными подарками, он преподнес мне достаточно дорогой по тем временам подарок – японские часы «Сейко-5» (предмет мечтаний любого советского человека того времени). Мои попытки отказаться от этого подарка оказались безуспешными и я вынужден был с глубокой благодарностью принять их. При прощании в его глазах стояли слезы, а ведь это был тот источник, который когда-то пытался обмануть меня с автоматом, о чем было рассказано выше. Впрочем, сейчас это был уже совсем другой человек. Мой ответный подарок он тоже принял с благодарностью, заверив, что будет его хранить на память. По завершении встречи, в соответствии с действовавшим порядком, мною был представлен рапорт на имя начальника отдела с приложением подаренных часов. А на следующий день Наиль Исмагилович вызвал меня к себе в кабинет и сообщил, что по решению начальника погранотряда подполковника Харьковчука И. А. и руководства разведотдела КСАПО принято решение оставить этот подарок мне как память о работе с источником. Эти часы храню уже 32 года и с теплотой вспоминаю моего надежного товарища и помощника «Мамура» так же, как и других моих верных друзей.

Так закончилась моя служба в разведотделе Пянджского пограничного отряда. Подводя итоги этой своей службы, мне было чем гордиться: за весь период своей работы с более чем двумя десятками афганских негласных помощников ни один из них не погиб при выполнении моих заданий, и лишь двое в течение полутора лет «батрачили» в каменоломнях Ахмад Шаха Масуда, где они оказались по причине своей болтливости. И никто из них меня не предал! Секрет же моей успешной работы с нашими негласными помощниками заключался в словах известного профессионала спецслужб, бывшего начальника Московского охранного отделения и начальника Особого отдела Департамента полиции МВД Российской империи полковника С. В. Зубатова: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника (имеется в виду негласный помощник. – Примеч. авт.) как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно… Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму.

Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.

Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства» (Спиридович А. Записки жандарма. Репринтное воспроизведение издания 1930 года. М., 1991. С. 50—510).

Уезжал я к новому месту службы с гордостью, что служил в разведывательном отделе 48-го Пянджского пограничного отряда – одном из самых боевых подразделений Пограничных войск КГБ СССР. Именно разведывательные отделы погранотрядов КСАПО Афганского направления в течение 10 лет были в числе наиболее эффективных разведывательных подразделений КГБ СССР. В течение «военного» периода они проводили серьезнейшие и сложнейшие разведывательные операции в афганском приграничье, вели ожесточенную войну с разведками США, Англии, Пакистана, КНР, Ирана, КСА и стран НАТО. У пограничной разведки в афганском приграничье были такие разведывательные позиции и возможности, о которых не могли даже мечтать другие разведывательные подразделения КГБ, а ее сотрудники приобрели бесценный опыт организации и ведения разведывательной и специальной деятельности против бандформирований противника в условиях боевых действий, что профессионально «выкристаллизовало» очень сильные кадры разведки на многие годы. Впоследствии, в большинстве своем пограничные разведчики, прошедшие Афганистан, достигли очень значимых «высот» и результатов не только в Пограничной службе, но и в других подразделениях органов ФСБ и СВР России.

Заключение

После завершения службы в Афганистане воины-«афганцы» к мирной жизни приспосабливались по разному: одни продолжили военную службу, другие – окунулись в гражданскую жизнь, а некоторые не смогли найти свое место в ней и пали в неравной схватке с «зеленым змием». Были и те, кто не сумел устоять перед соблазном «красивой жизни» и пал в ожесточенных сражениях между преступными группировками в суровые 1990-е гг. или оказался за решеткой, а кому-то все же удалось «поймать жар-птицу за хвост» и стать «новым русским». В общем-то с «афганцами» произошло то, что происходило в любом обществе в каждом поколении с участниками войн. Главным же жизненным испытанием для нас, «афганцев», как и для всего нашего народа, стал распад Советского Союза и разгул «дикого капитализма». Тем не менее офицеры разведотдела 48-го Пянджского погранотряда в своем подавляющем большинстве продолжили свое служение Отечеству. По этому пути пошел и я, отдав сорок лет делу обеспечения госбезопасности страны.

