Александр Твардовский

Я в свою ходил атаку

В книге использованы фотографии из личного архива автора.

Фотография на обложке Георгий Зельма / РИА Новости

© А. Т. Твардовский (наследники), 2023

© О. А. Твардовская (наследники), В.А. Твардовская, предисловие, 2023

© ФГУП МИА «Россия сегодня», 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Об этой книге

22 июня поэт Александр Твардовский в своем дневнике сделал самую короткую запись: «Война с Германией. Еду в Москву». Этот день, изменивший его жизнь и судьбу, он с той поры будет вспоминать каждый год, соответственно отмечая в дневниках на протяжении 40-х, 50-х, 60-х годов. Отец был убежден в том, что среди его современников «нет человека, который не помнил бы до мельчайших подробностей день 22 июня 1941 года. Все обрело ценность, внезапность утраченного счастья, запомнилось навсегда…». В стихотворении «22 июня 1941 г.» спустя пять лет после войны поэт вспоминает этот день на рубеже войны и мира во всех его «бесценных подробностях»: «И нам в огне страды убойной // От горькой памяти о нем // Четыре года было больно…»

Война застала нашу семью на даче под Звенигородом, в деревне Грязи. Здесь у брата С.Я. Маршака – детского писателя М.Я. Ильина – был снят дом на все лето. 21 июня был день рождения Александра Трифоновича, ему исполнился 31 год. Дату скромно отметили в семейном кругу: папа, мама и дочери, младшей из которых было пять месяцев, старшей – девять лет. Стол украшали цветы: накануне мы с мамой нарвали большой букет ромашек и любимых отцом крупных, сиреневых – лесных – колокольчиков. Когда пару дней спустя покидали дачу, уезжая в Москву, букет в глиняном горлаче, еще совсем свежий, так и остался в опустевшем доме…

А 22 июня отец, как обычно, с раннего утра сидел за своим рабочим столом: планы на лето у него были большие. Нормальное течение дачной жизни семьи нарушила я, прибежав с деревенской улицы с известием о начале войны с Германией. Грозного смысла этого известия я поначалу не уразумела, просто хотела поделиться с родителями новостью. Я и сейчас помню, как они дружно сопротивлялись этой вести, как убеждали меня (и себя!), что я про войну не так расслышала, ошиблась… Обо всем этом можно прочитать в воспоминаниях Твардовского «Память первого дня» – в его книге «Родина и чужбина». Этот первый день войны в деревне Грязи, увиденный глазами поэта, запечатлен как некий кинокадр, снятый замедленной съемкой, в стихотворении «Сидели мужики…», оставшемся в записях 1942 года.

Тогда же, 22 июня, отец уехал в Москву, а днями позже вслед за ним и мы – прощаться: 23 июня Твардовский уже получил назначение на Юго-Западный фронт. Никто не предполагал тогда, что его фронтовая жизнь будет столь долгой: Александр Трифонович отбыл к месту назначения 25 июня, демобилизовался – в октябре 1945 года. В стихотворении, написанном перед концом войны и ввиду близкой победы, казалось бы, необъяснимо грустном, он скажет: «где-то вдали // Жены без нас постарели, // Дети без нас подросли…» Употребление местоимения первого лица множественного числа тут не художественный прием, а вполне естественно и правомерно: здесь, как и во многом другом, поэт не отделял себя от своего фронтового поколения.

Юго-Западный фронт, где Александр Твардовский, прикомандированный к фронтовой газете «Красная Армия», провел первый год войны, был тогда ее тяжелейшим участком. Истекая кровью, наша армия здесь непрерывно отступала. Как скажет потом отец – «силы были трагически неравными». Вместе с войсками покидала захваченные немцами города редакция «Красной Армии». Из оставленного с огромными потерями Киева она в середине сентября переместилась в Харьков, который в конце октября тоже был сдан. До начала ноября редакционный поезд стоял на запасном пути в Валуйках (в ту пору городок в Курской области), где находился командный пункт штаба Юго-Западного фронта, затем передвинулся в Воронеж – здесь отец встретил новый, 1942 год.

Твардовский болезненно остро воспринимал это отступление войск с запада на восток, когда позади оставался «пленный край земли родной, // Онемевший, бессловесный, // Кровный, русский да чужой…» Эти строки написаны им позднее: в 1941 году он не позволял себе погружаться в переживания по поводу свершавшегося вокруг, говорить в полный голос о страданиях и понесенных потерях, с которыми столкнулся, – надо было сохранять твердость духа. Записи 1941 года оказались утраченными, но они вряд ли в тех условиях могли быть сколь-нибудь систематическими и обстоятельными: многое из увиденного он просто не в состоянии был заносить в дневник. Предельно сдержан Александр Трифонович в письмах к жене, стремясь уберечь ее от тяжелых впечатлений. О том, что он пережил в те первые военные месяцы, о силе этих переживаний Мария Илларионовна могла догадываться, зная его сердце, с особой чуткостью и остротой откликавшееся на любую беду. Позднее он устами своего героя скажет, что «видал такую муку // И такую знал печаль…», и признание это относится прежде всего к 1941 году. После трех лет войны, когда перелом в ней был очевиден и победа стала казаться близкой, отец признался, как «страшно было смотреть на карту Родины в тот год ожесточенной неравной битвы нашей Армии с ордами противника» – как будто «черная лава катилась по русской земле с запада на восток, выдаваясь причудливыми и зловещими выступами». Только в дни наступления он разрешил себе обратиться к тому, что происходило в 1941 году. «То была печаль большая, // Как брели мы на восток. // Шли худые, шли босые // В неизвестные края. // Что там, где она, Россия, // По какой рубеж своя!» А тогда, в первый военный год, от событий вокруг, от сводок Информбюро, от долгого отсутствия писем от жены, находившейся в эвакуации в далеком от фронта Чистополе на Каме, можно было впасть в отчаяние. Твардовского спасала присущая ему ответственность за свое дело, за свою семью и твердость его характера.

В январе 1942 года, воспользовавшись командировкой в Москву, отец вырвался к нам в Чистополь. Каждый из трех дней его побывки сохранился в памяти. Как-то, когда, наконец, остались семьей – без посторонних, он читал вслух Лермонтова. Помню, как мы слушали про Валери́к («Я к Вам пишу, случайно, право…»). Сейчас кажется, что и том Лермонтова, купленный мамой там же, в эвакуации, он взял, чтобы прочесть только это стихотворение, написанное сто лет назад, в 1840-м. Он читал о дикой битве русских с чеченцами на реке Валери́к (по-чеченски – река Смерти), после которой она вздулась от крови. Теперь думается, что картины этой страшной битвы в войне, вроде бы совсем не похожей на ту, с которой он приехал, могли вызвать в его памяти пережитое: гибель под Киевом отступавших дивизий, выход из окружения под Каневом, уничтожение Днепровской флотилии и многое, многое из того, что вместилось в эти трагические первые военные месяцы…

Забегая вперед, стоит сказать, что страшные события войны, с которыми он столкнулся в самом ее пекле, не озлобили, не ожесточили отца. Напротив, природная доброта, отзывчивость, черты, которые наша мама считала в нем главными, проявились еще сильнее и ощутимее. Внимательный читатель дневников и писем поэта это почувствует.

«Не поддаваться, не сломаться» помогала уверенность в победе, не покидавшая поэта в самые трудные периоды войны. Спасала и повседневная работа, которую, без преувеличения, можно было бы назвать каторжной, если бы он не вкладывал в нее душу.

Должность «литератора» фронтовой газеты требовала бесперебойно поставлять в очередной ее номер материал, укрепляющий боевой дух, поднимающий настроение, вселяющий ненависть к захватчикам, мобилизующий на отпор врагу. Твардовский истово и ревностно выполнял свою воинскую обязанность, всеми силами стремясь быть полезным армии.

С первых чисел июля 41-го почти в каждом номере «Красной Армии» появлялись его стихи, очерки, статьи, заметки, фельетоны. Писал он и лозунги, и листовки, и песни. Единственный раз Александр Трифонович не выполнил боевое задание – самое первое из порученных ему: не смог ничего написать о Днепровской флотилии. Разгром ее потряс отца. Со временем он научился «властвовать собой», справляясь с подобными потрясениями, но тогда, в конце июня 1941 года, став свидетелем гибели советских матросов, оказавшихся беззащитными под огнем немецких орудий, он не мог выжать из себя ни строчки. Отзвук этого события сказался позднее в главе «Переправа» поэмы «Василий Теркин»: «И увиделось впервые, // Не забудется оно: // Люди теплые, живые // Шли на дно, на дно, на дно…»

В тот раз Твардовский получил выговор от редактора. Редакторы «Красной Армии» были людьми от литературы далекими, но хорошо знавшими, чем должна быть заполнена фронтовая газета, что здесь нужно, а что может вызвать неодобрение вышестоящего начальства. Исходя из собственных критериев и инструкций, получаемых от Главного политического управления армии (в ту пору – ПУРККА), они на свой лад кромсали написанное поэтом, порой выбрасывая из очередного очерка особо ценные для автора наблюдения и мысли, из стихов – особо дорогие строки. Бывало и так, что материал, добыть который для газеты отец считал своей удачей, редактор вообще отказывался публиковать. Как будет видно из книги, отношения писателя Твардовского с редакторами «Красной Армии» не сложились, возникали даже конфликтные ситуации.

С июня 1942 года Александр Трифонович был прикомандирован к газете Западного (с апреля 1944 года – 3-го Белорусского) фронта «Красноармейская правда», где и пребывал до конца войны. И тут с редактором взаимопонимания не находилось. По дневниковым записям и письмам отца можно судить об этих трудностях, но не они были главными в его фронтовой жизни.

Обязанность писать в каждый номер при свойственном Твардовскому строгом отношении к своей работе истощала воображение, снижала требовательность к написанному. Поначалу он и сам стремился к тому, чтобы успеть доставить в номер свежий материал, но постепенно стал осознавать губительные последствия этой гонки. Оглядываясь на свою работу, он в письмах к жене признавался, что боится утратить «контроль к самому себе, к слову, который вырабатывался годами», ощущает угрозу «исписаться». От него в приказном порядке требовалось писать как можно больше, а вопрос о качестве не только не ставился, но «напоминать о нем уже было некоторым эстетствующим вольнодумством». Поэту вообще было трудно сочинять на заданную тему и по указаниям, как именно она должна быть решена, но военная дисциплина обязывала не оспаривать приказы начальства.

Все это порождало неудовлетворенность работой в газете, ставшую для него мучительной уже к концу 1941 года. Все настойчивей посещала мысль, что он не на своем месте, что с большей пользой мог бы служить Родине с оружием в руках, «в полку, батальоне, роте».

Между тем поэта Твардовского на Юго-Западном фронте заметили, выделили и, как ему казалось по письмам бойцов и встречам с ними на передовой, ждали его новых стихов. Хотелось не обмануть этих ожиданий. У него уже за первый год войны накопился богатый запас наблюдений и впечатлений, заслуживающих серьезного разговора о тех, «кто воюет на войне». Настойчивые поиски своего места на фронте – такого, где его работа могла бы приносить действенную, результативную пользу, привели его к выводу о необходимости писать по-другому, чем от него требовали. «Война всерьез, и поэзия должна быть всерьез», – делится он своими мыслями с женой в апреле 1942 года, решив идти «против течения». Это и заставило вернуться к начатой весной 1941 года по впечатлениям финской войны поэме «Василий Теркин», чтобы использовать и ее замысел, и некоторые авторские находки в новых условиях для нового произведения.

Финская война была для поэта первой войной, в которой он участвовал (не считая кратковременных походов в Западную Украину и Западную Белоруссию). Обо всем увиденном на ней, о людях, которых здесь повстречал, ставших ему дорогими, он и хотел рассказать в задуманной поэме. Главным героем поэмы должен был стать русский солдат, воевавший на Карельском перешейке, – Василий Теркин. Автор воспользовался именем героя коллективного фельетона газеты Ленинградского фронта «На страже Родины» Васи Теркина, в создании которого принимал участие.

Весть о войне 22 июня 1941 года застала отца как раз в работе над этой поэмой, несколько глав которой уже было написано. Но работа шла туго. В ней, по его выражению, не было «электричества», то есть того озарения и вдохновения, когда стих идет за мыслью легко и свободно. Финская война, о которой он писал, не стала его личным переживанием, личной болью. И герой ее оставался несколько абстрактным, литературным, не становясь для автора (а значит, и для читателя) живым и родным. С самого начала новой войны поэт понял, что она совсем иная: не только по своим масштабам – по своей природе. «Глубина всенародно-исторического бедствия и всенародно-исторического подвига в Отечественной войне с первого дня отличила ее от каких бы то ни было иных войн и тем более военных кампаний», – скажет Твардовский позднее. И не случайно именно на этой войне, совсем иной, чем финская, родились самые пронзительные стихи о безвестном парнишке, убитом на финском льду («Две строчки», 1943 г.).

Обратившись к прерванной 22 июня 1941 года работе весной 1942-го, поэт чувствовал, что сможет написать о российском солдате по-новому, «в 100 раз лучше». Дело было, по-видимому, не только в накоплении военного опыта, впечатлений и размышлений. В экстремальных ситуациях труднейшего 1941 года, в его отступлениях и поражениях, с особой яркостью и силой раскрывались характеры, обозначались солдатские судьбы. Представления поэта о войне, о тех, кто принял на себя ее тяжесть, становятся глубже и сложнее. Военные события переживаются как события собственной жизни. В их осмыслении общее уже неразрывно сливается с личным, биографическим. Все это в значительной мере явилось прямым результатом работы фронтового корреспондента.

По внешним показателям результат этот в конечном счете невелик. Из многих десятков стихотворений, напечатанных в «Красной Армии» и «Красноармейской правде», в собрание сочинений поэт включил менее трети, а очерки 1941 года вообще не перепечатывал. Но без всей этой «продукции» периода Отечественной войны поэма «Василий Теркин» вряд ли состоялась бы в том виде, в каком вошла в литературу.

Примечательна сама тематика очерков Твардовского: они, как правило, посвящены не столько боевым эпизодам, сколько людям, в них участвовавшим. Автор пристально вглядывается в мир солдата – «внутренний и окольный», стремясь рассказать не только о том, как он воюет, но и что он при этом думает о самой войне, о жизни. Очерки Твардовского 1941 года о сержанте Иване Акимове, боцмане Щербине, комбате Петре Мозговом, летчике Герое Советского Союза Петре Петрове, рядовом Саиде Ибрагимове, майоре Василии Архипове, капитане Тарасове, командире батареи Рагозяне, сержанте Павле Задорожном, рядовых Николае Буслове, Владимире Соломасове и других так и остались на страницах «Красной Армии». Но в них, как и в стихах о танковом экипаже братьев Пухолевичей, о сержанте Василии Мысенкове, уже запечатлены многие из тех черт и черточек российского «труженика-солдата», которые будут сконцентрированы в образе Теркина – собирательном в самом прямом и точном смысле этого слова. Жизнелюбие, природный оптимизм, смекалка, готовность прийти на выручку, органическая храбрость, спасительное чувство юмора – эти и другие черты, взятые из «живой жизни», подмеченные у реальных, конкретных людей, получили художественное осмысление в поэме, герою которой автор отдал многое и из собственных размышлений и чувств. С этой точки зрения работа военного корреспондента Твардовского на Юго-Западном фронте по-своему оказалась подготовительной к созданию поэмы «Василий Теркин», а период службы на Западном (3-м Белорусском) обеспечивал конкретным материалом при написании разных по тематике глав, создававшихся в самой гуще военных событий. Автор «Книги про бойца», обращенной к тем, «кто воюет на войне», должен был знать войну «изнутри».

В августе – сентябре 1942 года в газете Западного фронта «Красноармейская правда» стали печататься главы поэмы «Василий Теркин», позднее отнесенной критиками к лирико-эпическому жанру. Наверное, в истории печати жанр этот впервые был представлен в разгар войны во фронтовой малоформатной газете. Листая сейчас подшивки «Красноармейской правды» (они хранятся в Военном отделе РГБ, бывшей Ленинке), нельзя не почувствовать некоторую обособленность поэмы от основного содержания газеты.

Бойцы Западного фронта «Красноармейскую правду» ценили – она была для них важнейшим источником информации о происходящем не только на своем, но и на других фронтах Отечественной войны. Они охотно сотрудничали с газетой, посылая в редакцию письма, в которых рассказывали о своих товарищах, о боевых эпизодах и фронтовых буднях.

В газете сообщалось немало полезных сведений: как подшить валенки, как правильно поставить палатку, наладить работу походной кухни и т. д.

Но, как и все фронтовые газеты, она ориентировалась на центральную, партийную прессу, заимствуя из нее установки, лозунги, темы передовиц и текущих материалов, а многое и перепечатывая. Со страниц фронтовой печати не сходило имя Сталина, с упоминания которого начинались и заканчивались передовые, как это было в «Правде» или «Известиях». «Мы победим потому, что нашей борьбой руководит великий продолжатель дела Ленина – товарищ Сталин», – повторялось здесь из номера в номер. В разнообразных материалах газеты варьировался призыв сплотиться вокруг вождя, который приведет народ к победе. Едва ли не больше внимания, чем событиям на фронте, «Красноармейская правда» уделяла информации о политработе в войсках, о собраниях партактивов в частях, об изучении на переднем крае приказов Главнокомандующего.

В главах «Василия Теркина», печатавшихся рядом с этими материалами, нет упоминаний ни о Сталине, ни о партии. А «политбеседа», которую герой поэмы ведет на тех же страницах, исчерпывается лозунгом «Не унывай!». Между тем Твардовский, вступивший в партию на фронте в дни финской войны, Сталина в ту пору почитал. Понимал, что орден Ленина, данный ему вождем (в 1939 г.), прервал травлю, которой он подвергался как «кулацкий подголосок». Упоминания о Великом Маршале были уже настолько привычными, неизбежными в советской литературе о войне, что читатели и восприняли бы их как ритуально-обязательные. Но присутствие в этом произведении партии и ее вождя, облегчая публикацию его отдельных глав и судьбу в целом, разрушало бы и замысел, и образный строй поэмы о народной войне.

Интуиция и мудрость подсказали Твардовскому, что «в тяжкий час земли родной» надо говорить только о главном и вековечном – о Родине большой и малой, о семье и доме, о долге и чести, о жизни и смерти. Об этом и ведется самый серьезный разговор в «Книге про бойца»: автор сознательно отказался от облегченного изложения, подразумевающего некую выдуманную «фронтовую массу». Он обращался к людям, которых, по его словам, «нельзя было не уважать, не любить». Поэт нашел для них свои слова, используя и те, что не принято было употреблять в советской литературе. Бой за Родину он назвал «святым и правым», а утверждая правоту и святость борьбы с врагом, говорил о родной земле, по которой шагают захватчики: «Россию мать-старуху // Нам нельзя терять никак».

Герой поэмы уповает не на вождя, а надеется на таких, как он сам: «Грянул год, пришел черед, // Нынче мы в ответе // За Россию, за народ // И за все на свете…» Теркин – «верный долгу и присяге // Русский труженик-солдат» – поступками своими показывает способность взять на себя инициативу и ответственность в решающий момент. Это человек внутренне свободный, лишенный чинопочитания и боязни начальства («дальше фронта не пошлют»). Теркин совсем не соответствует характеристике некоторых критиков, оценивавших его как некоего «балагура, весельчака», способного лишь поднимать настроение окружающих. Он вовсе не так прост, каким представляется на поверхностный взгляд. Об этом свидетельствует хотя бы то чувство неясной ему самому вины, которое испытывает этот защитник Родины перед теми, кого защищает, о чем не раз упоминается в поэме. «Мать-земля моя родная, // Вся смоленская родня, // Ты прости, // За что, не знаю, // Только ты прости меня…»

В свое время С.Т. Коненков задумал делать скульптурный портрет героя поэмы с его автора: он угадал в Теркине внутреннюю интеллигентность, способность «мыслить и страдать», сближавшую его с автором, который и не скрывал, что отдал герою поэмы много своего. «В муках тверд и в горе тверд», Теркин в дни победоносного наступления может и прослезиться – и в этом он также схож с автором. Сейчас это сходство становится еще более очевидным благодаря публикуемым дневникам отца и его переписке с нашей мамой. Мы с сестрой полагаем, что сам он вполне подходит под определение, которое дал своему герою: «святой и грешный русский чудо-человек».

После появления первых глав «Теркина» в «Красноармейской правде» Твардовский по письмам, по встречам с бойцами понял, что задуманная книга нужна им, а герой близок.

В апреле 1943 года поэт «опробовал» главы новой поэмы и в глубоком тылу, в Чистополе, где тогда обосновалась в эвакуации большая писательская колония – семьи писателей-фронтовиков и несколько десятков писателей (Л. Леонов, К. Федин, К. Тренев, В. Шкловский, Н. Асеев, Б. Пастернак, М. Исаковский, С. Галкин, М. Зенкевич, В. Боков, А. Арбузов и другие). Как и первые приезды отца (в январе и июне 1942 го– да) – этот последний был весьма кратковременным.

Первый мой вопрос к отцу при встрече, который я задавала, едва он переступал порог, всегда был один и тот же: сколько дней он пробудет с нами. И каждый раз он называл этот отпущенный ему срок с виноватой улыбкой. На этот раз приехал на целую неделю. Но для общения с семьей, как всегда, осталось ничтожно мало времени: все дни его пребывания в Чистополе на улицу, носившую имя немецкого социал-демократа Августа Бебеля, в дом, где мы жили, шел самый разнообразный люд – местный и эвакуированный. Повидаться с Твардовским, расспросить его о положении на фронте шли и поодиночке, и группами. Жены фронтовиков, как правило, приносили письма и свертки (порой увесистые) для передачи или пересылки мужьям. Отцовский рюкзак разбухал на глазах. При большом скоплении людей в комнате, когда от соседей приносили стулья и скамейки, часто звучали стихи: среди чтецов был и отец. Из соседей, живших в нашем же доме, помню семьи В. Гроссмана, критика С. Гехта и поэта Гордона.

В городском кинотеатре Чистополя Твардовский, выступая вместе с Б.Л. Пастернаком и М.В. Исаковским, читал отрывки из «Теркина». Запомнилось, как мама советовала не читать «Переправу»: настроения в среде эвакуированных были и так довольно сумрачными и тяжелыми. Но отец все-таки прочел «Переправу», и с большим успехом. Восторженный отзыв Пастернака о «Теркине» зафиксировал в дневнике 1943 года А. Гладков.

Вместе с количеством писем фронтовиков росла убежденность Твардовского в том, что он нашел свое место на войне, свое истинное назначение. «Нет, и я здесь что-то значу, // На войне, Отчизна-мать» – эти строки, не вошедшие в поэму, написаны в конце войны, когда он мог уже подвести некоторые итоги сделанного.

Поддержка читателей оказалась решающей для дальнейшей судьбы «Книги про бойца». Создавалась она в условиях фронтовых, с их бесконечными переездами, срочными заданиями и командировками, прерывающими иногда надолго написание очередных глав. Поэт писал ее «на войне, под кровлей шаткой, // По дорогам, где пришлось, // Без отлучки от колес, // В дождь, укрывшись плащ-палаткой, // Иль зубами сняв перчатку // На ветру в лютой мороз».

Считая «Теркина» своим основным делом, военкор Твардовский продолжал выполнять обычную заказную газетную работу, к которой прибавилась в 1943 году трудоемкая обязанность литературного критика, рецензирующего поступавшие в газету стихи и очерки. А еще отнимали время занятия по строевой подготовке (подполковник Твардовский был назначен командиром отделения, что явно не соответствовало его воинскому чину). Но не эти трудности были главными.

Поэма и ее герой не пришлись ко двору тем, кто тогда руководил литературой: они плохо вписывались в предначертанные рамки «социалистического реализма». Из дневников и писем отца сейчас впервые можно узнать, с какими препятствиями на пути к читателю встретился «Теркин». Большие и малые придирки к поэме, ее замалчивание, попытки ее запретов – все это не могло не сказаться на рабочем настроении поэта. Стали одолевать сомнения, то ли он пишет, что действительно нужно для армии. Ведь среди настороженно относившихся к «Книге про бойца» были люди, им весьма уважаемые: например, А.А. Фадеев, с которым еще до войны сложились дружеские отношения. Снисходительно похваливая поэта, критики предъявляли упреки по тем временам достаточно серьезные, находя в Теркине мало примет советского солдата. Автора призывали усилить политическую и идейную сознательность героя. Временами Александру Трифоновичу казалось, что поэма так и не дойдет к читателям в задуманном и завершенном виде. Да и редактор «Красноармейской правды», улавливая настроение в «верхах» и в литературной среде, давал понять, что настоящее дело литератора при газете – писать стихи и фельетоны, а поэма может и подождать. Особые мучения испытывал поэт, видя, как коверкают и искажают его детище при публикации, стремясь вычеркнуть то, что противоречило стереотипам советской литературы.

«В муках тверд и в горе тверд», он все-таки выдержал эти испытания: проявив свойственные ему смолоду непреклонность и терпение, закончил поэму «Василий Теркин» и отстоял ее издание. Помогли те, о ком он писал: они не позволили ему оставить эту работу. Снова и снова бойцы давали понять, что хотят воевать и закончить войну вместе с Теркиным. Благодарили автора за правду о жизни солдата, за понимание его души. После таких писем совсем иначе воспринимались нападки на поэму: «Что ей критик, умник тот, // Что читает без улыбки, // Ищет, нет ли где ошибки, – // Горе, если не найдет…»

Другой, не менее важной опорой для поэта была жена. Тому свидетельство – их переписка. Мама верила безгранично в его талант, и эта ее вера укрепляла нашего отца, когда он, казалось бы, готов был дрогнуть под напором тяжелых обстоятельств. За годы, прожитые вместе, отец привык доверять ее уму, вкусу и чутью. Не уступавшая мужу в начитанности и образованности, Мария Илларионовна (Машенька, Маня в его письмах) оставалась и в годы войны его постоянным, ревностным читателем и критиком, в котором он так нуждался. Едва ли не первая она поняла и приняла «Теркина», оценила истинные достоинства поэмы. Жена была надежной опорой поэта, когда и на «Страну Муравию» нападали как на «кулацкую поэму». И она будет также поддерживать мужа все годы, когда на посту редактора «Нового мира» ему снова понадобятся (на целых 16 лет!) непреклонность и терпение. «Да, друзья, любовь жены – кто не знал – проверьте, – // На войне сильней войны // И, быть может, смерти». Думается, что те, кто прочтет переписку наших родителей, помещенную в этой книге, справедливо воспримут эти строки из «Теркина» и как автобиографические.

Надо сказать, что без мамы эта книга вряд ли бы состоялась. Это она сберегла письма отца военных лет (а он привез с фронта все ее письма). Работая над летописью жизни и творчества поэта, она оставила к ней свои комментарии, которые мы с сестрой использовали как ее воспоминания (М.И. вспоминает. – Ред.). В этой книге собраны дневники отца и переписка с мамой за 1941–1945 годы – «строки и страницы – дней и верст особый счет». Ее можно рассматривать как своеобразную семейную хронику Отечественной войны, в которой нашли выражение мысли и чувства, настроения и стремления современников – на фронте и в тылу. Книга раскрывает новые страницы биографии поэта и истории создания его военных поэм, позволяя глубже заглянуть в его внутренний мир. Но, думается, эта книга будет интересна и как человеческий документ, сколь эмоционально, столь и конкретно фактологически помогающий воссоздать неповторимые «сороковые роковые».

Твардовский закончил «Теркина» уже после победы. В заключительной главе он уже позволил себе сказать о той сокровенной цели, которую держал в уме и сердце при написании «Книги про бойца»: «Я мечтал о сущем чуде: // Чтоб от выдумки моей // На войне живущим людям // Было, может быть, теплей…» Получивший за годы войны сотни солдатских писем и множество изустных отзывов о «Теркине», высказанных на передовой, автор с полным основанием мог сказать: «Скольким душам был я нужен, // Без которых нет меня…» Далеко не всякий писатель, читаемый «нарасхват», и не всякий популярный поэт мог бы вслед за Твардовским произнести такие слова, сказанные им в конце Великой войны. Та особая связь с читателями, что установилась у него, была поэту дороже всех наград.

Благодарные письма фронтовиков шли к нему до самой смерти. Приведем несколько строк из одного, полученного им в 1969 году. Инвалид Отечественной войны Алексей Михайлович Минаев, раненный под Витебском в декабре 1943 года (там же, где побывал тогда и Александр Трифонович), делился впечатлениями от «Василия Теркина», которого прочитал уже после войны. «Каждая строка поэмы, – писал он из села Пушкова (Татария), где работал сельским учителем, – это не только услышанное и увиденное поэтом, а горячо пережитое, с начала и до конца, и до единой мелочи воспринятое близко к сердцу самим поэтом и тысячами ему подобных соотечественников. Я, например, на многих страницах поэмы вижу себя, как будто это описана моя жизнь со всеми подробностями». А вот самое последнее письмо о том же герое, полученное под новый, 1970 год – накануне вынужденного ухода отца с поста редактора «Нового мира». Оно пришло из Приморья вместе с посылкой с кедровыми шишками, которые у нас сохранились. «О Теркине мы помним и в таежных берлогах, и на вершинах гор, но как быть дальше – закрыто дымкой…» – писал от имени своих товарищей-геологов Алексей Петрович Гришков.

Такой взыскательный и пристрастный критик, как И.А. Бунин, не нашел в поэме ни единого фальшивого слова. Честная и правдивая «Книга про бойца», противостоявшая в свое время официальной лжи, ныне по-своему противостоит появившимся в последнее время нигилистическим оценкам Отечественной войны, подвергающим сомнению ее справедливость и народный характер.

Успех «Теркина» как бы заслонил другое произведение поэта, которое он писал на протяжении войны и завершил уже в послевоенном году – «Дом у дороги», – о разрушенном войной доме и разлученной ею семье. Поэма была по-особому дорога автору, как вобравшая в себя боль и горечь пережитого народом бедствия. Композитор В. Гаврилин, написавший впоследствии к «Дому у дороги» прекрасную музыку, сделал ее лейтмотивом народный плач.

Отец с грустью называл поэму «Дом у дороги» «полуопубликованной» и «полупрочитанной»: она не вписывалась в литературу послевоенных лет с ее победным ликованием, мало издавалась, да и критика обошла ее стороной. В ней Александр Трифонович, в ту пору первый и единственный в советской литературе, поднял трагическую тему пленных. По директиве вождя сдача в плен приравнивалась к измене Родине, расценивалась как преступление. Глава «Дома у дороги», посвященная пленным, по сути, была прямым протестом против этого бесчеловечного приговора. Острота и злободневность этой темы в послевоенные годы не ослабла – судьбы возвращавшихся из плена, как правило, были трагичны.

«Дом у дороги» – поэма о любви, которая «была сильна // Такою властной силой, // Что разлучить одна война // Могла. // И разлучила…»

К теме «любовь и война» Твардовский обратился еще в «Теркине», где глава «О любви» посвящена Марии Илларионовне. И здесь, так же как и в «Доме у дороги», речь идет о любви, способной пережить войну, самую жестокую и долгую. Некоторые современники видят ущербность поэзии Твардовского в том, что у него нет любовной лирики. Каждому свое: у Твардовского ярко представлена лирика семейной любви, той, что обычно поэтов не вдохновляет.

«…Сердцем не утрачен // Поцелуй последний тот // Губ от слез горячих // Бедных тех, родимых губ, // Слабых и печальных, // Как он памятен и люб, // Поцелуй прощальный…» Сосредоточенность поэта на любви семейной во многом станет понятнее по прочтении переписки наших родителей, извлеченной из семейного архива. В их отношениях было свое целомудрие: они никого не впускали в свою личную жизнь, признавая ее, по выражению отца, «сокровенной и неприкосновенной». Считаясь с этим, мы с сестрой сократили в их переписке чисто личные места, откровенность которых явно не предназначалась для посторонних. Сокращения эти ни в коей мере не сказались на общем смысле и тональности писем. Видно, что писавшие их, разлученные войной, прочно связаны любовью, детьми, единомыслием в главном, пережитым вместе горем и радостями – всем тем, что отличает семью от простого сожительства или, как теперь выражаются, «партнерства».

В дневниках отца также в нескольких местах сокращены записи, касавшиеся чисто семейных проблем. Военные дневники Твардовского печатаются полностью: ранее он использовал лишь отдельные записи в очерках «Родина и чужбина». Дневники поэта были одновременно и его рабочими тетрадями, где записи о текущих событиях, встречах, размышления о происходящем чередовались с черновыми набросками и вариантами стихов и глав поэм. Отец много и подолгу работал над текстами, добиваясь нужной ему точности и выразительности. Порой недоработанное произведение «отлеживалось», а автор обращался к другому. Вновь возвращался к оставленным стихам после перерыва, иногда весьма значительного, начиная работу как бы сызнова. Каждая из военных поэм, как и стихи, представлена в записях в нескольких вариантах. Все они в этой книге, разумеется, не воспроизводятся – мы оставляли некоторые фрагменты, не вошедшие в окончательный текст произведений.

Отец заканчивал войну в Германии. На протяжении всех военных лет его настроение напрямую было связано с происходившим на фронте. В период успешных наступательных операций 3-го Белорусского фронта поэт переживает духовный подъем, сказавшийся и на его работе. Но после перехода границы, в Германии, когда победа приблизилась уже вплотную, настрой у Александра Трифоновича далеко не жизнерадостный. А ведь для врага настал тот самый час расплаты, о котором так горячо мечтал поэт, веря в ее неотвратимость.

В очерке «Гори, Германия!» он рассказывает, как горел город Инстербург, подожженный немцами со всех концов в день его взятия советскими войсками. Боец-автоматчик, правофланговый колонны, шедшей через город к Кенигсбергу, отбросил упавшую на мостовую головешку со словами: «Гори, Германия». Автор заметил, что и ему Германию не жалко.

Спустя десятилетия со дня Победы, тем, «кто из другого поколенья», возможно, эта и другие записи покажутся недостаточно гуманными. Надо все же представить себе, какие чувства испытывали люди, в полной мере хлебнувшие все, что несет с собой жестокая и кровопролитная война, к врагу, эту войну развязавшему. Тогда будет понятнее стремление «добить» фашистов, также отразившееся в дневнике фронтового корреспондента Твардовского. Его чувства по отношению к агрессорам не распространялись на население Германии. Но те, кто видел, как горели их дома, как мучились от голода и холода дети, те, кто потерял родных и близких, вполне могли в дни победоносного наступления не ощущать жалости и сочувствия к недавнему противнику. Отец, как и большинство людей, прошедших войну, не испытывал той ненависти к поверженному врагу, какую они ощущали при его продвижении в глубь страны.

Судя по дневнику, многое у поэта здесь, в Германии, в дни наступившего возмездия вызывало чувство жалости. Он сострадал людям из вражеского стана, помимо их воли вовлеченным в эту страшную бойню. Он жалел оставленных фашистами в городах женщин и детей. Ему жаль было недвижного немецкого мальчика с больной ногой, брошенного своими же на произвол судьбы. Жалость и сочувствие отца всегда были действенными, сопровождавшимися попытками помочь. Только о своих добрых делах он не распространялся и в дневнике их не фиксировал.

Характерно, что и грозные слова, обращенные на немецкой земле к ее столице: «Берлин! Берегись гостей!» – он в стихотворении «Граница» изменяет на другой призыв: «Плати по счетам, Германия! // Молись! По тебе идем…» Это, по сути, призыв к покаянию.

Записи и письма поэта последних военных месяцев отразили тоску по Родине, особенно острую в этом чужом и чуждом «краю краснокирпичном». Давала себя знать огромная усталость от фронтовой службы, накапливавшаяся годами. Именно в последние месяцы перед победой со всей силой сказалось и отвращение к войне как состоянию для людей ненормальному, противоестественному. В разгар святого и правого боя было не до подобных мыслей и чувств. Весной 1945-го время для них наступило… И, вспоминая дома о страшных разрушениях, принесенных войной, о причиненных ею ранах, он с горечью говорил не только о человеческих потерях, но и о погубленных лесах и садах, о разрытых минами и траншеями полях…

С первых дней Отечественной войны Твардовский понял, что память о ней, если он выживет, останется с ним навсегда. «И памятью той, вероятно, // Душа моя будет больна, // Покамест бедой невозвратной // Не станет для мира война…» Так оно и случилось: тема войны не уходила из его поэзии до самых последних лет.

В поэме «Теркин на том свете» воинам, погибшим в Великой битве за Отечество, в их вечном сне снится, «что была она последней, эта битва на земле. // Что иные поколенья, из пребудущих времен, // Не пойдут на пополненье скорбной славы их знамен». «Святой памяти» павших посвящены лучшие послевоенные стихи поэта. Среди них «Я убит подо Ржевом…», «В тот день, когда окончилась война…», «Та кровь, что пролита недаром…» Они трудно пробивались в печать, так как не соответствовали насаждаемому в литературе казенному оптимизму, исключавшему всякие раздумья о смерти.

В послевоенной лирике Твардовского мысль о нравственной ответственности живых перед теми, кто не пришел с войны, проходит своеобразным лейтмотивом: «суда живых не меньше павших суд». «Суровый атеист», чуждый всякой мистики, поэт был убежден, что «не избыть нам связи обоюдной. // Не мертвых власть, а власть того родства, // Что даже смерти стало неподсудно». Слышали однажды, как он по телефону отстаивал от редактора эти строки перед очередной публикацией стихотворения «В тот день, когда окончилась война…». Запомнилось, что отец говорил о безнравственности забвения…

Мы решили закончить эту книгу записью и стихами о взятии Берлина – 3 мая 1945 года: далее в тетради – вплоть до середины мая – идут наброски заключительной главы поэмы «Василий Теркин». О том, как поэт встретил День Победы 9 мая, можно узнать из воспоминаний его фронтовых товарищей. Вспоминал об этом не раз и он сам. В тот первый мирный день в маленьком немецком городке Тапиау (вблизи Кенигсберга) к дому, где располагалась редакция «Красноармейской правды», с утра потянулись бойцы и командиры. Они хотели узнать у газетчиков подробности последних известий, переданных глубокой ночью по радио. С сообщением об Акте о безоговорочной капитуляции Германии выступил Александр Твардовский. Именно от него бойцы узнали, что война закончилась. Александр Трифонович, прежде чем говорить об условиях капитуляции, сердечно поздравил всех с Победой. Художник О.Г. Верейский вспоминает, «как на залитой солнцем улице плакал пожилой солдат, как обнял его Твардовский, пытаясь успокоить. Солдат же бесконечно повторял одно и то же: «Сегодня люди перестали убивать друг друга!»

А вечером «все стволы палили в честь салюта». Из своего нагана палил в небо и наш отец с крылечка прусского домика – последнего военного пристанища редакции «Красноармейская правда». Опустошив барабан, он ушел к себе и заперся. Товарищи потом не сомневались, что именно той ночью он написал или начал писать заключительную главу «Теркина». Но ее пролог, начатый строками любимого Пушкина, уже был написан, а закончилась работа над главой лишь в июне. Однако в последней главе поэмы («От автора») действительно ощущается дыхание незабываемого дня 9 мая 1945 года. По приезде в Москву в конце мая – в отпуск – поэт собрал воедино наброски заключения к «Теркину», перенеся их в тетрадь недатированными. Судя по ним, можно заключить, что в майские дни, последовавшие за Победой, родилось посвящение ее «павшим памяти священной, // Всем друзьям поры военной, // Всем сердцам, чей дорог суд».

Поэту дорог суд не только современников, но и потомков.

Валентина Твардовская

Ольга Твардовская

1941

Павших памяти священной,

Всем друзьям поры военной…

22. VI

Война с Германией. Еду в Москву.

23. VI

В Союзе советских писателей СССР А.Т. оформляет документы для направления его в действующую армию. В Главное политическое управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии (ГлавПУРККА) приходит за назначением на фронт.

Получает назначение на Юго-Западный фронт.

А.Т. – М.И. Москва – деревня Грязи (телеграмма)

Вечером будет машина выезжай без крупных вещей

24. VI

Интенданту 2-го ранга т. Твардовскому.

Командировочное предписание.

Приказом начальника Главного Управления политической пропаганды Красной Армии № 0045 от 24.VI.41 г. вы назначены литератором редакции газеты Киевского Особого военного округа «Красная Армия».

Срок выезда 24.VI.41 г.

Маршрут: Москва – Киев.

Корпусной комиссар Ф. Кузнецов[1].

М.И. вспоминает:

…Проводив его, я с детьми продолжала жить в этом доме, в этой деревне, хотя ни дом, ни местность мне не нравились…

Уехали мы с этой дачи после второго предупреждения о необходимости эвакуации, полученного из Союза писателей. Мы перебрались в Москву, а затем с очередной партией писательских домочадцев были направлены в Чистополь. Уже после окончания войны в одной из московских газет видела я фото: немцы в деревне Грязи. Чей-то труп на пороге избы.

Проводить А.Т. на фронт поехала я с Оленькой. Помню эту поездку. То стихавшие, то вдруг с новой силой возникавшие в вагонах рыдания. Тревожно-шумные остановки на маленьких станциях, где человеческая речь, гармошка и плач создавали звуковую волну горя, встречавшую и сопровождавшую поезд.

Проводы на фронт. Собрала белье, немного еды и положила в рюкзак маленькую подушечку – «думку»: не спать же в вагоне на собственном кулаке.

Потом упоминание об этой «думке» я читала в записках Андрея Малышки. Видно, ничего лучшего для подарка уходившему другу у Твардовского не нашлось, а так хотелось поддержать товарища, стихи которого ценил.

Провожать на вокзал он решительно запретил. Тогда я подумала, что не хотел он вызывать сочувствие товарищей видом женщины с младенцем на руках. Но уже после войны в записках Долматовского нашла иное объяснение: группа отъезжавших на Юго-Западный фронт сговорилась собраться на вокзале без сопровождающих.

25. VI

Отъезд из Москвы в Киев вместе с поэтами Е.А. Долматовским и Джеком Алтаузеном, получившими такое же назначени.

26. VI А.Т. – М.И. Станция Хутор Михайловский – деревня Грязи

…Выехали очень удачно – в мягком вагоне, так что и выспаться успели. Пишу тебе эту писульку на станции. Это уже близко к цели…

Р.Т. Из утраченных записей

…Поезд Москва – Киев остановился на станции, кажется, Хутор Михайловский. Выглянув в окно, я увидел нечто до того странное и ужасающее, что до сих пор не могу отстранить это впечатление. Я увидел поле, огромное поле, но был ли это луг, пар, озимый или яровой клин – понять было невозможно: поле все было покрыто лежавшими, сидевшими, копошившимися на нем людьми с узелками, котомками, чемоданами, детишками, тележками. Я никогда не видел такого количества чемоданов, узлов, всевозможного городского домашнего скарба, наспех прихваченного людьми в дорогу. На этом поле располагалось, может быть, десять тысяч людей. Здесь же был уже лагерь, вокзал, базар, привал, цыганская пестрота беженского бедствия. Поле гудело. И в этом гудении слышалась еще возбужденность, горячность недавнего потрясения и уже глубокая, тоскливая усталость, онемение, полусон, как раз как в зале забитого до отказа вокзала ночью на большой узловой. Поле поднялось, зашевелилось, тронулось к полотну дороги, к поезду, застучало в стены и окна вагонов, и казалось – оно в силах свалить состав с рельсов. Поезд тронулся…

27. VI А.Т. – М.И. Киев – деревня Грязи

…Прибыл в Киев, еду дальше к месту работы… По дороге картины, которые, конечно, легко представить. Но настроение у народа прекрасное…

Не знаю, налажена ли уже работа полевой почты, но не беспокойся, если в письмах будет перерыв.

Работать буду во фронтовой газете, как и было мне известно…

Город необычайно красив, древен и молод одновременно. Днепр – широчайший…

28. VI

А.Т. прибыл в Проскуров, где находилась редакция фронтовой газеты «Красная Армия». На совещании у полкового комиссара И. Мышанского, редактора газеты, А.Т. получает задание написать о Днепровской флотилии, защищавшей Канев.