Также отмечу, что меня, среднестатистического офицера-«афганца», совесть за войну в Афганистане не мучала и не мучает (сон у меня здоровый и спокойный) и разные там «синдромы» никогда не беспокоили. А те выдуманные душевные «терзания» киногероя майора Бандуры, сыгранного известным итальянским киношным «борцом с мафией» Микеле Плачидо (вроде бы у нас своего способного актера не было) в художественном кинофильме «Афганский излом» (1991 г.) считаю конъюнктурными для того времени с тем, чтобы породить у «афганцев» чувство вины, навязать нашему обществу чувства жалости к «афганцам» и «ошибочности» идеи защиты Советским государством своих интересов в Афганистане и решения о вводе ОКСВ в ДРА. Это вписывалось в активно навязываемые нам «демократические ценности» и было выгодно только нашим «заклятым друзьям» из США и Запада. Однако не надо нас, «афганцев», жалеть, ибо мы твердо уверены в том, что делали правое дело, за которое нам не стыдно. Как показало время, никакой ошибки не было: ввод советских войск в Афганистан был правильным! Ведь никто не считал, сколько за последние тридцать лет погибло россиян от афганского героина. Да и американцы вместе со своими сателлитами по НАТО не зря там оказались, наложив свои загребущие лапы на национальные богатства афганского народа, включающие всю «Таблицу Менделеева». Правда, в отличие от советских солдат и офицеров, которых афганский народ провожал с цветами и благодарностью, им пришлось бежать из этой свободолюбивой и несчастной страны ночью, как ворам и бандитам, что дает наглядный ответ на вопрос: кто из нас с какими целями и помыслами пришел в Афганистан? К тому же именно при американцах многократно вырос международный наркотрафик в Россию и Европу. И хотя ввод своих войск Соединенные Штаты пытаются легендировать своей мифической «борьбой с терроризмом», но этим уже никого не обманешь: как можно бороться с теми, кого ты сам породил и кто действует по твоей указке?

Ну а афганский народ, в отличие от американцев и «натовцев», помнит и воспринимает советских воинов – «шурави» не как захватчиков, а как людей, стремившихся сделать лучше жизнь в их стране: одни нас вспоминают с теплотой, ностальгией и легкой грустью, другие, прежде всего бывшие мятежники, – без вражды. В этой связи вспомнились мне слова бывшего прокурора крупного бандформирования в афганской провинции Герат Туран Исмалил Хана, сказанные им в середине 1990-х годов: «Если бы мы знали, сколько при помощи Советского Союза было построено в Афганистане предприятий, гидроэлектростанций, гидросооружений и дорог, то никто бы из нас никогда в жизни не воевал бы против «шурави». А сколько промышленных предприятий построили «борцы с терроризмом» из США и стран НАТО за два десятилетия оккупации Афганистана? Соответственно так и относятся к ним афганцы. А примером этому явился результат социологического опроса различных слоев и категорий населения в Афганистане, проведенного американцами в 2006 году. Целью этого опроса явилось выяснение мнения афганцев о том, какие иностранные войска афганцы желали бы видеть в своей стране: американские, немецкие, английские или советские (т. е. российские). Полученные результаты весьма обескуражили организаторов этого опроса: более 80 % пожелали присутствия «шурави» – советских (а значит, российских) войск! На втором месте оказались немцы. Англичане, естественно, оказались последними, кого афганцы хотели бы видеть в своей стране – историческая память у них сохраняется.

Подтверждением тому послужил рассказ моего товарища и коллеги о своих впечатлениях от пребывания в Кабуле в 2013 году, когда он со своим коллегой совершили деловую поездку в Афганистан. Завершив свои дела, они решили прогуляться по «зеленой зоне» («зона безопасности» – не путать с «зеленкой») в Кабуле. «Нацелившись» зайти в один из дуканов, они вынуждены были «притормозить», ибо неожиданно подъехали два «хаммера», сопровождавшие какого-то европейца в «гражданке», смахивавшего на нашего «коллегу». Прежде чем он вошел в дукан – его вооруженные охранники блокировали вход в него для афганцев и выгнали находившихся в нем посетителей (вспоминая свои посещения афганских магазинов, такое поведение для меня является дикостью). Это можно назвать расизмом под прикрытием борьбы со своей трусостью. Тем не менее мой товарищ с коллегой «танками» прошли в дукан – американские военные, увидев в них европейцев, не стали препятствовать.

Войдя внутрь они подошли ко второму дукандору (продавцу) – первый обслуживал незваного гостя. Тот на английском языке спросил их: что они желают? А когда мой товарищ ответил на фарси, то сразу же завязался непринужденный разговор. Услышав, что они из Москвы, афганец обрадовался и сразу же заявил: «А я на Черкизовском рынке торговал!» – и добавил: «Вы немного подождите – мы сейчас этого «пиндоса» (афганцы тоже американцев называют также, как и русские) «обуем», а вам по дешевке продадим все, что захотите». А затем неожиданно спросил: «А у вас водки случайно нет?» (В то время алкоголь в Афганистане был в дефиците.) Мой товарищ на это ответил, что водка есть у них в гостинице и пообещал принести ее на следующий день.