Р.Т. Из утраченных записей

Еще была запись о Каневе, который был передним краем нашей обороны – еще за Днепром, – куда мы ездили уже из Киева, где выпускали свою фронтовую газету в помещении редакции одной киевской газеты. Еще был цел каневский мост железнодорожный, но по нему ходили машины. Помню тревожно-чистое голубое с легкой дымкой и золотистостью небо раннего полудня. Нытье моторов в пробке, образовавшейся у моста, невозможность куда-нибудь податься – взад или вперед – или выскочить в сторону: к мосту подводила насыпь, железнодорожная, разбитая машинами.

И ожидание, ожидание чего-то, что обязательно должно было произойти. Небо, решетки и переплетения моста, и внизу широкая, густая, отчасти стальная синева Днепра. О! – сказал кто-то коротко и, пожалуй, даже раньше, чем белый столб возник из синей воды и послышался тяжелый чох разорвавшегося в воде снаряда. Движение по мосту было медленное – по доскам, наскоро настеленным на балках и рельсах, – и уже совсем никуда нельзя было деться в случае чего с этого изнурительного конвейера. Перейдя мост, машины шли по правому срезу у насыпи, по такому узкому уступчику насыпи – как проехать одной машине. Это была сторона насыпи, обращенная туда, откуда бил немец. Мы уже были совсем близко от того места, где колонна заворачивала под котлован и люди начали разбегаться, в том числе и мы, ехавшие на грузовике целым отделением. Из наших тогда был легко ранен один человек. Это была по существу первая настоящая личная близость к войне, если не считать уже пережитых легких бомбежек.

Конец июня – начало июля

Встреча на пути в Днепровскую флотилию на берегу Трубежа с писателем Юрием Крымовым, где все попали под налет «юнкерса». Остановка в приднепровском селе Калиберда, откуда под непрерывной бомбежкой перебрались на корабли Днепровской флотилии.

М.И. вспоминает:

…Поездка в Канев имела непредвиденные последствия для А.Т.: он не привез материала «в номер». Со стороны редактора последовало замечание о невыполнении задания. Со стороны А.Т. – возражение, т. к. замечание было не в должной мере корректно. Этого конфликта слегка касается А.Т. в письме 26 августа.

Но о причинах, повлекших невыполнение задания, он не сообщает в письме… Посещение Днепровской флотилии, разгром которой совершился в дни боев под Каневом, тяжелейшее по впечатлениям, связалось в сознании с общим тяжелым положением на фронтах и с лично пережитым в поездке случаем под бомбежкой, когда лишь мгновенная реакция товарища спасла от неминуемой гибели…

6. VII

Первое выступление фронтового корреспондента А.Т. во фронтовой газете Юго-Западного фронта «Красная Армия» со стихами «Бей фашистские танки».

А.Т. – М.И. Киев – Москва

…Мы все время в движении. Здесь все совсем по-другому, это не Финляндия. Работать я еще толком не работал, т. к. редакция требует в первую очередь не стихов, а материала фактического, который дороже всего и труднее его добывать…

Из трудностей жизни самая главная – «недосып», то есть почти без сна. Но переношу все это довольно легко. Часок вздремнул, и свеж, как огурец… Очень радует одно: наши не боятся немца, презирают его и при малейших условиях необходимой организованности бьют его, как Сидорову козу. Не унывай, раздумывая о нашем отходе. Он будет, может быть, даже бо́льшим, чем ты представляешь, но это путь к победе. Родине нашей случалось и без Москвы оставаться на время, а не то что…

Р.Т. Из утраченных записей

…Еще впечатление природной красоты Украины, от самого своего западного края уходившей у нас из-под ног и колес в отступление. Я ее впервые увидел, Украину, если не считать двух-четырех концов пути в поездах Москва – Севастополь, Москва – Сочи. И увидел в такую медоцветущую пору – в последние дни июня. Как поразил меня запах в открытом поле, вдалеке от каких-либо садов или пчельников, густой, медовый запах, исподволь сдобренный еще чем-то вроде мяты. Я спросил у товарища украинца, чем это так пахнет, оказалось – пшеницей…

Какие хлеба поднялись от границы,

Как колосом к колосу встали они,

Как пахнут поля этой ржи и пшеницы

На утреннем солнце. Всей грудью вздохни…

…Как будто я сам в Украине родился

И белую пыль эту с детства топтал,

И речи родимой, и песням учился,

И ласку любимой впервые узнал…

Еще запись…

Прошли с боями, с бедами отступления чуть не тысячу верст, воевали уже не один месяц, а расположившись на привал в холодеющей к вечеру степи, полной запахов поздней печальной страды (картофельник, свежая яровая солома), запели. Запели простую душевную русскую песню, в которой даже про войну не было ни слова. Зато были слова о жизни, любви, родной русской природе, деревенских милых радостях и печалях. И странно: казалось, что ничего этого нет – ни немцев, ни великого горя, а есть и будет жизнь, любовь, родина, песня. Мать обнимет сына. Воин подхватит на руки выросшего без него сынишку. (Записано было гораздо лучше.)

11. VII А.Т. – М.И. Киев – Чистополь (письмо первое)

…Живу, конечно, напряженнее, чем где-либо раньше. Все это легко представить даже по газетам. В быту одно неудобство (собственно, не одно, но более понятное) – это то, что я путешествую врозь со своим чемоданом. То он впереди, то – я. Вчера удалось помыться горячей водой, и рубашку крайне нужно было сменить – купил какой-то апаш…

Написал несколько стихов, но все еще очень плохо. Писать приходится бог весть в какой обстановке. Это тяжело, когда чувствуешь, что тут бы слова нужны такие, с которыми на смерть людям идти, а глядишь – стишки, какие мог бы написать и не я, и не выезжая из московской квартиры. Конечно, если буду жив, все возмещу – ничего не забуду, но особенно важно было теперь, теперь говорить сильно и волнующе…

Волею судеб работаю я со следующими товарищами: Безыменский, Вашенцев, М. Розенфельд, Савва Голованивский (Украина) и др. Очень не повезло с редактором, но что же – свое дело я так или иначе буду выполнять…

11. VII А.Т. – М.И. Киев – Чистополь (письмо второе)

…Вчера послал тебе письмецо более пространное. Выезжать последние дни – не выезжаю, но работы хватает и на месте.

Частенько приходится бегать «от воздуха», но все это сущие тыловые пустяки. Люди живут, работают, пьют, едят и даже спят. В отношении к Армии народа, детей, женщин, занятых на разных работах, – столько трогательного, что не рассказать. М.б., напишу что-нибудь и на эту тему…

1. VIII А.Т. Д/а – газета «Известия»

Вношу через посредство вашей газеты в фонд обороны Родины Сталинскую премию в размере 50 000 руб., присужденную мне в текущем году.

А. Твардовский

5. VIII

А.Т. вместе с поэтами А. Малышко, М. Бажаном и др. выступает по радио, читает свои военные стихи.

Когда ты летишь

Поутру на работу,

С земли своего

Узнают по полету…

…И, спинкой мелькнув

Меж подсолнухов голой,

Бежит на задворки

Трехлетний Микола.

Он долго и жадно

Следит за тобой,

Он тоже тебя

Посылает на бой…

А там за Днепром,

За крутым поворотом

Тебя уже видит

Родная пехота…

И вот развернувшись,

Летишь ты обратно.

Машина работает

Ровно и внятно.

И вновь под тобою —

Прибрежные села,

И щурится, глядя

Под солнце, Микола.

Кричит с огорода:

– Ой, баба, ой, мама,

Бегите, глядите —

Тот самый, тот самый…

М.И. вспоминает:

…Стихотворение «Когда ты летишь» обязано поездке под Канев. Именно там увидел А.Т. малыша Миколку, угощавшего корреспондентов семечками; заслышав вражеский самолет, прятавшегося под лавку или укрывавшего голову подушкой. Трогательное упоминание об этом ребенке есть в письме А.Т. 12 октября. Обращает на себя внимание то, что А.Т. включал это стихотворение во все прижизненные издания, тогда как многие фронтовые стихи такого же и даже лучшего уровня он исключал из позднейших выпусков своих работ. Наверно, образ ребенка, встреченного в трагических обстоятельствах войны, особенно врезался в его память, и он, этот образ, восполнял несовершенство произведения, созданного в походных условиях первого военного года…

Конец августа

Встреча с Аркадием Петровичем Гайдаром, с которым Твардовский сблизился в 1940 г. А.Т. был одним из последних, кто видел Гайдара. В сентябре, отказавшись вылететь из окруженного Киева, военный корреспондент «Комсомольской правды» Гайдар остался в партизанском отряде. А 26 октября 1941 г. Гайдар погиб в бою под деревней Леплява Каневского района.

25. VIII А.Т. – М.И. (с оказией)

…Сейчас насчет переписки нужно подождать. Почта работает скверно, для этого есть тысячи причин… Но все же я должен тебя уведомить о главных моментах этой двухмесячной жизни. На первых порах у меня (не только у меня, но главным образом у меня) были тяжелые отношения с начальством. Редактор сильно хамил, а мне не повезло. В первой поездке я с непривычки (потому что ничего подобного не видел в Финляндии) немного опешил и вернулся без единой строчки материала. Ты, конечно, понимаешь, что раз я не нашел материала, значит, его действительно нельзя было собрать, но на языке военного это было невыполнение боевого задания. Сразу же я поехал в новую поездку и возвратился с богатым материалом. С тех пор езжу и пишу благополучно. А редактор, сильно нахамив, вдруг осекся и ведет себя по отношению ко мне излишне хорошо. Доходит до того, что я должен сам добиваться поездки на фронт. Кстати сказать, мы говорим «на фронт», хотя сами находимся на самом настоящем фронте. Под Киевом бои…

Теперь о работе. Я пишу довольно много. Стихи, очерки, юмор, лозунги и т. п. Работа, говорят, хороша. Попросту сказать, на редакционных совещаниях она неизменно получает лучшую оценку. Сам же скажу, что все это, конечно, газетное, иного и требовать сейчас от себя не приходится. В центральную печать редко передать удается что-нибудь… Я об этом не тосковал бы, но мне хотелось бы, чтоб ты хоть изредка могла видеть мое имя в печати, а значит, и знать обо мне, что я, как говорится, жив-здоров…

Ты, наверно, знаешь, что премию я отдал в фонд обороны. Я не мог с тобой переговорить предварительно, но я был абсолютно уверен, что ты это одобришь, и так как эти наши с тобой деньги, то вместе со мной и ты внесешь свою половинку. Дорогая, это – боевой самолет, а как они здесь нужны, я имел возможность убедиться…

М.И. вспоминает:

…Государственная премия, присужденная за поэму «Страна Муравия», неприкосновенным капиталом хранилась в сберкассе. С нею связывались планы улучшения жилья: покупки где-то под Москвой избы или иного недорогого строения. Сообщение в газете было первой вестью о Твардовском, полученной в Чистополе. Весть эту принес кто-то из знакомых. До этого был большой перерыв в переписке, то есть после выезда из Москвы я не имела от А.Т. никаких известий. Вокруг же было столько неизвестности, исчезновений и слухов, слухов.

Засидевшись в Грязях, я с детьми была устроена в очередную эвакуационную группу так поспешно, что выехала лишь с несколькими рублями. Я пыталась получить выдававшиеся тогда вкладчикам, кажется, двести рублей, но для этого нужно было выстоять огромную очередь, потратить 2–3 часа, которых у меня не было. Из Чистополя я послала заявление в Москву о переводе вклада. Сделать это я могла потому, что на текущем счете имелось распоряжение Твардовского о праве моем пользоваться вкладом. Из Москвы пришел ответ с просьбой указать новую сумму: за это время пришло какое-то денежное поступление. Пока происходила эта финансовая переписка, в Чистополе появилась «Правда» с сообщением о переводе премии в фонд обороны. Об этом решении я уведомила сберкассу со своей стороны.

Не могу не вспомнить о реакции М.В. Исаковского, знавшего условия нашей жизни и жившего в Чистополе тоже довольно стесненно. Негромко и раздумчиво он сказал: «Надо было перевести половину…» Как будто уже тогда он знал, что конец войны не близок.

А ведь уезжали мы под уговоры не брать с собой «ничего лишнего», под обещание: «Вы скоро вернетесь». Да и сами мы помнили лозунги о своей и чужой территории. Словом, тронулись налегке. Ни теплых вещей, ни продуктов, хотя бы на первое время…

И теперь, по прошествии уже стольких лет, вспоминается испытанное тогда чувство облегчения и радости: значит, жив! Значит, цел!.. Значит, слухи о плене, о гибели – вздор!

А потом надолго пришли раздумья: что же пришлось ему пережить, что испытать, увидеть такое страшное, что решил он взять эти деньги у собственных детей?

Это были первые проблески понимания того, что происходило за пределами нашего Чистополя… Теперь я чувствовала, что война надолго, мы приехали надолго, надо набраться терпения, смотреть за детьми, растить их. И писатель Александр Твардовский поступил правильно.

Сносно жить в Чистополе мы стали после получения от А.Т. аттестата. Особенно в начальные месяцы эвакуации. Потом, когда рынок поднимал и поднимал цены, а приезжих прибавлялось, жизнь подорожала. Но, как писал наш автор, находясь на фронте:

…бывает хуже,

А покамест можно жить.

26. VIII А.Т. – М.И. (с оказией)

…Несмотря на продвижение противника, на сдачу городов ему нашими войсками, это истинная правда, что силы наши увеличиваются. И может быть, недалеки дни, которые будут идти под знаком более радостных для нас известий со всех фронтов… А кроме того, скажу тебе из личных наблюдений: наши люди перестали испытывать страх перед немецкой техникой и прочим. А самого немца просто презирают. Он храбр, покамест не встречает отпора, а то сразу превращается из волка в овечку… Я томлюсь иногда, что грозное величие происходящего не могу взять в соответствующие слова. А потом вижу, что фельетоны «прямой наводкой» такое полезное и реальное дело, такая нужная сегодня, сейчас вещь, что можно не считать себя бесплодным и в это время. Конечно, все потом будет написано заново. Копии стихов посылаю тебе.

…«Посылка» – посвящено тебе…

С любовью, с нежностью примерной

Сестры иль матери родной

Был этот ящичек фанерный

Отправлен женщиной одной.

В письме без штемпелей и марок

Она писала заодно,

Что посылает свой подарок

Бойцу. Какому? Все равно…

И на войне, вдали от дома,

Мне почему-то сразу вдруг

Напомнил почерк незнакомый

Тепло твоих родимых рук.

И очертанья каждой жилки,

Что были так привычны мне.

И радость маленькой посылки

Я ощутил вдвойне, втройне.

И я подумал, что, наверно,

И ты, как водится оно,

Отправишь ящичек фанерный

Бойцу. Какому? Все равно…

В пыли, в дыму передних линий

К машине почты полевой

Придет он, весь в засохшей глине,

Чтоб получить подарок твой.

Пять раз, взволнованный до пота,

Твое письмо он перечтет.

И улыбнется, вспомнив что-то,

И губы черные утрет.

И вновь пойдет, – я это знаю, —

Поверь, жена, невеста, мать,

Поверь, страна моя родная, —

Еще храбрее воевать!

6. IX А.Т. – М.И. Киев – Чистополь

…Если ты посмотришь на карту тех мест, где я нахожусь, то поймешь, что у Киева положение серьезное. Об этом, наверно, уже и в газетах пишут. Короче, на фронт нам скоро некуда будет ездить – можно пешком ходить. Враг, напрягая свои почти последние силы, идет на бешеные авантюры, но теперь, как никогда, подходит к нему пословица Суворова о том, что окружающий сам неизбежно бывает окружен. Киев сдан не будет. Не пугают и не должны пугать также и др. внешние успехи противника. Все это – уже не его воля, а воля неизбежности, толкающей его. М.б., он вырвется и еще дальше, но все это ведет его только к концу.

…Работаю я по-прежнему неплохо, много у меня берет сил «Иван Гвоздев» – это Теркин на новом этапе. Гвоздева этого начали без меня (молодой поэт Палийчук), но мне пришлось им заняться и не могу бросить: во-первых – не велят, а во-вторых, без меня его страшно снизят. Соавтор мой славный парень, но слабоват. Первая серия «Гвоздева» сегодня-завтра выходит брошюрой. М.б., о ней что-нибудь напишут где-нибудь. Но не в этом суть. У него дикая популярность в частях. Все – от бойца до генерала – чтение газеты начинают с «прямой наводки».

Посылаю тебе в этом письме одно из новых стихотворений. Оно риторично, но это то, что я думаю и чувствую…

Горят города на пути этих полчищ,

Разрушены села, потоптана рожь.

И всюду поспешно и жадно, по-волчьи,

Творят эти люди разбой и грабеж…

…Ты, серый от пепла сожженных селений,

Над жизнью навесивший тень своих крыл,

Ты, ждавший, что мы поползем на коленях, —

Не ужас, но ярость ты в нас пробудил…

…Пускай до последнего часа расплаты,

До дня торжества, недалекого дня —

И мне не дожить, как многим ребятам,

Что были нисколько не хуже меня.

Я долю свою по-солдатски приемлю,

Ведь если бы смерть выбирать нам, друзья,

То лучше, чем смерть за родимую землю,

И выбрать нельзя.

Вспоминаю вас часто. Стоит увидеть ребенка – так хочется его приласкать. Даже, пусть тебя не огорчит это напоминание, Сашеньку нашего вспоминаю. Как все это давно – Смоленск и другое многое… я сейчас вне опасностей, которым изредка подвергался прежде.

Что будет с армией, защищающей Киев, что с людьми – то и со мной…

18–19.IX

Войска Юго-Западного фронта оставляют Киев. Вместе с ними покидает город редакция газеты «Красная Армия».

20. IX

Встреча под Прилуками с Юрием Крымовым, искавшим редакцию своей газеты. А.Т. уговаривал его продвигаться вместе с редакцией «Красной Армии» в Миргород, но Крымов направился в близлежащую деревню, где, по предположению, находились его коллеги. Там, в Богодуховке (Полтавской обл.), уже захваченной немцами, Юрий Крымов погиб 20 сентября.

2. Х A.T. – М.И. Харьков – Чистополь (открытка)

…Я живу, езжу, работаю по-прежнему. Сейчас легче, чем прежде. Многое изменилось в лучшую сторону…

9. Х А.Т. – М.И. Харьков – Чистополь

…Не в письме рассказывать о том, что довелось видеть и т. п. при совершении «драп-кросса» из Киева. Не все мы вышли. Много осталось где-то в лесах, а то и в плену или убитыми и ранеными. Но ничего. Немцев побьем-таки, в этом я уверен, несмотря на все горькие и обидные вещи, которые приходилось наблюдать…

11. Х А.Т. – М.И. Харьков – Чистополь

…До тебя, наверно, дойдут слухи о потерях из наших людей. Это Крымов, с которым я здесь встретился и дружил, и Долматовский, с которым, как прибыл на место, так больше не виделся. Но еще у меня есть надежда, что они живы. До сих пор люди выходят из киевского окружения. Там, кажется, живет Долматовская, ты ей не говори, что я тебе пишу о ее муже, если она ничего не знает, а если уже знает, то сошлись на мое письмо, что есть еще надежда… А тебе я пишу об этом, чтоб ты не из других уст слыхала и чтоб знала, что это еще не окончательно проверено.

Живу я по-прежнему. Только переписался немного: если исключить дни, когда в поездках, то на каждый день приходится материал.

…Два дня у нас начальство из Москвы (Панов), в связи с сокращением формата будет сокращение штата. Наверно, отчислят Вашенцева и Безыменского (возраст).

Панов, между прочим, сказал, что чуть-чуть улучшится положение, нам дадут по двухнедельному отпуску (по очереди) для творческих и издательских дел. Мы, как и вы там, так хотим этого улучшения положения, что, несмотря на все желание увидеть свои семьи, согласны, конечно, уж обойтись бы и без этих отпусков. Но война велика, и воспользоваться возможностью что-то написать, привести в порядок и т. п. – от такой возможности – не откажешься. И тогда я увижу тебя… и наших милых дочурок… а потом с новым подъемом за работу и готов был бы ко всему, что принесет судьба. Все-таки есть чувство, что нечто для родины в такие трудные (небывало трагические) для нее дни делаешь и ты.

…Десятой доли того, что я вижу, и думаю, и слышу, я не выписываю в своих стихах и пр. Затеял было писать маленький дневничок для тебя, но это плохо покамест удается по разным общим причинам. Но я все ж думаю собраться с волей и, зная наш ред. <редакционный совет?>, что многого написать не смогу, а многое нельзя – хоть что-нибудь напишу. Правда, я веду для тебя тетрадь вырезок и каждая для меня, как запись, но то особое дело…

12. X (приписка)

…Сегодня бог, вняв молитвам наших конников, подбросил на мокрую украинскую землю снежку, – грязи будет еще больше. А это сущее счастье – немцы жмутся на шоссе, а наши бомбардировщики молотят их с неба, а конники рубят мотоциклистов и пехоту.

…Вкладываю тебе на всякий случай пару стихотворений, которые более других удались, хотя и слабоваты. Одно из них – рассказ танкиста – было в «Правде».

Жизнь тяжеловата, не без неприятностей и тревог, но покамест я бодр и крепок духом. Очень хочу, чтоб и ты не унывала…

…Мы живем по обочинам войны. Мы быстренько подъезжаем к тем ямочкам и окопчикам, в которых сидят воюющие люди, быстренько расспрашиваем их, прислушиваясь к канонаде и невольно пригибая голову, когда свистит мина. А потом, провожаемые незабываемыми взглядами этих людей, убираемся восвояси…

…И когда подумаешь о детишках, укрывающихся в окопчиках (один совсем маленький Микола всякий раз бежал под лавку с подушкой – укрывал голову), то и стыдно станет, что иной раз больше, чем нужно, думаешь о собственной персоне…

Последнее время я езжу мало. Меньше у нас машин, меньше формат газеты…

…Я, признаться, немного «переписался» и чувствую, что начинаю работать хуже. Правда, об этом знаю только я. Да и я знаю, что это от объективных причин. Когда-нибудь, когда наши войска будут гнать немцев, мы позволим себе вслух сказать, какая страшная, угнетающая душу весть – отступление…

…Но пока что я должен находить в себе силы для ободряющего слова, это слово, которое либо заключенной в нем доброй шуткой, либо душевностью своей согревает чуть-чуть, расшевеливает то инертное, тягостное безразличие, которое незаметно уживается в сознании усталого от боев и тягот человека. А каких слов он стоит, этот человек!

Иногда мне кажется, что если б у меня нашлись такие слова, то было бы полностью оправдано мое пребывание здесь и я мог бы с уверенностью сказать, что я воюю. А так нет-нет и защемит стыд перед теми, с кем вижусь от времени до времени и покидаю их, спеша заключить в строчки полученное от них…

Ведь подумать – если мне страшно, то каково же ему, Ивану какому-нибудь, у которого нет столько сознания, нет многого, что есть у меня, а только есть… Впрочем, это долгая и трудная штука.

О чем бы я ни думал, я вновь возвращаюсь к мысли о нем, об Иване, на плечи которого свалилась вся страшная тяжесть этой войны…

24. X

По решению Ставки Главнокомандования советские войска оставляют Харьков. Редакция «Красной Армии» перемещается в г. Валуйки (тогда Курской обл.).

26. X А.Т. – М.И. Валуйки – Чистополь

…Едет товарищ в новую столицу, там кинет это письмецо… итак, я уже в России, прошел и проехал разными способами уже свыше 1000 километров. Между прочим, очень был взволнован, когда впервые услыхал, как простые бабы говорят по-русски. И больше приветливости к нам, солдатам. А Украина – прекрасная и трудная – позади. Харьков сдан позавчера… Устал я немного не так физически, как душевно. Но не поддаюсь и никогда не поддамся… Сейчас как раз та пора, когда нужно показать себя человеком.

В первых числах ноября сотрудники редакции газеты «Красная Армия» получили приказ вылететь в Воронеж.

6. XI А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (открытка)

…Я здоров и бодр… Работаю, как всегда. Кроме тетрадки вырезок, начал для тебя книжечку разных записей…

10–11.XI

Совещание писателей и редакционных работников газет Юго-Западного фронта, на котором с докладом о задачах писателей на фронте выступил бригадный комиссар И.М. Гришаев. Отметив «большую и полезную работу», докладчик указал на ее недостатки: «слабо освещаются героические дела гвардейцев, партизан. Поэты мало работают над созданием боевой песни… Сатира не всегда смешит читателя…» («Красная Армия», 12 ноября). В прениях по докладу выступил А.Т.

30. XI

Выход в свет № 1 «Громилки» – сатирического приложения к газете «Красная Армия».

Друг-читатель, не ухмылкой,

А улыбкой подари,

Не спеши чесать в затылке,

А сперва родной «Громилки»

Первый номер посмотри…

…И одно лишь повсеместно

Объявляется пока,

Что «Громилка» будет честно

Помогать громить врага…

1. XII А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Беспокоиться не нужно. Последнее время очень мало выезжаю – не пускают. Да и если вырвусь, так теперь ездить приятней – дела на фронте лучше. Из газет ты знаешь, что на Ростовском фронте большие успехи. Надеюсь, что в момент получения письма будет уже много нового, радостного. Но эта первая победа взволновала людей до слез. У нас целовались и пожимали руки… Скоро, скоро все будет по-иному…

…Когда на днях читал восстановленную по памяти «Гармонь», которая когда-то казалась мне слабой, почувствовал, что потом я напишу раз в 100 лучше. Сейчас же пишем все подряд: сатира, главным образом. Кое-что удается начать посерьезней, но только наброски…

10. XII М.И. – А.Т. Чистополь (с оказией)

…Получила, наконец, весточку из Воронежа. Долго после выезда из Харькова от тебя не было вестей. Письмо из Валуек шло полтора месяца, почти столько же шла открытка из Воронежа.

…Ты пишешь, Сашенька, что немного устал. Вероятно, сейчас, с улучшением дел на фронте, а в частности на вашем направлении, – усталость эта уменьшилась и, наоборот, сейчас тебе захочется увидеть бойцов, ободренных успехом, написать что-нибудь о начале удач и побед. Если же все-таки будет у тебя возможность отдохнуть, – не отказывайся от нее. Нам так хочется покормить тебя чем-нибудь вкусным, попоить чаем с земляничным вареньем, которое мы варили специально для тебя и к которому не притрагивались. От посылки ты отказался… А для тебя связан чудный теплый белый свитер, носки. Если не нужны тебе – подарил бы кому знаешь. Ведь это вещи сейчас нужные.

…Ты пишешь о слухах из Москвы. Когда-нибудь я тебе расскажу, что мне приходилось слышать здесь своими ушами. Три раза тебя уж вычеркивали из списка[2], и дважды это мне было известно. Пиши поэтому о своих переездах…

Валя сделает приписочку:

«Дорогой папочка, приезжай к нам домой. Я тут отличница…»

Между прочим, когда к ее сверстницам приезжают отцы (В. Гроссман, С. Васильев, Липкин и т. д.), она мне устраивает сцену: почему же мой папа не едет? А я тут при чем?

…Справляли Валины именины. Ей исполнилось 10 лет. Не за горами именины и второй дочки. Оленьке идет одиннадцатый месяц…

13. XII А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Это письмо увозит в Куйбышев М.А. Лифшиц (философ), вернувшийся с месяц тому назад из окружения… О тебе, о Чистополе кое-как узнаю от разных людей, которых судьба забрасывает на наш фронт. Большою радостью для меня был приезд Василия Гроссмана, который месяц с небольшим назад побывал в Чистополе. Рассказывал, что живешь ты там сносно и выглядишь не так плохо, даже вовсе хорошо. Меня это очень обрадовало и успокоило… Письмо это пишу тебе в день опубликования сообщения Информбюро о «провале немецкого плана окружения и взятия Москвы», а когда ты его получишь – таких добрых новостей будет гораздо больше…

На днях пришла телеграмма из ПУРККА о переводе моей персоны на Калининский фронт, во фронтовую же газету. Случилось это, по-видимому, в связи с моей устной просьбой о переводе куда-нибудь (в беседе с приезжавшим представителем ПУ) и хлопотами Сергея Ивановича <Вашенцева>, который представлял себе мое положение здесь в прежнем невеселом виде. Но, во-первых, положение решительно улучшилось, появились высшие начальники с понятиями и т. п.; во-вторых, полвойны, самый, нужно думать, трудный срок, проведено здесь; в-третьих, начинать все сначала на новом месте, где бог знает что тебя ждет в смысле условий и начальства, – нет никакой радости. На вопрос: желаю ли я (тут уже стали спрашивать о личных желаниях) покинуть этот фронт, я ответил отрицательно, добавив, впрочем, фразу, что мне все равно. Дело уже сделано, я остаюсь здесь. Живу я хорошо, одно плохо, что уже давно не был на фронте. Числа 16-го как-нибудь выберусь. За это время отдохнул порядочно, отоспался, поправился. Сейчас я не уезжаю из-за какого-то совещания, которое назначено на 15-е. Там я должен выступить с некоей речью об опыте работы во фронтовой газете.

…На днях меня утвердят в звании старшего батальонного комиссара (3 шпалы), это равно подполковнику. Мы с тобой не были честолюбивы насчет чинов и званий, но здесь это – все…

Целую Валю и Олю. Вася <Гроссман> говорил, что обе произвели на него лучшее впечатление. Особенно Валя, которая что-то там помогала тебе по хозяйству…

27. XII А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Шлю вам запоздалый новогодний привет. Это – второй, первый – телеграмма, которую я просил отослать из Куйбышева (Лифшица). А третий – будет задуманное мною стихотворение к Новому году – «Письмо жене» (если хорошо получится).

…Живу по-прежнему. Вчера возвратился из командировки. Был очень обрадован и поднят из несколько пониженного настроения последних дней тем, что вновь становлюсь известным в Армии поэтом. Я известен здесь, даже любим и действительно нужен людям, несущим все невероятные тяготы и испытания войны. А тут еще прибыла на фронт моя воениздатовская книжка «Избранные стихи» (это та, что я еще сам сдавал в печать). Из-за нее тут драка. Когда выступаю при случае сам со стихами – успех волнующий. Это все я сообщаю тебе не из хвости, а потому, что это тебя порадует. Оно и меня радует. А дело все в том, что хочется писать теперь уже что-нибудь совсем хорошее. Наверное, так и будет, ибо настроение зависимо от хода дел на фронте.

Передай жене Розенфельда, что он жив-здоров, успешно работает, сегодня улетает в командировку, будет обратно дней через пять…

31. XII

А.Т. встречает Новый год вместе с сотрудниками редакции «Красная Армия» М. Розенфельдом и В. Кондратенко у корреспондента «Известий» К. Тараданкина.

…У всех у нас, как говорят,

Что вспомянуть найдется.

И кто б рассказ ни начал тот

Друзьям, родным иль детям,

Он эту ночь под Новый год

Особенно отметит.

И, видя лиц недвижный круг,

Там – хочешь иль не хочешь —

И ты, мой брат, товарищ, друг,

Коснешься этой ночи.

Расскажешь ты, как снег бежал

В степи пыльцой сыпучей,

Как ты в ту ночь бочком лежал

У проволоки колючей.

Иль, укрываясь за щитком,

Работой руки грея,

Ее под энским городком

Провел на батарее.

Иль полз товарищу помочь,

Что звал тебя чуть слышно,

Иль с кухней мучился всю ночь,

Чтоб каша лучше вышла.

Иль заступал в ту ночь на пост,

А то шагал с колонной,

Иль под обстрелом ладил мост,

Противником сожженный.

Иль из села пришлось тебе

Той ночью немца выбить,

И – ради праздника – в избе

С хорошим дедом выпить.

Или, врага держа в виду,

Сидел под звездным кровом,

В разведку в Старом шел году,

А возвратился в Новом…

А то с полком – вперед, вперед! —

Сквозь дым и гари запах —

Ты этот праздник, Новый год,

Все дальше нес на Запад.

Огнем, клинком врага крушил,

И там, в зарницах боя,

Чернели остовы машин,

Раздавленных тобою…

И тронув, может быть, усы,

Ты непременно вспомнишь

Тот миг, как ты достал часы

И увидал, что полночь.

И ты подумал о семье,

О дочке или сыне,

О всей своей родной земле,

О родине – России.

В те дни она, в снегах бела,

Во мгле, в дыму морозном

Вставала, смерть врагу несла, —

Бил час расплаты грозной…

1942

6. I. А.Т. – М.И. Д/а п/п 28 – Чистополь

…<твое> письмо вдруг подчеркнуло, что уже прошло много-много дней, как мы не виделись, и разделяют нас такие невероятно, немыслимо большие события.

В бытовом, повседневном смысле я ко всему уже привык, а в целом, когда пытаюсь думать об этом, – все еще трудно уложить в голове…

Дорогая моя, я почти бессилен тебе чем-нибудь помочь теперь. Связи с газетами случайные и редкие. Денег на месте у меня нет. От аттестата остается только на заем. Полевых едва хватает на пропитание (пока в городе – тратиться нужно: столовая, баня, белье и т. п.)…

…Об отпуске. Он был почти возможен, но у нас сменили главного начальника, – все с самого начала. Ему и не заикнешься, он видит твою работу неделю-другую, он хочет все «поднять» и т. п. Есть основания предполагать, что после годовщины РККА можно будет выехать на недельку-другую.

Сейчас собираюсь выехать с Василием Гроссманом в одну из армий. Достают мне полушубок и ватные штаны. До сих пор гулял без этих вещей…

На днях получил новогоднюю посылку от какой-то <неразборчиво> школы. Посылка, конечно, не мне лично, но досталась мне при распределении. В ней, кроме пустяков вроде печенья, были носки, платки, полотенце, немного папирос. Это все очень кстати.

Отдельно лежал пакетик от какой-то девочки-третьеклассницы. Все очень трогательно. Жаль, что я не подбил ни одного танка, а то б можно было хорошо ответить. Ведь каждый, посылающий килограмм печенья и кусок мыла, так и представляет, что обеспечил уничтожение вражеского танка или батареи. На одном кисете, присланном в подарок бойцу, вышито:

Совершив геройский подвиг,

Сядь, товарищ, закури…

Спасибо Вале за ее приписку. Я ей послал две открытки с картинками. Авось дойдут…

Есть и неприятности. Нас ведь 5–6 литераторов – без склок и интриг не обошлось. С. Г<олованивский> возвел на меня гнуснейшее обвинение в антисемитизме…Рад бы возмутиться, но не могу – кажется смешным все это…

12. I

Удостоверение № 57

12 января 1942 г.

Предъявитель сего поэт т. Твардовский А.Т. командируется в г. Москву на совещание писателей.

Зам. начальника политуправления Ю[го]-З[ападного] фронта бригадный комиссар Н. Федоров.

М.И. вспоминает:

…После окончания пленума Твардовский вырвал сутки для того, чтобы навестить нас в Чистополе. Он прилетел самолетом в ночь на 28 января, а 28 января был наш с Олей день рождения. Девочке исполнился год.

Утром 29 января А.Т. стал собираться в обратный путь. Но улететь из Чистополя было сложнее, чем из Москвы. Дважды возвращался он с аэродрома, и эти возвращения вместе с короткой радостью доставляли еще и еще горечи неизбежного расставания.

Улетел он 31 января. Сейчас уже не могу сказать, лежал ли его маршрут через Москву или туда пришлось вернуться из-за неоконченных дел, – наверно, все же последнее, но он успел сдать Военгизу книжечку «Дом бойца», добился опечатания квартиры; взял с собою тетради для записей и тетрадь с «финскими» набросками поэмы, прерванной в июне 1941 года.

То, что он заглядывал в эту тетрадь, использовал некоторые теркинские мотивы и даже напечатал кое-что в «Красной Армии», не могло не способствовать последующему решению «продолжать “Теркина”», принятому уже на Западном фронте…

18. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

Вчера мы слушали тебя по радио… Прежде всего поразил нас голос – какой-то незнакомый, хотя и твой. Он стал тверже и как-то серьезнее. Валя потом так выразила свое впечатление: «…Совсем не его».

Стихи («Бойцам Южного фронта») нам понравились. Только последнюю строфу я прослушала – в коридоре на примусе закипело молоко… Выступи, пожалуйста. Дай хоть послушать тебя, если не показываешься.

20. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Ударили такие трескучие морозы (минус 40° – 43°), что фронтовики-отпускники, собиравшиеся уезжать, еще сидят здесь…

23. I М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Жуткие холода. Вчера было –52°. Сегодня меньше, но ветер. Печь топится почти непрерывно, но этим почти ничего не достигается. Пар летит изо рта. На окнах лед, под кроватями и в углах – снег, снег выше изголовья у моей кровати, поставленной в самом холодном углу.

Вот когда я поняла, откуда берет начало понятие жить-прозябать. Сейчас мы прозябаем. Боимся всякого лишнего движения – холод гуляет по комнате…

…ничего поделать с холодом не могу. Дрова сипят. Вода на них кипит, и клубы пара вырываются из печки, когда открываешь дверку… В комнате как в дубильном цеху. Кисло пахнет корой. Это сохнут поленья, заложенные за печь. Только там они и оттаивают. На полу дрова не отходят. Сегодня возле самой печки ночевавшие на полу поленья были в снегу. Вот это и есть борьба за существование самая омерзительная, самая унизительная…Нет, не говорите мне, я знаю, на фронте и прозябать легче…

4. II М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Вчера вечером читала твою тетрадь. Все подряд. В очерках мне понравилось: простота, даже некая безыскусственность языка, которым они написаны. Они много богаче очерков, публикуемых в центральной печати, теми драгоценными мельчайшими фактическими деталями, которые у журналиста, берущего интервью, непременно выпадают, а у человека, непосредственно наблюдающего фронтовую жизнь, становятся на свое место. Эти фактические детали заставляют читателя вдумываться и ощутительно переживать то, о чем он читает… Вместе с тем… везде сорван конец, нет конца… только ты развернулся, вошел во вкус и вдруг вспомнил, что тебе отпущено 200 строк и что надо «кончать», закругляться…

10. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (с оказией)

…Пишу тебе в первый же день по прибытии на место… Уезжать мне, теперь скажу прямо, было очень трудно и больно. Я воспользовался «условностью» прощания, а то бы совсем было невозможно. В Казани согрелся, уговорились насчет поезда на Москву, главная трудность была уже позади (дорога Чистополь – Казань), и в какую-то минуту показалось мне, что я возвращаюсь откуда-то домой в Москву, к тебе и детям. Сейчас же вспомнил, что не домой еду, а из дому, который хоть и беден и печален, но дом, и стало, конечно, очень грустно. В Москве успел только занести книжечку в Военгиз… В Москве же произошла неприятность: в клубе писателей, в комнате президиума, у меня украли мою чудную полевую сумку, а в ней было и несколько писем для товарищей, и записная книжечка, и кое-какие бумажонки…

Захватил пару тетрадочек, буду стараться вести деловые записи, а то много пропадает бесценного, что не идет в газете… Захватил и тетрадку с финскими набросками «поэмы». Может, кое-что из того вновь оживет.

…Дорога от Москвы была ужасна: товарно-пассажирский поезд, дачный вагон, набитый людьми, как электричка на Казанской дороге. Ехал суток двое. Сегодня проспал завтрак. По приезде испытал какое-то чувство, схожее с тем, что Толстой дает у Ростова, когда тот возвращается в полк. Но когда вблизи все увидел, стало и тоскливо, и грустно.

А тут еще совсем весеннее утро, чистый хороший Воронеж, который уже становится воспоминанием. В общем, трудно с ходу объяснить это. А ранняя весна – самое мое щемящее время. А какая тут весна, когда война. Кстати, ранен тот самый замечательный начальник <И.М. Гришаев>, о котором я тебе говорил. Очень жаль его – это уже вторичное ранение за эту войну.

Сегодня пойду в баню и к В. Гроссману, который, говорят, уже много раз заходил. Слава богу, что его письмо и посылка целы…

11. II Р.Т. Воронеж

Со времени последней записи прошло более семи месяцев – месяцев войны, которую до сих пор не могу охватить сознанием. Прошел, проехал всякими способами всю Украину, увидев ее в почти еще весеннем цветении и покинув с первыми заморозками. Затем – «Зимний курорт» – Воронеж. Сейчас, когда только что возвратился из Москвы и Чистополя – уже и этот, воронежский, период подернулся некоей дымкой давности и странноватости. Чудный, чистый, просторный русский город, зимние месяцы – и как неполноценно, мелковато, рассеянно прошли они! А под боком – война – все та же – жестокая, трудная, стоящая стольких жизней, стольких страданий. По возвращении чувствую охоту и готовность жить, работать с большим по возможности толком. Постарел, наконец, не кокетства ради, а в действительности. Уже многое, многое не трогает меня из того, что так мешало сосредоточенности в годы до 30. Правда, это потери не только дурного, но и другого – бескорыстной жадности к жизни, неутомимого любопытства юности и т. п.

Беречь свое время, делать больше – жить – пока есть у тебя жизнь – достойнее и тверже. Единственно сам я в состоянии оправдать свою «сохранность» физическую за все это время.

20. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Закончил вчерне «Легенду», вещь, о которой говорил тебе… живу как на угольях. Нужно на фронт, а меня редактор решительно задержал до окончания «Легенды». «Легенду» я писал дней шесть-семь. Очень, конечно, мучился, нервничал. Это необычное дело – писать столько дней что-то одно и ни строчки не давать в газету и «Громилку»… Но я в конце концов одолел эту штуку вчерне. Материал огромной сопротивляемости. Нужно бы больше посидеть над ним, повернуть и так и сяк, но я уже и так вышел из лимита времени. Получилось «сильно», как скучными голосами сказали мои товарищи, когда я читал сегодня. Я и сам недоволен чем-то, многовато «горла», знаешь, такой несколько насильственной организации словесного и ритмического, – это оттого, что спешка. Но что-то там есть и доброе. Спасибо тебе, милая, за твои хорошие слова о моей тетради, об очеркишках. Все это, конечно, мелочи. Я, конечно, могу гораздо серьезнее работать. И ты права: я из Чистополя вернулся иным человеком, прямо-таки я вновь поднялся в душевном, в моральном смысле и хочу именно работать как можно лучше. Кстати, в этом вся моя самоподдержка может быть. А то все кругом для меня здесь, в редакции, и шире, как-то неприютно и чуждовато. Чтоб иметь успех и прочее, нужно писать так, как я уже органически не могу писать.

Сводками не огорчайся, если что и похуже будет – война в такой фазе, что и туда и сюда будут движения, удары, контрудары. Злодей уже успел на нашей земле возвести укрепления, вцепился в избы, поселки, города и выбивать его придется живосилом[3].

…Уже в ладоши немец бил

У городской заставы.

Уже вблизи его войска

Гремят броней стальною,

Уже видна ему Москва

С кремлевскою стеною…

…У стен Москвы по суткам в ряд

Ее защитники лежат

С гранатой в изголовье.

И вот до них доходит весть —

Вождя родного слово:

Подмога есть, полков не счесть,

И к бою все готовы,

Но не настал их день и час.

Стоять, ребята, – был приказ,

И был приказ суровый.

И было в тысячах сердец:

Стоять ценой любою.

И трижды раненый боец

Не покидает боя.

И под огнем другой ползет,

Чтоб грудью вражий пулемет

Закрыть самим собою…

23. II

Удостоверение

Выдано делегату от трудящихся г. Горького и Горьковской области писателю Твардовскому Александру Трифоновичу в том, что в честь 24-й годовщины Рабоче-крестьянской Красной Армии командованием 160-й ОД <Особой Дивизии> преподнесен в личный подарок пистолет браунинг № 229176.

Командир 160-й ОД – полковник Анашкин

Военком 160-й ОД – полковой комиссар Ф. Олейник

Начальник штаба 160-й ОД – майор Казакевич

25. II А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Посылаю тебе вырезку «Легенды» – она все-таки не удалась. Мало было времени, и сильно мешали мне. Может быть, приедет в Чистополь В. Гроссман, который сегодня ночевал у меня… Сегодня уезжаю на фронт недели на две-три…

28. II Р.Т. Ястребовка

…Завтра еду дальше, рад, что, наконец, выбрался из редакции. Скоро, должно быть, будут новые и серьезные записи – здесь, вообще, кажется лучше будет работать. Кое-что из записной книжки, пропавшей вместе с полевой сумкой в Москве, в клубе писателей…

БАллада о товарище

(Набросок осенний, под живым впечатлением «окруженческих» рассказов[4])

Вдоль развороченных дорог

И разоренных сел

Мы шли по звездам на восток, —

Товарища я вел…

Мы шли полями, шли стерней,

В канавке где-нибудь

Ловили воду пятерней,

Чтоб горло обмануть.

О пище что же говорить —

Не главная беда,

Но как хотелось там курить,

Курить! – вот это да.

Быть может, кто-нибудь иной

Расскажет лучше нас,

Как горько по земле родной

Идти, в ночи таясь…

…Стих неполноценный и все не удавалось взять хорошенько. Но стихотворение должно уцелеть и округлиться.

Хорошая тема была записана про бойца Воробья (Воробьева), который идет из окружения через свою деревню. Уже верст за двадцать до нее он стал обгонять товарищей, посвистывал, пел. Уже его узнавали земляки: «Воробей, Воробей идет»… В деревне он посерьезнел, не заходя домой, стал устраивать всю группу на ночлег и питание, а потом уже пошел к жене и детям. Переночевал, бог знает что передумал за эту ночь, а утром отбил бабе косу, еще что-то сделал и со всеми – в путь. Только шел уже позади, молчаливый, грустный. Баба долго шла (следом), потом он обнял ее и стал догонять товарищей, а она еще долго стояла одна на широкой степной дороге, плакала, смотрела вслед…

11. III Р.Т.

…Третьего дня приехал из дивизии. Все труднее работать, числясь некоей сомнительной знаменитостью, слишком много водки – до печальных мыслей с похмелья и дрожания рук. Но инкогнито в дивизию не приедешь.

Все же кое-что есть.

Самое сильное впечатление – рассказы девушек в полку Сушинского Абрамович и Кутаевой. Сейчас это меньше нужно редакции. Сразу давать нельзя.

Особенно новое, существенное – командиры-юноши, воюющие 3–4 месяца и возмужавшие необычайно. Татарин Муштареев, Медушенко и др.

Милый, пьяненький Красников (комбат без звания) и его история.

Александр Васильевич Галышев – боец из осужденных с отбытием после войны.

14. III Р.Т.

Девичья сила.

Абрамович Зинаида Андреевна (Зина)

Родилась и училась на Полтавщине. Агроном-свекловод. Окончила двухмесячные курсы медсестер.

–

За рекой, откуда батальон уже отступил, оставалось восемь раненых. Об этом сказал мальчик лет 8–9, прибежавший оттуда. Захватила что нужно и пошла. Через реку перебралась под мостом, по балкам, так как мост сильно обстреливался. Только выбежала на взгорочек – засвистели пули у самой головы, очереди пулемета, стоявшего выше, в деревушке, явно адресовались к ней. Ползком, так-сяк пробирается, а тот, не упуская ее из виду, – бьет. Вышла из-под огня, прибежала в кустики, о которых говорил мальчик, и нашла там восьмерых раненых. Двое было тяжелых. Молодой парень, ст. сержант лежал с оторванным боком.

– Я туда два пучка ваты, туго перевязала, уложила его на траве поудобнее, принялась за второго бойца, заросшего рыжей бородой, – без пятки. И всех перевязала. Высмотрела хатенку. «Полежите, я сейчас»… В хате была девушка лет 23, имя – Оля. Так и так, говорю. Надо сюда раненых. Хорошо, говорит, не возражаю. Ну, спасибо, а вы не боитесь. – Что ж бояться, мой отец-лесник ушел в партизаны, а мне с немцами дружбу водить?

Пошли вдвоем. Перенесли сержанта, затем остальных. Расстелила одеяло на полу, уложили всех в ряд. Ну, смотри тут за ними, а сама на деревню. Нашла там погреб цементированный, просторный. Встретила двух колхозниц, с трех слов объяснила им что к чему и уговорила их постлать соломы в подвале. Встретила ветеринара (пожилой – с усами – украинец). Как достать повозку? А вот повозка. Повозка стояла запряженная у колхозного двора. Дед помедлил, подумал – неизвестно, что скажет. А почему не съездить. Можно.

– Поезжай тихонько, окружно (в деревне-то немцы).

Сделали три рейса. Сержанта везли одного, второй раз взяли троих, затем – четверых, трое из них уже могли сидеть.

Ветеринар вспрыснул противостолбнячную сыворотку сержанту. В подвале уложили всех на койки. Удалось уговорить гражданскую сестру, работавшую в местной больнице, присмотреть за ранеными. А я пошла домой в батальон. Мост уже был подорван (с одного края), но перейти удалось.

В хате штаба батальона занялась хлебом (сидели без хлеба). Только поставила в печку один хлеб – страшный грохот, все обрушилось – мина попала через крышу избы прямо в корпус печки. К[омандный] П[ункт] меняем. Меня послали (все на счету) в одну из рот предупредить командира, что КП будет подальше, в леску.

В это время ст. адъютант б[атальо]на Алексей Кожанов, смельчак и красавец, курчавый, 22 лет (по всей видимости, он и она любили друг друга), пошел в разведку с лейтенантом Дульднером.

Когда вернулась в лес, хотела поесть, но прежде стала разуваться (с неделю не разувалась), зовут:

– Беги, лейтенант ранен. – Побежала.

Он лежал с двумя гранатами и винтовкой. Нога у колена держалась на одних сухожилиях.

– Зина, скорей…

Он, видимо, пробовал дострелиться – у виска был опал, – но не мог наставить винтовку прямо в висок.

Подбежал и Новоженин, санинструктор.

Я отрезала ногу садовым ножом, который был при мне, забинтовала.

Перенесли мы его в хату. Лежал тихо, только слезы катились из глаз.

А ногу мы зарыли в садике. Это было в 3 ч. дня.

Вызвал комбат, капитан: «Будем отходить».

Потом прибежал мальчик (может быть, тот самый):

– Тетенька, лейтенант умер за родину.

Отходили по балкам полуразрушенного моста (другого). Нужно было вынести Дульднера (контуженного той же миной). Из деревни его привел один боец.

Вела его под руку, через реку перебирались – я с одной, боец с другой стороны – лейтенант посередине, – так и карабкались. Отстали от своих. Стало темнеть.

Лейтенант:

– Не могу дальше…

У меня было две фляжки, в одной водка, в другой вода. Дала ему воды. Пошли. Накинула ему на плечи плащ-палатку. Перед лесом наткнулась на провод (немецкий). (Дульднер – ком[андир] роты.)

– Разрезать обязательно…

А сам почти без памяти. Ножа нет, достала свой садовый нож. Он пилил этот провод минут пятнадцать. И так больно было прислушиваться. Концы отвели в стороны и замаскировали, чтоб не сразу обнаружить их было можно.

Часа три шли втроем. Послали бойца узнать, в каком направлении ушел батальон. А сами прошли немного – наперекрест идет немецкая машина с зажженными фарами (красновато-синими) и два мотоцикла следом.

В стороне неподалеку стоял подбитый танк. Мы были возле хлебных копен. Легли. «Конец нам».

– Вы хоть не кашляйте, товарищ лейтенант…

На мотоциклах было по трое. Одна машина остановилась, слез передний, покопался чего-то (потом не спеша помочился на дорогу). Затрещали дальше.

Побрели дальше. Встречает тот боец, что посылали вперед.

– Б[атальон] ждет вас.

Пришел еще связной и пошли все четверо.

На рассвете – опять переправа.

Построен был кой-никакой мостик, по которому лейтенант перешел уже хорошо.

В деревне попросили для него парного молока, пошли дальше. В 4–5 ч. пришли в батальон.

(Один из тех восьми, что остались в деревне, после заходил в батальон в одежде «окруженца», спрашивал «сестру Зину», но я была занята и не повстречалась с ним.)

А уже за Сеймом вызвалась идти в разведку. Там «в окружении» оставалась моя шинель, и меня попрекнули этим. Я и вызвалась при первом случае. Меня отпустили, как знающую эту местность. (Здесь училась.) Пошла с 9 бойцами – десятая. Четыре дня была в Рыльске и два дня в деревне Романово (там жила подруга по техникуму – Валя).

Бойцы должны были подобрать оружие, оставшееся в окружении и испортить бронемашину. Рядом стояла еще машина с медикаментами.

У Вали узнала, что ключ от бронемашины у одного дядьки (коммуниста).

– Отдавай.

– Не отдам. – Вертится, хитрит; он из хаты, я из хаты.

Распахнула пальто, под которым была гимнастерка, вынула пистолет:

– Отдавай или конец. – Сама спокойна, голос спокойный.

– Пистолет ты спрячь, а скажи, кто такая и покажи документы.

Показала комсомольский билет. Отдал.

Спрятала ключ и говорю:

– Ну, раз ты уж отдал ключ, так скажи, где батарея немецкая.

Достала карту, он рассказывает, а я по карте отмечаю (где батарея – крестик, где пехота – три точки).

А дядька – пожилой, с хитрой бородкой, и все мне казалось, что ключ не тот он мне дал и рассказывает не то. Пошла. Леса там я знала. Забрала свою шинель в том месте, где оставила. Зашла на собрание, устроенное немцами, с узелком, в котором была шинель и яблоки.

Немец, седой, в черных очках, сидел за столом под образами. Избрали старостой одного старого колхозника. Немец, заслышав в задних бабьих рядах ропот на то, что «все забрали» и т. д., сказал через переводчика.

– Мы всем вас будем снабжать.

Пошла в Семеновку разведать, как там и что. Оказалось, там только два пулемета, а 25 машин с пехотой, о которых говорил дядька, ушли в другое место.

Пришла на свою батарею, показала свою бумажку (документ), рассказала командиру батареи. Затем в полк. Бойцы перевезли винтовки.

–

В шинели, наверно, была фотокарточка Кожанова.

Бронемашину могли увести, раз ключ был.

Лейтенант, с кот[орым] адъютант ходил в разведку, мог также быть влюблен в нее. И любил своего друга.

–

В деревнях, ожидая немца, надевали смертные рубахи.

16. III Р.Т.

Из рассказов прокурора Ильи Ефимовича

Недавно пришел из окружения один работник прокуратуры. Органы его задержали и доставили как подозрительного. Но здесь он достал завернутый в грязную тряпицу препоганого вида ржаной пирожок, разломил его и вынул партбилет и свою прокурорскую печать, которые были очень ловко запечены в пирожок.

Он рассказывает, что в деревнях творятся сложные и интереснейшие процессы и преимущественно и решительно в нашу пользу. Идут «дебаты». Ненависть к немцам – неизмеримая. Старосты и прочие ставленники немцев уже не те, что были. Кто и на совесть прежде служил немцам, теперь стремится сделать что-нибудь для собственной реабилитации перед лицом советской власти, в приход которой верят безусловно. Есть свои «стратеги», следящие за ходом военных действий, поскольку это там возможно, и комментирующие их. На станции ж.д. мужики, грузившие сани, стояли кружком и с жадным вниманием следили, как один чертил на снегу палкой Южный фронт, Крым, – объяснял про «фланги» и т. п. Сталин, говорят, собрал великую армию и идет на решительный бой. Сеять будем при советской власти.

Правда, скирды, оставшиеся в поле, делят на месте и на себе, на коровах – кто как, перевозят и обмолачивают отдельно. Но нужно иметь в виду и то, что старосты часто – люди, верные народу и его интересам. «Режьте, ешьте – пока немец не забрал. Прячьте».

Есть и другой тип: «Это вам не советская власть – забудьте жить, как жили. Герман баловаться не даст».

И будто бы такого рода «строгости» и внушения имеют обратную силу, силу агитации за советскую власть.

Много вреда принесли дезертиры, которые для оправдания своего бегства домой рисовали самую ужасную картину положения дел в стране и на фронте. А проверить трудно. Но правда постепенно просачивается. Попадаются листовки, газеты (6 р. экземпляр).

Окруженец рассказывает такой случай, происшедший с ним, когда он подходил уже близко к линии фронта.

Зашел в избу, попросил разрешения погреться на печке. Разулся уже – ноги были мокрые, обувь скверная. Задремал, пригрелся. Вдруг слышит, что в хату вошли посторонние.

– Молодой человек, а молодой человек, с печи слезать придется, как ни хотите.

– А что?

– А то, что ночевать вам не здесь, а в другом месте. Идемте за нами.

Ну, думаю, пропал. Берут. Однако ничего не заметно еще, ведут меня на другой край деревни в избенку, где только старик да старуха: «Вот вам постоялец». Ничего не понимаю, держусь на всякий случай простачком. Сижу на лавке, а старик так это странно, боком по кругу, как петух, прошелся передо мной раз-другой, рассмотрел, значит. И вдруг говорит:

– Ну, что, большевичок, есть небось хочешь?

– Нет, – говорю, – не хочу, спасибо.

– Врешь, малый, есть ты хочешь, это я вижу. Доставай, старуха, чего-либо, корми советскую власть, благодари ее за все, что она нам… Ты, может, не знаешь, к кому ты в гости пришел, большевичок? К кулаку. Понял? Кулак я. Два года мерзлую землю грыз за Котласом. Вот, брат, какие дела.

Парень видит, что нужно поддакнуть, и сказал что-то вроде того, что, мол, все это, конечно, очень печально, много, мол, вам пришлось пережить.

Старик вновь прошелся перед ним петухом, вновь присмотрелся и вдруг с разочарованием вроде и нерешительно протянул:

– A-а! Да ты, видно, и вправду Тюха-Матюха (в этом роде). А может, прикидываешься? Да говори уж! Все равно. Давай, старуха – что там есть, тащи, корми большевика, свой ведь. Правда, свой? – спросил опять быстро.

Парень опять что-то невразумительное.

Тогда старик и пошел:

– Эх, ты. Ничего ты, я вижу, не смыслишь в вопросах. Да ведь нам, кулакам, при советской власти только и жить было. Понял? Нет. Ну, так я объясню. Меня советская власть ни за что ни про что два года мытарила в ссылке, всего движимого-недвижимого лишила. Так. Но тут есть секрет. Секрет в том, что она – наша старая, сов[етская] т. е. власть – она своего над виром[5] потрясет, а в вир не бросит. Сегодня обидит, а завтра приласкает. Потому что своя она и навеки справедливая наша власть! Слушай. Когда меня сгребли да туда – за Котлас, так меня в телятнике везли. А как разобрали мое дело в Москве, так обратно меня со старухой уже классным доставили. Да еще там на всю деревню дудок да цимбал накупил – тут неделю целую свадьба была настоящая. Это зло причинила мне советская власть. Правда. А поглядим с обратной стороны. Сыны у меня (загибает по пальцам): первый – начальник механизации южной дороги. Ты понимаешь, что это такое? Это – министр! Он – к Кагановичу, Каганович – к нему, – запросто. Второй – в городе один целую газету пишет. Один! Дальше. Третий – в Центросоюзе, в Москве, начальником. Ты, может, думаешь, что Центросоюз – это вообще кооперация? Нет. Это исключительно – товары для нас, для села. Три. А четвертый, думаешь, так себе. А он в одной академии со Стахановым учится. Вот. Выходит, какой же я кулак. А я и не кулак вовсе. Это я нарочно так. Я хотел только разобрать вопрос с такой точки зрения. И вот даже с этой точки зрения – советская власть – наша родная и за нее мы должны хоть жизнь положить… и т. д.

Этот старик вывел парня и еще четверых бойцов особыми безопасными тропками к линии фронта.

Из рассказа Н. Кутаевой

Один был ранен в ногу, в такое место, что стеснялся перевязаться.

– Давай, давай перевяжу. Нашел чего стесняться. Нужен ты мне очень…

– Нет, – говорит, – ничего. Я до медсанбата доеду.

Доехали, а там сплошь – девушки.

– Что, может быть, так и на Урал поедешь?

Она так надорвалась, изнурилась, простудилась эта девчонка на войне, что просто стала гаснуть. Пошли по ней фурункулы, сама худышка, бледная. И говорит о себе виновато, грустно:

– Перевязать я, конечно, перевяжу, но вынести уже не вынесу. Знаю – не вынесу.

–

Дня три свистела такая страшная, предвесенняя вьюга, какие, наверно, только здесь в степи и возможны. На дорогах позастряли машины, на санях тоже не езда была. Хатенку попродуло насквозь, намело в каждую щель двора, замело корову, овец… А сегодня утихло, прояснилось и стало хорошо, морозно и тихо. Вечером опять закат, почти такой, как тот, что поразил меня дней пять назад. Тогда я остановился и долго не мог оторваться не от самой картины, а от самого себя, от своего необычайного состояния. Вряд ли когда в жизни был так взволнован зимним пейзажем. Закат стоял над дорогой – широкой, укатанной зимней степной дорогой на выезде из деревни. И на необычайном малиновом фоне его вставали густые синие и серые дымы деревни. И все было так непередаваемо говоряще и значительно – степь, Россия, война, – что сжималось сердце. Может быть, это зрение уже моего возраста.

Чувствую вообще, как бесповоротно и всерьез переступил последний порог поздней юности. Страшно и больно, что утратилось что-то – не молодость, свежесть внешняя, – а то страстное любопытство ко всему – книге жизни, памятливость и т. д., а – главное, какой-то неизменный радостный праздник в будущем, в который теперь еще смутно верится порой, но больше по привычке.

–

Видел одну девочку, уже девушку, но очень молодую, очень милую, хоть и провинциальную. И заметил за собой, что не потянуло смущать ее головенку чем-нибудь, и смотрел на нее с невольной и приятной мыслью, что скоро у меня будет такая дочь. И вообще все пустое надоело. Мысли об опасности, смерти тоже притупились. Постепенно все становится на место. Если не вести себя на этой войне, как следует, то и оставаться жить после незачем.

Завтра полечу к танкистам.

16. III А.Т. – М.И. Д/а п/п 28 – Чистополь

…Нахожусь с 25 февраля в командировке. Сейчас пять дней уже, как приехал с передовых, но не домой, а в штаб соединения. Здесь писал и передавал телеграфом материал в редакцию. Материал хороший, но обработать как следует почти нет возможности. Живу с корреспондентом «Красной Армии» Нидзе в хатенке холодной, неуютной и, главное, – со скверными стариками хозяевами. Насколько хорошие бывают русские люди, настолько ж порой и мерзостные… Трудность еще та, что писать надо набело сразу (где уж от руки переписывать все!) и так, чтоб телеграфистка свободно читала. Поэтому пишешь не своим каким-то почерком. Но в редакцию меня не тянет – тяжело мне там. А здесь всюду хорошо встречают, есть замечательно интересные люди. А места эти – бунинские, тургеневские. Я даже некоторые названия населенных пунктов узнаю, как будто я здесь бывал. Но места не очень хороши – лесов нет, степи. Сегодня только прекратился буран, какие мы с тобой знаем только по описаниям… Завтра полечу к танкистам… Побывал, полазал кое-где, видел «фрицев» на их позициях простым глазом. Все было тихо. Но, наверно, когда ты получишь это письмо, будет много хороших новостей…

Наверно, после этой столь длительной командировки что-нибудь изменится и в моей жизни, м.б., наконец, придет телеграмма об отпуске. Я теперь чувствую, мог бы писать. На фронте дела хороши…

М.И. вспоминает:

Михаил Нидзе – корреспондент газеты «Красная Армия». По-видимому, он был на некоторое время за 40-й Армией: обычно у него останавливался А.Т., посещая Ястребовку, а фактически у тех «старика и старухи», что описаны в «Теркине» и у которых М. Нидзе снимал угол.

Добрые отношения с этим корреспондентом сохранились и после отъезда А.Т. с Юго-Западного фронта. Михаил Нидзе не забывал послать товарищу поздравительную открытку с майским праздником или Октябрьской годовщиной. Потом открытки перестали приходить.

Я пыталась узнать о судьбе этого человека: где, когда он погиб? Но безуспешно.

17. III Р.Т.

Сегодня полечу к танкистам.

Кое-что из того, что осталось в памяти от первой здешней поездки.

Комбат Красников

Еще в дивизии я слыхал, что есть один комбат без звания и с не снятой судимостью. Но когда приехал в этот батальон, как-то не придал значения тому, что у командира пустые петлицы. Мало ли, как сейчас ходят.

Сразу было видно, что человек это цельный, старательный и знающий. Он так любит показывать оборону своего участка, как добрый предколхоза спешит, бывало, повести тебя на скотный двор, туда, сюда… Гостей было многовато, и я предложил не ходить всем сразу в охранение, так как слышал, что видимость для немцев очень хорошая. А предложил разделиться на две группы. Но основная часть гостей должна была через час выступить на митинге, а через полчаса после того уехать в другой батальон, словом, пошли все 10–12 чел. Не пошел я да еще один человек, секретарь партбюро полка. Красников говорит: я их быстренько проведу, а с вами мы потом все как следует, все вам расскажу, покажу. И в его добрых, серых, несколько воспаленных глазах и чуть виноватой улыбке на немолодом уже и несколько землистом, несвежем лице было опасение: может быть, я совсем не хочу туда пойти, посмотреть его «хозяйство». Гости проходили по всей или части системы часа два, уже вечерело, а прошел митинг, вовсе нужно было ехать. Красников прощается с гостями и вдруг видит, что и я с ним прощаюсь.

– Как? А я думал, вы у нас поночуете.

А ночевать как-то мне уж совсем не хотелось: только что вблизи хаты разорвалось 3–4 снаряда и, как бывает в этих поездках, вдруг потянет из такого-то места, подло потянет в другое, более безопасное. И какая-либо случайность кажется особенно бессмысленной и нелепой именно здесь.

Прощаюсь, извиняюсь, жму ему руку, а у него такая трогательная растерянность на лице. Он не считает себя вправе даже показать, что он обижен, а обижен он, как я потом узнал, был серьезно. И когда я узнаю об этом, я на другой же день взял лошадь в полку и поехал обратно в батальон. Как он обрадовался, Красников! Ведь он, видно, решил, что люди перестают им интересоваться, узнав, что он судимый, сидел в тюрьме и т. д.

Провел он меня всюду, где только можно было, по снежным ходам сообщения, просто в целик по снегу и по дорогам, рассказал, что к чему, дал выпустить очередь из пулемета, произвел выстрел из противотанковой немецкой пушчонки, в общем, занимал гостя, чем мог. Потом с группой его командиров закусили, выпили, причем Красников совсем уж доверчиво наклонился ко мне за столом:

– Пусть разойдутся, а мы еще потом добавим, по капельке.

Я не высказал охоты пить больше и вскоре стал прощаться.

– Расскажите вы мне, – говорю, – свою историю, только забудьте, что я человек, берущий все на карандаш. Расскажите, если можете, откровенно, по-товарищески.

И он мне рассказал все так, что не было тени сомневаться в правдивости его слов. Он был уже майором, член партии, учился на третьем курсе академии. А вышел из красноармейцев, из батраков, малограмотный, подучился лишь после гражданской войны. Но он был – то, что называется слаб – относительно водочки.

Случился с ним один грех – он чуть не лишился партбилета, и лицо, которое теперь не стоит называть, вызвав его в кабинет, сказало жестко и твердо этому робкому от своего порока Красникову:

– Я пьяниц не люблю и у себя не потерплю…

Он еще более оробел, но дело мало-помалу улеглось. И вот он собрался впервые, может быть, за всю жизнь на курорт, в отпуск, получил деньжонки, встретил, конечно, старого товарища и «рванул».

Его отчислили из академии, исключили из партии и послали командовать батальоном.

А в [19]38 г. понадобилось в части кого-то «разоблачить», и вот его разоблачили, как человека, высказывавшего некие вещи в пьяном виде. И хотя он хорошо знал, что уж что-то, а антисоветских мыслей он высказывать не мог, но так и не сумел оправдаться, так и пошел со своей виноватой улыбкой в тюрьму, как бы неся в себе скрытое сознание другой виновности, которую уж он не в силах отрицать, хоть о ней ему и не говорили.

В [19]41 г. выпустили. Жизнь была разбита, жена, похоже, покинула его. Где-то есть дочурка, о которой он упомянул с нежностью, опять же робкой и виноватой. Работал по уборке хлебов, косил, возил, зарабатывал, выпивал. Пришла война близко к родным местам – пошел в ополчение. Оттуда его взяли на пополнение этой дивизии.

Сказал я ему все, что мог утешительного, ободряющего, и уже окончательно усевшись в санки, говорю:

– Только, мол, берегите хорошее настроение, добрый дух, все будет хорошо.

– Спасибо, спасибо. Ничего.

И вдруг с робкой шуткой и горечью добавил, когда я уже отъезжал:

– А если настроение упадет – сто грамм и все в порядке.

–

Даже в рассказе Кутаевой (медсестра) была такая деталь:

– Ползу среди трупов, среди раненых и вдруг вижу – ползет Красников, лицо в крови (нос разбил), пьяненький и улыбается.

–

Рассказы девушек, особенно Зины Абрамович, как-то сами собой связались с одним впечатлением летнего периода войны. Ехал я, сидя задом к кабине на открытом грузовике. Заходило солнце (помню даже, что поразительно правильно был перерезан красный диск пополам тоненьким, как ниточка, облачком), лежала большая тень от рощи, к которой мы подъезжали. Обгоняем колонну бойцов, уже вошедшую в тень. Вижу, вне строя по обочине идет типичная девушка с санитарной сумкой. И такая она молоденькая, недавняя, но идет уже, может быть, не один день и с виду серьезная, скромная, не из тех, что делают глазки. Я залюбовался ею в те секунды, покуда позволяло расстояние, и успел невольно улыбнуться ей. И она улыбнулась, но так хорошо, не кокетливо, что и запомнилось. А это, может быть, и была такая, как Зина Абрамович. И может быть, ее уже нет на свете.

А может быть, и так, что она состоит любовницей третьего сменившегося в дивизии полковника и поет, пощипывая гитару:

– Ты скажи, ска-а-жи, бро-дя-а-га (под цыганку).

А когда выпьет больше, чем может, плачет и выкрикивает истерически: «Мамочка, мама, не думай…»

Так или иначе, но она уже на 10 лет старше, чем была, когда уходила в ту огромную тень от рощи и смотрела прямо на июльский закат, дробящийся меж стволов берез и лежащий на пышной, некошеной траве, какой в то лето можно было много видеть.

26. III А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Что мне сообщить тебе о своей жизни теперь? Приехал, начинаю писать, но все так не по-настоящему, все это не то. И надоело мне здесь предельно – хочется перемены. Трудно работать в таком органе, он меня не поднимает, а снижает. И от этого работа не веселит. Но настроение у меня доброе…

Получил наконец звание «старший батальонный комиссар» – три шпалы…

А.Т. – дочери Вале

Дорогая дочурка! Спасибо за твое письмо, которое ты прислала в одном конверте с маминым письмом. Ты, Валюша, пишешь, что на чистом клочке бумаги от моего письма делала задачи. Теперь я в письмо вкладываю тебе еще отдельный листок чистый. Так буду делать в каждом письме. А тетради (5 штук) берегу для тебя и пришлю, как только будет подходящий случай.

До свидания, дорогая моя. Я не прошу тебя помогать маме, потому что знаю, – ты и так ей помогаешь. Когда я приеду, ты будешь отдыхать и читать, а я буду вместо тебя по хозяйству. Целую тебя и Олю. Привет маме, поцелуй ее, Валя. Папа.

30. III А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Случилось так, что за время поездки в Москву и за месяц, который я провел в командировке, я очень мало выступал в своей газете. Наша «костяная нога» – редактор <Л.И. Троскунов>, по-видимому, не захотел понять, что это вызвано объективными обстоятельствами, «накапал» на меня начальству, и вот вчера меня вызывал начпуфронта <начальник политуправления фронта>: «Почему вас не видно, не слышно в газете, что мешает?..» и т. д. Мало было приятного для меня в этой беседе, но я уже давно разучился огорчаться по таким поводам. Немножко обидно было только то, что тормошить меня стали тогда как раз, когда я сам по себе изготовился к активной деятельности. Не говоря уже о том, что еще из командировки прислал телеграфом 4 статьи, из которых только одна (слабейшая) напечатана, а остальные лежат, размер тяжелый для нашего формата. И все же это ничего. Как я собирался писать, так и буду писать. А, кажется, дай мне хоть какой-нибудь изолированный уголок, чулан – я много бы наворочал. Поездки не проходят даром. Но это все более или менее внешнее. А внутреннее сложнее, хотя и связано с внешним. Вася Гроссман, со свойственным ему пониманием вещей, толкует это как то, что свое во фронтовой газете я отработал, т. е. что писать так, как в первые месяцы, я уже не могу, мне нужно писать иначе, короче говоря, мне нужно в большую газету…

О том, что я уйду из этой газеты, я уже думаю как о решенном. Я только не могу сейчас поднять этот вопрос. Наверно, в мае удастся получить разрешение на отпуск, а там уж я попробую связать свою судьбу с иными обстоятельствами и условиями.

Очень хочется работать, очень мешает обстановка, мешает даже затянувшийся отъезд Гроссмана. Я точно сам собираюсь в отъезд туда, в Чистополь, к тебе и детям, к каким-то мыслям, которые как будто только там могут прийти. Я очень рад за него и больше, чем кому-либо, желаю ему успеха… это мой лучший товарищ, который все хорошо и благородно понимает и оценивает, признаюсь, совсем уныло здесь станет мне без него. Совсем один в известном смысле…

31. III М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Впечатление о «Легенде». Прямо сказать, я ожидала большего. Сохранившееся обаяние от твоего устного рассказа вместе с представлением о стихах, которые должны были бы еще более придать прелести рассказу, – настроило меня на ожидание чего-то очень и очень сильного… плохих стихов нет, плохих строф – нет, много хороших мест, в целом не плохо, но не то, что думалось…. Хорошо у тебя вступление. Это очень хороший (пусть не тобой выдуманный, это нисколько его не умаляет) прием…

…Дать что-то патетическое (а это ты можешь, за это «Слово ненависти» говорит)… И сердце читателя будет довольно…

1. IV Р.Т.

Если откинуть все, что занимало и волновало существенного или пустого со времени приезда из 40-й, то останется главное: возникшее, как желание, решение изменить «офицерский» образ жизни, работать всерьез, не отмахиваясь легкой газетчинкой, искать, пробовать, как бы ни были слабы надежды на успех теперь. Радостно освобождение от каждодневного в поездке затуманенно-приподнятого, но с неугасавшей ни на миг внутренней тревогой настроения. Последние записи должны были быть о танкистах и хозяевах ястребовской квартиры.

–

Написал стихи, посвященные экипажу братьев Пухолевич. Настолько они, эти ребята, облагорожены своим делом, подвигами…

–

…Вдруг предстала в памяти одна из дорожек, выходивших к нашему хутору, и, как в кино, пошла передо мной не со стороны «нашей земли», а из Ковалевских кустов, как будто я еду на тележке откуда-то домой. Вот чуть заметный на болотном месте взгорочек, не старые, гладкие, облупившиеся пни огромных елей, которые я уже не помню. Пни были теплыми даже в первые весенние дни. Около них росли длинноголовые, хрупкие, прохладные и нежные сморчки. Дорога – заросшая чуть укатанной травой, зеленая. Дальше – лощинка меж кустов, где дорога чернела нарезанная шинами колес и стояла водичка – кроме летних дней. Затем опять – взгорочек к нашей границе. Здесь – дорожка сухая, посыпанная еловой иглой. И наше поле, и видна усадьба, некрестьянским, крытым двором напоминающая (теперь) что-то вроде латышской усадьбы. И вдруг вспомнил, что и там – немцы…

3. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (с оказией)

…Стихи пишу все хуже, м. б., и в письмах не на высоте. Но это все шутки. А серьезно – я больше всего думаю о трех вещах: о войне, о своей работе и о тебе с детьми. И все это не порознь, а вместе. Т. е. это и составляет мое каждодневное духовное существование…

И не знаю, как бы тяжело мне было, в сто раз тяжелей, чем бывает порой, если б не было у меня тебя и детей. Все так серьезно на свете, милая, что, я думаю, те люди, которые сберегут свою нежность и привязанность друг к другу теперь, те уж будут навеки неразлучны…

…В. Гроссман уехал, уехал внезапно как-то, не простившись, хотя «посылку» мою захватил накануне. Звонил он, говорят, мне с вокзала, но меня в это утро видели с повязанным горлом и – по хамству – не позвали сверху к телефону, болен, мол. Уехал человек, который был мне здесь очень дорог, умный, прочный, умевший сказать вовремя доброе слово. Это одна потеря. Другая иного качества, но тоже очень существенная – переход на другую работу от нас Гришаева, человека, о котором я тебе рассказывал. Он был какой-то гарантией для многих из нас. Покамест он был, можно было надеяться, что в обиду во всяком случае не даст, поймет, что нужно, хорошо и человечески. Тот, что его может заместить, заранее внушает тоску и трепет. Вот главные новости. Еще одна: ранен Савва Голованивский, и, судя по тому, что за ним посылают специальный санитарный самолет, ранен серьезно. Мне как-то неловко, что это случилось после той истории, в которой он «пострадал». И, ей-богу, жаль человека. Мотался он по фронту больше многих других, в том числе меня…

По части рабочего настроения испытываю желание писать вещи, которые, может быть, да и наверняка, не пойдут сейчас в газете, но которые были бы ближе к существенности, чем то, что печатается. И лучше, конечно…

Шлю тебе два испорченных сокращениями очерка. Еще два лежат в запасе, лежит большое стихотворение. И вообще мог бы я много писать. Но от меня хотят календарно-кампанейских всплесков поэзии, вроде той «Золотой звезды», которую ты, может быть, заметила в газете, в которую обернута посылка…

6. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Шлю тебе гранку стихотворения, которое у нас вдруг не пошло. Причины – не литературные. Жалко, хорошие ребята эти Пухалевичи[6]. Им было бы приятно, хотя стихи, конечно, очень средние.

В городе настоящая весна, на фронте – тоже. Поездки сейчас очень трудны. Но мне покамест ехать не видно, я еще не отписался за последнюю поездку. Работается мало-помалу, лучше, чем предыдущее время. Сейчас пишу одно стихотворение, которое стоит будет послать и в Москву. Не знаю, как будут развиваться события, но личный план все более склоняется к тому, чтоб в мае выбраться в Москву и получить назначение на Западный фронт. Весна – и так тянет в родные края, хотя и не сулит это радостных впечатлений. Хочу, обязательно хочу побывать там на любых ролях. Надеюсь, что удастся перед этим получить спецотпуск и приехать в Чистополь поработать хоть с месяц.

…Я с радостью отмечаю в себе возрождающуюся способность к хотя бы замыслам серьезным… Так хочется, хоть не бог весть что, а просто человеческое что-то сделать. Еще я написал бы одну маленькую повестушку или что-то в этом роде на материале, который никак не идет в газету, а очень ценный. Главный герой – девушка из БПМ. Еще написал бы несколько лирических стихотворений.

Но все это «бы» да «бы», а покамест пишется мало и туго…

8. IV Р.Т.

Получил задание сделать что-то из одной статейки, где рассказывалось о проклятом отцом сыне-дезертире.

Разогнался, написал за два-три дня строк 120. И еле остановился. Уже потянул было:

И он прошел, держась за тын,

Когда повеял ветер,

Он был теперь один, один,

Один на белом свете.

И брел он в этот белый свет

Все тяжелей, все тише.

Он оглянулся, но вослед

Ему никто не вышел.

И больше не было семьи,

Где был он сын любимый,

И не было под ним земли

И все неслося мимо.

Во-первых, все это уже плохо, а, во-вторых, тема кончается на «Все было тихо». Поставил точку… Но писал не свободно, т. е. так свободно, когда имеешь в виду только читателя и правду, а здесь полубессознательно приходит некий грубый контроль над каждым словом. И рождается полубессознательная же боязнь «залезать». Остается одно желание написать хорошо, а этого, как известно, очень мало, это даже плохо.

Отметим для жены, которая, может быть, будет читать эти записки, что стихотворение «пошло» по-настоящему только ночью моего дежурства по номеру, когда началась тревога и было очень уныло сидеть в здании, дрожавшем от пальбы. И вот в это время, когда все было постыло, стали появляться строчки. Преодолевая отвращение и делая для самого себя видимость работы, стал их записывать. Потом почувствовал, что теперь только пошло. Было чудное настроение, когда после тревоги и последней полосы возвращался через совсем уже светлый двор из типографии и укладывался спать. И как всегда была переоценка того, что только-только наклюнулось и еще много раз пропадало, рассеивалось и, возникнув вновь в результате сознательных усилий, выглядело куда бедней и обычней, чем в предчувствии.

–

На днях надо будет сделать наброски к задуманной (всерьез ли?) пьесе.

9. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Он <Гроссман> мог бы тебе лучше других рассказать обо мне, вернее объяснить кое-что в моем положении.

Написал еще одно стихотворение «Баллада об отречении» (отца от сына-дезертира). Писал, думал очень хорошо, а потом вижу – нет, литературновато, самоподражательно, а более серьезный (чем обычно) срок работы над стихотворением сказался только в том, что оно чистенькое, обидно аккуратное с формальной стороны. Но это все ж работа. И я, зная, что не вдруг нападешь на жилу, чувствую все же, что вот-вот я напишу нечто получше. Внешние условия сейчас лучше. В нашей комнате я теперь остался с одним художником Капланом. Сознание, что я здесь пишу один, благотворно действует на нервы. Напишу что-то очень личное по форме, но очень общее по касаемости многих и многих людских дум…

16. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Посылаю тебе вырезку одной новой вещички. Она не получилась вполне, в ней чуть брезжит живая жизнь. Сейчас же мне как будто начинает что-то удаваться… Мне написать бы хоть одну хорошую по-настоящему вещь – и я бы считал: в этот год войны я не перестал быть поэтом…

…Это не письмо, а приписка к только что отправленному письму. Могу тебе сказать, что были и есть у меня кое-какие новые неприятности, но еще в большей мере, чем прежде, я неповинен в них, а поэтому они не могут мне причинить сколько-нибудь серьезного огорчения. Дело, одним словом, клонится к тому, к чему я и сам стремлюсь, – к перемене фронтового адреса. Жаль, конечно, что, проработав здесь почти год, уедешь, может быть, с некоторой моральной «надбавкой», но, поскольку это не по моей вине, так я и к этому отнесусь спокойно. Много еще, Маша, дерьмовых людишек. Но я душевно прочен – как никогда, беспокоиться обо мне не нужно…

17. IV Р.Т.

Томит какое-то недомогание, не то усталость. Странно, что это после того, как совсем бросил пить. Может быть, именно поэтому. Но к «горючему» не тянет, настроение – работать, вылезать из состояния некоторого душевного одичания, которое вгнездилось за долгие месяцы работы спешной, порой небрежной и всегда с чувством приноравливания себя к какому-то уровню требований (не читателя, о нем я всегда помнил, а передаточного аппарата – редакторов). Пишется – при таком большом уже дне, как теперь, медленно и трудно. Все получаются стихи, а не то особое, что выносит твой голос из обычного ряда и что безошибочно почувствуешь сам – как только нападешь.

18. IV

Баллада о дезертире

…Позор и горе вместе.

…………………………….

Такой безжалостный позор

Такое злое горе,

Что словно мгла на весь твой двор

И на твое подворье.

На всю родню твою вокруг,

На прадеда и деда,

На внука, если будет внук,

На друга и соседа.

И вновь и вновь услышишь ты

Хоть минут ………..годы,

Что сын твой трус – сбежал в кусты,

Страну родную продал.

……………………………

В тот самый час, когда она

Была в беде смертельной.

–

Из последнего:

Он (немец) недоволен, он простужен,

Он этот год считает годом бед.

И карточку твою случайно обнаружив

Спросил он: «Сын?» – И мать сказала: «Нет».

Родная мать, чьей славой были дети,

Не жизнь свою спасала и не дом,

Она не за себя была в ответе,

Она о брате думала твоем.

Она свои девичьи полотенца

Заветные несла ему (немцу) на стол, (для рук).

Она его обхаживала, немца.

Он пил и ел. А мальчика увел…

18. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь

…Спешу ответить тебе на последнее письмо (о «Легенде»). Ты совершенно права в своей оценке этой штуки. Я ей и того не дал бы, что ты даешь. Вещь скороспешная, многословная, натянутая. Объясняется все это исключительно внешними обстоятельствами. Тот контроль к самому себе, к слову, который вырабатывался годами, ослаб за этот год. Важно было, вернее требовалось в порядке приказа, писать много, писать на какую-то тему, с обозначением таких-то моментов и т. п., а как – этот вопрос не только не ставился, но напоминать о нем уже было некоторым эстетствующим вольнодумством. Это вело к «одичанию» души и к мучительнейшей неудовлетворенности тем, что делаешь и делал. После некоторого кризиса я опомнился (какой-то период войны я и сам считал, что лишь бы успеть написать в номер такой-то фельетон, стихотворение и т. д.) и решил, что больше плохих стихов я писать не буду, – делайте со мной что хотите. В этом решении я тверд и уверен в своей правоте. Война всерьез, поэзия должна быть всерьез. Правда, покамест я в этом деле успею, другие получат синицу в руки, а на меня будут валиться (и уже валятся) кой-какие неприятности, но это даже хорошо, если говорить правду. Во всяком случае, иначе быть не может.

За разбор «Легенды» тебе большое спасибо. Я почувствовал охоту вернуться к ней вновь, со сладчайшим чувством облегчения повычеркать лишнее и сделать конец, который попросту – поспешно сляпан (я работал над этой штукой дней семь, для меня это было мало, а в редакции уже анекдоты ходили – неделю пишет один материал!..). У нас весна, река в разливе, разрешено носить фуражки…

19–20.IV Р.Т. 3 часа ночи

Сегодня – телеграмма из Москвы: «Откомандируйте поэта Твардовского, при нем должна быть боевая характеристика». В ПУфронте торопят: приказ, выезжайте. В редакции рады, хотя и ошибаются, думая, что меня вызывают по-худому (а может быть, я ошибаюсь?). А я рад просто, хоть и грустно, что прошел год, этот год, и я не увижу Украины в дни ее радости. И в то же время – Москва, возможность выступить в большой печати, почувствовать настоящий уровень требований, делать что-то большее, чем здесь, вообще ощутить себя в «ином качестве».

Хуже не будет!

20. IV

Предписание.

Старшему батальонному комиссару Твардовскому Александру Трифоновичу.

С получением сего предлагаю Вам убыть в распоряжение начальника Управления кадров Главного Политического Управления РККА гор. Москва.

Основание: Телеграмма ГЛАВПУРККА № 10781. Срок убытия 20 апреля 1942 года.

Начальник отдела кадров ПУ ЮЗФ полковой комиссар Назарцев

(На обороте пометка отдела кадров ГлавПУРККА о прибытии и регистрации 22.IV.1942 г.)

20. IV А.Т. – М.И. Воронеж – Чистополь (телеграмма)

Двадцать первого выезжаю Москву Подробности телеграфирую оттуда Александр

24. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Третий день Москве Положение выясняется

26. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Откомандированный с ЮЗФ в распоряжение ПУРККА, я сижу в Москве в ожидании нового назначения. О творческом отпуске, который был бы теперь для меня крайне необходим, речь можно вести только через ЦК. Фадеев в Ленинграде – с ним я виделся только мельком. Самому идти придется, хотя, как ты знаешь, я не мастер вести деловые переговоры. Завтра я буду в «Правде» у Поспелова, у него узнаю телефоны и прочее…Машина работает: прибыл человек, нужно, чтобы он «убыл» куда-нибудь. С самой машиной говорить нечего, она, конечно, ничего не признает, кроме своих функций. И дело тут еще в том, что я не замухрышка, что никому не нужен, а человек «с именем», которого лестно заполучить любой газете. Для этого уволят кого-нибудь, потеснятся, а уж мне местечко будет обеспечено.