В обещанное время они с литровой бутылкой «Абсолюта» вновь пришли в дукан, где сообщили своему знакомому: «У нас с собой есть!» Тот мгновенно метнулся к хозяину и, о чем-то с ним быстро переговорив, тут же закрыл магазин на перерыв, а затем пригласил наших товарищей в «подсобную» комнату. Уже через пять минут на столе были чай, «люля-кебаб» и шашлык с лавашем и красным молотым перцем в придачу. На аромат шашлыка стали «подтягиваться» и другие афганцы, которых собралось человек пятнадцать, напоминая заседание подпольного «ревкома». А дальше были душевные разговоры с восточным «колоритом» за чаем, шашлыком и «кебабом». Когда же мой товарищ спросил: «А вас «талибы» не беспокоят?», то в ответ услышал смешок одного из гостей: «А зачем им нас беспокоить – они среди нас», – и шутя указал на троих из присутствовавших. Те с готовностью подтвердили это и в ходе дальнейшего общения высказали свою ненависть к американцам за их подлость при ведении боевых действий и убийства мирных жителей. При этом отметили, что в 1980-е годы воевали с «шурави», но сейчас сожалеют об этом: «Шурави воевали против нас как настоящие воины, а американцы воюют с нами как шакалы!» В заключение этих «посиделок» все афганцы стали приглашать наших товарищей к себе в гости, а «талибы» выразили желание проводить их к гостинице для охраны. Несмотря на некоторые опасения, «талибы» действительно проводили наших коллег к гостинице, заверили их в том, что они находятся в полной безопасности под их охраной и что «русских в Кабуле никто не тронет».

Завершить же свое повествование хочу следующим эпизодом. Осенью 1990 года в Москве на квартире нашего товарища – слушателя Военно-политической академии им. В. И. Ленина собралось человек десять офицеров-«афганцев» из Пянджского погранотряда. За «рюмкой чая» мы радовались встрече, вспоминали былое, делились впечатлениями о своей послевоенной службе и обсуждали ситуацию в стране, поминали погибших. А кончилось все тем, что мы, здоровые мужики, у которых была за спиной война и десятки боевых операций, в какой-то момент заплакали – слезы не стояли на глазах, а текли по щекам у всех – от тоски по тем отношениям боевого братства, которые были у нас в Афгане, когда мы были готовы не задумываясь ради товарища отдать свою жизнь и знали, что за нас то же сделают другие. В Афганистане было все честно, правду говорили в глаза, несмотря на звания и должности, не боясь «последствий» – ведь дальше посылать нас было некуда, а до мирной жизни еще нужно было дожить.

Сейчас у каждого из нас, «афганцев», позади более трех десятилетий жизни – судьба нас «кружит» и несет по ее дорогам. Первые годы мы еще жили Афганом, слушали «афганские» песни, вспоминали боевых товарищей, грустили о «той» жизни. Однако новые жизненные события и проблемы захватывали нас, отвлекая от воспоминаний об Афганской войне, после которой каждый из нас продолжает жить своей жизнью: кто счастливо, а кто – не очень. Мы стали реже слушать «афганские» песни из-за того, что канули в небытие пленочные магнитофоны, а отцифровать их как-то не получается, мы все реже и реже стали открывать наши «афганские» фотоальбомы. Жизнь нашего поколения шла вперед: мы женились, воспитывали детей, становились мудрее, достигали жизненных высот, радовались детям и внукам, наши головы со временем посеребрила седина. И лишь наши погибшие ребята смотрят на нас с небес, оставшись вечно молодыми. У кого-то из них выросли дети, родились внуки, которых им не суждено было увидеть, а у кого-то из-за их гибели прервался род. Так всегда было в нашем народе – ни одно поколение не избежало суровых испытаний войной. Мы же, выйдя на пенсию и перестав стремиться к новым призрачным «высотам», все чаще и чаще вспоминаем нашу огненную молодость, себя и наших боевых товарищей – молодыми, красивыми, живыми, веселыми и счастливыми. Мы стали больше общаться между собою – созваниваться по телефону и встречаться. Мы вновь и вновь вспоминаем былое, трагическое и смешное. Поэтому и сейчас, когда догорает свеча жизни нашей, нас вновь охватывает тоска по годам нашей огненной афганской молодости. Нас снова «догнал» Афганистан!

Завершаю написание этих строк с чувством совершения важнейшего дела в своей жизни, ибо мне удалось честно и искренне, без вымыслов и фантазий, рассказать об Афганской войне, о том сложном, тяжелом, трагическом и вместе с тем счастливом (ибо все мы были молоды и у нас вся жизнь была еще впереди) времени, о своих боевых товарищах по ММГ, ДШМГ и о разведчиках 48-го Пянджского пограничного отряда. И когда мы, пограничники и пограничные разведчики 1980-х, уйдем в вечность – это повествование останется в память о нас и нашей Афганской войне.

Вспомним, товарищ, мы Афганистан, зарево пожарищ, крики мусульман. Вспомним, товарищ, как мы шли в ночи, как бежали в горы, в горы басмачи!