Там же, откуда я приехал, оправдались предсказания В. Гроссмана: меня тихо-благородно выжили в связи с сокращением соответствующих штатных должностей. Да мне говорили при этом, что не хотят меня терять, я имел возможность существовать при газете на правах… которые не устраивают меня. Бог им всем судья. Я желаю одного: месяца, двух недель, недели сосредоточенной работы, а там хоть на Сахалин. Мне нужно успеть здесь доработать «Легенду», доработать «Балладу о товарище», составить книжку стихов, написанных на ЮЗФ. Хотелось, кроме всего прочего, попечататься в больших газетах, а то меня забыли. Не то беда, что забыли в кругах, где решается вопрос, кто лучший поэт эпохи – Сурков, Щипачев или Симонов (там-то и не забыли даже), а то беда, что читатель не знает моих вещей военного периода. Некоторые же из них заслуживают того, чтоб их прочли люди. Жаль только, что хороших стихов в газетах не приемлют… Я верю и убежден, что все встанет на свое место, только бы не потерять мне свое место, только бы не потерять мне своего спокойного рабочего настроения, только бы не помешали мне в ближайшие же дни, не прервали…

Живу в своей комнате… Еще не ночевал здесь (ночевал у Маршака, у Вашенцева)…

27. IV А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Спешу изложить тебе беду, из которой только ты можешь меня выручить. В «Советском писателе» мне дали на редакцию книжку стихов Исаковского. Это необременительно и приятно. Меня попросили просто просмотреть ее и подписать к печати. И я ее потерял. Потерял где-то в трамвае или оставил в какой-нибудь редакции, т. к. живу на ходу, все в карманах. Мне страшно подумать, как сообщить ему об этом. Если она сегодня не найдется, то завтра я пошлю тебе телеграмму: «Готовь книжку Исаковского». Это будет означать, что ты вместе с ним (рассказав ему все) соберешь новый экземпляр… Но до телеграммы не спеши говорить ему об этом…

Слыхала ль ты меня по радио? Я на новом месте не вдруг нашел студию, поэтому первое стихотворение читал Левитан (читает хорошо). Буду еще читать. Прошу слушать…

29. IV М.И. – А.Т. Чистополь – Д/а п/п 28

…Сегодня из Казани пришел Гроссман. Именно пришел, т. к. приехать не на чем. Шел трое суток. Сразу лег в постель – утомился и дорогой, и путевыми происшествиями. Неподалеку от Москвы у него украли шинель. В Москве он получил новую. Собрал деньжонок и тронулся в путь. Ехал поездом. В Казани у него украли все деньги – около трех тысяч, и он тронулся в путь, имея на дорогу буханку хлеба. Но и ее унес попутчик, взявшийся «облегчить» ношу Гроссмана. А ноша состояла наполовину из чужих посылок. Рюкзак (около пуда) в такой длинной дороге показался ему ужасно тяжелым и тут еще без еды. Вообще не повезло. Но чужое все доставил. Моя посылка тоже была цела. Я им <Гроссманам> тут же одолжила 500 рублей…

2. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Исаковскому телеграфировал сам Высылай Щипачевым или Долматовским мои юмористические вещи своему выбору Целую всех Александр

2. V А.Т. – М.И.

…Посылаю тебе сегодня телеграмму о необходимости «организовать» книжку, вторично чувствую, как это тебя огорчает…Но выхода нет. Я свободен покамест и это время употребляю на составление и дописание книжки, которая будет итогом моей почти годичной работы на ЮЗФ и называться будет очень громко «Баллады Отечественной войны»…

…Живу дома, сплю на своей кушетке, сижу за своим столом, но во все это вроде как не верю… А главное – постоянная мысль – тебе бы быть здесь с детьми, а я хоть и на фронте б скитался, так ничего. Думаю, однако, что зимовать и даже осень проводить в Чистополе ты не будешь. Уверен в этом!!!

4. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Я здесь буду неопределенно длительный срок. И рад, потому что у меня самое доброе рабочее настроение – пишу, пишу. Сегодня-завтра закончу «Балладу о товарище», которая будет, ей-богу, очень хороша. Написал одно стихотворение – «Командир». Написал статью, которой очень заинтересовались в «Правде». Это, вернее, очерк. Попытался переработать «Легенду», но еще только подсократил да подчистил. К ней нужно вернуться, когда я разделаюсь с другими вещами, и она займет свое место в моей книге «Баллады Отечественной войны», думами о которой я сейчас живу. И у меня сейчас совсем другое настроение, чем несколько раньше, когда я почти не знал, не видел, что писать, как, откуда плясать. Теперь я убежден, что «баллада», т. е. то, в чем я могу быть силен, прекрасная форма для выражения современного военного в широком смысле материала. Здесь я буду – я и сделаю то, чего без меня покамест не видно, чтобы кто-нибудь мог…

6. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Только что закончил «Балладу о товарище». Кажется, это удача. Час дня, а я закончил вещь и уже ни за что другое непосредственно взяться не могу. А как хотелось бы ее прочесть сейчас тебе. Придется ехать к Маршаку, он хоть и зуй, но понимать понимает. Когда буду читать ее по радио, телеграфирую тебе заранее день и час, чтоб ты могла ее послушать с Валей. Где я думаю ее печатать? Постараюсь в одной из больших газет. Это было бы так хорошо со всех сторон. Мне необходимо оправдать чем-нибудь серьезным мое теперешнее положение человека, до времени мирно живущего в своей комнате. А писать я сейчас мог бы, как линотип. Эту балладу кончил, а в голове уже строчки новых вещей. Одно другое обгоняет… у меня такое чувство, что я почти год ел стоя и теперь сел за стол поесть как следует. Совесть у меня чиста. В самое трудное время я был там, где было очень нелегко. Сейчас я пишу и уверен, что это нужно, необходимо. А когда выпишусь основательно, я, конечно, опять поеду на фронт…

8. V Р.Т. Москва

Закончил с удовольствием «Балладу». Не очень радуют только две предпоследние строфы. Не очень хороша и последняя, но она может существовать.

Первый чистовой вариант конца был хуже.

Из наброска «Когда пройдешь путем колонн» разворачивается стихотворение, которое может быть заключительным в военной книге, если туда, кроме «Баллад», войдет лирика.

Когда пройдешь путем колонн

В жару и в дождь, и в снег,

Тогда поймешь, как дорог сон,

Как радостен ночлег…

«Я не ранен, я – убит»… – не вышло. Так и осталась одна эта строчка.

Из набросков стиха.

Под бревенчатым накатом

Телефон в земле укрыт.

Капитан молодцеватый,

Горбясь, в трубку говорит:

Сидоренко, все в порядке?

Точно. Роща Молоток.

В шесть ноль-ноль идут лошадки.

Следом ты. Давай, браток.

–

От окопов пахнет пашней,

День стоит, как добрый день.

От силосной круглой башни

Поперек дороги – тень.

Все, все, как обычно, даже жук летает какой-нибудь, червяк ползет и – на самом деле ничего этого нет. Есть одна война.

8. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Получил твое письмо от Щипачева, очень оно хорошее, – читал два раза подряд. Радехонек, что с книжкой Миши дело, как видно, обойдется…

День сегодня невеселый у меня. Во-первых, закончил вторично «Балладу» (после чтения Маршаку), и хоть она как будто уже совсем хороша, но что-то грустно. Может быть, нужно бы еще и еще переделать, довести конец, но тогда уж встанет вопрос о ломке предыдущего. Нет, пусть такая будет, как есть.

Во-вторых, приходил милиционер составлять протокол о нарушении светомаскировки. Ночью накануне меня в 2–3 часа разбудили отчаянные звонки, стук – пришли две тетки: «У вас свет». То ли они не умеют различать этажи снаружи, то ли еще что, но факт – протокол составлен, да еще с сентенцией: «Все военные нарушают». Заполнил я графу «Объяснения нарушителя», но платить придется, да и неприятность…

Третье. В клубе передали записку: звонил старший батальонный комиссар Дедюхин. Это по мою душу. Звоню ему; нужно, говорит, вам явиться, пришла ваша характеристика, с вами будут говорить. Эге, думаю, но на всякий случай спросил, пожарное ли это дело, нельзя ли завтра прийти? Завтра, говорят, можно…

Третьего дня послал письмо Исаковскому. Я не написал ему, ты при случае расскажи ему об одном факте воздействия на психику масс его песенной силы. В одной части были артисты. Когда певичка, недурная собой, пела: «И кто его знает…» – налетел фриц, и полтысячи или больше человек, собранные в одном сарае, почувствовали себя уныло. Куда там до лирических песен, когда он урчит над крышей, заходит, сейчас будет пикировать. И вот эта девочка, выводя очередной припев, с соответствующей подмижкой[7] в небо, пропела: «И кто его знает, чего он летает…» Хохот, свобода, облегчение и т. д. Бомбы ложились близко, но пение продолжалось: «И кто его знает, чего он бросает…» и т. д. Хоть здесь и обстоятельства, и находчивость эстрадницы – все ж автору должно быть приятно…

10. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Ты уже, наверное, будешь знать эту балладу по радио, когда придет это письмо, но я хочу, чтоб ты при чтении глазами имела настоящий ее текст. Вчера я снес ее в «Известия», ушел, зная, что редактор забрал ее и куда-то уехал, сказав, что если ему понравится, то она будет пущена в номер.

Я этому не верил, думал, что она еще полежит, и поэтому не очень обеспокоился, когда не смог вечером дозвониться в редакцию. Однако сегодня с утра пошел на бульвар смотреть газету, стараясь по лицам прохожих на тротуаре определить, напечатана моя вещь или нет… Как увидел, что посократили драгоценные для <меня> места, пришел в унылое состояние. Мало-помалу успокоился дома. Во-первых, решил, что и в таком виде она некоторое впечатление произведет, а появление мое в печати лишний раз ценно в моем теперешнем положении. Во-вторых, когда уже стал сейчас вписывать для тебя пропущенные строфы, задумался: почему все-таки так легко выброшены эти места? Нет ли тут доли разумного? Но мысль эта, понятно, была и несколько неприятна: нехорошо, когда в тебе видят, чего сам не видишь и не просишь указать тебе. Но бог с ней. Будет свободная минутка, разберись в этой штуке; м.б., перепишешь ее целиком на машинке, тогда будет ясней дело.

…Вчера пошел в свое ведомство, там прибыл документ (характеристика), очень-очень неприятный для меня – злобный и хитрый. Пришлось давать объяснения сперва одному лицу, затем – второму, – день был испорчен. А сегодня день был занят составлением объяснительной записки, которую нужно сдать завтра. Еще с утра придется ее переписать набело от руки – давать куда-нибудь на машинку неудобно…

Все, что касается изложенного, не должно тебя пугать или даже беспокоить. Все это неприятная возня, не больше. Все «пункты обвинения» опровергнуть не так уж трудно. В ослеплении своей злобой и мелочностью человек характеризует мою работу так, что, мол, «работал мало и плохо, не нашел своего места, принес мало пользы». Или: «был высокомерен и груб». Все это только противно, стыдно этим заниматься в такое время, но не страшно по существу. Суд, вернее следствие, идет, как говорится, а я тем часом работаю… Сейчас ближайшим делом мне нужно переработать «Легенду» (между прочим, придется ее назвать «Балладой о Москве», так как заглавие «Легенда» всерьез вредит ей в глазах редакторов. «Почему “легенда”? Разве наша действительность не ярка сама по себе?» и т. п.).

Начальнику отдела печати ПУРККА

бригадному комиссару А. Баеву.

По существу положений, изложенных в характеристике моей работы в газете ЮЗФ «Красная Армия» имею сообщить следующее.

В характеристике сказано, что я мало писал, не нашел места в газете, принес мало пользы. Эти утверждения не соответствуют действительности. По количеству написанного за десять месяцев я уступаю одному лишь Б. Палийчуку, который вел ежедневный фельетон в газете и не отрывался от работы для поездок на фронт. Что касается вопроса о качестве, то я могу лишь просить Вас сопоставить мои стихи («Слово ненависти», «Письмо братьям», «Отец и сын», «Рассказ танкиста», «Бойцу Южного фронта» и многие другие) со стихами других поэтов, работавших одновременно со мной в газете; мои очерки о героях Отечественной войны («Саид Ибрагимов», «Петр Петров», «Надя Кутаева» и др.) с очерками очеркистов, работавших там же; мои фельетоны («Дело было спозаранку», «Как дед Данила немцам русскую баню устроил», «Данилин счет», «Сморчки» и др.) с фельетонами других товарищей, писавших в отделе «Прямой наводкой» и в сатирическом приложении «Громилка», – достаточно сделать это сопоставление, чтобы убедиться, что оно, во всяком случае, неопасно для меня. Не знаю, что понимать под словами: «Не нашел места в газете», но считаю, что я, поэт по специальности, писавший не только стихи, но и очерки, материал для которых собирал на фронте в частях, и фельетоны, и мелочи, в то время, как, например, т. Мих. Розенфельд писал только очерки, т. Б. Палийчук – только стихи, – я не был без места в этой газете.

Сколько я «принес пользы» – не мне судить, но если мне не раз приходилось в частях видеть людей, заучивавших стихи мои (как и других поэтов) наизусть, посылавших их в виде вырезок в письмах к родным, и если, при всей моей оторванности от центральной печати, стихи мои попадали на страницы «Правды» («Отец и сын», «Рассказ танкиста», «Посылка» и др.), «Известий» («Слово ненависти», «Мать», «Хозяйка», «Бойцу-земляку» и др.), «Комсомольской правды» (стихи из цикла «Дед Данила – партизан» и др.), вошли во многие военные сборники, изданные в Москве, в репертуар чтецов, в частности по радио, выходят отдельными книжками (Воениздат, «Советский писатель»), то я думаю, что этими же фактами можно было бы мотивировать и такую оценку, как, скажем, «принес пользы немало», поскольку мы признаем пользу стихов в деле борьбы с немецкими захватчиками.

Я уже не говорю о том, что итогом моей десятимесячной работы на ЮЗФ будет книга «Баллады Отечественной войны», которую готовлю к 25-летию Октябрьской революции.

1. Характеристика утверждает, что я был «высокомерен», «груб», занимался выпивками, что и послужило темой двукратного обсуждения моих грехов в партийной организации. Утверждаю, и это легко проверить, что обсуждали мой вопрос один раз на партийном бюро. Обвинялся я (в заявлении писателя С. Голованивского) в великодержавном шовинизме и антисемитизме. Партийное бюро единогласно признало эти обвинения вздорными и реабилитировало меня. На партбюро присутствовал бригадный комиссар Федоров, работающий ныне в ПУРККА. Лично занимался этой историей и дивизионный комиссар Гришаев.

Может быть, характеристика имеет в виду те случаи, когда на партсобраниях я вступал в пререкания с бывшим редактором газеты Мышанским, человеком невежественным до крайности, и мне, под его давлением, записывали кое-что в протокол, – этого я не отрицаю.

О высокомерии моем в редакции говорили лишь мои товарищи-литераторы, с которыми я и до войны не был дружен (Безыменский, Долматовский). Работники же газеты, такие люди, как В. Шамша, А. Гончаров, Гончарук, Поляков, Филь и др., никогда, ни в редакции, ни в совместных поездках на фронт, не говорили о моем «высокомерии» и относились ко мне дружески, с уважением, постоянно обращались ко мне за консультацией, очень часто показывали мне свои материалы до сдачи в печать, хотя я и не был ни начальником отдела, ни редактором газеты.

Относительно выпивки скажу без лицемерия: да, я выпивал, но не во вред работе и не в урон достоинству советского писателя и комиссара Красной Армии. А кто не выпивал в нашей редакции? Выпивали все, когда было что. Во всяком случае, когда вопрос о выпивке стоял однажды за все это время на повестке дня парторганизации, то речь шла не обо мне.

2. Содержится в характеристике и такое неопределенное обвинение, что я «не проявлял стремления больше бывать в частях фронта». Сколько бы я ни ездил в действующие части – больше одних товарищей и меньше других, это всегда происходило по моим настояниям перед редактором и его заместителем, которые хотели, чтоб я больше сидел в редакции и писал юморески для отдела «Прямой наводкой». И в поездках моих я добирался именно в части, о чем можно судить хотя бы по моим материалам, которые печатались в газете (очерки о героях, стихи, посвященные конкретным героям).

В заключение могу еще сказать, что мне непонятно, почему человека, работа и поведение которого охарактеризованы так резко, не откомандировали давным-давно с фронта. Наоборот, когда зимой пришла телеграмма тов. Мехлиса о переброске меня на Калининский фронт в новую газету, то и редакция, и Политуправление ЮЗФ ходатайствовали перед начальником ПУРККА об оставлении меня в газете «Красная Армия» и добились этого, хотя я лично заявил, что мне все равно и работать я готов где угодно.

И еще один момент. Я знал, и об этом говорила вся редакция, что я в числе нескольких товарищей был представлен к награде. Не то удивительно, что представление это осталось без последствий в связи с моим внезапным откомандированием, а то, что представляли к награде человека, который «мало писал», был «высокомерен и груб», «не проявлял стремления больше бывать на фронте» и т. д.

Откомандирован же я был после того, как в объяснении с т. Троскуновым по поводу перечисления меня, без моего ведома, в штат польской газеты я высказал протест против этого, основываясь на том, что армейский комиссар предписал мне работать и состоять в штате именно редакции «Красной Армии». Вначале т. Троскунов уговаривал меня, доказывал, что это «ничего не означает» – где состоять, но затем беседа приняла более острый характер. Я высказал т. Троскунову в ходе этой беседы то, что думал о его плохом отношении к работникам редакции, в частности к художнику Л.Б. Каплану. Тов. Троскунов очень рассердился, хотя ничего непозволительного в этой беседе я не допустил, но через два дня после этого я был откомандирован.

Я не прошу восстановить меня на работе в газете «Красная Армия» – там мне было очень тяжело, особенно после отъезда с фронта тов. Гришаева, который ближайшим образом занимался вопросами работы газеты. Но я прошу подвергнуть проверке положения, изложенные в характеристике, подписанной тов. Троскуновым.

Я утверждаю, что это – документ, составленный на основе личной неприязни ко мне, и он несправедлив.

Старший батальонный комиссар А. Твардовский.

16. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Вчера я послал тебе телеграмму с радостным известием относительно Ирины Евдокимовны и Вовика… Получено в Союзе писателей письмо из одного партизанского отряда, действующего в Смоленской области. В нем сказано буквально (по памяти привожу тебе этот абзац): «Передайте т. Твардовскому, что партизанами найдена в одной из деревень такого-то р-на (места мои, даже названия деревень знакомые!) его теща такая-то и сын (!) Вовочка. Им оказана медицинская помощь, они живы, здоровы и переведены нами по распоряжению комиссара отряда в безопасное место, где и находятся сейчас вне всякой опасности». Дальше смутно сказано что-то относительно их возможной эвакуации в другое место. Во всяком случае о них там позаботились. Сообщение это заканчивается словами, от которых я и сейчас плачу: «Нам было приятно позаботиться о родных нашего дорогого земляка поэта Твардовского». Это пишут люди, которые… – да что там говорить! – это так хорошо и благородно, и радостно, что лучше не говорить ничего, чем что-нибудь… О чем еще я мог бы мечтать – это услышать что-нибудь и о своих стариках и сестрах…

Немного о делах…Написал объяснительную записку, прямо и резко опровергающую наветы «характеристики». Сижу, работаю, жду… Вчера закончил обработку «Легенды» («Баллады о Москве»). Завтра она могла бы пойти в «Известиях», но, во-первых, в обстановке первых дней в Москве и когда она была еще та «Легенда», я пообещал ее «Красноармейцу», а во-вторых, мне еще хочется что-то в ней довести. Полной радости она мне так и не принесла…

17. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Вот напечатана «Баллада». То, что сокращено, – сокращено с моего ведома и согласия, лучше даже сказать, мною самим по предложению редакции.

Кроме трех строк, которые они сами (может быть, цензор) выбросили ночью. Это из строфы, которую ты обнаружишь, – она четырехстрочная. А выброшено: «еще стоим – боец в бойца, но без подмоги до конца – не устоим, – покосит…» Бог с ней. В книжке восстановим. Появление новой большой штуки в большой газете хорошо для меня, но вещь меня не радует.

Сегодня начинаю и считаю первоочередной задачей писать «Партизанам Смоленщины» – этакое послание в стихах. Оно, вероятно, появится в «Правде». Начал его писать в связи с тем, что возникла нужда выступить по радио для партизан Смоленщины. Оттуда, как мне сказали, были такие просьбы – чтоб я выступил. Что получится – не знаю, хочется получше сделать.

…Второй день – настоящая весна, май, улицы, бульвары заполнены людьми, одетыми по-летнему, детьми, няньками. Случайно проходил нашим Могильцевским – цветет тополь у соседнего дома, все так, как будто я готовлюсь к весенним экзаменам, а ты катаешь коляску с ребенком. Только еще тише и не так густо в Плотниковом пахнет от булочной… Наверно, сделав послание партизанам, не ожидая «решений судьбы», попрошусь поехать на «свой» фронт. Чистополь, наверно, придется отложить…

27. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я сегодня не могу сказать, что со мной будет завтра. Вдруг позвонят и прикажут садиться в поезд «Красноармейская правда», которая может убыть со дня на день. Меня туда настойчиво сватают, так как А. Сурков переходит в «Красную звезду». Правда, в «Красной звезде» идет какая-то речь и обо мне самом. Но так как я сам туда не суюсь, инициативу не проявляю, то ничего покамест не слышно. А в этой газете, передовой по очерку, статье и фельетону, не хватает только солидного поэта. Но все это сказать Ортенбергу должен не я, а кто-то со стороны. Может быть, это сделает Вася Гроссман по приезде своем, если не будет поздно… в том смысле… что меня могут уже «предписать» куда-нибудь…

…В недавнем докладе на парторганизации Сурков заявил, что стоило появиться Твардовскому в Москве, как появилась новая и особая линия в поэзии Отечественной войны…

3. VI

Справка:

Выдана старшему батальонному комиссару т. Твардовскому А.Т. в том, что ему разрешено выехать в г. Чистополь по семейным обстоятельствам. Срок отпуска с 4 июня по 10 июня 1942 г.

Зам. начальника управления кадрами ГлавПУРККА полковой комиссар Баев.

3 июня 1942 г.

4. VI

Отъезд из Москвы в Чистополь.

5–10.VI

Пребывание в Чистополе.

12. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Прибыл двенадцатого самолетом

18. VI Р.Т.

Чистополь, дорога. Повесть Гроссмана. Письма, ожидавшие в Москве. Назначение опять во фронтовую. Поездка с бригадным. Сплошное огорчение и радостная находка – возвращение к мысли о продолжении поэмы о Василии Теркине. Как война самое себя отодвинула! Не заговори Слободской о своей мысли написать такую книгу – не пришло бы в голову вернуться к финским наброскам. А тут уж стало обидно. Я два года назад задумал и начал то, что людям теперь только пришло. Там же сказал Слободскому, что книга такая мною начата и что известные отрывки – ее главы.

Когда задумал написать послание партизанам Смоленщины, начал было:

Едва листок из пухлой почки,

Зубчатый, выглянул на свет,

Прислали мне лесною почтой

Места родимые привет.

Мои места – Починки, Глинки,

Загорье, Птахина гора.

И все дорожки и тропинки

В верховье старого Днепра.

И не мог продолжать, почувствовал, как далеко это от темы и размером, и интонацией.

Но в «Партизанам Смоленщины» много полых мест и не все, совсем не все сказано, что хотелось бы. Начал что-то похожее:

Ветром, что ли, подунуло

С тех печальных полей.

Что там с ней, как подумаю,

Стороною моей?

С той негромкой краиною

Над Днепром, над Десной,

С тою русской старинною

Стороною лесной?

Неужели там по́ небу

Тучки помнят свой шлях.

Неужели там что-нибудь

Зеленеет в полях?

На гнездовья те самые

За Днепром, за Десной

Снова птицы из-за моря

Прилетели весной?

На полянах ограбленной,

Поврежденной земли

Уцелевшие яблони —

Срок пришел – расцвели?

…Неужели запрятаны

Трупы в землю давно,

Крыши, окна залатаны —

И всему – все равно?

Люди счетом уменьшены,

Молча дышат, живут.

И мужей своих женщины

Неужели не ждут?..

…И что было – отплакано,

Позабыт его след?

И как будто, что так оно

И похоже. А – нет.

Нет!..

Не густо, не упруго, а напряженно.

–

Грезится вторая поэма о Моргунке[8] – Моргунок в год войны. Моргунке, когда-то бежавшем от колхоза и теперь теряющем его с приближением немцев. И он бежит со всеми, а может быть, остается в партизанах и все это очень сложно и честно.

–

Сидели мужики под липой старой,

Ронявшей лепестки,

На бревнах, у колхозного амбара

Сидели мужики.

Печально и задумчиво и строго

Как в день большой тоски,

Как будто бы собравшися в дорогу

Сидели мужики.

Кто три войны прошел, кто все четыре —

Не мальчики, седые старики,

Ответчики за все, что было в мире,

Сидели мужики.

Земля еще дышала паром, пашней,

День был, как добрый день.

И на дорогу от силосной башни

Ложилась тень.

Вдали-вдали гудел, гремел невнятно

Бой самый тот.

Сидели мужики. Им было все понятно,

Что будет через год.

Сидели мужики, а в той газете

Писалось так в тот день,

Как будто праздник был на белом свете

Для сел и деревень.

Сидели мужики. Стемнело, свечерело,

Тянуло от реки.

Сидели мужики, забыв про дело,

Сидели мужики…

–

В духе наброска к этой поэме попробую написать стихи к году войны. Хлеба, окопы, отступление.

–

Положение фактически таково, что если не сделаю невероятного по той части, в кот[орой] особенно слаб (звонить, добиться приема и т. д.), то с 22.VI – кошмар тыловизны.

19. VI Р.Т.

…Отцов и прадедов примета —

Как будто справдилась она:

Таких хлебов, такого лета

Не год, не два ждала война…

…От самой западной границы

По сторонам степных дорог

Такие ж точно шли пшеницы

За морем – море – на восток…

…Отцов и прадедов примета

Как будто справдилась она.

Война[9].

Дальше было бы о потоптанных хлебах, о противотанковых рвах, идущих поперек страны, последовательно пролегавших по ржи еще зеленой, по жнивьям, по осенней земле и т. д. Затем о песне, однажды слышанной на какой-то степной ночевке, во время отступления. Но сейчас нет сил продолжать – Теркин отвлекает.

20. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Назначен газету Западного Александр

22. VI

Выступление А.Т. на заседании военной комиссии СП СССР:

…Я понял, что товарищи интересуются тем, как мы работали непосредственно в коллективе газеты. Многим товарищам еще придется в дальнейшем попасть в газету, и они хотели бы иметь представление – как и что…

Постоянный «штатный» писатель – это вещь плохая, искусственная, и хорошо получается у тех, кто брал на себя только то, что полагается делать военному корреспонденту и всякому работнику. А то есть еще обозначения «литератор фронтовой и армейской газеты». Можно быть штатным комиссаром, штатным редактором, но штатный поэт – это ужасная вещь, и нужно, по-моему, ставить себя в такие условия, когда задания касаются только таких областей, в которых обязательность возможна. И есть другие примеры, когда человек оставался только поэтом – он рисковал, что ему придется делать все, что прикажет редактор, причем много, ежедневно, ежечасно. Но если человек строил свою работу как военный корреспондент, с выездами на передовые позиции, со встречами с людьми, его это, конечно, обогащало. Я глубоко убежден, что можно работать в армейской газете и знать людей не больше, чем находясь в Москве: все это зависит от интереса, инициативы самого работника…

27. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Это первое письмо из Москвы… Ты знаешь одно: «назначен в газету Западного фронта». А дело в том, что я, встреченный этим сюрпризом по приезде из Чистополя, оказал сопротивление. Решил, да и все вокруг (военная комиссия и т. д.) решили, что это перерешение глупое, бессмысленное, идущее вопреки всякому смыслу. Но приказ – приказ. Отменить его уже может только самое главное лицо, да и то не любят главные лица подрывать авторитет приказа… Итак, беда моя в том, что некий редактор захотел (из своего честолюбия) заполучить меня на место Суркова. Вот, мол, один от меня ушел, а на его смену идет похлеще еще… Как я все эти дни находил еще силы работать, сам не знаю. 20-го уже пришла за мной машина. Ортенберг ничего не мог сделать, т. к. Л.З. <Мехлис> был уже не лев. Я стал просить у моего нового начальника хотя бы пять суток на устройство дел. Он согласился с условием, чтоб я поехал с ним тотчас, а потом вернулся. Я поехал и увидел все то, что уже считал пройденным для себя этапом. И увидел, что этому человеку я нужен только для его личных мелких целей, как «фигура»… Я не могу передать тебе десятой доли той муки, которая подкатывает к сердцу, когда я подумаю о необходимости писать (чуть ли не ежедневно) какого-то «Гришу Танкина», начатого Сурковым. Ведь я давно уже не верю в эти фельетончики, давно хочу писать всерьез и давно уже понес из-за этого неприятности. Вот каковы дела. И надо было, чтоб в это самое время у меня явилась радостная мысль работать над своим «Теркиным» на новой, широкой основе. Я начал – и пошло, пошло. Когда я отделывал «Переправу», еще не знал, что впрягаюсь в поэму, и потом все сильнее втягивался, и вскоре у меня было уже такое ощущение, что без этой работы мне ни жить, ни спать, ни есть, ни пить. Что это мой подвиг на войне.

А пять дней пришли к концу, с делами я не управился, нужно было уезжать, а оторваться от работы я уже не мог, тем более что предприняты были всевозможные шаги к тому, чтобы изменить приказ… Нужно было время, время. Ничего нельзя было ускорить. Для времени я дал согласие читать на военной комиссии. Вечер прошел блестяще. Успеха глав «Теркина» – в значительной степени известных тебе – я даже испугался.

Прилагаю куцый отчетик из «Вечерки». Он не передает и 20-й доли того, что говорилось на вечере. Но нет добра без худа. С часу на час должна прийти за мной машина, и тут звонят отовсюду, начинается ажиотаж вокруг поэмы (ненаписанной!). «Известия» предлагают немедленно начать печатание («там продолжите»). «Правда» грозится, что не возьмет на работу (дело в том, что «Правде» подсказали, чтоб она просила откомандировать меня к ней), если не ей первой поэма. И нервы мои не выдерживают. Я чувствую, что много какого-то постороннего шума, а толку нет, и начинаю ждать машины из «Красноармейской правды», хоть и знаю, что работать там мне не дадут. И никто не думает о тебе, о твоей судьбе, об интересах дела, а только о сенсации, о своем маленьком удовольствии напечатать первым эту штуку, которая на безрыбье показалась людям бог весть чем…

29. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Отправляюсь место назначения Пиши московский адрес Целую всех

8. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (письмо первое)

…Я до 1 августа вырвался для работы. Кому и чему обязан этим – не знаю еще, но что не милосердию моего шефа – в этом убежден… Я опять за моим столом, а это все для меня, особенно теперь, когда я увлечен и захвачен этой работой – поэмой.

…Жалко дней, идущих без толку, в ведомственной бессмысленной петрушке. Дни, проведенные «на месте», – тяжкий сон. Давно уж я не испытывал такого состояния. Но об этом лучше на словах рассказать после, а может быть, и вовсе не нужно. За эти дни я там не написал ни строчки, лишь опубликовал «Балладу об отречении». Она там очень как будто понравилась и начальнику ПУ, что, м.б., и послужило причиной того подарка, которым я пользуюсь сейчас, т. е. отпуск до 1 августа. Правда, это не отпуск, а «командировка», правда, начальство будет меня часто «контролировать»… и даже может вдруг «отозвать».

8. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (письмо второе, с оказией)

…Итак, я в Москве до 1 августа. Это командировка «для выполнения спец. задания», иными словами, – для работы над поэмой. Как и почему все это получилось… не знаю сам…

«Командировка» может быть вдруг прервана, меня могут «отозвать», но это только возможность, а пока что я работаю. И это для меня сейчас главное.

…Тут не поймешь, чего желать, чего не желать в личном плане. Меня прогнали с Юго-Западного, я очень мучился этим, а может быть, меня уже не было бы в живых, как нет уже многих наших товарищей. Немец рвется к Воронежу. И еще одна вещь, которая склоняет к некоему житейскому фатализму. Назначение в «Красноармейку» было для меня несчастьем. Но именно в поезде этой редакции, лежа на нижней полке писательского купе, я вдруг решил возвратиться к «Теркину», а сейчас эта работа мне представляется моим подвигом (в случае успеха) на этой войне. Мне сейчас понятно мое тяжелое настроение всех этих месяцев. Это было сознание того, что я делаю не то, не главное, не то, что должен делать именно я. А сейчас у меня именно это чувство. Я пишу, как я хочу, и знаю, что без всякой дидактики штука эта будет очень нужна и полезна. И люди, услыхавшие первые ее отрывки (по существу, прошлогодние, лишь обновленные сейчас), все почувствовали что-то и все кругом хотят этой книги. Чтоб тебе немного дать представление об этой работе – вот тебе черновик вступления, в котором ты найдешь много знакомых тебе строк, но, может быть, почувствуешь, что все это звучит по-иному, чем звучало раньше.

15. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Завтра-послезавтра закончу еще одну новую главу (II). Всего на этот срок я планирую две-три главы, что сразу составит нечто вроде первой части, что уже можно будет печатать. Немного нервирует меня потеря одной из тетрадок записей. Вел их, помнится, в Остафьеве и Ильинском. Тетрадочка черненькая, не толстая, по клеткам… вернее всего, она осталась в Грязях, где я оставил все бумаги на столе и в столе своей комнаты. Если что-нибудь вспомнишь по этому делу, – хорошо, а не вспомнишь – не ломай зря голову, бог с ней. Одно ясно, что тетрадки нет, а, оказывается, она – мой клад. То строчка какая, то эпизод, то мысль. А в стихах что-либо доброе получается только от многого хождения по одному месту. Я уже знаю себя – мне не вредит чтение набросков, полезно возвращение к одному и тому же по нескольку раз и т. д. Поэма нужна до зарезу. Все происходящее обязывает напрячь все силы, делать свой «подвиг».

Повесть Гроссмана вызвала у Ортенберга восторг, он его расцеловал и т. п. Но уже начались всяческие затруднения. Без затруднений дело проходит лишь у современных Кукольников, у которых все гладко, приятно и даже имеет вид смелости и дерзости. Обратила ль ты внимание на первую авторскую ремарку в пьесе «Русские люди». «На переднем плане – русская печь, дальше киот с иконами». Как легко было бы продолжить: «Русская баба печет русские блины, а русский человек ест их, запивая русской водкой и матерится по-русски». Когда сущность заменяют названием, когда продают то, что не их собственность и не стоит труда, тогда такое и получается… Чаще всего вспоминаю слова Блока: «У поэта должна быть судьба, а не карьера». Чем более по-серьезному думаешь о своей работе, о ее сладости для себя и правомочности в общем смысле, тем яснее и яснее чувствуешь, что это не имеет ничего общего со сладостью земного, а тем более официального успеха. И он у меня был ровно настолько, <насколько> я еще пахал, на какую глубину ставил плуг. Пропорция обратная. Не почти все это за пессимизм, это не только оптимизм, но и гордыня.

…За последнее время погибло очень много наших. Правда, в большинстве это люди не из обоймы славы, но разве это их привилегия – погибать на войне…

17. VII Р.Т.

Большой срок – большие потери времени. Чтение «глав», поездка на место службы. Цветут липы. Чем более серьезно отдаешься работе, то более серьезно и остро ощущаешь происходящее. Иногда – подъем, сознание, что и ты хоть что-то, хоть «доброе слово» делаешь, иногда – горечь и неуверенность.

Занесена в красную тетрадку вторая глава – «Перед боем». Кажется, получилось, но слишком легко шла, почти без черновиков. Не поддаться б этому обольщению печальному.

Следующая – «Бой за дзоты» (по черновику старой).

В голове складывается наперед глава после «Гармони» и в «Госпитале». Потеря черной тетрадочки нервирует.

Отход из второй главы:

…К бою грудь на грудь сближая

Двух сторон войска,

Берега несет большая

Русская река.

Наша, русская с верховья

До морской волны.

Та, что мы отдали с кровью,

Кровью взять должны.

И за той родной рекою,

За полоскою одной,

Вот он, вот – подать рукою

Пленный край земли родной.

Он над берегом отвесным —

Горький край беды большой,

Онемевший, бессловесный,

Кровный, русский, да чужой[10].

22. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Сейчас позвонил Гроссман, что едет Зингер в Чистополь… Дела мои, кажется, имеют тенденцию улучшаться, т. е. в такой степени, что я смогу сделать свою работу. Меня, по-видимому, прикомандируют на два-три месяца к «Красноармейцу» (это журнал ПУРа), чтобы я там печатал поэму и имел возможность ее закончить. Это, скажем прямо, очень хорошо, тем более что печататься вещь будет и в других местах (думаю, в «Красной звезде»), а для работы будет большой простор… У меня остается восемь дней, а там я опять должен буду явиться в поезд и занять свою пыльную полку в тесном четырехместном купе, где четверо ребят, балдея от недогрузки, спят, читают Дюма и болтают, болтают, болтают. План свой я к первому не выполню, т. к. в ходе работы он разросся несколько. Но дело идет, скажу прямо, хорошо. Как только будет готова «первая часть» (вернее, книга), пришлю тебе с оказией экземпляр. Должно тебе здесь кое-что понравиться…

30. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Судьба всех нас, всей страны еще никогда, даже в прошлом году, не была так условна. Если бы ты могла представить себе, в кругу каких мыслей мы живем здесь. Не буду говорить даже в письме с оказией…

…Лежит на подписи приказ о прикомандировании меня к ж[урналу] «Красноармеец». Это хорошо, как я тебе уже писал, с одной стороны, что я буду совершенно свободен в своих действиях и прочем, но плохо потому, что это прикомандирование (на два месяца) обязывает меня печатать Теркина в «Красноармейце», и только. Иначе говоря, вещь, которая так нужна сейчас, вместо того чтобы ей появиться быстро – день за днем – в большой газете («Правда», «Красная звезда», «Известия» – две последние наверняка возьмут), будет похоронена в недрах маленького и безвестного двухнедельного журнальчика. Обидно страшно, но и отказываться опасно. Ехать опять в поезде[11] – лучше – куда хочешь. Есть слабая надежда, что все устроится еще лучше. На днях должна быть читка моя в ПУ. Готово семь глав (кончая «Гармонью»). Если это понравится, то можно будет говорить обо всем…

11. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…На днях я должен выехать, все не соберусь – нет машины. Если общие дела будут получше, определенно смогу приехать в Чистополь.

Ты упрекаешь меня, что я отдал в журнальчик свою новую штуку. Милая, обидней ты ничего не могла придумать. Это до смешного обидно. Я просто руки опустил, когда встал перед дилеммой: либо журнальчик, либо возвращаться к Миронову, потерять всякую возможность работы и влачить отвратительно-указательное бытовое существование без просвета… «Красная звезда» с удовольствием взяла бы (на днях там напечатана «Баллада об отречении» – пришлась к моменту); «Известия» умоляли, но приказ есть приказ. Я писал, спешил, вот думал, что-то послышится мое… Сегодня читал по радио две новые для тебя главы, боюсь, что ты их не слыхала, – в 11 ч. утра. Но телеграфировать я не мог, т. к. был предупрежден только за день. На днях (до отъезда) прочту еще вступление и первую главу (это опять 19-минутное выступление), затем буду повторять кое-что, а затем, по-видимому, будет всю (в сокращенном варианте) читать Орлов. Дела <на фронте> трудные и грозные, время такое, что стыдно идти по улице в военной форме здоровому человеку. Нужно быть там, где самое трудное, а чем там поможешь?

12. VIII Р.Т.

Это будет скорее всего лирическая хроника – книга почти совершенно самостоятельных стихотворений, но идущих в какой-то внутренней последовательности. Главное – полная свобода. В обращении к старым персонажам и готовым мотивам и приурочении их к горячим событиям – что-то искусственное. А как бы, мол, воевал сейчас Григорий Мелехов? Кроме того, привлекает чисто лирическое, узкопоэтическое решение задачи. Теркина хватит для сюжетов, диалогов, анекдотов – и пр. материала войны.

12. VIII Р.Т.

Под вражьим тяжким колесом

Стонала мать-земля.

И бомбы, вспучив чернозем,

Дырявили поля…

И были той земли сырой

Края обожжены.

И кто-то первый был герой

И мученик войны.

В крови, в пыли шептал без сил,

Уже стонать не мог.

Уже не жить – попить просил,

Воды один глоток.

А где вода? И так умрет.

К тому и привыкать.

И это знала наперед

Его старуха мать[12].

8–15.VIII А.Л. – М.И. Москва – Чистополь

«Теркина» тебе посылаю. Ты будешь, конечно, разочарована, увидев эти подновленные прошлогодние стихи и несколько новых глав без единой сюжетной рамы, без людей, судьба которых последовательно проводилась бы в книге. Я прошу прощения, что называл это (за недосугом выбрать другое жанровое обозначение) «поэмой». Но мне плевать, поэма это или драма. Мне важно было сказать кое-что, попытаться найти форму современного занятного и правдивого по возможности повествования в стихах. Это столь свободная штука, что новые главы будут не только впереди, но и в середине, а некоторые отпадут. Я занят не книгой, а Теркиным. Наверно, будет написано много. Лучшее будет вытеснять худшее. И если в конечном счете что-то останется из всего этого, то и хорошо. Важно только не соскочить на газетную дешевизну. Сейчас я несколько остыл к этой работе по причине ее потопления в мелком месте; если б она печаталась в газете – другое дело. Именно газета ее могла бы вывезти. У меня втрое было бы сил. Гроссман рассказывает об огромном успехе своей штуки на фронте. Ее знают и генералы, и комиссары, и бойцы-интеллигенты, вся читающая Армия. Это дает такое чувство удовлетворения, сознания полезности твоих усилий, которое способно подвигнуть на еще большие усилия. А в «Красноармейце» «Теркин», конечно, усохнет. Я его пока что преступно (перед начальством) отложил и занялся кое-чем другим. Стал писать нечто Лирическое о войне. Не знаю, что получится, но пишется в полную охоту. Не думаю, куда это и для чего, не связываю ни с какими намерениями и надеждами. Пишу потому, что пишется, потому, что ненавижу всеми силами души фальшь и мерзость газетного сегодняшнего стихотворения, и чувствую, что если до войны я еще был способен что-то подобное фальшивое петь, то сейчас – нет. Не могу, не хочу, не буду. Не верю, что это нужно и полезно. Посылаю тебе две первые главки новой вещи. В дальнейшем буду присылать (с оказиями) все новые главки. А «Теркина» ты почитай сосвежа, поразмысли над ним. Всему буду благодарен, что скажешь. Ибо через некоторый период времени придется к нему так или иначе возвращаться.

…На днях, по-видимому, в понедельник, поеду на один из участков Западного фронта, где, говорят, намечается какой-то успех. Поеду на известинской машине. Побуду деньков 6–7…

Завтра буду читать по радио вступление, 1-ю главу и еще два кусочка. Не знаю, слушала ли ты две совсем новые главы, но читал утром. Завтра это будет вечером. Буду читать два раза. Один раз в 6 ч. 40 м., другой – в 8 – то же самое. Согласился на эту штуку, чтоб вы там услыхали не одну, так другую передачу…

В письме, посланном по почте, я тебе разъяснял, что упрекать меня в отдаче рукописи тонкому и плохонькому журнальчику – несправедливо и очень обидно для меня. Если бы я не отдал, я уже был бы у Миронова, что равно полному прекращению работы; выбирай, что хочешь. Да и поступи я самовольно – мне опять же попало бы… Теперь я, по крайней мере, имею возможность мало-мальски работать…

17. VIII

Получил на руки документ:

Удостоверение.

Выдано старшему батальонному комиссару поэту А.Т. Твардовскому в том, что он прикомандирован Главным Политическим Управлением Красной Армии к редакции журнала «Красноармеец» для выполнения особых заданий. Действительно по 30 сентября 1942 г.

Ответственный редактор журнала «Красноармеец» полковой комиссар Н. Панов.

17 августа 1942.

17. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я сегодня уеду <на Западный фронт>. С чтением по радио 15-го вышли приключения. Я должен был читать в 6 ч. 40 мин. и в 8:00. Я пришел по-деревенски заранее, но по вине «хозяев» опоздал (внутри самого здания) на свою первую передачу. Слышу, читает уже Левитан, читает «с листа», т. е. без малейшей подготовки, врет ужасно и сбивается. Ну, думаю, в 8:00 поправлю, сам буду читать. Читал хорошо, было приятно думать, что вы с Валькой слышите меня, старался. После чтения – вдруг узнаю, что это была передача для Москвы и Московской области. Очень это было обидно. Если ты слушала Левитана, то сообщи – очень ли это было скверно?

…Для «Теркина» мне нужна теперь новая волна внутреннего подъема, немного спокойствия и сосредоточенности. И может быть, еще он выползет на страницы большой печати, что подняло бы мои душевные силы. А пока что пишется лирика – не лирика, не поймешь, что из того, что я и тебе послал два кусочка. Но я чувствую, как необходимо мне это; одним «Теркиным» я не выговорюсь. По всей видимости, будет одновременно расти другая книжка. Будет ли там какой-нибудь Моргунок? – Скорее всего – нет, там просто будут стихи, лирическая хроника. И здесь уж я хочу говорить в полную душу.

…Настроение у меня в течение суток идет по следующей кривой: утром, особенно если встану пораньше и приму душ, все идет хорошо; отправляюсь обедать и захожу на бульвар, гляжу сводку и бреду, подавленный, обедать. Там встречаюсь часто с В. Гроссманом, идем обратно вместе, беседуем на невеселые темы. К вечеру кое-как развеется впечатление сводки. Ночи чем-то тревожны, темны. Москва без огней печальна и страшновата. И опять – утро.

Я думаю, что поездка даст мне возможность вновь прикоснуться к тому, что всегда давало мне бодрость и силы для работы. Я увижу своих людей и от них вновь заряжусь большой энергией несмотря ни на что. Пусть мы сами себе подивимся когда-нибудь, как в такое трудное время могли писать и еще что-то получалось.

17. VIII Р.Т.

Нет, нужно развертывать повествование, нужно рассказывать. Будь это Моргунок или не Моргунок по имени.

Нужно рассказать сильно и горько о муках простой русской семьи, о людях, долго и терпеливо желавших счастья, на чью долю выпало столько войн, переворотов, испытаний. Тут будет отец, будет мать вроде Митрофановны моей, будут дети, вроде моих братьев по судьбе, а может быть и иначе. Счастье вот-вот уже вроде начиналось – война. Старики, оставшись вдвоем в доме, в ожидании горького часа (приход немцев) вспоминают всю свою жизнь, свою молодость. Вот приехали на хутор, жили без хаты, трудились, но были молоды и все было нипочем. Вот война, хозяина забрали, одна с детьми. Революция. Коллективизация. Но и на новом месте яблоньки выросли, все умела эта женщина оживить и сделать дорогим, на какой бугор ее ни посади. Годы прошли, дети выросли, с ними тоже немало было мук, горя, стыда. Но вот все подтянулись, выпрямились, все люди, хорошие, нужные, умелые и честные люди. Как гордо и радостно было знать, что все в армии, «один двор четверых поставил». И все теперь в страшном повсеместном огне войны. Ушел и меньший. «А куда мы пойдем? Кому мы нужны. Нет, пусть смерть сама идет сюда в хату, что искать ее на беженских дорогах». И их как будто не трогают. Только безмерно оскорбительно тяжело все их – хохот, речь, запах, походка. Потом – раненый, бежавший из плена боец (или командир) находит приют в избе у стариков, может быть, это их сын. Старуха уговаривает старика бежать в лес, к дальней родне – куда угодно. Что, мол, с меня, старухи, возьмешь. А сама приготовилась к смерти, надела смертную рубаху. И ее берут на казнь. Плотники соседи рубят виселицу. Рубят обвявшее мягкое смолистое дерево, откалывают щепу, строят, чего вообразить невозможно, работают, не глядя друг на друга. Потом один заплакал, а другой увидел. Начало бунта.

– А смерть страшна, скажи-ка, мать?

– А как же не страшна…

Старуха гибнет, спасая соседей. Немцы выжигают село. Моргунок приходит из лесу на пепелище. Вначале сын проезжает мимо своего дома, машет пилоткой, удалой, веселый. Сыновья (или сын) возвращаются с войсками.

Старик: дай мне его (немца). И повел подальше от жилья, в ров, в болото. Может быть, у тебя есть свой бог, то молись, я подожду. А потом прими смерть от моей руки. Пускай ты сын, пускай ты брат, пускай ты сам простой солдат, пускай ты сам мужик простой, – а я тебя поставил. Стой! Стой и умри. Пускай о тебе кто-нибудь плачет и проклинает войну. Ты был, ты делал, ты убил. Ты мой порог переступил. Ты дома, бога моего, ни совести моей, ни чести не щадил, за мной ты их не признавал. Ты – это ты. Мой враг. Молись! Считаю до трех раз…

Считаю – раз.

Считаю – два.

Считаю – три.

Умри.

И сам идет на войну.

21. VIII M.И. – A.T. Чистополь – Д/а п/п 28

…Новые главы «Перед боем» и «В избе солдата»[13] очень понравились. Сашенька, это так талантливо, молодо и горячо, что еще и еще раз грустно, когда вспоминаю, что публикуется это в гробу… Это надо было в газету… для меня стоял вопрос о том, чтобы как можно больше людей легко, без копания в библиотеках и без излишних хлопот в поисках тоненького журнальчика прочли хорошие стихи… Конечно, есть главы не равноценные. Лучше те, в которых есть сюжетная линия и Теркин дан в каком-то окружении… Те же главы, где он высказывается, – хуже, не потому, что плохо написаны, а потому, что уж такой закон – если в произведении один человек много говорит перед другими – болтун, а если он к тому же говорит весело и шутит, как Теркин, – он балагур. И тут в поэме не то что наметилось это балагурство, а подозревается опасность этого… «о войне» надо обязательно короче. Тогда будет сильнее…

…Чего бы мне, как читателю, хотелось прочитать у тебя… чтобы в этой вещи была солдатская песня ([ «Шинель»] – это песня, но грустная и отдельно песни из нее не сделают), а потом еще хочется, чтобы была глава, где Теркин берет в плен немца, как он его ведет и что при этом чувствует…

27. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Поездка моя была довольно удачна, хотя я и натерпелся всяких страстей. Иной час казалось: какой дурак мог сюда приехать по доброй воле, без каких-либо обязательных заданий. Это был я. Я был как раз в тех местах Западного фронта, о которых сегодня говорится в сообщении. Леса, леса, болота, жуткие дороги (настеленные из бревен и все равно непроезжие. У самой линии фронта их чинят немецкими трупами!). 40 километров пути можно было ехать только верхом. Я себе так набил казенную часть, что до сих пор сажусь на стул с осторожностью. Увидеть кое-что довелось. Все это было нужно, необходимо было проветриться. Настроение также улучшилось. Я увидел, что немцев бить мы все-таки можем, как нам сейчас ни трудно…

Беглые замечания о «Теркине» взволновали меня – все очень правильно и умно. Главу о немце ты буквально угадала наперед! А она у меня задумана – и в работе. Замечания относительно разговорных глав тоже очень ценны. Одну из них («О войне») я совсем снимаю. На месте ее будет другая, с действием. «О награде» – начну с описания госпиталя. Но еще это не решено окончательно. А главу о немце ты скоро будешь читать…

29. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я тебе скажу по секрету: наши дела на фронте улучшаются. Я сам читал найденный у пленного офицера приказ Гитлера, в котором он пишет, обращаясь к войскам, защищающим Ржев, что потеря Ржева – равносильна потере Берлина… мы здесь наступаем. Мое мнение даже таково, что именно здесь будет удар, который спасет Россию… Я видел краешек тех боев, которые сейчас идут на Западном и Калининском, и должен тебе сказать, что если б так наши воевали в прошлом году, то дальше старой границы немец не прошел бы ни шагу… Нельзя, неверно думать, что наши войска способны только на неудачи…

30. VIII Р.Т.

Поездка в Пятую армию.

Дороги – бревенчатый настил на десятки километров, чаще всего поперечный, как простой мост, катающийся, гремящий дробно, торопливо, изнурительно. Бревна, чаще всего еловые, в коре, избиты, измочалены гусеницами тягачей и танков. Какой лес по сторонам либо вблизи – такой и настил. Еловый – еловый, осиновый – осиновый, а через березовые рощи лежит белый, грязный настил из первосортной березы. Уйма лесу, бездна труда – и нет дороги. Не настелили в одном месте («думали, сухо будет») – и участок непроезжий, и машины с боеприпасами и пр., прошедшие десятки верст, уныло торчат на дороге, раскатанной по полю в ширину, с бревнами, торчащими из-под колес («вываживают»), люди тоскливо возятся, собираются с нескольких машин, тащат живосилом с криком, присущим русским людям, пожалуй, со времен волоков… Не говорят о бомбежке, но каждый думает о ней и заранее высматривает на дороге, куда кинуться в случае появления фрица.

Местами настил продольный, сделанный по особой системе, довольно остроумной (две дорожки в три-четыре бревна шириной каждая – под два колеса с распорками), но непрочный.

–

Сколько попорчено земли и леса – бомбами, окопами, блиндажами – тяжкими, рытыми следами войны. Никогда не зарыть всех этих ям с заплесневелыми кругляшами накатов и черной водой по самые края, всех этих противотанковых рвов, которые так и кажется, что тянутся они с севера на восток рядами поперек всей страны – теперь уже до Волги.

Следы системы обороны Москвы идут от Пушкинской площади и до сегодняшней линии фронта. Особенно это удручает, когда едешь оттуда. Вот уже давно смолк фронт позади. Вот уже армейские вторые эшелоны позади, а вновь и вновь встречают тебя черные глазницы дзотов, линии проволочных заграждений, рельсовые козлы противотанковых заграждений. Вот уже и Волоколамск, и за ним – земля рытая, по сторонам дороги останки машин своих и противника. Вот Истра, но и за ней то же самое, уже Москва, и перед самой Москвой, уже первые здания, каменная стена какого-то сада на окраине с пробитыми щелями для ружейного огня, и опять (убранные) ежи, проволока, баррикады – до Пушкинской.

–

В полях – в снопах и некошеная стоит перестоявшая, выболевшая, серая рожь. Стоит и «течет»…

–

Косят бабы небитыми косами,

Лето новое клонится к осени, —

Где отцы? Где мужья?

–

Было что-то с машиной, подошел к косившим у самого шоссе бабам, взял у одной косу – тупа, как палка.

– Отбить нам косы некому, точить мы не умеем, а тут еще камни.

– Камни?

– От бомбежки накидало с дороги.

А трава застарелая, августовская. Прошел маленький прокосец, вспотел и руки дрожат, а они день косят и – голодные. У них, хотя их несколько, а мужчина один, что всегда баб вызывает на шутки и вольности, – никакого этого задора нет. Бабы, говорю, у вас же пупки не так привязаны. В иную пору эта «техническая» острота на сенокосе вызвала бы смех, притворное и озорное смущение – а тут просто говорят:

– Перевязать некому.

Правда, бабы подмосковные, базарницы, молочницы – к работе в поле не очень привычные и не очень сообразительные. Баба могла бы и косу отбить и пуп[14] пристроить к косовью не хуже мужчины. Но у них – апатия, безразличие. «А нас заставили». «А нам дали… А нам велели… А мы не знаем…»

–

Леса издали и, наверно, с воздуха – как леса. Идут окрест – то приподнимаясь на взгорьях, то опускаясь в низинах и оврагах – с просветами лужаек и просек. Но это леса – прифронтовые, населенные войсками…

–

Гриша.

– Человек разоренной жизни (раскулаченный, беженец и др.).

Потерял кисет с табаком.

– Эх, думаю, семью потерял, дом потерял и кисет потерял.

Он бредет и едет по дорогам

Разоренной жизни человек.

–

29. VIII Р.Т.

В еловом лесу, где расположен штаб Армии, как в притемненном странном лесном городе – идет жизнь. Стучат машинки в замаскированных хвоей маленьких хатках-времянках, в палатках и шалашах. По жердевым узким дорожкам, соединяющим управления и отделы, бегают штабные девушки, проходят полковые и пр. комиссары, командиры поменьше соступают с жердочек, когда встречается старший. И все, решив играть в эту жизнь в лесу, играют с совершенной деловитостью, не выходя из лесу. Так условились, чтоб их было не видно. Даже по опушке, где к олешнику подходит поспевающий, уже белый, но никого здесь не интересующий овес, ходить нельзя, – ходить можно по узенькой тропочке – просеке, настеленной нарубленным олешником, – которая идет в трех шагах от края и не видна. Но как во всякой игре, кое-кто нет-нет да и нарушит какое-нибудь наскучившее правило, так и здесь – овес вдоль опушки вытоптан, здесь ходят – суше и приятней, чем по хворосту, втоптанному в грязь.

–

Командующий, генерал-лейтенант, с большим количеством орденов, в том числе Золотая Звезда, красивый, чернявый с подстриженными, неширокими черными усами, без шапки (здесь ему некому отдавать честь) у белого столика под елками, завешенного еще сверху палаткой, играет с собакой – Пиратом, большой волкообразной овчаркой. Ему, конечно же, скушно день за днем сидеть в лесу, видя одни и те же лица, не слыша живого слова. Он издали замечает нас, но встречает холодно и неприязненно. Однако как только мы приподнимаемся («Не будем отнимать»…), он оставляет нас, и слово за слово – идет 5–6 часов болтовни, очень приятной, за обедом, малой дозой вина и за чаем в столовой.

Он начал войну полковником, уже генерал-лейтенант, и очень уважительно относится к своему званию. Часто в рассказах о том, о сем, устами подчиненных ему людей называет себя: «товарищ командующий».

С наивной и в сущности трогательной хвастливостью рассказывал о том, как он принимал английских и американских офицеров, атташе. Все получалось так выгодно для его и вообще нашего, русского, достоинства и так, в сущности, конфузно для них, казалось бы, и понаторевших в навыках приемов, раутов и прочих вещей.

Они приехали. Он был наготове, ожидал их, может быть, уже несколько часов, но выслал навстречу адъютанта: «Командующий очень сожалеет, но он устал и не может вас принять»… (Шутишь, что ли. Не лыком шиты!)

«Командующий будет рад вас видеть у себя».

Я, говорит, все бумаги, все карты в сейф, а на стене блиндажа – карта чистая, без единого знака, без нанесения чего-либо.

«Почему у вас чистая карта?»

«У меня старая привычка – держать все в памяти».

«Как скоро доходят Ваши приказы до командиров частей?»

«Скорость доведения приказов зависит от хорошей или плохой связи. Если связь работает хорошо» и т. д. – длинно, обстоятельно и непонятно, вроде ответов наркоминдельского лица на пресс-конференции. А потом открылась дверь во вторую комнатку, где («под землей 8 метров») был накрыт стол.

«Чего только там не было».

Рассказывал подробно, доверчиво и хвастливо, несколько раз повторил свои наиболее удачные ответы, которые, видимо, постепенно редактировались, улучшались и заострялись в его памяти.

–

В штабных домиках, часто мощенных сырым деревом, – запах древесины, смолы, хвои, сырости и одеколона. Запах одеколона и в лесу. Девушки ходят и сидят за машинками – сонные, задумчивые. Только утром встретилась одна на кладках через болотный ручеек, несла в котелке воду. Кладки сырые, грязные, а она в туфельках, поскользнулась, чуть не грохнулась, но не смутилась, с готовностью воспользовалась рукой, протянутой ей, рассмеялась, радуясь приключению. Скушно ей в этом лесу, наверно. Откуда она? Где ее родные? Где ее планы жизни, ученья, замужества?

–

Колючая проволока нами или немцами была натянута по озими. Рожь выросла, созрела, стоит ровно со всем полем, и в ее светлой, стройной густоте отчетливо выделяется чуждая, металлическая ткань, наведенная в четыре кола поперек большого мирного поля. Нет мест, специально приспособленных, предопределенных для войны. Докуда война ни дойдет, везде накорежит, нагородит свои тоскливые и страшные, хитроумные и бессмысленные сооружения, тенета.

–

Немцы любят березу. Она для них экзотический поделочный материал, из которого они делают почти всегда свои намогильные кресты, скамьи, столики, даже палисадники у домов, занятых, по-видимому, чинами. Все это аккуратно, старательно и мещански скучно. Мужик никогда почти не делает чего-либо, даже простой изгороди, из березы в коре – сопреет в одно лето.

1. IX Р.Т.

Начал третью главку «второй» поэмы. Кажется, будет Моргунок.

7. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Малейшие оттенки сводки Информбюро оказывают на меня самое прямое влияние. Чуть как будто лучше – и пишется лучше, и думается лучше, и на сердце веселей. Чуть хуже – все хуже. Тут же и устные рассказы товарищей, приезжающих с фронтов, тут же и просто – свои размышления, догадки. Писать сейчас, т. е. сочинять, страшно трудно. Трудно отвлечься от реальной гигантской картины войны, несущей нам покамест очень мало веселого, отвлечься и вызвать свой особый мир, в котором все это так или иначе должно быть облегчено, вернее облагорожено. Но только когда пишешь, тогда лишь сознаешь себя в наше время что-то делающим. Как ни писать, что ни делать – делать нужно. Сейчас у меня как раз дни хорошие в этом отношении. Пишу заключительную главу первой части «Теркина» (без нее это все-таки не «часть»). Глава очень символическая, в то же время почти натуралистическая – как Теркин дерется врукопашную с немцем, долго, страшно… Факт этот, как все из жизни… В главе до драки я еще не дошел…

9. IX Р.Т.

Плохое самочувствие, трудна работа, хотя уже навык одолевает, – надо и будет написано. Опять «Теркин». Последствия встречи с Фадеевым – тяжелые: упадок духа, нездоровье, плохой сон – с кошмарами и пробуждением в поту. Иной раз так плохо, что уже кажется – будь мирное время – кончил бы все это.

–

Набросок «третьей главы».

В тот год, в июньскую страду…

10. IX Р.Т.

Рассказ Бека о комбате Мамыш Олы (?)

Отступление. Бегство. Один комвзвода, видя, что поскакал и сам комбат на своей всем известной «ворошиловской» (в белых чулках и с белой звездой на лбу) лошади – побежал, бросив взвод.

Но оказалось, что это был коневод комбата. А комбат был там, где нужно, и он страшно занят, ему нужно справиться с положением. Комвзвода он мельком бросил:

– Расстреляем. Некогда сейчас. Иди подожди.

Тот сидит, его уже считают мертвым, при нем обо всем говорят. А он сидит и нет-нет начинает говорить дерзко и, по признанию очевидцев, «красиво»:

– Я не возражаю умереть, но дайте умереть с пользой и без позора. Пошлите бойцом. Ведь стою я того или уж не стою?

– Не стоишь, ты – трус.

– Неверно, я не трус был, я сражался, вы сами меня представляли к награде и т. д. Сейчас я виноват, да, но дайте храброму человеку умереть без позора.

Тут за него начинают просить один, другой. Все знают – парень хороший, случилось и случилось.

– Нет, расстреляю. Для пользы дела.

Наконец уговаривают комбата передать дело органам следствия и суда. В конце концов соглашается.

Через три-четыре дня проезжает мимо прокуратура:

– Да! Такого-то расстреляли?

– Нет, видите ли, нужно еще, чтоб вы рапорт представили по форме.

– Значит, до сих пор не расстреляли?

– Нет, вот он сидит здесь.

– Где?

– Вот здесь в сарайчике.

Подошел, сам принял подпорку от ворот.

– Эй, выходи.

Выходит.

– Здравствуй. Будешь ротой командовать. Не могли расстрелять человека, бюрократы.

Баллада! Концовка:

Человека расстрелять

Не могли, бюрократы!

Случай на площадке трамвая. (Я из-под Ржева.)

Девочка-нищая (не достает рукой до звонка, стучит, все и знают, не открывают).

Я от тетки родился (Теткин-Теркин).

–

О потерях

Потерял боец кисет,

Заискался, – нет и нет[15].

13. IX. Р.Т.

Что-то немного застопорилось. Глава «В разведке» незаконченная, без следующей («Поединок») она не имеет полного значения. Начал «про кисет» и пр. – вдруг запнулся на песенке, которая почему-то (для ритмической разрядки) показалась нужна. А все вместе нужно кончать не позднее как к 20.IX. М.М. <лифтерша> принесла газету, прочел про ребят, бросавшихся под танки, обвязавшись гранатами; то, что делаю и что вчера еще казалось значительным и первостепенным – опять потускнело. Такое, как подвиг этих ребят, – недоступно перу. Я могу изобразить то, что мне под силу пережить, сделать в жизни. А если и можно сделать такое, когда уже ничего другого делать не остается, – то уж изображать некому. И это все-таки не то, к чему человека можно призвать, это человек только сам при известных обстоятельствах способен сделать.

–

На улицах, в залах театров и концертов, на собраниях – всюду, где много военных, – пестрят нашивки за ранения. Вряд ли предполагали, что их так много окажется.

На передней площадке трамвая – теснота.

– Граждане, зайдите в вагон, нельзя здесь всем.

Какой-то лейтенант, прижатый к боковой решетке площадки, парень с измученным нервным загорелым лицом, поворачивает голову к одному штатскому, который тоже едва виден по грудь.

– Ну, вот – вы, например, почему вы на передней. Кто вы такой?

– Я? – И как привычное звание:

– Инвалид Отечественной войны.

– Инвалид? А я тоже – ранен. Но мы сражаемся, а ты тут на передней площадке.

– Ах ты, дурак, дурак.

– Я дурак? У! – вскрикнул первый лейтенант как от боли и сделал страшное движение – не то за пистолет схватился, не то просто хотел освободить руку для удара. Вмешиваюсь…

– Тов[арищ] лейтенант, спокойнее…

– Товарищ подполковник!.. – В голосе такая боль и решимость, из глаз готовы брызнуть слезы, их только нет – весь он такой выкрученный, пересохший. – Товарищ подполковник!..

– Голубчик, вы в форме, с вас больше спрашивается…

– Ах!.. – Он застонал, отвернулся к бульвару и с невыразимой детской горечью и злостью сказал куда-то: – Никогда, никогда я не приеду в эту Москву.

Когда я стал сходить, он протиснулся ко мне:

– Товарищ подполковник, я из-подо Ржева. Я приехал на сутки хоронить жену. Я завтра должен быть в 12:00 в батальоне. Извините меня, товарищ подполковник.

Я его должен извинить! Хоть бы он меня простил как-нибудь за то, что я езжу на передней площадке и еще могу ему сделать замечание.

–

Продолжение записей о поездке в Пятую <армию>

Жителей в деревнях, недавно оставленных немцами, очень мало. И те – как они уцелели! На краю деревни Крутые рядом с пустыми немецкими окопчиками, возле которых валяются размокшие папиросные коробки и пр., на бревнышке сидит старуха, вяжет что-то. Уже больше двух недель, как здесь прошли наши, а она еще с такой готовностью отзывается на приветствие, так искренне и горячо бормочет пожелания и «дай вам бог» и «спасители наши» и пр.

И ей уже кажется, что война кончилась, во всяком случае вступила в какой-то второстепенный этап – дер[евня] Крутые освобождена, еще бы сыну вернуться с фронта, родне подсобраться из лесов и окрестных деревень – и жизнь будет идти своим порядком здесь, вблизи от фронта, где новым людям кажется – бог весть куда попали.

14. IX Р.Т.

Проезжал мимо одной из как бы вымерших изб, лошадь испугалась какого-то странного грохота в избе (звук, похожий на то, как бьют кросна[16] вальками[17] – в четыре и шесть рук). Это работала ручная мельница. Нажнут десяток снопов, обмолотят у двора, провеют и мелят. Поедят лепешек, идут в поле.

Полковник Кириллов Иосиф Константинович. Наблюдательный пункт. Неизменная фельдшерица («Иди чай пить. Не хочу»). Начальник полит. отдела Сельков, бывший агроном одного сибирского совхоза.

Недоклепа и его рассказ о контратаке (провел через огневой вал немцев своих 30–40 чел.). Трупный запах. Трупы фрицев, втоптанные в дорогу. Обстрел. «Жжет, значит, отходит»… Ночь в землянке. Страх, стыд.

–

– Кто такие?

– Раненого несем (жалобно и гордо, и даже радостно).

–

Не влезающая и не получившаяся песенка:

Не спеши, невеста,

Замуж за бойца,

Нынче неизвестна

Доля молодца.

То ли он героем

В дом придет родной,

То ли не напишет

Строчки ни одной.

Да и где ты будешь

Ждать его тот срок.

Если немец дома

Грянет на порог.

Не спеши, невеста,

Замуж за бойца.

Это все начало,

Погоди конца.

Пусть по нем не плачет бедная жена

Служба боевая без того трудна.

Лучше пусть невеста…

Пусть на добром слове

Вспомнит про него,

А бойцу не надо больше ничего.

18. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…И вот вчера мне позвонили из ПУРа: «Вам следует отправиться к месту службы. Не закончили книгу? Ничего, там будете работать». В последнем замечании было столько очевидного, леденящего душу равнодушия не только ко мне, но и к этой моей работе, что разговор затягивать не пришлось: «Когда я должен убыть? Сегодня? Завтра?» – «Лучше сегодня». Я едва отговорился, что уже не попаду на поезд. «Поезжайте на своей машине. У вас же, говорят, есть машина… (!)»

В общем, сегодня сижу и ожидаю машину с утра (вечером же позвонили мне из моей редакции, что заедут за мной) и предаюсь спокойно-печальным размышлениям. Слава богу, что хоть столько успел подвинуться в работе. Теперь Теркин уже есть. Он неполон и т. д., но он есть. Разнообразнейшие люди проявляют к нему большой интерес. В кои-то веки у нас было, чтоб один почтенный критик читал всю до строки поэму другому, не менее почтенному и крайне скептическому критику (Перцов – Шкловскому) и чтоб этот скептик плакал. Различные люди, всевозможные голоса, но все говорят одно, что книга хорошая. Я понимаю, что на нашем безрыбье здесь возможна переоценка. Но факт налицо: я что-то здесь угадал. Есть что развивать, выращивать. Что будет несколько труднее заниматься писанием – это верно, но слишком унывать я не намерен. Помимо этого, редакция будет, по всей видимости, базироваться на зиму в Москве. Здесь, я думаю, мне разрешат пользоваться своей квартирой, и я буду опять работать… Если война не сомнет меня (психически), если я одолею ее мучительные впечатления писанием, то я буду серьезный автор и смогу послужить родине, которая до сих пор сохраняет мне жизнь и даже известный комфорт. За это надо будет платить всю жизнь…

20. IX А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Письмо это отправляю почтой, т. к. сегодня последний день в Москве и уследить за оказиями мне уже невозможно. Уезжаю я не без печального чувства, но, поспав хорошенько и встав утром, решил позаимствовать доброго духа у своего героя Васи и относиться ко всему терпеливо и безунывно. Кстати, о Васе… Он сегодня появился в «Правде». Пусть это только «главы», но там хорошая сноска. Сегодня мне все звонят и поздравляют… И мне, по правде, приятно, что и мое что-то заверстано в полосу о Сталинграде. В смысле рабочего настроения – я на подъеме. Ну, обидно, оскорбительно, что мне не дают закончить книгу в хороших условиях. Но пусть этим людям будет совестно, когда я в тех условиях книгу все же буду продолжать и доведу ее…

…Я пишу несколько по-новому. Обстановка приучила писать как можно больше «в голове», чтоб, когда сидишь за столом, <писать> было возможно в любой обстановке… Я сейчас порой даже дома ложусь или хочу, или «придумываю» сразу до двух-трех строф и бегу к концу отрывка, не заботясь об окончательности отделки (но в то же время максимально стремясь к ней). А потом переписываю черновик на промежуточный лист, заставляя каждую строку звучать «правильно», а потом переписываю это в тетрадь, где как-то вдруг само обнаруживается все лишнее, – в тетрадь – это у меня уже как бы в печать…

25. IX Р.Т.

…Опять в поезде, в березняке, только не темном и зеленом, как в июне, а поредевшем и посветлевшем. Белые стволы на фоне желтой листвы подлеска. Грибы в некошеной лесной траве. В большинстве перестоявшие, старые, их не выбирают.

Бесплодное время. Жажда доброй трудовой жизни. Помехи, нелепости.

Здесь успеть бы до 28-го – когда по слухам переедем в М<оскву> – «Поединок». Тогда это будет «первая книга» или «часть» – буду издавать. Книга явно принята разнообразным читателем. Дорого то, что люди, что больше узнают ее, то более хорошо к ней относятся (Маршак, Фадеев, «Красноарм[ейская] правда» и др.)…

–

3. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Что со мной и где я? Мы (редакция) в Москве, в старом помещении (в 200 метрах от квартиры), мне разрешено жить на квартире… «Теркин» имеет успех у разнообразных людей, от бойца Виктора Теркина, приславшего мне письмо с просьбой переменить имя Василий на Виктора, до К.Е. Ворошилова, который, как мне передавали, очень любит это мое сочинение. Поэма уже запланирована к изданию в двух издательствах (Военгиз, «Молодая гвардия»)…

14. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Вчера сдал первую часть «Теркина» в печать. Последние дни на мне висели редактора, звонки не давали жить. Редактор «Молодой гвардии», где «Теркин» идет большим тиражом (75 тыс.), попросту сидела вчера у меня, ожидая, когда вычитаю рукопись. На столе у меня экземпляр для Военгиза – сегодня за ним пришлют. Еще один экземпляр сдан мною для нашей библиотечки «Красноармейской правды», где поэма должна выйти к 25-летию <годовщины Октябрьской революции>. Еще один экземпляр нужно сдать в кинокомитет… еще один экземпляр нужен для составления монтажа для чтения вещи по радио целиком.

…Теперь два слова относительно Теркина… у него успех. Не симоновский или корнейчуковский успех, а честный, бездирективный. Разнообразные люди с большим волнением жмут мне руку при встречах, из частей в редакцию приходят трогательнейшие письма, в которых спрашивают, есть ли живой Теркин, – его так любят, что хотят, чтоб он был живой человек, к которому, может быть, хочется написать, обратиться «с запросом» и т. п.

…Я ощущаю себя в необычном подъеме. Я вроде человека, который не знал о себе, что он так силен. И вдруг берет бревно – поднимает, таскает и чувствует, что может поднять еще больше и не устает… Я чувствую себя в силах сделать нечто очень нужное людям, которых люблю так, что при мысли о них сердце сжимается. И оттого, что могу, получается, выходит – от всего этого охватывает меня порой такое тревожно-радостное чувство, такое ощущение честного счастья, как если бы я совершил подвиг или готовился к нему…Это чувство именно тревожное, я чувствую, что за этим может теперь идти только что-то для меня печальное…

Слушаешь ли ты Орлова? Он читает поэму день за днем, как читал Шолохова в свое время. Читает хорошо, чудно – он очень любит Теркина. Все, кто слушает, – восхищаются его чтением. Жена Орлова звонила мне вчера и с волнением говорит, что Дмитрий Николаевич (Орлов) считает Теркина событием в своей жизни и переживает это событие…

15. Х Р.Т.

Две недели в Москве… Перед этим – десять дней в березовом лесу, желтом, чистом, грустноватом. Один день подул такой ветер и так пошел листопад, что скрылись грибы, которые были там во множестве – два раза жарил на всех в цинкографии на плите для просушки пластинок. Сегодня, кажется, едем с бригадным на фронт, на гастроли.

15. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Сегодня я должен был уехать утром… Уезжаю вечером, и уезжаю несколько иначе, чем писал тебе, и на более длительный срок (числа до 25-го). Бригадный наш не поехал, а нас разделили. Я еду с одним капитаном, а Кожевников и Слободской – отдельно – в другую армию… в прошлом письме я как-то уж очень расхвастался своей работой, но ты уже знаешь, что такие подъемы у меня сменяются более критическим отношением к тому, что делаю. Правда, в основном я не сомневаюсь, что затеянная мною штука – дело настоящее и что я ее вытяну.

Вторая часть «Теркина» будет строиться примерно так, что будут идти вперемежку главы о войне и мирной жизни. Вообще в этой второй части так или иначе будет уделено большое место миру, прежней жизни героя и т. п. Думаю, что так именно нужно идти. Люди, воюющие второй год и которым предстоит еще неизвестно сколько воевать, определяют сейчас стиль и характер моего сочинительства, а они, эти люди, не единственно своим сегодняшним днем живут. Даже больше того: они больше хотят того, что позади – мирная жизнь, родные места, оставшиеся где-то семьи, работа; и быт их сегодняшний для них еще не поэзия, а поэзией станет потом, после войны, а поэзия для них то, что год-полтора назад было бытом. К тому же в поэме уже дано войны порядочно. Итак, вещь, не потеряв своего актуального военного смысла и звучания, будет сюжетно и всячески значительно расширена в сторону невоенной жизни. Вот тебе в самой общей форме мои предположения по второй части. А практически – постукивает только вступление к ней, – очень хитрое и свободное. Собственно, весь секрет композиции этой моей штуки в ее свободе, которая не есть рыхлость. Тут что-то получается особое. Может быть, это единственная такая у меня книга. Но от людей я покамест не слышу ни одного упрека в «бессюжетности», напротив, все воспринимают ее как вещь повествовательную и никак не скучную. Если же есть такие люди, как покамест один Осин, который говорит, что «Страна Муравия» – это вещь, а эта хуже, сюжет, мол, ослаблен (он не ослаблен, а его вообще нет в том смысле, как, например, в «Муравии»), то я не могу не знать уже, что люди эти и «Муравию» в свое время воспринимали плохо, противопоставляя ей даже мои домуравские стихи. Я обязан работать так, как думаю сам, как подсказывает мне ум и чутье, и заставлять людей принимать это. Я знаю, что еще будут дни, когда я буду писать что-то и еще такое, чему будут противопоставлять мои прежние вещи, т. к. они уже привычны стали, они уже приняты. Вот теперь такой мой апологет, как Бурштын, о «Теркине» пишет, между прочим, в длиннейшем письме две-три строки (он знает по отрывкам, опубликованным в «Правде»), что, мол, ничего, но сыровато, хотелось бы, дескать, посмотреть вещь в целом. А я уверен, что и он привыкнет к «Теркину». Он, «Теркин», начиная с этого имени, создает против себя известное предубеждение у литературных людей, но зато после мне говорят, что правильно и закономерно было именно так назвать его.

…Поездка всегда и всякая мне на пользу, но сказать по чести – прямой нужды у меня нет ехать, я мог бы (и должен бы) и без того писать и писать – спешить, не создавая разрывов, после которых бывает трудно начинать. Но пусть будет так, как оно уже идет. Ведь, с другой стороны, разрыв помогает как-то отойти, взглянуть на свое «полотно» издали, внести что-то новое…

20. Х M.И. – А.Т. Чистополь – Москва

…Орлова я слушала, не пропустив ни разу. Слушала и тебя, сняв репродуктор и смотря в него словно в твое лицо. Ты читал очень хорошо. Что же касается Орлова, то о его чтении я уже писала тебе… У Авдеева, который здесь читал Теркина, есть интонации в смысловом отношении более правильные даже, чем у Орлова. Например, Орлов читает:

«Лишь вода была б, вода».

(Оттенок такой: только была бы вода.)

Авдеев читает:

«Лишь вода была б – вода».

(А не бурда; оттенок твой.)

…У Орлова есть свой стиль, и его чтению веришь, как единственно возможному. К тому же он так вошел в вещь, что интонационное толкование сплошь и рядом совпадает с твоим…

…Ты пишешь, что «Поединок» недотянут. И действительно, после совершенно чудесной главы «О потерях» – последняя глава звучит не так сильно, как ей полагалось бы…

30. Х А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Жизнь моя хлопотлива, суетлива, малопроизводительна… В редакции меня покамест теребят не сильно, за это время нужно успеть продвинуться со второй частью «Теркина». До заморозков и зимнего обмундирования на фронт не поеду… В плане октябрьского номера стоят мои «стихи», и это страшно. Насколько мне радостно и приятно писать «Теркина», настолько ж трудно и страшно все, что «положено», но не идет из меня. Я бы штабель дров переполенил, только б меня уволили от этого. Страшно подумать, что я должен сочинить стихи. Я уже не сочиняю их, я это разучился делать…

11. ХI Р.Т.

Наброски октябрьского стихотворения

Хотел написать балладу о бойце, вступающем с боем в родную деревню (его товарищ, который и не знал, что это деревня такая, умирает в бою. И тогда этот, «здешний» как бы отказывается от своих особых на нее прав и просто воюет. Свое и чужое, близкое и дальнее).

19. XI Р.Т.

Из первой главы выпало:

И цветут – и это страшно

На пожарищах сады.

Белым, белым, розоватым

Цветом землю облегли,

Словно выложили ватой

Раны черные земли.

Журавель. Труба без хаты.

Мертвый ельник невдали.

Где елушка, где макушка

Устояла от огня.

Пни, стволы торчат в окружку,

Как неровная стерня.

Ближе – серая церквушка

За оградой из плетня.

Кирпичи, столбы, солома,

Уцелевший угол дома,

Посреди села – дыра,

Бомба памяти дала…

Попытка «откликнуться» на события под Сталинградом.

У всякой силы слава есть,

Но не у всякой силы честь.

И в горький час судьбы своей,

В тяжелый год родной России

Мы не сдались бесчестной силе,

Мы знали: честная сильней…

И, видно, немец, твой черед

Спешить назад, а не вперед…

…Снимай-ка, немец, сапоги,

Давай-ка драпу по морозцу.

Мы сами шли толпой и в россыпь,

Мы сами бегали – беги.

Беги по зимнему пути,

Повыше полы подхвати.

На все железки жми, газуй,

А то – как ноги подломились,

Сдавайся попросту на милость,

Двумя руками голосуй…

–

Ужасно. На это было потрачено утро, принадлежавшее моей основной работе. И на какие-то мгновения это казалось сносным. В чем секрет? Почему у меня не получается то, чего я очень хочу?

Закончив третью главу (Теркин у генерала), буду иметь, вроде, полчасти. Можно будет засунуть долг в газету и выехать в Чистополь – писать вторые полчасти.

Вторая часть – Смоленщина, третья – наступление. На этом можно будет («без конца») оборвать. Нужно будет сделать большую поездку (после второй), пописать прозу и отдельные стихи.

Из записей последней поездки (в Двадцатую <Армию>).

Волоколамск. Тетя Зоя, владелица едва ли не единственной коровы, уцелевшей от немцев. В городе. Умная, веселая, продувная и в сущности добрая баба подмосковной провинции. И говорлива, и остра на язык, как редко может быть говорлива и остра – простая, деревенская баба. Это свойство именно городской, порядочно обеспеченной и достаточно досужливой женщины, которая полжизни проводит на рынке, в шумном вагоне пригородного поезда. На лавочке у своих ворот, за самоваром в любые тяжкие времена.

Корова – главное в ее жизни, и счастье ее близких (ведь даже появление мое с капитаном, ранее освоившим этот приют с коровой) определялось наличием коровы; дочка тети Зои сама по себе наверняка не могла бы привлечь капитана – у него были и другие «явки» в этом городе.

Это было место, где угощают и задабривают не только того, в ком непосредственно заинтересованы – жениха, – но и любого его товарища, – чтобы не сказал чего-либо…

Не только была приготовлена по всем правилам наша солдатская селедка, поставлен самовар, подогреты на примусе хорошие домашние щи и «быстренько разжарена» картошка на сковородке, но когда мы достали свою литровку водки, то хозяйка была как будто несколько огорчена:

– А я, Коленька, берегла-берегла бутылочку на черной смородине. Мой уже к ней подбирал ключи и так и сяк, а я – нет. Нет, думаю, как приедет Коленька, захочет выпить, а она и есть.

Корова! Ее прятали от немцев в каком-то сарайчике, ее во время бомбежки и обстрелов тетя Зоя переводила с места на место, покидая щель, где сидели все сутками. И не то чтоб она не боялась. Боялась, тряслась, ругалась и плакала, укоряла мужа, который ничего не мог, а все-таки вылезала «подоить поскорей» или покормить, напоить корову.

– После всех этих пережитков (бомбежка и пр.) еда на ум не шла.

– Нет, теперь уж, сохрани господь, придет немец – не останусь. Корову на веревочку, дом с четырех сторон подпалю, постою, пока проуглится все, – и пошли. Хоть и жалко всех этих хурбурушек (скарб, имущество).

После доброго ужина и чая нас уложили с дороги рано. Я спал на мягкой и чистой постели в очень приятном закоулочке, какие бывают в подобных домах, где рукой можно нащупать простую бревенчатую стену, а ногами гладкую теплую кафлю голландки. Проснулся пить – пошел босиком по толстым чистым дорожкам, половичкам в одном белье на кухоньку – и это все, как полагается, как здесь ходит, наверно, хозяин, – там уже был зажжен ранний утренний свет, тетя Зоя отжимала творог в холщовом мешке (в один угол), как это делают обычно. И так запахло теплой из печи сывороткой, так напомнилось детство, мир, уют дома, что не хотелось думать, какая за стеной дома холодная погибельная грязь, дождь, безнадежная перспектива «голосования» на шоссе.

Затяни ремень потуже.

Ничего, бывает хуже.

(Рассказ тети Зои о колышках.)

Кондраково. Дождь, непогода такая, когда больше всего хочется иметь простые, непромокаемые сапоги.

Уцелевшие хаты имеют особо безобразный вид. Дворы при них разобраны на дрова, на блиндажные накаты и т. п. Чурки, бревна, солома – все мокрое и невероятно загаженное и немцами, и своими. Каски, гильзы патронов, какие-то зеленые тряпки заграничного происхождения. Дождь, грязь. В хатах почему-то холодно, хотя топят напропалую.

Люди армейских тылов ходят по обочинам улиц в ремнях и шинелях, иногда накрывшись плащ-палаткой. Сидят в хатах, пишут, толкутся, едят под неослабным наблюдением детишек.

Сидит мальчонка у окошка

С губной немецкою гармошкой.

Борька-наш и Борька-погорельский (из Погорелого взятый на воспитание), два мальчика 4–5 лет на холодной печке.

Рассказ старшего из детей – парнишки, щеголяющего в отцовской жилетке с нацепленными кубиками «ст. лейт[енан]та».

– Немцы вечером гуляли, пьянствовали, а утром прилетели наши самолеты. Они в окошко показывают и смеются. А ихний пулемет – та-та-та-та… А наши их – та-та-та…

На его глазах, в его маленькой детской жизни два раза взад-вперед прошла война. А он уже вроде и жалеет, что самое интересное уже позади. В школу не ходит, чем очень доволен. Колотит меньших, дудит на губной гармошке.

–

В дивизии. Верст двадцать на попутной машине, груженной бочками с маслом и бензином. Бочки стояком, машина идет по «клавишам» – настилу. Не то держишь эти бочки, не то – за них держишься. Напряжение такое, как будто все эти два-три часа стоял, изготовившись к прыжку.

Потом с километр пешком вместе с «пополнением». Шлепанье, кваканье, плеск, бурчание грязи над и под мелкими, прогибающимися жердями настила. Ботинки, обмотки, шинелишки, как будто специально шитые, чтоб понеуклюжее – и говор грязи под ногами. Запах болота и свежей (за грязью не видно ее белизны) древесины, разъезженной, раздрызганной в мочала.

–

У землянки члена В[оенного] С[овета] на елке, на уровне повыше человеческого роста, – часы. Большие, стенные, домашние часы, накрыты сверху, как улей, обрывком бересты.

–

Трофейный немецкий конь, на котором я ехал в дивизию, был явно не русский конь. Спокойный, крупный, широкоспинный. И казалось, он думает по-немецки. А кличка у него уже была «Васька». А может быть, это самый русский конь, послуживший уже и немцам. Кашлял, а на рыси хрипел так, что все время хотелось слезть и что-нибудь сделать с подпругой. Но было темно, грязно, в глаза бил мокрый снег.

–

Землянка для приезжих. Федор Нестерович Дедюнов, боец комендантского взвода. Лет 30, курский, крупный и хитрый мужик. Вдруг не раскусишь. Топит нам печку, носит обед.

– Повар-то наш, подумайте, на передовую просится.

– ?

– Ну, как же! Хорошо, так дай лучше. Уже, кажется, примостился человек – и в тепле, и сыт. Нет, то ему нехорошо, другое неладно. Недоволен.

Из дивизии пошли в полк, оттуда в батальон. Расстояния такие, как идешь по грибам: лес, поляна, опять лесок – штаб полка; перейдешь речушку – батальон. Землянки – немецкие – с выходом на запад. Единственный за большой срок эпизод – попытка немцев силою до роты вклиниться в наше расположение, отбитая с потерями для немцев. Потери эти анекдотически разнообразны по данным Армии, дивизии, полка и самого батальона. С узбеками разговориться не удалось. Связной грузин Чиаурели, черненький, занятный веселый человечек с тем своеобразным юмором, когда все говорится с какой-то важностью и доброжелательством, но и с тонкой иронией.

– Давай, давай (бойцам пополнения, которых он вел в батальон) – через шагай, воды там (впереди) еще много. Давай. Вот так. Молодец.