9 июля 2021 года.

Фотоматериалы

Здание Управления Пянджского ПОГО

Бессмертный экипаж БМП № 806: Р. Одиноков, Е. Рожнов и С. Фомин

На привале в районе Вазирхан. А. Власов, С. Задир, И. Махмудов, А. Абрамов и автор. Февраль 1985 г.

Ю. Гудаль, А. Машошин, В. Нарочный, С. Задир и А. Кунаковский

Афганские офицеры и чиновники в гостях на загранобъекте Артходжа.

Сентябрь 1984 г.

Митинг советско-афганской дружбы в г. Ходжагар. Сентябрь 1984 г.

Октябрь 1984 г. Загранобъект Артходжа. В. Ротаенко, автор, Г. Налетко

Наш особист капитан Геннадий Шир-к

Выезд ММГ-3 на операцию в Калайи-Заль. 31 января 1985 г.

Трофеи из схрона бандглаваря Мулло Маджида (двое крайних справа – советские советники). 17.03.1985 г., к. Ишантоп

Операция в районе Джомарджи-Боло. Автор (в центре) с десантниками НДПЗ Артходжа. 15–21.05. 1985 г.

Операция в р-не Джомарджи-Поён и Джомарджи-Боло. Сидение в горах. 22.05.1985 г.

Десантирование в горах с зависания

Снятие десантников с площадки. Конец операции

2.08.1985 г. Операция в районе г. Муллакули. На ПКП В. Кас-в, автор, В. Ткаченко и Н. Лобанов

Генерал армии В.А Матросов и генерал-майор Н. И. Макаров на 1-й заставе ММГ-3 -2. Август 1985 г.

Офицер разведки Видади Бад-в с сарбозами на операции в районе г. Нанабад. Ноябрь 1987 г.

Переводчик Нурулло Курбонов на радиосвязи с сарбозами. Рядом зампотех ММГ-3 майор Г. Налетко

Вали Касымов и Илдус Махмудов в Артходже. 26 октября 1984 г.

Операция в районе к. Чичка-Минчукур Т. Ур-в, А. Руб-н и автор. 15.10.1986 г.

Работа автора с маршрутником. 16.10.1986 г.

Начальник Керкинской ДШМГ А. В. Лобов ставит боевую задачу на десантирование

Офицеры Керкинской ДШМГ. Ноябрь 1986 г.

Встреча с негласным помощником на границе. Январь 1987 г.

Загранобъект Хатункала. Автор на последних метрах афганской земли. Август 1988 г.

Загранобъект Калонгузар. Автор с коллегой Владимиром Тепляшиным. 11.02.1989 г.

Пограничные учения в районе Тигровой балки (слева направо майоры П. П. Перепада и Н. И. Сел-в, автор)

Посещение Раулем Кастро 4-й погранзаставы 48 ПОГО. Лето 1985 г.

Рауль Кастро вместе с супругой на охоте в Тигровой балке. Лето 1985 г.

Памятный снимок коллектива РО 48 ПОГО в связи со сменой начальников. Декабрь 1988 г.

Автор в ожидании гостя из-за речки. Январь 1987 г.

На границе с Таиром Ура-м в ожидании негласного помощника из-за речки. Март 1987 г.

Перед вылетом из загранобъекта Калонгузар с подполковником Евгением Соколовым. Последний день на точке. 11.02.1989 г.

Автор в ожидании на берегу Пянджа гостя из-за речки. Июль 1987 г.

Последний фотоснимок на афганской земле. 13.02.1985 г.

Примечания

1

Участники исламской экстремистской организации «Талибан», признанной в России террористической. Далее везде по тексту. – Примеч. пер.

Content

Ю. Н. Матроскин
«Афганистан, мой путь…»
Воспоминания офицера пограничной разведки. Трагическое и смешное рядом

Вступление

1. Мы хотим предложить вам поездку на юг

2. Год 1984-й. Первые месяцы на афганской земле

3. Сказание о борьбе с «зеленым змием», досуге в Афганистане и не только

4. Год 1985-й. Афганские будни и тяжелые потери

5. Год 1985-й. «Туристы с автоматами» в горах Памира

6. Год 1985-й. Новые боевые операции. Самое тяжелое испытание в жизни офицера

7. Год 1985-й. Первые шаги в пограничной разведке

8. Год 1986-й. Становление в качестве офицера разведки. Разведывательная работа в составе ДШМГ в ходе войсковых операций

9. Год 1987-й. Закалка и огранка разведчика

10. Год 1988-й. Завершающий этап пребывания советских войск в Афганистане

11. Год 1989-й. Последние трагедии и подвиги. Прощай, Афганистан!

Заключение

Фотоматериалы

Примечания