–

– Немцы – они здоровенные, длинные. У него бок вырван, ступня прочь, в голову, в руку ранен, он только хрюкает да хрипит: «Вася, Вася» (Вассер – воды). А тут санитары. «А, сволочь!» Давай, говорят, его приколем. Я говорю: давайте. А тут сержант какой-то: Я вам дам, говорит, колоть. Тащите до места. – Дела нет, что он уже кончается.

–

Холодный сапожник сидит у костра…

–

Штрафная рота.

– Какая рота?

Парнишка-боец, встав по форме, усмехнулся смущенно и весело.

– Штрафная…

– На сколько лет?

– На десять. Это что! У нас многие «вышку» имели. (Вышка – высшая мера.)

Усмехнулся мой парнишка,

Залихватски посмотрел:

– Вот он я – имею вышку —

Меру высшую – расстрел.

– У нас есть и такой, что его уже к стенке ставили. Он уже автоматически просил, чтоб в голову.

Летчики, шофера – большинство. Маленький, белокурый, смазливый, но потертого и жуликоватого вида шофер с очень маленькими, точно сшитыми по углам голубыми глазками, долго рассказывает при одобрительных и сочувственных в основном репликах товарищей – как и из-за чего все получилось. Ехали через Зубцов, налетели фрицы, полез в котлован, а младший лейтенант побежал в рожь. Машину разбило прямым попаданием, так – нет – зачем ты бросил машину, не побежал с ним в рожь, – пошло-поехало. – Ему уже поверили, что все было именно так, но – не понять, почему он вдруг добавляет ко всему так подробно и стройно изложенному:

– Хотя сказать откровенно, все это больше из-за баб произошло. Ну да ладно. Любил… – люби и воевать.

До первого боя!

–

Тема рассказа.

Человек попадает в штрафную роту, не считая себя виноватым, в чем его обвинили. Ему кажется жестоко несправедливым наказание, явившееся результатом обиднейшего стечения обстоятельств, когда он вовсе «не хотел», «не думал». Ему очень тоскливо и тяжело. Но вот от одного, другого из друзей по несчастью, неприятных ему, он узнает, что и они «не виноваты». И ему еще тоскливее. Нет даже горестно-сладкого чувства своей исключительности «невинно пострадавшего». И дальше он видит, что нет иного выхода, кроме как отличиться в боях. Воевать – не хитрить, не увертываться в те места, где «тепло, свежо и мухи не кусают». Но так именно и нужно было воевать и раньше. А он так не воевал (он все сейчас понимает резче и отчетливей).

И хотя об этом никто не знает и не обвиняет его в этом, это и есть его вина, которую нужно искупить. Он идет в бой. Пусть убьют – все равно: шел, как полагается. Не виновен. А хитрящего и не убьют – нет ему полной радости.

–

Дедюнов. – Об одном как-то излишне интеллигентном лейтенанте из комендантского взвода, который отрекомендовался разведчиком, картографом и москвичом «из актерской братии», я сказал, что не поймешь его – не то он разведчик вправду, не то актер…

– Не то еврей, – закончил Дедюнов, возясь у печки. И пошел, пошел в духе темного и простодушного антисемитизма.

– А разведчик из него слабый.

И после паузы:

– Но бывают и евреи лучше русского… – Рассказал историю о том, как он работал завскладом под начальством у евреев и неизменно – при всей их хитрости – надувал их обоих, как в сказках-анекдотах умные мужики надувают чертей. История с кожаной тужуркой, которую ему справил один из евреев за умолчание насчет его любовных грехов и которую у него украла «одна», а он ее избил, страдая с похмелья и злой от пропажи. Особенно интересно, что эта «одна» достала ему четвертинку опохмелиться.

–

И вдруг:

– Ухожу с этой должности. Совестно. Воевать так воевать, а печку за меня здесь топить и старик какой сможет. Иду в моторазведроту. Попросился уже.

–

– Из нашей деревни один тут орден уже получил. А я приеду – у меня нет ничего.

–

– Кабы так сказали: убей пять фрицев и домой. Твоя война кончилась. И каждый бы выполнил норму. А то я убью сто, а другой ни одного. И всем одна честь – война. А я б десять взялся убить.

–

Узнал, что командование дает за поимку языка медаль и 10 суток отпуска домой (без дороги).

– Стоит взяться.

– За руки, за руки надо хватать. А то пошли наши двое, навалились на него, а он, черт, гранату под себя. Ни их, ни его. Как это считать – храбрый он, что ли, немец-то?..

–

– Спрашивает меня комиссар: боишься фрица? Кто ж ее знает, говорю, может приведется так, что и перепугаюсь. А так большой трусости во мне нет. Нету.

И уже ночью:

– Я одну нашу танку спас. К ней подобраться никто не мог. А я запряг лошадь, бочку с бензином на сани, три ящика с патронами, да ночью к ней и подъехал. Еще танкист открывать мне не хотел. Сгрезилось ему, что это немцы стучат.

–

Наступать – так впереди.

А стоять – так позади.

Наступать, так очень близко,

А стоять – так далеко.

(О Смоленских краях).

–

Дедюнов:

– Свою женку, да на чужом дворе – оно и слаще.

– В мирное время цыган кнутом не взогнал бы…

– Девка ничего – для прифронтовой полосы.

–

Когда война на долгую стоянку

Уйдет.

Я заведу не дачу, а землянку

И буду жить.

–

Корова, одичавшая в лесу, каждый вечер приходит к воротам сожженного двора, ложится, жует жвачку, тоскливым ревом зовет хозяйку.

Петуха ловили немцы всем взводом. Забился куда-то под крышу – не достали.

…Под крышей села

Он – под стать человеку

Словно понял, что наша взяла

Закричал во всю мочь:

– Ку-ка-реку!

–

20–21.XI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…<Отпуск> «откладывается» до 30 ноября. От меня требуется, чтоб я оставил, уезжая, три материала, чтоб хоть раз в десять дней появлялась моя фамилия в газете. Это, вообще говоря, не так много, но, чтоб создать такой запас, нужно иметь свободный месяц, а это и был бы отпуск. А так что я и напишу, так оно должно будет идти в газету… дело сейчас и в том, как окончится противнейшая возня с «Теркиным». Ходят какие-то слухи, что в Политуправлении говорят о том, что в ЦК (а не в ПУ) читают поэму, имеют замечания. Все так глупо и обидно, что во мне все клокочет. Я вынужден действовать, стучаться куда-то, хлопотать, – о чем – неизвестно. Все это как раз в тот момент, когда начата работа над второй частью.

…эту страницу от первой отделяют очень важные события. Меня вызывали в ЦК.

(А перед этим мне сказал Фадеев, что замечания на поэму прислал Жданов – но какие – он и сам не знал, лишь сказал мне, – что для него необычно, – стой твердо, держись, буду, мол, драться за тебя до конца.) В ЦК меня принял Пузин и сказал, что ему поручено передать мне, что книга моя очень одобрена и что она будет издана двухмиллионным тиражом (миллион для фронта и миллион для тыла – «Военгиз» и «Правда»). Но вот, говорит, какие будут пожелания. И указал мне на ряд мест (всего строк 8–12), с которыми я не придумал ничего лучшего сделать, как только изъять хирургически. Дело-то все-таки идет о целой книжке. А местечек-то жалко. Вот они, строфы:

1. Спи, солдат. При жизни краткой

Ни в дороге, ни в дому

Не пришлось поспать порядком

Ни с женой, ни одному.

Дескать, получается так, что у нас народ очень трудно жил до войны.

2. И о смерти, кто обвык,

Так примерно судит:

Многих наших нет в живых,

Что ж, и нас не будет…

Это, мол, слишком безнадежно. Обреченность.

3. Был штыком задет в атаке

Зажило, как на собаке.

(Грубо!)

И еще – одна строчка, где слово одно, всего 5–6 мест. Я уже сделал эти купюры в гранках Воениздата и «Красноармейской правды».

Чтобы кончить с «Теркиным», скажу, что успех его растет вширь и вглубь. Некоторые люди уже торопятся меня поздравить со Сталинской премией в этом году. Я, конечно, не такой дурак, чтоб разевать рот на эти предположения… меня занимает другое – вторая книга, продолжение «Теркина». Я тебе говорю чистую правду. Я чувствую, что я должен с ходу, любым напряжением сил продвинуться как можно более вперед. Война! В иную пору, может быть, и приятнее было бы выращивать эту штуку не спеша, поливать и окучивать. А сейчас требуется другое сравнение. Одним словом, нужно нажимать. И горько мне, что я хоть и жму, кажется, а на поверку продвигаюсь медленно. Много уходит времени псу под хвост. Телефон то и дело отвлекает, довольно часто приходится выступать, хотя это и ограничено начальством и сведено до минимума.

…Мне позвонил Захаров, что хор едет в Казань, оттуда они могут послать человека в Чистополь. Они везут посылочку для Михаила Васильевича <Исаковский> (в ней я участвую папиросами, Фадеев сладостями, Захаров консервами)… Можно надеяться, что прошлогодних трудностей вам не придется переносить в эту зиму. Пусть я мало успеваю. Даже пишу мало, но это последнее объясняется единственно отсутствием оказий. Я физически не могу писать по почте. Один вид обрезанного и кое-как склеенного конверта внушает мне отвращение…

17. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Сижу над второй частью, уже есть вступление (посланное тебе) и 4 новые главы. На днях ты их услышишь по радио. «Идет» на редкость хорошо, помех покамест, кроме житейских, нет. Думаю поднажать как следует, чтоб в январе (!) закончить вторую часть…

18. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Меня торопят, мне дали свободу (до сих пор так было с самого октябрьского праздника) от всех других обязанностей, но меня подгоняют, ибо читатель требует в письмах и устно продолжения. Но более всего я сам рвусь к работе. Не вживаясь в радости успеха и горечи неприятностей (пустяки!), связанные с этой моей работой, я иду и иду в ней дальше. Пишется, боюсь сглазить, очень хорошо. Я уже пишу шестую главу второй части. Это – считая со вступлением. Я сижу над одной, она идет, а на заднем плане сознания у меня уже то, что впереди. Теркин, как ты знаешь из тех глав, что передавались по радио, попадает в немецкий тыл, на Смоленщину. Там с ним происходят всяческие штуки. Такой поворот сюжетной линии, возникший из того, что Теркин – смоленский человек, и из того, что он за сбитие самолета награжден орденом, дает мне очень большие возможности расширения и углубления вещи. Я порой стою, как над пропастью, – страшно и сладко думать, что еще удастся здесь повысказать. Это как будто «не про войну», но еще больше про нее, чем в первой части. Если так будет идти, как идет, я справлюсь со второй частью в течение января. Все это, конечно, как бы вчерне, это захват территории без монументального, окончательного ее закрепления, но, однако, с такой системой, чтоб не быть опрокинутым ни с каких флангов. Время военное. Я должен давать газете пищу. Печатание каждой главы (теперь они идут с промежутками в 3–4 дня) требует моего присутствия не только в редакции, но и в типографии…

…Самая большая моя провинность, что я «без ведома» и «указаний» пишу эту книгу. Нужно быть готовому ко многим мелким и не очень мелким неприятностям. Но я озабочен сейчас основным – развивать успех продвижения вперед. Быт покамест позволяет. Стали топить, хотя и робко. Изредка сплю на кухне, где температуру можно создавать газом, когда он горит. Там же иногда и работаю…

18. XII М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Что-то происходит с Теркиным, я скорее чувствовала, чем знала. Примета была одна: прекратились читки Орлова… Твоей же работе я радуюсь… «Вступление» мне не то чтобы понравилось, не то чтобы не понравилось, а на раздумья вызывает. Ты совершенно правильно даешь в нем понять, что дальше в книжке пойдет «сказка» о тыловой прежней жизни. Но говоришь об этом маловато… надо отчетливее, конкретнее сказать, что ты хочешь «вспомнить» из прошлого. Побольше таких строчек, как:

О какой-нибудь Колодне,

Нынче спаленной дотла,

О гулянке сред села,

О реке, что там текла,

О той жизни, что была.

(Плохая строчка.)

…не дойдет мысль, что на войне интереснее слушать о прошлом, а после войны – о войне… надо совершенно просто… чтобы тебя с первого слова понимали…

24. XII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…На днях выходит «Теркин» в «Молодой гвардии». Боже мой, опять у меня потребовали «исправить» две строфы (в «Поединке» – о зажигалке и часах). Но нет худа без добра. Я вдруг взял и вымахнул в этой главе не две строфы, а строк 150 – и стало гораздо лучше… Теперь глава начинается прямо со строки: «немец был силен и ловок…» В тот день, не написав ни одной строки, я был доволен и рад, как будто это был очень плодотворный день…

О «Теркине» вообще могу сказать, что он приобретает все больше читателей и почитателей. Орлов землю роет – читал в ЦДКА <Центральный дом Красной Армии> на специальном узком вечере (вступительное слово делал Кожевников). Отзывы восторженные…

Подумать только, что с того времени, как мы с тобой виделись, я намахал целую книжку! И страшно подумать, что, не пошли меня начальство в «Красноармейскую правду», я бы, может быть, и не написал бы этой книжки. Ведь, как ты помнишь, я уже наметил было старые главы к использованию в виде отдельных стихов. Опять – нет худа без добра. Сейчас мое положение сказочное: сижу и пишу то, что хочу писать, и это – моя служба. За такие блага и нельзя расплатиться мелочью. Вынь да положь настоящую штуку, иначе это преступная жизнь во время войны.

25. XII Р.Т.

Пишется Теркин трудно, но не нудно. Почти без отходов. Но что бы ни задумал отдельное – все под него.

28. ХII Р.Т.

Хороший день. Пришла в голову «Новогодняя глава», приятно перебивающая повествование о Теркине за линией фронта.

На днях, до Нового года нужно будет сделать запись о «московском периоде» и пр. На этом и закончится эта тетрадь.

–

Наброски, остатки последних дней.

Всех, кого взяла война,

Каждого солдата

Проводила хоть одна

Женщина когда-то.

…Та подарок, та белье

Собрала, быть может…

И что дальше без нее,

То она дороже.

И дороже этот час

Памятный, особый,

Взгляд последний этих глаз,

Что забудь – попробуй.

С губ вовеки не сойдет,

Сердцем не утрачен

Поцелуй последний тот

Губ, от слез горячих…

–

1943

2. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Поздравляю праздником Крепко целую всех Слушайте радио Твардовский

2–3.I М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Из новых глав слушала «Кто стрелял» и «Генерал». Первую в твоей читке, на этот раз не такой удачной (почему-то заедал концы строк, они плохо были слышны). «Генерал», на мой взгляд, лучше, чем первая глава («Кто стрелял»). Но конкретно говорить затрудняюсь. Мне лишь думается, что очень просто выглядит сам факт попадания в самолет. Ведь это дело очень нелегкое, а слушая поэму, выходит, что стал Вася Теркин на колено и трехлинейной винтовкой сбивает немецкую машину. Меня всегда брала досада в тех случаях, когда в коротких пятистрочных заметках газета сообщала: «Боец Артамонов сбил вражеский самолет». И даже не скажут как. Думаешь, если это так легко, – почему мало сбивают? Мне кажется, что этот момент надо усложнить.

Что же касается «Генерала», то эта глава замечательна. Переход от песенки по ассоциации в разговоре с генералом – это подлинное мастерство (я имею в виду то место, где герой говорит: «Я не речка»). Только, Сашенька, мне казалось, что начало песни о речке надо сделать еще более традиционным (чуть ли не шаблонным, не пойми превратно, – не плохим) и убрать бы оттуда ноги. Это, как сказал бы Флобер, не пластический образ. Остальное все очень понравилось. Молодец. Ну и озорник из тебя развивается – прямо ужас! Слушала я отступление про усы и диву давалась: ну и ну! Чистый ребенок ты, мальчишка, который озорничает в полной уверенности, что за это ему не попадет.

…Слушая главы новой части, обрадовалась тому обстоятельству, что главы эти тоже военные, не тыловые. Я почему-то боялась последнего обстоятельства. После того как ты сообщил, что вторая часть будет иной – воспоминательной, тыловой, – мне не представлялось, как это будет выглядеть. Думаю, что и вступление («От автора»), которое ты прислал мне, поэтому неточно передает профиль новой части…

Дочь Валя – А.Т. Чистополь – Москва

Здравствуй, дорогой папочка! Мы очень огорчились, когда узнали, что ты приедешь только в конце февраля. Ведь ты уже с июня обещаешь приехать в отпуск. Папочка! Книгу «Робинзон Крузо» я получила. Большое тебе спасибо за нее. В ней оказались засушки, которые я делала в деревне Грязи. Папочка, в школе мы уже проходим геометрию. Папочка, пиши чаще.

До свидания. Целую. Твоя дочь Валентина Твардовская.

5. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

У меня на днях будут готовы 3 новые главы (считая с «Новогодней», которую ты слышала и которая в печати будет «Неурочной»). Но либо я поеду на фронт (если будет машина), либо, пользуясь тем, что главы будут идти в газете, приеду в Чистополь Понятно, что я очень хотел бы приехать именно в январе, чтобы провести с вами 28-е (у меня уж и подарки заготовлены), но это может сорваться… В феврале, когда я наверняка получу Премию (я выдвинут единогласно, препятствие может быть только одно – о котором ты пишешь, но его не станут учитывать, если не будет чьей-либо злой воли)…

…Если же я не получу Премию… тогда мой Миронов зарежет меня тупым ножом… Работа идет хорошо, хотя я порядочно устал, я ничего другого не могу и не мог бы делать… У меня сейчас все еще хорошее положение. Пишу – и только. Сглатываю неприятности и пишу, пишу… Я работаю как никогда еще в жизни. Я думаю, что единственно этим я и должен по крайней возможности заниматься. Это будет не всегда… И если я выполню мое главное дело в наше время войны – мой подвиг, не боюсь повторить это, то все будет хорошо…

15. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

Новые главы («День в лесу» и «Рассказ старика») ты услышишь на днях по радио. Думаю, что вторая тебе понравится. Я слышал один рассказ о смехе немцев. В «Рассказ», как ты заметишь, вошло кое-что из моих юго-западных писаний, как, впрочем, и в первую часть книги. Я думаю, что все это закономерно. Мне даже нравится, что вещь развивается не в отрыве от всего, что я прежде, до нее, думал и делал, а в связи. Иначе и быть не могло. От самого себя не уйдешь, и уходить нет нужды. Важно только самому умнеть и разрастаться вширь. Маршак говорит обо мне (за глаза), что я счастливец – пишу всю жизнь о себе, о чем бы ни писал. Пожалуй, что это именно так, но счастье это или несчастье – не знаю, знаю только, что иначе не умею и не хочу.

Нам о многом с тобой нужно было бы поговорить, я боюсь, что ты не во всем одобряешь мою работу и, может быть, далеко не так веришь в нее. Сегодня даже мне впервые пришла мысль о возможном конце вещи, хоть она и объявлена «бесконечной». Это будет место, где я оборву вдруг. Это будет после картин нашего наступления. Живым Теркина оставлю. Но еще не знаю, м. б., и не оставлю. Смерть героя удорожит все, что было при жизни. Об этом не думал еще как следует. Ближайшая задача дать к 25-й годовщине Красной Армии побольше и получше кусков. Нельзя отставать от нашего наступления. «Новогодняя глава» не пошла нигде – ни в моей «Красноармейской правде», ни в «Комсомолке», где у меня ее выпрашивали целый месяц, ибо она не была, по их понятиям, «Новогодней», не говорила о том, что в этом году мы добьемся, будем и т. д. и т. п. Меня это не огорчает ни капли. Я главу улучшил и поставил ее там, где нужно. Она будет перебивать несколько однообразное настроение грусти и горя глав, посвященных рейду Теркина в немецкий тыл…

…Сегодня выступал по радио в 11 утра. То выступление, о котором телеграфировал тебе, было отложено… По радио я читаю все, что у меня появляется нового. Это для тебя. Это хоть малая компенсация за перерывы в переписке. Мне очень приятно думать, что ты слушаешь меня, узнаешь голос, тебе нравится – не нравится, ты обмениваешься впечатлениями с дочкой.

…В квартире прохладно, но идет тепло и изредка горит газ, работать можно…

М.И. вспоминает:

…Отклоненная «Комсомольской правдой» «Новогодняя глава» (теперь печатается как «Теркин-Теркин»), возможно, была одним из первых сигналов нового – критического – отношения к «Василию Теркину» «в верхах». Но что такое отношение стало нарастать, проявляться более определенно под видом замалчивания произведения – это безусловно. Организованное в редакции «Комсомольской правды» 28 января с целью разноса поэмы чтение глав закончилось выражением чувств восхищения героем и благодарности автору. Невидимые усилия тех, кто готовил погром, рассыпались при непосредственном соприкосновении слова поэта со слушателем непредубежденным. Но на этом дело не закончилось. Кому-то поэма мешала, и усилия ее принизить продолжались…

19. I Р.Т.

Успешное продвижение вперед привело к тому, что захваченная территория оказалась малозакрепленной. После некоторого перерыва в работе начнем с приведения в порядок всего, что есть:

1. Попытка вставной песенки в «Рассказе партизана».

…Рассудить, размыслить ежели

Надо жить, а жизни нет.

А и жили мы иль не жили

Неизвестно. Дай ответ.

Может получиться стихотворение для книги «лирики».

–

2. Начало «Рассказа партизана» (Из «Гвоздева»).

…Зло солдату вникло в душу,

Нетерпенье давит грудь.

Что ж ты думаешь, что трушу?

Так ничуть. – И я ничуть.

Ах, ничуть. – С тропинки узкой

Теркин – первым – в глубь кустов —

С тем одним словечком русским,

Что – замена стольких слов…

24. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Нежно целую тебя поздравляю днем рождения Скоро увидимся Поцелуй дочку

26. I М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Слушала в исполнении Орлова две главы из второй части: «День в лесу» и «Рассказ партизана». Обе хороши, но вторая как будто лучше. Из первой запомнился лес – с диким хмелем. Это действительно низинные приднепровские леса, только не настоящие леса, а то, что предшествует большому лесному массиву. Ели в таких лесах мало и больше ольха и осина. Большая Береза и Ель не любят захламленности, а хмель как раз там, где валежник, сырость и густота, чащоба.

В тот же вечер слышали тебя в передаче «Красноармейский радиочас». Все хорошо. Но твой вечный спутник Кожевников…

…Вчера пришла твоя телеграмма, поздравляющая нас с дочкой с днем рождения. Спасибо. Будем праздновать в воскресенье (а не в четверг, как он приходится)…

Дочь Валя – А.Т. (приписка в письме)

Здравствуй, дорогой папочка! Мы живем хорошо. Во второй четверги я – отличница. Сейчас очень хорошие сводки. Папочка! Когда мы получили «Огонек» и Оля увидела там твой портрет, то она стала его целовать и говорить: «Любить, любить папу Оля!» Она тебя все ждет. Папочка! «Пионерскую правду» я получаю. Большое тебе спасибо. Как жалко, что ты не будешь на мамином и Олином рождении…

29. I А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Дорогая Машенька, вчерашнего дня ждал с волнением. Решил тебе сделать маленький подарок – написать тебе специальную главу «Теркина». Глава получилась хорошая, так, по крайней мере, говорят все, так и самому кажется еще. Я спешил с ней, хотелось прочесть ее вечером 28-го, когда ты так или иначе была бы дома, может быть, у тебя кто-нибудь был бы, и вдруг бы ты услыхала эту главу – «О любви». Но человек предполагает, а редактор располагает. Главу не успели пропустить через инстанции. Читать пришлось старое («Генерал», «Кто стрелял»). Читал я плохо, так как, между прочим, слушать меня пришел Орлов, и это очень сбивало. Человек он хороший, как и работники радио. Я в свое время сказал им, что хочу читать 28-го по таким-то мотивам. Орлов и другие сердечно поздравили меня с днем твоего и Оли рождения. А когда я им после выступления прочел «О любви», так они и прослезились даже. Обещают мне устроить чтение этой главы в ближайшее время, так что к моменту получения этого письма ты уже будешь ее знать.

С «Теркиным» у меня по-прежнему радости мешаются с огорчениями… Тупость и зловредная недоброжелательность чиновников окачивают меня как холодной водой, разгоряченного похвалами друзей и благодарностями читателей. Иногда мне кажется, что нужно, наконец, куда-то пойти, объясниться, чего-то добиться и т. д. Потом кажется, что, в сущности, мое дело писать, а не по начальству ходить. Обойдется как-нибудь. Авось «Теркин» пробьется без моих особых усилий. Сказать по правде, у меня для усилий и сил-то нет. Я все же очень устал, и меня едва хватает на то, чтоб не прерывать работу, а уже ничего иного я не могу. Когда вечером с пяти до семи выключают свет, я включаю радио (очень жадно слушаю всякую музыку, особенно если радио тихое) и лежу, курю в темноте, закутавшись в свои ватники, и мне никуда идти не хочется, ничего не хочется, мне хорошо.

Приехал Вася Гроссман. Виделись. Он очень устал и изнервничался. Думал ехать в Чистополь, на что у него действительно полное моральное и всякое другое право, но его как будто посылают обратно. Он мне говорил, что и писать он не мог бы сейчас, как весной писал, а просто хотел бы отдохнуть.

…«Теркин» идет хорошо, но во второй части я допустил некоторые композиционные ошибки. А трудность положения с вещью, которую печатаешь по ходу писания, та, что читатель у тебя на кухне, он видит то, что не следует. Я, например, хочу все, что происходит в эпизоде с генералом, превратить в сон Теркина и не выпускать его с фронта (есть некоторая натяжка в истории с отправкой Теркина в немецкий тыл). А читатель уже знает, что герой идет туда, и уже ждет дальнейшего в этом именно направлении. Вдруг ты ему говоришь: нет, это не так, а вот так будет. Мне нужно поговорить с тобой, как с самим собой. Я не стесняюсь перед тобой всяческих переиначиваний и т. д. Но тебя нет, письма не могут здесь восполнить. Но я не имею права нервничать и теряться. Я должен делать и делать, следуя внутреннему чувству правдивости, естественности…

6. II А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (открытка)

…На днях читал по радио последнюю главу – она не только посвящена тебе, но и родилась из мыслей о тебе. Читал ее с большим волнением, как будто ты сидела напротив стола. Думаю, что глава тебе понравилась. 13-го назначена моя большая передача для детей, но не знаю, смогу ли читать сам, так как завтра утром уезжаю в очередную поездку на фронт на несколько дней…

8–9.II М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Глава о генерале очень бы мне пригодилась сейчас при обсуждении задуманного тобой поворота – превратить ее в сон. Поворот этот сам по себе очень емкий. Тут действительно, пиши что угодно, делай тоже что угодно – со сна взятки гладки. Но уж очень, мне кажется, будет наивно условен этот прием во всей реалистической и прямодушной композиции. Если посмотреть, что тебя затрудняет, то, по-моему, затрудняют тебя вещи нетрудные и вполне устранимые. Ты пишешь, что «читатель ждет дальнейшего в этом именно направлении», т. е. каких-то действий, приключений Теркина в тылу у немцев. Совершенно верно, и читатель, и я в том числе думала, что ты тут что-нибудь покажешь. И с точки зрения той помпезности, с которою он был отправлен (генерал еще на карте что-то показывал), отправка его пока себя не оправдала. Правда, я имею в виду две известные мне главы: «День в лесу» и «Рассказ партизана». Возможно, что у тебя и еще что-то есть. Так вот, если тебе брать в расчет планы генерала, то тебе действительно надо много писать и много показывать. Но если перенести центр тяжести на личный мотив, т. е. Теркин, пользуясь отпуском и следуя сердечной тоске, порыву сердца, желанию увидеть, а может быть, спасти свою невесту, мать, тетку, дядю и т. д. (мне нельзя указывать конкретно, потому что в твоей интерпретации все будет иначе), так вот, повинуясь собственному сердечному влечению, Теркин попадает на родину и… Тут уж твое дело, что после «и», но главы, которые тобой для этого случая написаны («День в лесу», «Рассказ партизана»), абсолютно подойдут и лягут бревно в бревно, а кое-что еще прибавишь и тем самым с честью выйдешь из композиционного кризиса.

…Повествуя об Отечественной войне, нельзя обойти рассказа о нарастающем ходе событий и кризисе их у стен Сталинграда. Это так трудно и тяжело, что я не представляю, как и кто об этом сможет рассказать. Думаю, что и ты, Саша, будешь об этом говорить (пусть не под именем Сталинграда, пусть под другим именем, может быть Смоленска, но говорить должен будешь, иначе поэма твоя не будет отражать ни духа героя, ни духа времени).

Так вот, Теркин, надо полагать, временно оказался не в самом котле битвы, а на таком фронте, о котором англичане сообщают: «действия патрулей». Нельзя же все время держать его в окопе или гонять в разведку. И был правильный выход – пусть побывает в тылу, пусть обогатится ненавистью, а поэму дополнит показом родной стороны в неволе. А потом придет время для всего остального. Вот так я, Саша, думаю. Если у тебя планы другие – следуй им. И не смущайся тем, что читатель у тебя на кухне сидит. Ну так что ж? Этот читатель должен понимать, что в дыму походного костра, конечно, легче испечь картошку, нежели пирог, например.

Новую главу («О любви») не слышала. Будет оказия – пришли. А может быть, она еще не читалась?

…Пришли мне книжечку, выпущенную «Молодой гвардией»(между прочим, слышала по радио хвалебную рецензию на нее). Только почему они считают определения «молодой и талантливый поэт» – высшей похвалой?..

15. II

Приказом НКО 01102 пятнадцатого февраля Твардовскому Александру Трифоновичу присвоено военное звание подполковник.

Верно: Инструктор ОК ПУ Запфронта

Капитан Гуляевский.

17 февраля 43 г.

Представление к званию подполковник утверждено подписями: Командующего войсками Западного фронта генерал-полковника Конева, Члена военного совета Западного фронта генерал-лейтенанта Булганина, зам. нач. Политуправления Западного фронта полковника Андреева.

Копия. Из Бархата-Кобзарь. Тт. Булганину, Макарову.

24. II А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…На днях получил роскошный подарок от Политуправления фронта, в котором были даже новые хромовые сапоги. Я теперь только и делаю, что примеряю сапоги, хожу в погонах по комнате, заглядывая в зеркало, и слушаю по радио марши советских композиторов.

…Валюше спасибо за письма. Как я хотел бы видеть их, обеих девочек. Я не верю, что Оля уже болтает, что Валя совсем взрослая. Уехать же мне сейчас абсолютно невозможно. Я в самой теснине работы. Нельзя приостановиться, требуют продолжения, проходят сроки (в частности, из-за поездки на фронт я ничего не успел сделать к 23 февраля). Начальство намекает, что всякому терпению есть пределы. А в это время у меня началось то, о чем я уже писал тебе, – выправление сюжетной линии. Я отчетливо держу в голове то, как и что у меня получится с главой «Генерал» и «День в лесу», но приняться за них не в состоянии, ибо вперед нужно идти. Либо бросить и взяться делать для газеты все что придется, либо тянуть без остановки, тогда все покроется, ибо успех вещи только разгорается – письма идут все лучше и трогательнее. Подумаешь-подумаешь, нужно тянуть. Без ложного чувства скажу: м.б., это единственная вещь, которая так пришлась по сердцу воюющим людям. Но трудностей много, и среди них я не считаю за трудности то, что происходит от самой работы (вроде переделок и т. п.). Страшнее внешнее. Днями я получил новую порцию огорчений в связи с «указаниями» по моей книге. Три дня ходил как больной. Так это тяжко, Машенька, такая дикая злоба душит, злоба на то, чего не изменить, а потом меланхолия, упадок духовных сил. А ведь нельзя забывать, что пишу я на перерасходе горючего и от этого страдает вся аппаратура. И вдруг увянешь и нет сил, а кое-как мою вещь писать нельзя, она держится на неослабной горячности (может быть, скрытной) тона, на том, что в ней каждое слово прогрето чувством, все пропущено через себя… Трудно писать, то и дело озираясь на строчки, которые «могут быть поняты не так». Я уже боюсь, что начинаю следить за собой…

…Реэвакуация проводится в большом государственном масштабе, надо полагать, что дело идет к доброму, что это не по легкомыслию, хотя не нужно забывать и того, что немец в 120 км от Москвы. Наверно, недолго ему здесь стоять…

…При всех обстоятельствах нужно <тебе> переезжать… Мне очень тяжело… Я в своей квартире, но как на вокзале. И очень нужна мне твоя помощь в работе. Ощущаю это все глубже и острей…

3. III А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Я смертельно занят и увяз в недоимках по редакции. Уже дней десять назад я должен был сдать очередную главу – это был предельный терпимый срок, но только сегодня я ее как будто закончил вчерне. М.б., просто трудно писалось, но нельзя сказать, чтоб и внешние причины не повлияли отрицательно. Именно в этот период на меня свалились новые «замечания», которые буквально измучили меня. Так трудно вычеркивать места, наиболее удачные, обороты, наиболее любимые читателем и запоминающиеся. Но у нас больше всего печется начальство о том, что ему – читателю – можно, а что нельзя… Кое-как успокоился на той мысли, что мне, затеяв дело большое и нужное, приходится запастись большой же выдержкой, терпением и быть спокойным при всех обстоятельствах. Ведь издание-то, будем надеяться, не последнее. И так ли я беден, что буду плакать по каждой строчке, отнимаемой у меня. Бог с ней. Всего не выскубут. Ведь у меня есть целые главы, которые не напечатаны то по соображениям начальства, то по моим собственным. Ведь книга в работе, она растет, меняется, до конца работы еще далеко. Пересижу всех, – решаю я, настроившись подвижнически и мудро. Но вот звонят, что все уже утряслось, никаких прицепок нет. Слава богу, думаю. Ведь тираж-то – миллион! Стоит из-за этого поступиться несколькими строчками. Тем более что о другом миллионе что-то не слышно. Другой должен был идти в издании «Правды» для тыла. И вдруг: нужно сократить еще на 60 строк – не влезает в книжку из четырех листов. Стандарт. Эх, думаю, снявши голову, по волосам не плачут. Ведь эти 60 строк я могу изъять в любом месте. Раз-раз, сокращаю начало главы «Теркин ранен» и конец «О награде». Сделал. Ради миллиона чего не сделаешь, зная, что на фронте и в тылу книга, сколько успела проникнуть, имеет успех огромный, густой, глубокий. Бенц! – как говорили в Одессе. Тираж уже не миллион, а 150 тысяч. Клянусь аллахом, не стал бы ничего выкидывать из-за 150 тысяч, но уже поздно. Сегодня должен с отвращением прочесть сверку, а книга идет в машину. Ты возмущаешься, готова мне советовать, гнать меня туда-сюда хлопотать, доказывать. Нет, я мудр, аки змий. Мне нужно беречь силы для работы, остальное – бог с ним. Пусть идет, как идет. Еще хуже может быть и, наверное, будет… Для начальства более подходящая штука про Ивана Смыслова (Кирсанов). (Слыхала по радио этакий подлый раешник?) Не жалей меня, милая подполковница, не думай, что я – ах, какой бедный, обиженный. Нет, во всем вышеуказанном немало гордыни… Помилуй бог, чтоб я написал такую штуку, чтоб она не встретила препон. Это лучше уж менять профессию…

М.И. вспоминает:

…Двойственность высказываний о поэме А.Т., исходивших из литературных кругов (Фадеев, Асеев), усиливала настороженное отношение к Теркину военной бюрократии. Это можно было заметить по требованиям А.А. Пузина, теперь предложившего новые сокращения поэмы. Оказавшись вскоре на руководящем посту во Всесоюзном радиовещании, Пузин снял выступления Д.Н. Орлова, читавшего монтаж глав «Книги про бойца» по радио. Не допускался к микрофону с поэмой и ее автор. Новая мера событий, иная степень типизации, сам выбор героя с неуказанным социальным происхождением и огромной внутренней свободой – все это обусловило создание искусственных препятствий на пути поэмы к читателю.

11. III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Сашенька, я должна поблагодарить тебя за «Теркина» (издание «Молодой гвардии») и за главу «О любви». Новое издание «Теркина» приятнее первого. Заставки очень хороши, но самого Теркина я рисовала бы покрасивее, посимпатичнее.

Главу «О любви» я так и не слышала в твоем исполнении… А т. к. ты в некотором роде предназначал ее для меня, то я тебя благодарю за память и хорошее желание, но я почти угадала, что будет в этой главе, когда представляла ее. В воскресенье слушала монтаж твоей поэмы (первой части)… Это, надо признать, мастерская работа: сделать из четырех глав цельную вещь…

14. III Р.Т. 12 дня

Чудесное утро. …Встал в 7 ч., к восьми уже отправил все утренние надобности, сел за стол и перебелил главу об отдыхе. Перебелка шла очень хорошо и, как всегда у меня, когда удается то, что идет сейчас, хорошо думается о дальнейшем и целом. Вдруг отчетливо представил себе конец книги.

…И детали и строчки ко всему этому, и находки в старых запасах.

Плюс представил хорошо доделку «Генерала» и «Леса», коей займусь сегодня же. Плюс задумал продолжение лирического цикла о войне, который начал летом, и строчки:

Зачем рассказывать о том,

Какой был сад, какой был дом…

Пришел земляк-сосед, сидит ждет беседы.

________

Есть закон служить до срока,

Служба – труд, солдат – не гость.

Есть отбой – уснул глубоко,

Есть подъем – вскочил, как гвоздь.

Есть война – солдат воюет,

Лют противник – сам лютует

Есть сигнал – вперед – вперед,

Есть приказ – умри – умрет.

Без приказа и сигнала,

Скажем только, наш солдат

Города сдавал сначала,

Но теперь берет назад…

15–16.III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Очень благодарю тебя за «Смоленщину». В смысле издания и оформления считаю ее лучшей твоей книжкой. Чисто, аккуратно, скромная и милая обложка – словом, хорошо, очень хорошо. Что же касается «Теркина», то из твоего письма так и не поняла, каким тиражом он выходит… Сегодня – 16 марта – сообщили о сдаче Харькова. Очень плохо на душе…

20. III А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Посланное Гроссманом получил Целую всех Скоро увидимся

23. III

Командировочное предписание[18].

Писателю редакции подполковнику Твардовскому А.Т.

С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Чистополь для устройства семьи. Срок командировки 14 дней: с 23 марта 1943 года по 5 апреля 1943 г.

Основание: Приказание редактора.

Ответственный редактор полковник Миронов

23. III М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Пишу тебе первое со дня твоего отъезда письмо, а писать как-то не о чем: никаких фактов, одно настроение… В эфире полное отсутствие твоих стихов. Я уже не говорю о Теркине – вообще всяких. Впечатление такое, что твое имя вслух и то опасно произносить. Не имея вестей от тебя (о представителе хора Пятницкого здесь пока ничего не слышно), мне опасно размышлять о твоих делах, а в то же время кажется… дела твои за последнее время или не изменились, или изменились к худшему…

1. IV Р.Т. Чистополь

Из записей последних двух поездок.

Штаб армии. Обжитый лес. Дом отдыха командиров. Все в земле, отчасти на земле, но это все, что должно быть в первоклассном курортном заведении: ванна, душ, теплая уборная, чистое постельное белье. Но все иное, чем в мирной жизни, на всем признаки фронта, сурового, «временного» времени и необычной обстановки. Есть признаки роскоши, которых не встретить в самом благоустроенном месте мирной жизни, напр[имер], дрова жгут, совершенно не думая о том, сколько их уходит. Но стены и потолки порой из неочищенных от коры еловых бревен. Двери, если они не из теса, который просыхал уже в качестве дверей, то это двери, попавшие сюда из какой-нибудь избы, которой наверняка уже нет и нет тех людей, что в ней жили. (Вообще – остатки наземной жизни, остатки того, что было на месте нынешних пепелищ, и безлюдной пустыни, ушли в землю – в блиндажи и землянки. Вдруг видишь какой-нибудь подсвечник, письменный прибор, лампу с абажуром, гладкие, обжитые бревна стен блиндажа и т. п.) Печки, всегда малиновые от жара, это бензобочки, искусно вмазанные в кирпичное основание и завершение…

–

Они так долго стояли в обороне, что у них уже завелись собаки, домовито лаявшие у блиндажей, куры, несшие яички старшему начальству, петух, поднимавший комдива по утрам, банька, сооруженная по всем правилам, где парились собственными, заготовленными по лету веничками. Водка у них подавалась не грубо-фронтовая, в бутылках обындевелых, которые, бывало, доставал комиссар из-под стола левой рукой, а домашняя, в графинчике, настоянная на корочках, ягодках, травке.

То, что характеризовало каждодневный быт начальства, отражалось и на всей дивизии. Котлы были напрочно вмазаны, землянки обжиты, – казалось, так и жить до конца войны.

Так без горя и печали

Жили, Теркина читали…

В таком «сидении» люди уже жили воспоминаниями о боевых действиях, а они (действия) от времени становились все значительнее, ярче. Тишина расслабляла нервы, появление самолета-разведчика прерывало разговор в блиндаже.

– Адъютант, давай узнай, чего он там летает…

– Ох, засек он нас, Николай Трофимыч (все по имени-отчеству – тоже характерно).

–

Повар тащил обед комполка под невероятным огнем на НП, куда уже очень затруднительно было добираться, так же, как и оттуда. Принес, а там «земля, как люлька ходит».

– Какой тут обед, когда…

– А вы скушайте…

Идут минуты, часы, дело плохо до отчаяния, а повар, улучив минутку, неизменно повторяет:

– А вы покушайте. Ну хоть компот выпейте…

И сам плачет (где-то есть подробнее).

–

Похоронная команда.

Дело сделает свое.

–

– Командуй, когда у тебя голова твердая, а х. мягкий.

–

Край неба – нежный, детский над линией горизонта – фронта.

Мыши на снегу. Тулярмия – кличка кошки.

Рассказ комдива о Тулярмии.

– Доктора разъясняли бойцам, что Т[улярмия] болезнь опасная, влечет за собой многомесячное выбытие из строя. Участились случаи укусов мышами и крысами. Кое-кто начал искать мышей. Тогда я дал установку разъяснять по-иному. Т[улярмия], мол, не опасна, бояться нечего, из строя человек не выходит, одна лишь неприятность, что у того, кто ее перенесет, во всю остальную жизнь шишка не действует.

–

– Як бы не була б вона радяньска, то б ее и вызволять не став бы… (Украинец о Смоленщине.)

–

Там, где дальше только немцы.

Козырек, из-под которого глядит за немцами наблюдатель в затасканном халате, устроен в полуобрушенном прямым попаданием снаряда блиндаже, в 120–150 метрах от немцев. Накат не разворочен полностью, а пробит, как бы прорублен огромным копытом – цельные бревна отхвачены полукругом. Наблюдатель примостился как бы на чердаке бывшего блиндажа. Из-под козырька видно: снежные валы, как у нас, дымки снега из траншей – чистят траншеи.

– Почему даете чистить?

– А стрельни – он и нам не даст жить.

– Так и сидите?

– Так и сидим, сторожим снег.

–

Красавец лейтенант Новиков, комвзвода ПТР, любимец полковника Солдатова, щеголь и храбрец, каким и должен быть средний командир.

Дом отдыха бойцов. Шапка.

Наступление. Вязьма – отвратительно разрушенный город. За Вязьмой – подорванные мосты. Глыбы мерзлой земли, напоминающие камни на крымском побережье.

–

По сторонам дороги, ведущей к фронту, обтаявшие, отчетливо черные или цветные машины, остовы, части машин. Они далеко разбросались по полям, торчат у кустов, в мелких смоленских болотцах. Иная в таком месте, что не придумаешь, как ее туда занесло, – в каком-нибудь овражке, в лозняке у речки или засела в речке, мелкой, но топкой, и весенняя вода перекатывается через кожух мотора.

Это – наши, русские машины, брошенные здесь осенью 1941 г. Они провели здесь уже две зимы и проводят вторую весну. Задуматься только: где он, водитель вот этого ЗИСа, безнадежно махнувший рукой, увязнув с ним на расквашенном объезде? В плену? Убит? Затерялся в немецких тылах «зятем». Где командиры, сидевшие в этих машинах? Иной давно вышел из окружения, поднялся в чинах и должностях, а машина его, брошенная им в страшный, на всю жизнь незабываемый час здесь, под Вязьмой, так и стоит на открытом склоне поля.

У немцев руки не доходили утилизировать весь этот «парк». Объезды, попытки пробиться открытым полем, рассредоточение от бомбежки – все это раскидало машины в том жутком и причудливом беспорядке, в каком мы их видим сегодня. Говорят, из них многие пригодны. Родилась даже легенда о некоем шофере автобата, оставленном своим командиром где-то здесь в лесу с полсотней машин и сохранившим их до прихода наших войск.

– Машины в порядке, а еще доложу, что я здесь женился, так что жена мне помогала по уходу.

И уже добавлено, что покамест он докладывал по форме, наши автобатчики украли у него три машины.

–

Часто вспоминается и много думается о мальчике трех лет, которому кто-то из наших дал кусочек хлеба или еще что, и он ответил:

– Danke schön[19].

Научили!

–

Жители деревень привыкали к мысли о том, что хата будет спалена, что могут угнать, убить и т. п. И житейски готовились ко всему, заботились о жизни – не своей, так своих близких, не сегодняшней, так завтрашней, возможной или предположительной. К пожару, например, готовились так. Не вызывая у немцев особых подозрений, вынимали и выносили из избы досчатую или тесовую переборку, «забывали» осенью вставить рамы-вторички, вытаскивали из стен, в которых жили, какой-нибудь гвоздь, крючок и т. п. и все это по возможности прятали, прятали на глазах у немцев, относя доски, например, куда-нибудь к погребу, как будто для порядку. И закапывали, закапывали, вверяли земле родной хлеб, пожитки – в подполье, в хлеву, в лесу. Еще у нас будет период обнаружения «кладов».

–

С младенческих лет осталось в душе чарующее и таинственное впечатление стен родной избы, оклеенных какими-либо картинками, газетами, особенно это в период войны 1914–[19]18 гг. И еще раньше. Помнится, напр[имер], какая-то рекламная картинка, где было изображено что-то, о чем лишь по-взрослому могу догадаться: женщина в длинной юбке с какой-то большой буквой над головой. Это, кажется, был крендель. У нас, детей, это картинка называлась: «барыня букву съела». Потом шли годы и годы, и ложились на стены той же избы новыми пластами наклеенных газет, книжных страниц, плакатов. По ним можно было бы писать историю всех этих лет – от картинки «русский режет немца» до фотоснимков сегодняшней войны.

Как странно, занятно и страшно видеть стены русской хаты оклеенными немецкими газетами и страницами иллюстрированных журналов. Каким особым впечатлениям подвержена душа ребенка, глядящего на эти картинки.

– Давно, отец, строил эту хату?

– По осени. (1942 г.).

– ?

– Старую партизаны сожгли. Тут бои были. Так мне дали (кто?) курятник колхозный. – И прячет глаза, чувствует, что это понятно: строить новую хату мог тот, кто жить собирался, смирился, а то и сжился…

Мальчик в больших, широких, как ведра, немецких сапогах на шипах с блестящими, круглыми шляпками – апофеоз прочности.

– Парашютисты склад немецкий разбили, – я и подобрал сапоги.

– И при немцах в них ходил?

– Ходил. Много ходят.

–

Мальчик вез на детских санках мать, тяжело раненную, когда шел бой за их деревню.

–

Девочка лет 11 с ребенком на руках, у трупа матери. Меньшие плачут. Самый маленький (на руках) плачет, видя, что все плачут.

–

– Нельзя ли было мелким гарнизонам блокированных деревень предложить сдаться?

– Можно, почему ж.

– Но трудно, что ли?

– А что трудного. Возьми белую тряпку на палку и иди с ординарцем – всякий лейтенант мог.

– Ну и ходили?

– Ходили. Да некогда было ходить. Бой.

–

Молчание жителей, особенно баб. Рассказы об учительницах, часиках и подарках.

«Фриценята».

–

Ст[арший] сержант Костиков Митрофан Петрович (1912 г.), донской казак, рабочий, красавец с очень мужественным лицом и нежной, застенчивой улыбкой. Из любящих воевать. Ему бы еще коня, он бы уж был вполне счастлив. Участник операции по взятию Старой Мельницы (взаимодействие с аэросанями).

– Трусости у меня нет и не будет, тов[арищ] подполковник. Мне жизни не жалко, хотя жизнь у меня была, может, редко у кого такая. Я сам получал по 5-му разряду, жена получала. Огород. Сад. Пару свиней каждый год было. Одного варенья 50 килограмм варил в год.

–

Двое суток лежал в снегу. Капитан Подгорный подползает:

– Замерз?

Неловко согласиться. Маленький я, что ли. Однако говорю откровенно:

– Замерз.

– Связной, отдай ему всю водку, сколько есть во фляге.

Было там грамм 100. Выпил я, закусил сухариком и дальше.

–

Немец-шинок[20], переодетый и владеющий языком, попался на том, что жену, к которой будто бы он шел, назвал Марией, – не Марьей, Манькой, или еще как, а очень правильно: Мария. Ездовой санроты взял его и привез.

–

Утро. Весенний чистый и легкий морозец, подсушивший улицу, надворье с вытаявшим зимним навозом, сенцом, – как на дороге. Боец, сидя на подножке машины, завтракает. Поздоровались. Кивает головой, продолжая хлебать из котелка, на березку со скворечницей.

– Скворец прилетел, понимаете. С воробьями из-за квартиры спорит. Думает – домой прилетел, а тут…

–

Старик, колхозный бригадир, о немце:

– Как же к нему равнодушно относиться, когда он зверь зверем.

–

– А я ему: нет, говорю, я из наххауза, из хаты, значит. А он мне свое и штыком в задницу заезжает.

–

Шныревский лес. (Рассказ Кириллова) – тема баллады. Мать «фриценка».

–

Дневник гжатского юноши Александра Воробьева с 7 апреля 1942 г. по 13 февраля [19]43 г.

–

Статья о Смоленщине, об Исаковском.

3. IV Р.Т. Ч[истопо]ль

Позади – оборона, дни, когда сидели, сторожили снег, как сказал один боец, дельной жизни человек.

Долго были в обороне

…………разъелись кони,

И поправился народ.

И у входа в блиндажи

Домовитые дворняжки

Поднимали дружный лай.

Петушок…………….

По утрам будил комдива

Как хозяина двора…

5. IV

А.Т. вместе с М.В. Исаковским и Б.Л. Пастернаком выступает на вечере «Писатели – Сталинграду» в городском кинотеатре г. Чистополя.

23. IV Р.Т.

Закончил черновик «Наступления». Глава дает после себя паузу – Теркин тяжело ранен. Это позволит поработать над второй частью для «Знамени», оглядеться и, м[ожет] б[ыть], сделать что-нибудь постороннее.

Никакой паники, ни капитуляции. Работа еще многого требует и много может вместить в себе.

…Отдых Теркина. – Наступление.

Остатки «Наступления».

…И в своей шинели мятой,

Похудевший, бородатый

В самый раз походит он

На российского солдата

Всех кампаний и времен.

–

(старинным, грустным и сонливым голосом петух).

–

23. IV А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Чистополь

…Первое, что я хотел тебе написать, это память о нашей разлуке. Сердце у меня сжимается, как вспомню тебя в эту минуту. В дороге я уже решил было все перекроить, достать тебе денег на выезд и телеграфировать: «Выезжай со всеми». Но по приезде увидел, что делать этого нельзя. Денег не оказалось… Радио – молчит, а книжка – лежит неподвижно. Виделся с Фадеевым, он говорит: все в порядке. Все, мол, он устроит, ибо все это из-за недоразумения и излишней осторожности разных лиц. Но покамест факт фактом. Тяжело при всем этом продолжать работу, противно видеть, как люди сразу не те к тебе, а иные и вовсе рады, но я стал работать, чтоб не поддаться панике и не стать на путь внутренней капитуляции: мол, что ж, надо закругляться как-нибудь. Нет, я свое дело доведу до конца, если мне не будут мешать больше того, как мешают. И я увлечен сейчас, после этой главы, которая позволяет за собой паузу (это в «Наступлении», герой тяжело ранен), задачей переделки, перестановки и т. д. внутри второй части. И это еще будет не окончательная работа. Но мне радостно чувствовать, что дело, затеянное так издалека и с такими перерывами и порывами и помехами, все же идет, развивается, и несомненно для меня, что конечным результатом длительного труда и размышления явится книга серьезная и живучая. Сказать откровенно, мне даже нравится, что она, работа моя, идет не под сплошные аплодисменты, что она претерпевает некоторые испытания, что она может затормозиться, но не зачахнуть от этого и что все это (торможение, недооценка и пр.) только на пользу ей.

Хорошо любить работу и тогда, когда другим она кажется незадачливой, «дурной бесконечностью», как выразился о Теркине один оратор. Если любишь, если не на шутку затеял, то и будешь любить. Бывает, что и женятся из тщеславия. А кто по любви, тот выиграет. Я не пугаюсь того, что поворот в отношении к «Теркину» вызывает и у самого более пристально-критическое отношение к нему, что обнаруживается там-сям недодержка, недоработка. Я, наоборот, радуюсь этому, так как это означает, что работа продолжается… Я бодр и силен, я иду своей дорогой дела, а дело все решает. Да и что может быть больше радости самого дела? Какая награда? В награде всегда есть что-то неловкое для себя и грустное: она за прошлое, а прошлым жить можно только на старости, да и то я не хотел бы…

Немного о всяких делах. Тимофей Васильевич [Миронов] встретил меня милостиво – почуял, что катастрофы со мной не произошло никакой. Главы, известные тебе, напечатаны в газете. Правда, с поправкой одной, но бог с ними. «О любви», перенесенное через номер в «Красноармейце», идет теперь. Там сделана купюра, мучительная для меня, но что поделаешь. Это место о «злых женах», без которого глава приобретает излишне сентиментальный характер. Хотел было я биться головой об стену, но решил, что это себе дороже стоит. Все перетерпится, все сохранится, что должно сохраниться…

Письмо это ты будешь, по-видимому, читать, когда уже в Москве меня не будет. Это точно. У нас уже мажут колеса… По совести – это самое невеселое из всего. Поезд, теснота, вынужденный перерыв в работе. Думаю, что если улучшений не будет против прежнего, то придется больше бывать в частях, чтоб этот период был богат хоть каким-нибудь накоплением для будущего. Впрочем, может быть, все устроится, будет возможность работать, а значит, все будет хорошо…

Мой милый Чиполь[21], наверно, уже забыл меня? К отъезду она, помнится, отнеслась с пассивным недоумением – что к чему? А Валя, конечно, по-иному. Ее мне особенно жаль. Передай ей, что «Пионер» – по выяснении – отправлен по адресу, но пропал в пути. Мне пообещали в редакции достать эти номера…

26. IV Р.Т.

Переделал начерно «От автора».

Отошло:

Сказка-быль о женах, семьях,

Об огнях столиц и сел,

О родных советских землях,

По которым враг прошел.

О какой-нибудь Колодне,

Нынче спаленной дотла,

О гулянке средь села;

О реке, что там текла;

О судьбе, что в гору шла;

О той жизни, что была,

За которую сегодня —

Жизнь отдай, хоть как мила.

Вот, что нам всего дороже,

Вот за что и в бой идешь,

Вот чем сердце растревожить

Мог бы каждому.

Ну, что ж.

Друг-читатель, не печалься,

Делу время не ушло.

Все зависит от начальства,

А начальство все учло.

Все концы и все начала,

Сердца вздох, запрос души

Увязало, указало

И дозволило – пиши.

Отрази весну и лето,

Место осени отмерь

И задача у поэта

Просто детская теперь.

Разложи перо, бумагу,

Сядь, газетку почитай,

Чтоб ни промаху, ни маху

Не случилось. И – катай,

И пойдет, польется так-то,

Успевай хоть сам прочесть.

Ну, ошибся? Есть редактор.

Он ошибся? Цензор есть.

На посту стоят не тужат,

Не зевают, в толк возьми,

Что ошибку обнаружить

Любят – хлебом не корми.

Без особой проволочки

Разберут, прочтут до точки,

Личной славе места нет,

Так что даже эти строчки

Вряд ли выйдут в белый свет.

–

5. V Р.Т.

…Дальше фронта никуда

Не пошлют мальчишку,

Даже если за дела

Вкатят………вышку.

5. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Писать подробно о делах нет никакой возможности. Чем больше углубишься в них, в детали и оттенки, тем хуже на душе. Одно скажу, что они подыспортились на порядочный, как видно, срок, но все ж частично уже исправились. Новые главы будут появляться (и появляются) в «Красноармейце», а также 2-я часть всей книги будет в «Знамени». Это я уже вычитал, только вдруг задумал исправить последнюю из этих глав – «В наступлении» – и придержал сдачу всего в набор…

Работа моя постепенно притормаживается. Но нет худа без добра. Если и есть у меня чувство какой-то недовершенности дела, то пауза не повредит. М.б., и хорошо мне еще раз разлюбить эту штуку, чтоб потом вновь и уже окончательно полюбить. А покамест хотелось бы пописать чего-нибудь лирического, разнообразного по метрам и темам. Хотелось бы! Но печка, в которую я обязан подбрасывать дрова, уже торопит меня.

Теперь о моем дьявольски реальном плане. Я уеду и в течение некоторого времени буду писать что придется, а затем попрошу отпуск для окончания «Теркина». И приеду к тебе. Это реально, т. к. установка сейчас на большую литературу. Гроссман, приехавший сейчас из неудачной поездки, оставлен в Москве на неопределенное, но не малое время для писания рассказов. Мой Тимоша <редактор Миронов> тоже высказывается в последнее время… что у него, мол, люди пишут не «штрикалки», а большие вещи… Главное, конечно, в том, какое будет лето…

10. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (открытка)

…Я еще здесь, но скоро выезжаем. «Теркин» близок к концу. В сущности, осталось две главы, из них одна имеет уже вариант («Неурочная»), затем заключительная «От автора» – и все уже под крышей. Перед сдачей всей книги в печать перепишу всю вновь в новую тетрадь, заставлю каждую строку звучать правильно, как говорил Гёте. Уверен, что в процессе этой работы у меня будут возникать многие дополнительные штуки. Будет усушиваться вещь и приобретать большую поджарость…

12. V А.Т. – М.И. (открытка)

…Сегодня к 12 часам вдруг закончил последнее, третье по счету «От автора». Оно еще очень сырое, но речь не о нем, а о целом. Так странно: и грустно, и тревожно на душе. Никакого ощущения конца работы, но и какой-то конец. Работа еще большая внутри, которая еще, может быть, выразится в целых новых главах и изъятии целых старых глав, но уже нет впереди той таинственности для самого себя, которая компенсировала неудовлетворенность сделанным уже, все время обещала нечто впереди.

Сегодня в газете моя глава «В наступлении».

Отъезд мой оттягивается на 3–4 дня. Я их стараюсь использовать во всю мочь – сделать побольше для «Теркина», которого там буду переписывать вновь. В «Знамя» даю без последней и предпоследней глав, хотя, м.б., успел бы их приготовить; не хочется, не решаюсь поставить точку…

12. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Посылаю тебе новую главку. Она не во всем удовлетворяет меня, но в газету нужно было уже давать. При окончательной отделке авось улучшится.

…В «Знамя» даю без двух последних еще не отработанных глав; к этому обязывают и другие соображения. Если читатель увидит «Конец» и захочет прочесть до выхода отдельной книги все с самого начала, то натолкнется на многие неловкости и несоответствия первой части. И я не хочу вообще, чтобы до полного окончания работы люди имели право судить о целом.

Выезжаем мы на днях. Место уже определено. Утешает то, что, по-видимому, все же можно будет жить в деревне или на окраине городка, близ которого будет «лагерь».

Озабочен сейчас не тем, как там мне будет (буду работать и ездить в части больше, чем здесь, – вот и все), а тем, каким образом теперь не лишиться тебе пропуска <на въезд в Москву> в августе. Придется в середине лета прибыть в Москву, поустроить все… А в августе, коль все будет благополучно, надеюсь приехать в Чистополь, чтобы уже выехать сюда вместе.

21. V М.И. – А.Т. Чистополь – Москва (с оказией)

…Письма твои стали приходить. Я почти полтора месяца со дня твоего отъезда ждала их, и уже ждать перестала, и всякое уже думала. Но сейчас ежедневно – 2–3, причем идут задом наперед. Сейчас я получаю самые ранние…. Спасибо тебе за главку «В наступлении». Было так приятно увидеть твою фамилию, написанную станком, а не рукой. В главе действительно чего-то недостает, и ты хорошо делаешь, что дорабатываешь ее. Мне кажется, что недостает там того, что объявлено в заглавии. Она вся почти из «отступлений», не из единого действия. Прекрасно встал в этой главе знакомый мне ранее лейтенант. Вот тут концовка стихотворения «Командир» не выказывает никаких сомнений. Очень хорошо стоят стихи «Взвод! За родину! Вперед!». Это во всех трех случаях. Есть чудесные строфы, например, про петушка. Но что-то еще надо делать.

Мне очень понравилось твое письмо, где ты рассказываешь о своем состоянии, вызванном окончанием (хотя и не окончательным) твоей работы… Как бы я хотела в ту минуту быть около тебя… Саша, мне кажется, дальнейшее сложится так: тревога была, а про отбой забыли. Некое лицо в свое время высказалось и забыло не забыло, а оргмеры не принимало, а меры приняли другие. И поскольку отбоя нет, меры эти держатся. Но жизнь, т. е. автор, берет свое. Он пишет, и не печатать вроде нельзя. Так постепенно клин клин и вышибет. Пиши, Саша, если все же что-нибудь наметится в ту или другую сторону…

23. V А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Мы еще не уехали, задерживаемся, а я начал писать новую штуку (Теркин должен отдохнуть), два отрывочка которой я тебе в свое время посылал. Это будет, не знаю еще, какая штука, но пишется от сердца, и я, наверно, не ошибусь в своих ожиданиях. Чуть было не телеграфировал тебе, чтоб ты слушала радио, – был такой звонок Фадеева, но оказалось, что речь идет о другом. Дай, что хочешь, только не его, не Васю… Редактора моего контузило миной, он стал добрей и понятливей. Большое время у меня занимает сейчас военная учеба. Нужно к осени сдать экзамен за погоны, которые ношу. А учиться я очень разучился. Зубрю устав, от сна восстав, как говорят. Не знаю, одолею ли премудрость…

27. V Р.Т.

* * *

Зачем рассказывать о том

С подробностью нещадной,

Какой был сад, какой был дом,

Какой был край отрадный.

Зачем рассказывать о том

С печалью неминучей,

Каким сирень росла кустом

И как цвела могуче?..

28. V Р.Т.

Кажется, пошло…

Был день из самых добрых дней,

Когда бывали оба

Без слов дружней, без слез нежней,

Как надо б жить до гроба[22].

–

Из набросков разных дней.

Из записной забытой книжки[23]

Две строчки о бойце парнишке,

Что был в сороковом году

Убит в Финляндии на льду.

Лежало как-то неумело

По-детски маленькое тело.

Шинель ко льду мороз прижал,

Далеко шапка отлетела.

И мальчик так лежал,

Как будто все еще бежал,

А лед за полу придержал.

Среди большой войны жестокой

С чего – ума не приложу

Мне жалко той судьбы далекой,

Как будто мертвый, одинокий,

Как будто это я лежу.

–

Перед войной, как будто в знак беды,

Чтоб легче не была явившись в новости,

Одной зимой неслыханной суровости

Мороз пожег и умертвил сады…[24]

–

Но как не сразу, сторона родимая,

Ты полностью и ясно поняла,

Что убыль у тебя непоправимая,

Что ты сама – не та, какой была[25].

1. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Немного о моих делах. Ничего хорошего. Все глухо и непробудно в отношении радио, Военгиза, массовых тиражей и т. п. Видя, что давать отлеживаться «Теркину» нет возможности, так как без денег это невозможно, я отдал 200 руб. за переписку всей книги, законченной кой в чем не полностью, и сдаю завтра – послезавтра в Гослит. Спасибо еще, что Чагин на словах выказывает готовность издать ее и даже справляется о сроке сдачи, как он это сделал сегодня… Пока что, без чувства уверенности в скором окончании или хотя бы углублении в вещь, начал другую штуку (помнишь, посылал тебе два отрывочка?), она будет совсем иная, чем «Теркин», по стиху, по плану и т. д. Правда, и она не будет той противоположностью «Теркину», которая сейчас требуется для успеха. Сейчас нужен герой-офицер, желательно дворянского, по крайней мере интеллигентного, происхождения, в виде отклонения от нормы (что будет одновременно и допустимой смелостью) – религиозный, свято уважающий традиции военной семьи и т. п. Солдат сейчас не в моде. Он должен занять подобающее ему место. Это все трудно объяснить, но это все так примерно и еще хуже, и об этом не хочется. Единственная моя радость и награда – это то, что работа моя доходит до народа, о чем по-прежнему поступают свидетельства. Новая моя штука будет более просторной в смысле стиха и лиризма. Менее повествовательной, хотя сюжет поэтически в ней будет очень отчетлив. От «Теркина» она отличается по замыслу примерно так, как «Мороз, Красный нос» от «Кому на Руси…». Кстати, главный человеческий образ в ней – женщина, потерявшая в войне мужа, затем дом и родной край, затем ребенка и, м.б., жизнь. Это все уже тронуто холодными, корыстными руками наших теа-кино-изо-халтурщиков, но я чувствую, уверен, что про все это больше знаю и честнее расскажу.

Заключительную главу «Теркина» вкладываю тебе в это письмо…К моим обычным хлопотам прибавилась военная учеба. Это очень много и очень тоскливо, но неизбежно. 30 ноября я должен за свои погоны сдать весь курс высшей школы командиров «Выстрел», правда, по сокращенной программе, но от этого не легче. Занятия часто выпадают на утро, на выходные, как правило. И нужно много зубрить, помнить, а в голову все это идет очень туго. Не знаю, каким чудом я еще отвечаю на занятиях сносно…

3. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Если не поздно в смысле пропуска, приезжай с этим пароходом. Приезжай, если тебя только посадят на пароход, а здесь уж я тебя легализую.

Я послезавтра уеду (сперва на 10 дней)…

29. VI

Приезжает Маня с детьми.

История встречи беженки с безымянным бойцом, похожим возрастом и семейностью на ее мужа, расчленится, видимо, на ряд главок, которые будут перемежены лирическими отступлениями[26].

…Но – шла борьба,

Как жизнь идет живая.

И кто из пламени бежал

Бегом – не глядя,

Вдруг начинал тушить пожар

Лихой отваги ради.

–

И воин, потерявший часть,

Искал ее в тревоге.

–

– Убьют – опять же как когда

Зачем загадывать заране.

А может – ранят.

И то еще – смотря куда.

–

Советской власти

И прокурора, и суда

Он не боялся никогда,

Как командира этой части.

–

Расчленять встречу, пожалуй, не нужно. Пусть идет разными размерами подряд.

……………………..

на впалых……….

Заботы тень. Взгляд

И так он был солдатке жалок,

И………солдатка села рядом

И подалась к нему плечом: вот, говорить,

не надо. А сам задумался о чем.

Он улыбнулся виновато,

Привстал, на локоть опершись,

Так у меня ж семья, ребята…

6. VII Р.Т. Калуга

По дороге: поэма должна быть элементарно-сюжетной. Она (жена) возвращается с пути домой (окружение – идти некуда). Дом сожжен – живет в землянке, куда и стучится муж-окруженец. Радость, а затем – обычное: ведь своего лишь там, в огне, жена представить может. Ему предлагают хату, землю. Чтоб отдаться всему этому, нужно желать невозвращения русских, а этого он не желает. Он хочет не целиком старого. Дом не берет, а просит колхозный курятник – словно меньше вины и ответственности на всякий случай. Земли много ему тоже не нужно, немцев он не любит. Она – прямей и яснее его. Приближаются красные. Нарастает разрыв.

7. VII Р.Т. Калуга

Глубокий овраг, на дне капличка – колодец, – там брали воду. Поднимается женщина по тропинке с ведрами, а там, на шоссе, уже немец с машиной ждет. Зальет воду в радиатор и поехал, даже не поблагодарит. И так иной раз пойдет человек за водой и только к вечеру, может быть, принесет домой воды, – движение большое на шоссе.

Когда бабы выли в первые дни, они плакали о малой беде. Они много знали наперед из старины, из прежних бедствий – войн. Но того, что война придет на их порог, что от нее придется бежать в белый свет, – этого бабы не знали. Многого не знали бабы.

Жила в землянке. И даже там у нее было хорошо – прибрано и т. д. В доме жили немцы. Когда он сгорел во время боя с партизанами, немцы предложили хозяевам строиться.

–

Растил бороду еще со времени скитаний в окружении. Когда она отросла настолько, что он был вне подозрений как военнообязанный (годный куда-либо), он стал подходящей кандидатурой в старосты. Он идет и на эту должность. Буду, думает, помогать народу, защищать, сколько можно. Но волею обстоятельств он – враг своих односельчанок – солдаток, вдов и т. д. Он получает от партизан угрозу, уходит в лес, но не в партизаны, а в отшельники…

20. VII

Выступление А.Т. на совещании редакторов фронтовых и армейских газет.

М.И. вспоминает:

Сообщая о совещании, газета «Красная звезда» не упомянула о единственном выступлении на нем писателя – Твардовского – оно было не в духе совещания. А.Т. ставил вопрос в более широком литературно-общественном плане… о возможности такой работы писателя в условиях фронта, в результате которой газета получила бы не просто материал для очередного номера, нередко быстро утрачивающий свою актуальность, а материал литературно-художественной значимости – произведение, представляющее общий литературный интерес и обладающее запасом художественной прочности. Но для этого писателю фронтовой газеты следовало предоставить свободу действий. Исходил он при этом не столько из теоретических посылок, сколько из собственного опыта, достаточно длительного.

Опыт же говорил, что можно год, и полтора, и два писать заметки, править чужие, создавать образы героев-близнецов, отличающихся лишь по именам, – Пулькин, Гранаткин, Танкин и т. д., издавать «громилки», фельетоны о Гитлере, но куда деваться, когда придет пора усталости от однообразия, пора болезни – вроде цинги – от отсутствия витамина – работы по собственному позыву, которая сама бы влекла тебя к столу и предвещала радость будущего читателя.

Твардовский прошел все стадии работы во фронтовой газете. Он никогда не брезговал ни писанием заметок, ни правкой чужих корреспонденций, не говоря о редактуре стихов, консультациях и переписке по отделу поэзии, традиционно числившихся за ним.

Уязвимость его позиции была прежде всего в том, что совещание в духе времени имело в виду подтянуть, а не отпускать поводья.

Другой уязвимой стороной выступления А.Т. был «кадровый вопрос»: значение личности поэта, его творческой воли и способности противостоять давлению неблагоприятных условий. У Твардовского был «Теркин». Но всякий ли из писателей, работавших в таких же условиях, мог отдаваться «своей теме», противостоя ежедневной «текучке» и давлению быта? Как показала жизнь, «Василий Теркин» – единственная поэтическая вещь, созданная в условиях фронта, достойная называться поэмой и продолжающая существовать в литературе. Подавляющему большинству писателей, состоявших в штате военных газет, не удалось работать на фронте в полную меру их способностей. Дарования «фронтового поколения» раскрылись главным образом уже по окончании войны.

В высказываниях Твардовского был здравый смысл. Как знать, сколько неосуществленных замыслов погибло в редакциях армейских газет из-за того, что иной одаренный работник не обладал неуступчивостью, которая характерна для Твардовского в отстаивании своего внутреннего «права на подвиг». Но пока никто не задумывался и над тем, чего стоил и чем был оплачен этот подвиг писателя.

31. VII Р.Т.

После войны, если буду жив-здоров, буду писать «Пана Твардовского» – поэму в прозе. Сегодня придумалось прямое и ясное начало.

Например: «В середине 19-го столетия в народе была широко известна сказочная история о пане Твардовском, распространявшаяся в лубочных изданиях и переходившая из уст в уста. История эта восходит к польской мифологии и так же, как увековеченная Гёте легенда о докторе Фаусте, повествует о продаже взыскательным и многоученым человеком души черту в целях познания…

Солдат Гордей Васильев[27], прослужив в Варшаве в крепостной артиллерии свыше двадцати лет, там и женился. Он был грамотен, начитан и хорошо умел рассказывать. Историю о пане Твардовском он рассказывал затем так много в течение такого большого периода времени, что имя Твардовского стало за ним и числиться. Так его и записали в перепись 18… года – Твардовский. А его единственный сын уже знал себя только Твардовским, и во всю свою жизнь считал свою фамилию, во-первых, необыкновенной и единственной, а во-вторых, обязывающей его быть не тем, чем были его родители и все простые люди.

Вначале, по условиям деревенской жизни, его потянуло к кузнице – месту, отчасти связанному с чертовской силой. Он пошел в обучение к кузнецу, претерпел все испытания тогдашнего ученичества и, наконец, вышел отличным, редкостным мастером. Делал топоры. Он был горд, хвастлив и заносчив и любил сам себя называть паном Твардовским.

– Пан Твардовский не станет возиться с этим делом… – При этом он улыбался мягко и застенчиво. Мол, я же не хочу подчеркивать, это само должно быть ясно.

–

В пилотке мальчик босоногий

С неполным ягод котелком

Привал устроил на дороге,

Чтоб закусить сухим пайком.

Горбушка хлеба, две картошки.

Всему суровый вес и счет.

И – как большой – ……крошки

Махнул с ладони прямо в рот.

И на лице, в глазах, быть может,

Уже самой досады тень:

Любой и каждый – все про то же,

И сколько спрашивать не лень.

Молчит, задумался мужчина,

Сынок солдатский, сирота.

Стремглав попутные машины

Проносят пыльные борта…

В лицо тебе серьезно глядя

Сказать как будто хочет он:

– Ты, знаешь, брось-ка это, дядя.

А то, подумаю, шпион[28].

–

Петух (со слов старушки)

Не давали покоя они петуху,

Ловят, бедного, бегают, слышу.

И загнали куда-то его под стреху,

И стреляли в него через крышу.

Но, как видно, и он не дурак был, петух,

Чуял смерть – помирать-то не сладко.

Под стрехой, где сидел, затаил он свой дух

И подслушивал – что тут – украдкой.

И как только учуял, что наша взяла,

Встрепенулся – под стать человеку.

Вдруг на крышу вскочил, вдруг ударил в крыла:

– Ку-ка-ре-ку! Ура! Кукареку!

5. IX Р.Т.

Нет заглавия («Солдатка» – опять плохо), значит, нет основного узла, нет фокуса. Написанное не пустопорожне, но оно не цепляется вокруг одного стержня. Это вот-вот найдется. «Дом у дороги» – почти то, что нужно, только «у дороги» – не то, вроде хутора или кабака, а тут нужен дом, каких тысячи и тысячи, разоренных и сожженных, – и все, что было в нем, с ним связано, все предстанет.

Глава о прощании с домом не получается, м[ожет] б[ыть], именно потому, что так далеко зайдя в поэму, еще ничего не связываю в определенную связь[29].

10. IX Р.Т.

Последние московские дни. Не работается – одни унылые мысли, среди которых даже выезд с поездом – со всей мукой этой жизни – кажется желанным. Пусть хоть не на глазах у людей. А может быть, удастся и работать.

Попытка этих дней вплести в поэму обстановку – «Дом у дороги»[30].

10. IX Р.Т.

Вчера С. Лебедева закончила меня. Кажется, что мне лучше было без этой скульптуры. Точно на каком-то просвечивании побывал…

15. Х Р.Т. Москва

Ровно месяц – поездка, 10-я Армия, родные места, встреча со стариками и их вывоз. Месяц, может быть, равный прежним двум годам. Записи вел сперва начерно, затем прервал вовсе. Написана за это время одна ледащая статейка «По пути к Смоленску» и текст письма Сталину от смолян.

Из всех наметок, замыслов, зачинов ничего еще более или менее определенного не получалось. «Третья осень» – наступление. Стал думать. И все, все стало проситься в теркинскую интонацию, от которой я сознательно убегал, сколько возможно. И чувствовал, что без него не взяться ни одному военному мотиву, кроме чисто лирических.

А сейчас, сегодня, когда решил, что буду писать третью часть, мне уже ясно, что Теркин, такой как он есть, вызывает уже чувство некоей незавершенности. Теркин без наступления. И свободный характер повествования, не позволяющий вдруг прервать себя. И многие просьбы о продолжении со стороны фронтовиков. И обобщенность «офицерской» темы и многое другое. И успех дурной повести Горбатова. И радость возвращения к работе, которая все искупает: даже недооценку ее официальным миром. Пусть иным будет все – страницы «Правды», премии, награды, а мне моя драгоценная радость рассказа для воюющих людей об их любимце, несущем в себе самое лучшее их, национальное без нажима, веселое не по уставу, живое, мудрое и трогательное. Это не я придумал – открыла война. Мне лишь удалось подыскать отдельные удачные слова, строчки, формулы. Идти до конца!

–

…Наверно, я такой на всю жизнь. Каждый данный момент могу писать одно. И возьмусь за другое – на это поверну. Отвоюем с Теркиным, за другое можно будет приняться. Хорошо бы чем-либо отбояриваться от газеты, а Теркина написать прежде побольше, а потом уж начинать печатать.

–

Как дома война для того, кто жив с самого начала.

26. X Р.Т.

На Угре. Поезд. Неуютство и безделье.

Решение: написать одно-два мелких стихотворения: «А я лежу», «Любила». Привести в порядок записи последней поездки.

На новом месте начнется Теркин.

–

Наступление.

Бойцы, смеясь и балагуря,

Грызут немытую морковь.

И точно звери озорные

Машины рвутся вперегон.

«Война моторов!» – шофер.

–

Никаких родных мест, никаких впечатлений, примет узнавания. Только война с ее характерными приметами и чертами, присущими ей всюду, где я ее видел. Ночлег в кустах под дождем у Красногорья меньше напоминал о детстве, ночевках в сарае на сене и т. п., больше о войне, о том, где уже приходилось лежать, ждать, думать. Было даже что-то неудобное, неприятное для души в том, что все это – ночевка, выпивки и разговоры, обычные в таких случаях, – все это здесь, где я родился и рос и о чем давно уже привык думать на расстоянии.

–

Лежать под бомбежкой в овражке возле Круглова так же худо и погано, как и в любом месте земного шара.

–

Когда-то приехал в Смоленск через год после похорон сына Саши на кладбище у Калининского завода, и к стыду, горю и страшному для себя еще какому-то чувству – не нашел его могилки. Что-то подобное испытал, когда не смог «на местности», поросшей всякой дрянью запустения, найти место, где был наш двор и сад, где росли деревья, посаженные отцом и мною самим.

Не нашел ни одной приметы того клочка земли, который, закрыв глаза, могу представить себе весь до пятнышка с пятачок и с которым связано все лучшее, что есть во мне, – поэтическая способность. Более того – это сам я как личность. Эта связь всегда была дорога для меня и даже томительна.

–

Если так стерто и уничтожено все то, что отмечало мое пребывание на земле, что как-то выражало меня, то я становлюсь вдруг свободен от чего-то и не нужен. Но потом подумалось: именно поэтому я должен жить и делать свое дело. Никто, кроме меня, не воспроизводит того неповторимого и сошедшего с лица земли мирка, который был и есть для меня и теперь, когда ничего от него не осталось. Да, пожалуй, только теперь я и в силах воспроизвести его правдиво и ясно.

–

Думать обо всем этом страницами книги, о которой я мечтаю, может быть, с 13 лет.

–

Уголок деревенского огорода с молодой вербочкой у изгороди, с опрятными грядками, густо заросшими ботвой бурачков и моркови, с желтыми осенними цветами на затравеневших клумбах под окошками избы. И вдруг от этого милого уголка, от его сохранности – больно и тоскливо. Потому что это редкость среди повсеместного разорения и уродства.

А дальше все больше обидной сохранности, даже некоторого обидного зажитка.

29. Х А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Все не было места приткнуться, чтобы написать хоть строчку, все хотелось добраться «до места». Дорога оказалась очень длительной и мучительной по невозможности заняться чем-нибудь: купе, теснота, движение. А когда добрались до места и чуть-чуть устроились, в первую голову пришлось писать для комсомольского номера. Написал, прилагаю вырезку, это очень скверно, но я об этом тужу – ничего не поделаешь. Как еще удалось хоть такой набор слов набрать. О жизни вот что. Живем неподалеку от того места, где ты была на даче летом 1937 г. Если ехать с дачи, то направо, не доезжая города, примерно там, где ты видела по вечерам те печальные огоньки, о которых мне потом рассказывала. Я на квартире в избе. Один. Чуть-чуть отгорожен от семьи хозяйки. У меня столик у окна (это как бы спальня, какая может быть в избе, содержимой по-городскому), койка, где только вчера стал матрац, а то была бумага, которая очень гремела, когда я ворочался от холода по ночам. Хозяйка уж посоветовала мне «лучше дощечки постелить на сетку, чтоб теплей было». Хозяйка – язва из тех, что почти не скрывают сожаления о немцах. Порядок дня очень мало способствует работе. Утром идти завтракать километра за полтора да обратно; в 3 – обедать да обратно, ужинать так же. День очень разбивается. Завести хозяйство дома, чтоб здесь завтракать и ужинать, – хлопотно. Все ж придется, пожалуй. У хозяйки есть самовар, но у меня нет сахару. У хозяйки есть корова дойная, но молока она на деньги не отпускает. В общем, избалованный Москвой, я не вдруг смогу много работать в этих унылых условиях. Много времени уходит просто на жизнь – еда, баня и т. п. Обслуживаешь себя, иначе нельзя – грязь вокруг. Чемодан мой оказался очень небогат. Не только отсутствовали подушка, одеяло, простыни, которые пригодились бы, но и полотенца ни одного не оказалось… Постель нам полагается, но столь скромная – одно легонькое одеяло, одна-две простыни (да и то это было когда-то), что каждый имеет еще свое одеяло, подушки и т. п. Ведь это не командировка, а жизнь…

Был уже в <Смоленске>. Там было много беспокойства, но теперь как будто все это прошло… Бедность, неустроенность тяжкая. И вместе с тем какая-то у всех, кроме Нюры[31], пассивность и спокойствие. Картошку выкопали, ее много, нужно перевезти, чем я и должен буду заняться…

30. Х А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Пишу тебе эту писульку меж хлопот, отнимающих покамест что у меня порядочно времени. Хлопоты эти касаются всего житейского. Как много нужно человеку, когда у него ничего нет. А люди все вокруг скупые, неимущие, и ничего нет. Только теперь понимаешь, что такое, например, лампа, одеяло, мазь для сапог, мыло. Со всем таким делом, естественно, становится все труднее. И прежде, чем сесть написать какую-нибудь строчку, нужно подумать о свече, о машине, чтоб «подбросить» дров и т. п. Скучно это. Все меньше удается подумать о чем-либо серьезном, даже обычные мои записи не успеваю делать, все откладываю до хорошего дня. А тут газета. Надвигается вслед за комсомольским номером – октябрьский. У меня наполовину написано нечто (кусочек из старых набросков, развитый в нечто отдельное), но, когда я сяду по-доброму, – неизвестно. Понятно, что при всем этом даже до письмишка добраться трудно. Если сесть за стол, так надо писать то, что надо неотложно. А оно вдруг не выходит, а тут уж нужно завтракать идти, а день мал, а свету нет у хозяйки. Но поверь, что я не очень угнетен этими трудностями. Я думаю, что скоро все устроится, уляжется, ведь только что прибыли на место. Правда, и на месте долго не усидим, но это уж хорошо.

В пути и здесь прочел несколько Лескова (окончательно невзлюбил его – плохой он человек и холодный, хоть порой и притворяется умиленным. Умен, умел, но без «тайны» человеческого – толстовско-чеховского). Прочел (давно читал в первый раз) «Преступление и наказание». Главное ощущение, что я все целиком тут понимаю и вижу, что к чему и откуда, и даже лихорадку, присущую этому художнику, местами подозреваю в некоторой наигранности и затянутости. Это не то, что опять же у Толстого, где никогда нет уверенности, что прочел полностью. Всегда текст держит еще что-то про себя.

Прочел еще один американский роман о маленьких людях предвоенного времени – даже автора не помню.

Мысли – все о войне, о ее первом и последующих годах, о «полосах» ее. Вспоминаю, как не мог ничего читать в первый год войны, все казалось сметенным ею. А теперь едва ли не самая большая радость – почитать добрую книгу, ожить душевно и умственно, ощутить прочность того, что создано не на шутку.

Основное ощущение войны, что она уже стала нормальностью для людей, что необыкновенным, труднопредставляемым является не она, а наоборот. И еще то, что она утратила всякую романтику. Все, все, все уже впору. И люди – я говорю о тех, которые давно на войне и более или менее сохранны физически, – живут, как будто так и надо, устраиваются получше, не мельтешат уже, не позируют, не увлекаются, а делают, тянут…

31. Х Р.Т. Сортировочная

За полтора месяца я успел, покинув Москву и прервав застопорившуюся работу над поэмой без заглавия <«Дом у дороги»>, насидеться в поезде на Угре… поехать на фронт, который был уже на середине пути Ельня – Смоленск, побывать в окрестностях Загорья, богатых столькими воспоминаниями детства и юности, и в самом Загорье, попасть в Смоленск по Рославльскому шоссе, видеть его первые дни – до митинга включительно, найти, вывезти и устроить всех родных, побывать вновь в Москве, вновь вернуться на Угру, сдать военный экзамен, проваландаться в пути от ст. Угра досюда… прочесть вдруг кое-что Достоевского, Лескова, написать всего лишь одну ледащую статейку о пути на Смоленск, текст официального, обычного письма Сталину, одно совершенно деревянное стихотворение «Иван Громак» (а он-то, кажется, Громака) и распространить вширь с соответствующим закруглением для праздничного номера газеты один из набросков поэмы без заглавия…

Кажется, что я много и хорошо должен теперь поработать, кажется, что теперь-то и книги в руки. Так именно может казаться.

2. XI Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Почти все то, о чем мечтаешь упорно, совершается, но в ином виде, чем хотелось когда-то.

Я стал поэтом, но разве такое беспокойство, неуверенность и виноватость представлялись мне спутниками моей известности? Я живу со вчерашнего дня в семье, с отцом, матерью и сестрами. Но это совсем, совсем не то, о чем мечталось в годы моей бесквартирной юности.

Это на окраине безобразного Смоленска, это в доме, где еще, может быть, работают механизмы МВД, это в городе, который еще будут бомбить, это «на войне», если считать, что я «на войне». Иначе говоря, это случай в походе, это не «дом», а приют, крыша, под которой приютилось семь душ моих родных и я сам, занимающий хорошую комнату с тамбуром от коридора и видом на загородные «лобыри»[32] из моего окна.

Вчера почитал старикам из «лирической хроники», почувствовал, что хорошо, и сегодня стал ее продолжать, монтировать, держась названия «Дом у дороги».

Еще не уселся как следует… не обустроился, но кажется, что здесь я должен хорошо поработать. Иначе все ни к чему.

4. XI А.Т. – М.И. Смоленск – Москва

…Мы <редакция КП> здесь застряли на некоторое время, я поселился у стариков, заняв у них одну комнату. Ничего, но холодновато и уж очень уныло. Последнее для работы хорошо. Я принялся первым долгом кончать вторую поэму. Она должна пойти, если не сказать, что уже идет, т. к. я в ней врезываюсь поневоле в самую гущу вопросов, которые более всего занимают меня последнее время, да и вообще.

К празднику посылаю телеграмму – дойдет ли, не знаю. У нас <в редакции> большие награды. Тима <редактор Миронов> получил орден Отечественной войны первой степени. Обо мне не тужи – не этим занят сейчас. Только бы мне выполнить мою задачу. А главное – есть задача. Это при всех обстоятельствах приятная тяжесть…

5. XI Р.Т.

Со скрипом. Бремя «дома». Едва хватает сил, чтоб еще работать. В сущности – жалкий, чужой, трудный, ненужный и неотепленный мир. Лучше б от него быть далеко. Здесь я, пожалуй, мог бы только обдумывать «Пана Твардовского», чем, впрочем, и занят бываю большую часть рабочего времени.

Кое-как дотянул главку «Уход из дому».

Да разве та война страшна,

Что прежде – честь по чести:

Солдат воюй, жена горюй,

Сиди с детьми на месте.

Нет, все не так как в старину,

Все нынче по-иному:

Ушел хозяин на войну,

Сама беги из дому.

Мужьям, быть может, невдомек,

Что тут война к их женам

Уже ломится на порог

И окна бьет со звоном.

–

10. XI М.И. – А.Т. Москва – Д/а п/п 15205-К

…«Теркина» переписала в конце прошлого месяца, и Фадеев взял рукопись. Видимо, он прочитал ее, потому что есть уже кое-какие результаты. Так, например, на последнем заседании президиума Фадеев назвал ряд произведений, которые, по его мнению, необходимо выдвинуть на Сталинскую премию. По отделу поэзии он указал на твою поэму и на «Знамя бригады» (рассказал Кулешов).

Еще один признак. Вчера вечером позвонили из Союза и спросили, в каком положении находится вторая часть поэмы. Попросили 5 экземпляров, сказав, что нужны для «выдвижения на премию». Я направила их в «Знамя». В «Знамени» же обстоят дела так. Номер был задержан из-за какого-то международного обзора или статьи. Теперь он выйдет числа 20-го. Михайлова[33] обещала забронировать экземпляров двадцать (я нарочно попросила больше; думаю, что дадут все равно меньше. Тебе же она просила передать при случае, что ждет обещанных стихов. Этого же ждет и некто Самойлова (?), кажется, из журнала «Октябрь».

Что же касается «Теркина» гослитовского, то Трощенко[34] сдала его перед праздниками, предварительно позвонив и сделав кое-какие сверки по тем экземплярам, по которым я писала. Сверки главным образом диалектные и фонетические (запоясан, заяривает и т. д.). Сказала она, что приступает к работе над статьей о твоем творчестве и хотела бы для этой цели повидаться с тобой и побеседовать…

10. XI М.И. – А.Т. Москва – п/п 15205-К (письмо второе)

…<Твое > письмо мне дало гораздо больше в смысле понятия твоей жизни и быта и еще больше огорчило, чем первое. Я почувствовала свою непростительную беспечность, бездумность, и сейчас не только тяжело, но и стыдно от того, как ты там живешь. Посылала вроде на курорт, а оказалось вроде поселения…

12. XI Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Живу на отлете от редактора и неизменных разговоров о нем, но зато в самой гуще бед, несчастий и идиотизма «стариков» и всей семьи. Неизвестно, что было бы с ними, не найди я их в деревне, но перевезенные мною сюда, в хорошую квартиру, обеспеченные самым необходимым, они охают, ноют, живут запущенно до раздражения…Счастье мое все-таки, что я в молодости жил отдельно.

Всех жаль, иных мучительно, все вот здесь, рядом, – не отмахнешься, не забудешь…

…Сколько помню себя, мучим стыдом за своих либо опасением чего-то стыдного, и теперь то же самое.

Если не поддамся чувствам, выдержу все это, положенный судьбой фронта срок, и сделаю хоть что-нибудь, – пожалуй, стану себя уважать немного.

–

…Вчера по дороге на контрольный пункт, после двух-трех неудачных и стыдных при моих погонах попытках остановить машину, слышу позади (баба рассказывает бабе):

– Старуха, старуха, совсем старая, вся беззубая, а он парень так в годах, лет 30. Что ж, говорим, сынка тоже проводила. – А он не сын, он мне мужик. – А, мамочки мои, как же так – мужик. – А так, говорит, я из плену его взяла себе в мужики. – Ну да, говорим, понятное дело, работать же надо, ты, мол, его за работника взяла. – Нет, он у меня не за работника – за мужика был все время. – Так ты вдова, что ль? – Нет, не вдова. – Так где ж твой тот мужик, старый? – А воюет, милая, воюет. И жив, слава богу, письмо прислал, может, еще бог сбережет и его. – Видели вы это! Вот что война делает.

–

Два только года или двести

Жестоких, нищих лет прошло.

А то, что есть на этом месте

Ни город это, ни село.

Пустырь угрюмый и безводный,

Где у развалин ветер злой

В глаза швыряется холодной

Кирпичной пылью и золой.

Где в бывшем центре иль предместье

Одна в тиши немолчна песнь.

Гремит, бубнит, скребет по жести

Войной оборванная жесть.

…Дымок из форточки подвала,

Тропа к колодцу в Чертов ров.

Два только года. Жизнь сначала

С огня, с воды, с охапки дров[35].

–

(Третья осень)

В лесу заметней стала елка,

Он прибран засветло и пуст.

И, оголенный, как метелка,

Заляпан грязью, у проселка

Дрожит и никнет бедный куст.

17. XI А.Т – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва (открытка)

…Была возможность приехать в Москву, но известный тебе Тима <Миронов> предпочел взять в машину лишний мешок картошки. Уехал, пообещав мне, что не уедет без меня. Отношения с ним налаживаются такие, что, по совести, видеть его тяжело. Я еще ничего более мелкого и своекорыстного не встречал, пожалуй, в жизни. Ну да бог с ним. Живу я на квартире у своих, занимаю отдельную комнату, топлю печку непрерывно; без конца начинаю третью часть, – все не то как-то. Но вот-вот уже будет то. Я это «то» чую уже на кончике пера. Условия для работы как будто хорошие, но много неудобств вроде плохого света лампы, шума и плача за стеной, хлопот и забот, без которых не обойтись, и некоторого общего беспокойства и уныния на душе. Думаю, что это пройдет постепенно. В Москве даже и не знаю, когда буду, и чувствую, что там меня забыли вместе с моим «Теркиным», и это все бы ничего, если б не хамское торжество Тимы…

17. XI Р.Т.

Начатки «Теркина».

…То серьезный, то потешный

Он идет, святой и грешный

Русский человек.

26. XI Р.Т.

…Кажется, втягиваюсь в работу, несмотря на все препятствующие моменты.

Печка, которую топил некий немец, – мой бог. Топлю ее раз десять в день, привык, что, покуда она воркует, – у меня вроде идет, а чуть догорит – как закурить – хочется вновь ее растопить. А иной раз такое сладкое ощущение обретенного рабочего уюта охватит тебя при ней, что чуть дольше залюбуешься этим – все пропадает.

Впервые немного доволен своим днем. Поработал, и есть что почитать. Вчера уж принялся за «50-летие рысистого коннозаводства», которое, лежа на уголке, укрепляет мой утлый стол. Сегодня достал у Рыленкова «Русскую музу» – П. Я<кубовича>, начал с Жуковского, намерен по порядку вчитаться в то, что есть в этой хрестоматии, обнимающей по времени 19-й век и больше. Счастье. Есть еще «Беруны» З. Давыдова[36], Лескова и Шекспира (однотомники) перечел до точки. В Шекспире узнал для себя новое, хотя как бы знал уже это. Он поет с вершины простейших и величавейших человеческих вещей, и при всей загруженности преходящестью – вечен в этом и велик. И все не от заведомой гениальности, а от стремления погромче высказаться. Наряду со стрельбой из пушек действительного огня – треск хлопушек. Он не знал, что он такое, и это одно из таких благ, которых приобрести нельзя.

Половина 11-го. Печка поет, ветер рвет и хлобыщет по окнам за стеной, старики спят, мыча и стеная от своих деревенских снов.

Павел. Марьенкова. Сапоги. Ордера. Паспорт бати. Деньги.

27. XI Р.Т.

Вчера переслал письмо Марьенкова Исаковский. Письмо на двух клочках бумаги, в 2–1,5 папиросных обрывочка каждый. Ответить непременно, достать денег. Татищево, Саратовской обл., до востребования.

Вчерашнее – что-то не то[37]:

…Как у входа на тот свет

Ждут в часы приема.

Перелет ли – недолет,

Это все пустое,

Это пусть он месяц бьет,

Но совсем наоборот,

Ежели – прямое.

Стал сегодня доделывать третьеводнейшее начало этой главы и внезапно вышел переход от нее к вступлению «Теркина» и т. д. Теперь это и будет вступительная глава в отличие от полуглавок «От автора», как, например, кончается II часть.

За работой – мысли о пьесе «Мужья и жены» (об окружениях и пр.).

Еду в редакцию, а прежде в милицию насчет паспорта бати.

28. XI А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Право, мне кажется, я редко когда был так занят множеством дел, неотложных и нужных, трудных и отупляющих. Не будут касаться их… Кроме того, мне еще и не с чем особенно ехать. То, что мною сделано за это время, относится, во-первых, к начатому в Москве (новая штука), во-вторых, к начатому здесь («Василий»). Последнее – это одна глава, которая хотя, кажется, и хороша, но еще только вступительная. Не считаю две-три мелких вещицы, не имеющие серьезного значения (кстати, я в «Правде» не заметил стихов. Какие?). Иначе говоря, приеду я (если не случится чего-либо неожиданного) не раньше Нового года. Новый же год буду всеми силами стремиться встретить вместе с тобой, давненько уж мы встречали его вместе, и пусть это послужит нам теперь, в этот совместный праздник, залогом всего доброго в будущем…

Из меня теперь вырабатывается такой ходатай по делам, что куда пуще. Практику мне в этом направлении доставил главным образом Павел, которого пришлось выколупывать из очень тяжелых морально и физически обстоятельств. Короче говоря, я подобрал его в некоем месте лежачего, больного, босого, перевез в госпиталь, откуда он только сегодня выписался, а теперь направляется в места, где, как могу предполагать, ему дадут возможность поскорей добраться до дела, настоящей работы, о чем единственно он и мечтает, если он может вообще мечтать о чем-либо. Это больной, усталый старик, которому как будто все – все равно уже. Помочь ему в чем-либо, помимо того, как помочь скорее добраться до передовой, я не могу, да и он этого не захотел бы…

…Еще тут была беда (еще не кончилась) с женой Марьенкова, дочь которой (я рассказывал) родила дочь досрочно и сейчас сидит на вагонной полке в ожидании пристанища, которое пришлось организовывать (еще не организовано до конца).

Еще босота в семье такая, что за нуждой выйти батя берет у меня сапоги, а если сухо, то по дрова он ходит в некоем подобие валенок.

Еще гибель Марусина мужа (извещение), после которой здесь долго выли днем и ночью, приходили выть из деревни…

Мне после 15-летней отдельной жизни от семьи теперь, хоть я отделен стенами моей комнаты, многое кажется в ней таким диким. А дело в том, что 13 лет они (если не считать 2–3 лет смоленской жизни) жили жизнью мужицкого переселенческого табора. Опустились. Провожу суровые реформы. Чистоту, по кр[айней] мере, сестры навели, у меня довольно чисто, но за содержанием детей я уже не слежу – бог с ними.

…Я при всем этом много работаю, и думается мне, что вот-вот наберу высоту. «Василий» у меня уже не замысел, который способен испариться при пробном прикосновении пера к бумаге, а замысел, который живет, распространяется вширь и вглубь с каждым днем. Думаю, что эта третья часть будет много лучше двух первых и, главное, будет очень связана с ними, даст на многое, что прозвучало раньше и еще не имело необходимого отзвука, окончания. Об этом, конечно, очень трудно писать.

Следующим письмом я тебе пришлю, если будет удобно, первую главу третьей части. Не говори никому о ее существовании.

Твои сообщения об обещающих запросах и пр. радуют меня, поскольку радуют тебя. Я знаю, что из этого ничего не выйдет, что тихое и нетихое злобство и торжество Тимоши оправдается. Но я тверд духом и веду мой корабль дальше… Каждый день думаю о тебе и детях. Как-то мой Чиполь? Как суровая Валя, с которой у бедного отца даже некая робость в отношениях…

1. XII Р.Т.

Вчера – читка в редакции «Дома у дороги». Искреннее волнение многих, похвалы почти всех и тупо-лицемерное, «критическое» выступление Тимоши.

Теркина – продолжать.

«Днепр и Сож».

2. XII Р.Т.

Глава подвигается, тихая, разговорная. Все в ней в том, что Теркин вновь идет оттуда, откуда уже шел. В высказываниях деда – то из фразеологии военного времени, что, кажется, имеет какую-то общую выразительность…

…Начал читать «Историю моего современника» <В.Г. Короленко>, что читал еще в ранней юности в Загорье. Жаль, что теперешнее издание, а не те желтенькие книжки приложения к «Ниве», в которых, кажется, помню зрительно заголовки и места текста. А думаю, что читать те книги издания, что были в Загорье, было бы даже жутко.

4. XII А.Т. – М.И. Д/а п/п 15205-К – Москва

…Поздравляю тебя с днем рождения нашей старшей, ее также, как ни запоздает мое поздравление по времени. Представь, что в Смоленске я ни разу не вспомнил о том, что Валя родилась здесь, хотя очень много и часто думал о первых годах нашей с тобой жизни и о детях, в частности, об этом семейном празднике. Настолько здесь все иное, что приадресованные к этим местам воспоминания продолжали во мне жить теперь как совсем нездешние.

Живу я, дорогая моя, трудолюбиво, но не очень весело. Работал над той штукой, которую назвал (совершенно условно) «Дом у дороги». Работал и над «Теркиным». Вот уже есть вступление и почти вчерне первая (большая) глава. Но смутно я ею недоволен.

Правда, всегда недоволен тем, что сейчас пишешь. Когда-то мне казалось, что «Переправа» абсолютно не выходит. Теперь я отложил «Дом у дороги», что-то мне во всем этом стало приедаться, решил даже напечатать готовые главки в «Красноармейке» своей, чтоб меня не понукали с материалом; Тимоша вдруг (вдруг потому, что, когда я читал на квартире, он лез целоваться) сказал, что все это «знаешь… не то. Напиши лучше чего-нибудь о 1812 годе и свяжи с современностью». Я фыркнул. Он предложил устроить читку. Читка на активе редакции по единодушному тону выступлений всех поголовно присутствующих оказалась едва ли не одной из самых примечательных моих читок. Люди с волнением говорили, что они потрясены и т. д. и т. п. Тимоша в заключение обвинил всех в захваливании, в отсутствии критики и в недооценке того момента, что вещь хотя и хороша, но еще нет никаких указаний, а в итоге сказал примерно следующее: если будут «отрицательные указания», то я, мол, видите, «критиковал», а если положительные, то нельзя забывать, что руководство провело с автором большую работу, написать, мол, каждый может, а вот дать установку. Это десятая доля того, что он высказал в сущности. Но я думаю, что с тебя и этого достаточно для представления о человеке. Так или иначе, печатать он согласился. Вот тебе вырезка. На другой день, чтоб уравновесить звучание этой вещи с обычной газетной мурой, он пустил «Пламенное сердце» Арамилева с таким же фразеологическим введением от редакции и с «продолжением». Здесь все имеет свой мышиный смысл. Я знаю, Тимоша поклялся в душе, что я не буду здесь «отмечен», и при своей жутко мстительной натуре проведет это непременно. Боже мой, меня это не беспокоит лично, но уже становится неловким и для тех, кто мог бы избавить меня от Тимоши, подозрительным: третий год войны, ничего у человека нет, у многих людей его положения по две, по три единицы.

Пишу тебе об этом, чтоб ты не ждала меня с регалиями, чтоб немного представляла себе положение и цену всему этому.

К Новому году постараюсь приехать, если не задержусь по исключительно важным обстоятельствам, коих не предполагаю. Закончу главу, съезжу в части по-зимнему (мешает отсутствие шапки – нету моего размера на складе), и в Москву. В этом он мне уж не сможет отказать.

Внешне жизнь бедна так, что я с замиранием сердца думаю о Москве, о возможности сходить в МХАТ, в Сандуны и т. п…

Читаю, пишу, пишу, читаю, но все еще без большого одушевления, без ощущения, что напал на пласт. Однако втягиваюсь в одиночество. Топлю печку, курю цигарки, кипячу чай (заварка есть) и пью. Метели, что шумят над этой пустынно-руинной окраиной, и вообще приход зимы, вид на Чертов ров под снегом – все это иной раз тронет каким-то полузабытым очарованием детства, юности, но больше впечатляют реальные неудобства, связанные с зимой…

6. XII Р.Т.

Вчера загрустил в своем добровольном заключении. Сижу, пишу, без особого подъема, слушаю невеселую, порой тягостную музыку жизни своих за стеной, читаю. Надо съездить на фронт.

Сегодня откусил головку у главы и скруглил из нее стихотворение для номера, посвященного разгрому немцев под Москвой (если не поздно). Нагло озаглавил «Бойцу Западного фронта».

Еду пораньше в редакцию. Глава без головки кажется более компактной и непринужденной. Кончать ее сегодня не хочется. Нужно будет переписать все сначала, конец сделать с ходу.

Говорит – как воду пьет.

–

– Перетерпим. – Перетрем…

7. XII Р.Т.

Запоздалое одинокое письмецо читателей:

«Дорогой наш поэт Александр Твардовский. Это письмо я пишу от всех наших бойцов. Сейчас тихо, немец не стреляет. Собрались мы в нашей землянке все до единого, что бывает редко. И вот в разговоре все перебрали и вспомнили Василия Теркина. Это очень хорошая книга, главное – правдивая. Все там правда. Наша солдатская жизнь описана боевая. Мы все вас очень и очень просим, если у вас есть эта книга, то, пожалуйста, пришлите нам. Мы вам скажем большое спасибо. Когда с нами будет жить Василий Теркин, то жизнь становится веселей и как-то легче. Не откажите нам, тов. Твардовский. Письмо это пишу под диктовку всей землянки.

Писал боец Г.М. Васильев.

Желаем вам доброго здоровья.

П/п 36446-А

Г.М. Васильев».

–

Завтра, кажется, еду в Москву, еду устроить дела, деньги, запастись кое-чем житейским и вернуться к работе. Чувствую, что придется действовать на два фронта: Теркин и Дом. Ни одна вещь меня не отпускает. Если будет идти дело так, как предполагается, т. е. если буду продвигаться с одним и другим – никакие внешние огорчения не сломят меня.

22. XII Р.Т. Москва

Уважаемый товарищ Маленков!

Я не смог дождаться у Вас приема, о котором просил, так как должен был уехать по месту службы.

Попытаюсь в коротких словах изложить суть вопроса, заставившего меня обратиться к Вам.

Четыре года я почти исключительно был занят работой над книгой «Василий Теркин», первые наброски которой сделаны еще во время войны в Финляндии. В 1942 г. я опубликовал главы первой части. Успех у читателя и в литературных кругах заставил меня отнестись к дальнейшей работе над книгой с особенной тщательностью и чувством ответственности.

Зимой 1942–[19]43 гг. я был вызван в ЦК товарищем Пузиным, который «не от своего имени», как он выразился, сообщил мне, что книгу мою решено выпустить большим тиражом (миллион для фронта по Военгизу, миллион для тыла по библиотеке «Правды»), и одновременно указал, опять же «не от своего имени», на ряд отдельных мест в первой части (опубликованной в «Знамени»), которые необходимо было исправить. Иные из этих немногочисленных замечаний были приняты мною безоговорочно, иные вызывали недоумение и возражения, об иных тов. Пузин говорил, что они не носят характера обязательности и высказаны как пожелания.

Так или иначе, я все эти замечания переписал для себя и в корректуре воениздатовского издания «Теркина» сделал соответствующие исправления или изъятия. И продолжал работу над второй частью.

Однако вскоре произошло нечто непонятное и никем не разъясненное мне до сих пор. На «Теркина» пала тень неизвестного, но столь авторитетного осуждения, что он был вдруг запрещен к передаче по радио, вычеркнут из плана издания в Воениздате, и журналы, обращаясь ко мне за стихами, стали просить «что-нибудь не из Теркина». Редактор фронтовой газеты, где я работаю и где Теркин печатался по мере написания новых глав, попросту сказал мне: «Кончай».

Понятно, окончить книгу независимо от собственного моего плана я не мог. Я продолжал работать, но печатать новые главы было все труднее. Не пересказываю всего дурного и обидного, что пришлось перетерпеть в этот период. Создалось в конце концов такое положение, что книгу мою будто бы не запрещают, но и не выпускают. В Воениздате, где книга лежит уже год в верстке, мне говорят: «Для нас было бы большою радостью издать эту книгу, если б мы могли это сделать». В Радиокомитете мне говорят: «Мы ждем, надеемся, что все разъяснится и мы получим возможность выпустить Д.Н. Орлова к микрофону с “Теркиным”». Гослитиздат, запланировавший издание Теркина скромным тиражом, из месяца в месяц откладывает и отодвигает его. В статьях, где в какой-либо связи упоминается Теркин, редакторы вычеркивают его. И никто толком ничего не знает. Ходят слухи о том, что такому-то она не понравилась, но мне приходилось слышать и обратное, т. е. что еще кому-то она очень понравилась. Не говорю о том, что это тяжело и унизительно для меня, но мне особенно горько то, что я ничего не могу ответить на многочисленные письма моих фронтовых читателей, письма, которые неизменно оканчиваются просьбой-вопросом: где можно целиком достать эту книгу.

Я обращаюсь к Вам, товарищ Маленков, после долгого и терпеливого раздумья. Я решил, что было бы неправильно с моей стороны продолжать молча переживать эту непонятную несправедливость к работе, которая успела приобрести некое общее значение. Я уверен, что книга моя полезна, что она должна быть издана. Я хочу и имею право знать, чем она нехороша, если есть о ней такое мнение. Я, наконец, автор, поэт, отдававший работе над этой книгой всю свою душу. Легко ли мне писать, когда то, что написано, не может в окончательном виде дойти туда, куда следует, т. е. к читателю? Все это я, может быть, лучше и подробнее изложил бы на словах, но суть дела ясна. Я прошу Вас, товарищ Маленков, уделить Теркину немного внимания. Либо все это прояснится и его наконец издадут, либо я по крайней мере буду знать масштабы несчастья, постигшего меня.

Письмо в сокращенной редакции было сдано мною в экспедицию ЦК ВКП(б) перед отъездом из Москвы числа 17–18-го.

23. XII

Отъезд из Москвы в «Красноармейку».

27. XII

А.Т. получил удостоверение Политуправления фронта о сдаче зачетов:

1. Тактика; 2. Материальная часть – по программе военной подготовки политсостава стрелковых частей.

31. XII

Встреча Нового года с сотрудниками «Красноармейской правды».

1944

1. I М.И. – А.Т. (с оказией) Москва —…

…Поздравляю тебя с Новым годом и желаю от всей души и со всею силою душевной, которая у меня сохранилась, успешного труда и еще раз труда.

Писать мне по правде не о чем. Перед праздниками почти не была дома (стояла в очередях, но что-то бестолково). Результаты были довольно скудные… даже твои папиросы пока не получила, хотя ходила на день иногда по два раза. Зато достала бутылку водки и бутылку мадеры. Водку отдала в счет долга, а мадеру мы пили под Новый год. Правда, это не была традиционная встреча, рюмки были подняты не в 12, а в 7 часов, но это обусловливалось возрастом моих дорогих гостей.

Прежде всего я их всех выкупала (несколько дней не было газа, и раньше сделать купанье не удалось). Затем, чистые и вымытые, они пришли в нашу утепленную комнату. Стол был уж накрыт. Здесь стояли: графин с мадерой, колбаса на тарелке, наш непременный винегрет, а также коробочка с остатками шоколадного набора и блюдечко с кедровыми орешками. Ну, начался пир…. Дети улеглись, а я взяла книгу… Так с «Племянником Рамо» (Дидро) я досидела до 12, послушала немного Калинина и легла…

В 12 часов раздался телефонный звонок – поздравили с Новым годом Маршаки. Исаковские вечером звали к себе, даже обещали проводить. Но я, как подумала, что буду там сидеть без тебя и особенно возвращаться без тебя, и какая тоска идти ночью одной, – поблагодарила и отказалась…

2. I Р.Т. <Смоленск> На Запольной

С утра не утихает вьюга – дикая, допетровская, как почему-то сказалось утром в поезде. Новый год справлен не хуже, не лучше, нет, все же, пожалуй, лучше, чем в прошлом году или 5 лет назад. Настроения, мысли все исключительно грустные, как будто я уже совсем стар и ничего не успел. Помолодеть, втянуться в работу – главная сейчас для меня задача. В работе, может быть, еще я воскресну.

–

3. I Р.Т.

День из самых тяжелых. Работа не дается, чтение не оживляет (Тургеневские повести), к вечеру перетерпелся, решил, что, может быть, Теркина до поры до времени мне не «рубать». Пусть хоть будет все в тетрадке, чтоб везде и всегда наготове. Может быть, вернее пописать мелкие вещи, лирику.

Сегодняшний набросок начала главы «Теркин на том свете».

В установленном порядке

Получив прямой билет,

Без единой пересадки

Теркин прибыл на тот свет.

Сказка – выдумка, понятно,

Где там, что там он – тот свет.

Нет разведчиков обратно, —

То и данных в штабе нет.

Все, что скажется, к примеру,

Принимать прошу на веру.

Под землей. Тепло. Светло.

Вроде станции метро.

Но отмечу непременно

Ради точности…

Это был тот свет военный,

А гражданский – есть другой.

Генерал один покойник

Комендантом состоит.

Вышел Теркин из вагона —

Толпа в погонах,

А в сторонке без погон,

и т. д.

18. I А.Т. – М.И. П/п 15205-К – Москва

…Я тебе послал бумаги писчей и письмо, если оказия не лопнула. Там я тебе писал, что по приезде из Москвы болел несколько дней гриппом. Я и до сих пор не окончательно здоров, но все же грипп позади. Сегодня-завтра еду в части. После того буду писать, пока возможно. Тимоша получил месячный отпуск… и уехал в Москву… Числа 20-го или 25-го ты ему позвони… Если ты получишь папиросы, то можешь с ним прислать. Буду весьма рад, т. к. уже московские запасы раскурил и раздарил давно. Так-таки ничего не слышно про Васю <Теркина>. А продолжать писать я как-то уже не мог. М.б., после поездки пойдет веселей. Настроение среднее. Жизнь обычная – читаю, переписываю стихи в тетрадку – готовлю исподволь новую книжечку «Фронтовой хроники»…

19. I Р.Т. <Смоленск> На Запольной

Поездка на Витебск. Телеграмма из ГлавПУРККА. Сборы в Москву. Тяжелое впечатление от бомбежек и пр. Вторая телеграмма, откладывающая вызов до 2.II. Не от того было грустно, что сорвалась поездка, поездка будет, но уже ясно, что это не из-за «того». Наверно, какое-нибудь совещание. Много зря потраченного времени. Терзаться поздно, не поздно, может быть, налечь на весла, как ни далеко уже отнесло лодку. Попробуем написать до отъезда главу о том свете…

–

23. I Р.Т.

Переписка стихов в книжку «Фронтовая хроника». В <стихотворении> «Какой-то немец…» выпали две строчки:

И в разоренном доме этом

Определившись на постой,

Он жил в тепле и спал раздетым

И мылся летнею водой.

Может быть, и еще выпадет пара строф.

Хорошие мысли о переделке и развитии «Дома у дороги» – знамя?

Хорошее настроение. Может быть, не придется ехать в Москву, если здесь будет процесс.

26. I

Командировочное предписание:

Подполковнику Твардовскому А.Т.

С получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Москву по вызову ГлавПУРККА.

Срок командировки 11 дней: с 28 января 1944 г. по 7 февраля 1944 года. Основание: Телеграмма зам. нач. ГлавПУРККА генерал-майора Шикина. Зам. ответ. редактора Бубенков.

7. II

Отметка на командировочном предписании:

Срок пребывания в Москве продлен до 20 февраля.

Нач. отдела печати ГлавПУРККА полковник… (подпись неразборчива).

10. II Р.Т.

Москва. Пленум. Пустые дни. Попытки продолжить главу «Дед и баба».

Что за новая тревога,

Смутный говор деревень.

Скорбный гул. Пылит дорога,

Точно ярмарочный день.

Все слышней, слышней с восхода

Детский плач и бабий вой.

Толпы долгие народа

Верховой ведет конвой. – Дрова!

Все за первый день: и ощущение потери стиха, и мысль о ненужности III ч[асти], под которую запрошен отпуск и с объявлением которой не остается даже того горделивого чувства, что было бы…

–

12. II Р.Т.

Туго, туго. Переход к сиденью в яме не дается.

Ждать не терпится – не ждите,

Землю наново делите

Без хозяина семья?

Немца сватайте в зятья.

26. II Р.Т.

Второй день отпуска.

Переписал в тетрадь вступление к III части, внес две-три, убрал две-три строфы.

Глава первая будет покамест без изменений.

Начало ее, уже отрубленное, будет для следующей главы:

Как известно, на войне

Недостатка нет в родне[38].

8. III Р.Т.

Глава получается средненькая, только бы совсем не рассыпалась.

Оскретки.

Год войны, что жизни век.

А уж год не первый прожит.

И чего, чего не может

На поверку человек.

–

За ольховым хрупким тыном,

У стены двора прогретой,

На припеке пахло тмином,

Коноплей, землей и репой.

–

И по той дороге бранной

На десятки верст вокруг

Уголок земли сохранной

Редко где встречался вдруг.

–

И шоферы третью скорость

Запускали – вывози.

Только гнулся свежий хворост

Под колесами в грязи.

–

Но над каждым генералом,

Кто бы ни был он такой,

Есть другой – большой над малым —

А над тем еще другой.

А над тем еще постарше

В три шеренги ордена.

А над самым старшим – маршал,

А над маршалом – война.

Собрать бы записанные и не записанные на войне, подслушанные и слышанные анекдоты, диалоги, миниатюрные рассказики – это было бы то, что возможно покамест об этой войне.

8. III Р.Т.

К «Дому».

Однажды ей приснился сон:

Она в большой тревоге.

Что запозднился где-то он,

Заночевал в дороге…

13. III Р.Т.

Глава <«Над Днепром»> требует развития наступательного мотива, так, чтобы оставление героем родного дома в стороне было как бы в порыве вперед, в радости наступления. Во всяком случае встречи и радость освобожденных людей должны его компенсировать. Что-то большее, чем родные места – родина, – ведет его. И вместе с тем – «прости».

Остатки, наброски.

Тот, кто нынче на походе

Моего героя вроде,

На войне не первый год,

Слушай вот что наперед.

В жизни воина дорожной

По случайности возможной,

Завернуть в родимый край

Не желай.

Не желай. С тебя довольно.

Сыт, солдат. Душа полна.

Лучше тещи хлебосольной

Всюду потчует война.

Дым, щебенка, головешки,

Рваной жести скорбный стон,

Бедных беженцев тележки

Всюду есть – из горла вон…

…Что-то с ним такое стало,

Прохватило до души.

Может, угол тот укромный

Незатронутый войной

Что-нибудь ему напомнил

День иной и мир иной…

По лицу провел рукою,

Усмехнулся:

– Что ж ты, брат,

В самом деле, что такое

Правда, плачешь?

– Виноват.

Теркин и смерть – глава, которая, может быть, будет отнесена ко второй части, где говорится, что он «ранен тяжело». Русский раненый лежал. Теркин лежит на снегу, истекая кровью. Смерть присела в изголовье:

…Говорит: теперь ты мой.

Отвечает, нет не твой.

Я солдат еще живой[39].

15. III Р.Т.

Вчера одним присестом набросал главу «Смерть и Теркин». Кажется, это рекордная выработка за все время писания этой книги. Глава помещается покамест что после «В наступлении» (II ч.), но, скорее всего, будет в этой третьей, может быть, будет заключительной. Сегодня задача – переписать ее набело, по возможности, обстругав. Затем – ближайшие дни отдать главе о родине Теркина, идущей в «Красноармейце» по порядку. С обработкой главы «Теркин и смерть» буду считать отпуск уже оправданным. Остальное будет, что успею еще, как премия. Может быть, успею тронуть и «Дом».

Сегодня опять вспомнил о еще довоенном замысле «Московского романа». Многое выступает в воображении уже как картина, конкретные ситуации. Главный герой (вроде Н. Дорошенкова, погибшего ныне) – немолодой студент, человек со стажем практической жизни за плечами, приехавший в Москву с жаждой науки, навыками самоученичества и провинциальным восприятием столицы («сгущенный мир»).

–

… Взвыла Смерть:

– Опять, постылый,

Насолил ты, Теркин, мне.

Столько смертных упустила

За тобою на войне.

21. III Р.Т.

Одна из ближайших «философских» глав: «Кто воюет на войне».

Каждый скажет: воевал

– Я салюты подавал.

То ли это —

Для военного совета

Огурцы солил.

Как же я не воевал?

Я по поводу победы

Всякий раз в Москве стрелял.

– Я частушки сочинял.

Тот готовил суп да кашу,

Тот частушки сочинял.

– Тот.

Никому уже приказа

От себя не отдавал —

Сам – руками

– Воевал.

22. III Р.Т.

Сейчас глава будет «Днепр и Сож» – белорусская сказка. Элемент поэтической настоящей народной сказки будет нов и хорош в книге.

Начало: так, мол, и так: где-то я читал или слышал сказку о Днепре и брате. – Сказка. – Днепр за нами, Сож за нами. А может быть, объявится некоторая символика.

–

«Смерть и Теркин» последний раз подпортил удлинением и украшением, в котором глава не нуждается. Освободить все дельное и живое от излишнего и надуманного и переписать в чистовую тетрадь впереди среди чистых листов – в запас. Скорее всего, пойдет во второй части.

–

Торопят варварски – в каждый номер главу и ограничивают совершенно хамски неуважительно – 3–4 номера, и слезай. Кто может знать, сколько? Задача – по возможности вытерпеть и выполнить все, а для «Знамени» вновь все перепахать и улучшить. Иначе – безвыходность. А окончательное окончание книги, может быть, еще отложится, т. е. теперь я уж могу считать, что книга есть, она может продлиться или прекратиться, в ней каждая глава – последняя.

24. III Р.Т.

Третий вариант «Смерти». Совещание у Косыгина о гимне РСФСР. Может быть, войду в «колхоз» – Исаковский, Сурков, я. Наибольший процент вероятности реального. Наименьшая возможность схалтурить для мастеров этого дела. Может быть, что выйдет из отрывка «Россия».

31. III Р.Т.

Гоню главу о Днепре, состоящую покамест из вздохов, восклицаний, умолчаний и оговорок, за невозможностью дать батальную ситуацию переправы и вообще, может быть, по слабости. Первоначальная затея «сказки» о двух реках отложена. Успел только бегло, черно перемахать готовую прозу в примерные белые стихи…

–

Вечная память – стихи для конца войны:

Вечная память,

Вечная слава,

Павшим за родину

В битве кровавой.

Павшим еще у границы,

У порога столицы,

У Волги и Днепра,

У кавказских предгорий.

На суше и в море.

У рек и речушек,

У городов,

Деревень, деревушек.

Тем, что убиты

За облаками,

В осаде,

В наступленьи.

Шапки долой.

9. IV Р.Т.

Домучил и сдал главу «На Днепр».

В целом – с предыдущей главой – ощущение вынужденного продолжения, натяжек, повторений. Из всего, что написано за отпуск, одна главка – новость для себя и действительно продолжает книгу «Смерть и Теркин». Что-то ушло, оборвалось где-то позади, когда все с Теркиным было естественно, необходимо. Похоже, что остался я с ним один, одному мне он интересен, одного меня занимает эта штука. Выводы:

Ко всему написанному сейчас относиться не иначе как к черновым наброскам. Все придется разделать на новом подъеме духа.

Следующая глава «Кто воюет на войне» – пусть будет не напечатана, но должна быть хороша для себя.

На этом покамест прервать срочную работу. Пусть Теркин, сколько его есть в печати, поживет так.

Может быть, еще до конца войны напишу для себя «Теркина на том свете». Это существенно и сулит многие возможности.

Только после войны (впрочем, может быть, и нет) последняя глава.

Светит месяц, ночь ясна,

Чарка выпита до дна! (?)

Потом переписать всю штуку от начала до конца, строка за строкой, и только тогда уж считать оконченной. «Боль моя, моя отрада, отдых мой и подвиг мой».

Строки отходов последней главы «На Днепре».

И едва ли сердце знало,

Что оно уже тогда

Лучший срок из жизни малой

Оставляло навсегда…

–

…Давней службы перевозной

Незатейливая снасть,

Пел, скрипел паром колхозный,

Под чужой ногой кренясь…

Может быть, что Теркин вспомнил,

Мокрый лежа за кустом,

Детской жизни день огромный,

Переправу и паром.

Или сердцу в назиданье

Вспомнил день совсем иной,

Недалекий день прощанья

На Днепре с землей родной.

Пыльных войск отход угрюмый,

Отступленья тяжкий срок.

Но скорей всего не думал

Ничего такого он…

–

Пахло гарью, мокрым сеном,

Рыбьей сыростью плотвы

Оглушенной. Пресным тленом

Водорослей и травы.

10. IV Р.Т.

Едва вывел себя из депрессии вчера чтением статей Т. Манна. В них много нашлось утешительного. При всем кровном моем, довоенном отвращении к характерной неметчине Гете и его апологетов, всегда черпал что-то приятное и полезное из чтения того и других. Даже, можно сказать, стиль моей работы, терпение, тетрадки и т. п. – все это от неметчины, которая давно уже пришлась мне ко двору. Но дочитал вчера статью о Гете до места, что гуманнейший Манн не только оправдывает, но чуть ли не восхищен известным присоединением Гете к приговору о казни девушки-детоубийцы – не мог продолжать. Вот оно, окаянное их самовосхищение. Невольно стал сравнивать это с национализмом Достоевского в Дневнике Писателя. Насколько все же лучше, душевнее, и богаче, и щедрее наш русский человек. Мы если уж признаем свойственное нам хамство, так уж признаем и осуждаем, и ненавидим его в нас. А они хоть и понимают ограниченность бюргерского мира, хоть и что, а все ж от самолюбования мерзостью не могут отказаться…

–

В некий день послевоенный, всяк из нас, велик ли, мал,

Скажет с гордостью отменной: я на фронте воевал.

Воевал – и крыть уж нечем, и не то что как-нибудь

Воевал. А вот отмечен – намекнет, косясь на грудь.

Воевал и все согласны, но вопрос совсем другой, что

И фронт бывает разный, что и фронт – кому какой.

15. IV Р.Т.

Среди бед и тревог семейных и пр. обратился вновь к Дому у дороги. Вчерашняя беседа с Кулешовым помогла ощутить особенность построения этой штуки. Так же правильно он сказал и о Теркине, что теперь он может все более приобретать конкретно-человеческие черты, уступив свою прежнюю роль весельчака и говоруна, и затейника другим, в частности ординарцу Фоме.

–

Отходы при перенесении отрывков в новую тетрадь:

И лето дням вело свой счет,

Держало свой порядок.

Война войной, а рожь течет,

А жить кому-то надо.

Но тот поток, что на восток

От фронта гнал колеса,

До тыловых глухих дорог

Уже молвой донесся.

И потревожил тишину

Еще невнятный гомон:

Ушел хозяин на войну,

Война грозится дому…

–

…И вот уже близка

Сама война вдруг стала…

–

…Все это и многое другое отвлеченно-восклицательное – отойдет. Главный мотив – дом. Дом без хозяина, дом на дороге отступления, дом, покинутый всеми. Дом у дороги, куда заползает наш раненый… Куда приходит солдат земли чужой. Трагедия в стенах дома. Дом – дзот противника. Горящий дом. Хозяин, пришедший на пепелище. Обгорелая коса на пожарище. А ему некогда, ему еще далеко идти – солдату-сироте. Он вернулся в часть и спешит поесть, заливаясь слезами.

23. IV Р.Т.

Вчера подписал договор с Воениздатом на издание избранного Теркина. Сегодня утром, впервые после годичного перерыва, читал главы по радио. Это и еще кое-что – результат собственных скромных усилий.

Не страшно, а даже приятно, что Теркин затягивается окончанием, что впереди будет еще и еще раз возможность поработать над ним, поискать чего-то. Лишиться такого запаса даже горько, как я испытал по прошлогодней полуусловной точке, которую поставил было.

Такого рода работе полезно даже то, что она не гладко, не огульно проходит. Составление «Избранных глав» позволило представить возможность решительного ужатия книги при окончательной обработке. Например, глава «О войне» с легкостью выпадет.

Завтрашний день полон внешней неопределенности: то ли оставит А.С. <Щербаков> еще на месяц, то ли придется ехать в Смоленск, куда и очень нужно ехать, и жаль оторваться от наладившейся работы и установившегося мира в семье. Еще месяц здесь – и могли вполне настроиться на добрый лад все дела. Кончаю составление книжки «Фронтовая хроника». С «Сельской» ее связывает только название одного из слабейших стихотворений – «Данилин счет». В ней значительна доля вещей, уже выходивших неоднократно в других сборниках – «Баллады». В общем она кажется довольно цельной. Есть, правда, стихи, которые на один раз в книжке, особенно «Громак», написанный на ходу, по нужде газетной и без всякого «электричества».

30. IV Р.Т.

Четыре дня в Архангельском, в угнетающе сытой и удобной обстановке пустующей дачи правительственных лиц, – четыре дня – то бу-бу-бу-бу-бу, то еда, то сон, то скучные прогулки в скучной подмосковной роще. Но уже отстать, бросить задачу было нельзя. Работали, засыпая, лежа с Михаилом Васильевичем <Исаковским> на пуховых жарких постелях, на прогулках; первые две строчки окончательно утвердились у меня уже в машине по пути в Москву.

…Сыновней доблестью хранима

И правде верная своей,

Вовеки ты несокрушима,

Россия, мать богатырей.

Припев:

Россия, мать родная,

На труд и смертный бой,

Советские народы

Всегда с тобой…

Державин и Фет. Комната, где умерла Н.К. Крупская.

2. V Р.Т.

Праздник – обычно грустный, но трезвый. Заносил в тетрадку, начатую как-то до войны, обрывки юношеских записей. Дело нестоящее. Важна та бумага, тот почерк и т. д., а не одна та бедная глупость.

Переводил «Теркина» в «Воина». Конец не удается вполне, но глава эта по сравнению с предыдущими двумя – радость. Из тех двух нужно будет сделать одну, но еще не видно как. Возможно, все «смоленское» в книге придется уменьшить до чуть заметного мотива. Иначе – нужно лезть в дебри конкретизации, паспортизации образа.

–

Хорошо было бы напечатать «Смерть» в счет того, что от меня требуется за отсрочку с отпуском. А потом и отдохнуть от хорея, и обдумать все, и поработать над другим чем-нибудь. Незаконченность Теркина приятна, как обязательство, которое уже в значительной мере выполнено и не в тяжесть, а в радость. Приятно, что оно, дело, есть, продолжается, что оно еще что-то обещает для самого себя, что оно дозревает в тебе, и ему это не во вред.

–

7. V Р.Т.

Из «Вступления» вынул 5 строф, что дало возможность видеть, что и еще тесней можно его сделать.

«Отчий край» и «На Днепре» – два наброска одной главы. Ездил на дачу к Суркову, хорошо думал о чем-то – спокойно, свободно от суеты и пессимизма.

9. V Р.Т.

Из 400 строк двух глав смонтировал начерно одну в 240 строк. Уже одно это облегчает душу. С машинки еще пройдусь пером, сокращу еще по возможности, введу связки и подчищу переходы. Таким образом, в «Знамени» (решил сдать в печать имеющиеся главы) будет уже вместо двух вялых набросков одна более цельная и содержательная глава, пусть даже она и останется не из самых лучших.

Полумеханическая работа переписывания привела, как почти всегда, к параллельной работе мысли над чем-то другим. Родилась затея, которая – только не сглазить и не перегреть в себе – делает осмысленным и выгодным возвращение на Сортировочную. «Поездка в Загорье» – повесть не повесть, дневник не дневник, а нечто такое, в чем свяжутся три-четыре слоя разновременных впечатлений от детства до вступления на родные пепелища войсками в 1943 г. и до нынешней весны, когда я совершу эту поездку на несколько дней. Речь будет идти как бы о последнем, но вместе и прошлогоднем посещении и приезде в 1939 году, чему уже пять лет, и о приезде первом в 1930 или 1929 году, и о житье тамошнем в детстве и ранней юности.

Предчувствуется большая емкость такого рода прозы, и очень отрадно поработать именно в прозе, как бы восполнить неестественно большой пробел в этом отношении во всей моей военной работе.

Чего-чего не вспомнить при таком плане и не связать опять же с тем, из чего я и с чем еще долго будет неразлучно мое художническое существование. Окончательно надеюсь разделаться лишь после войны с «Паном Твардовским»!

Что это все – от эгоцентризма? Нет, нет. Дело только в том, чтоб, говоря как будто про себя, говорить очень не про себя и про самое главное. Хуже, когда наоборот.

Итак, вторая весна разлуки с «Теркиным» на неопределенный срок ради иной работы. «Дом у дороги» лежит, но, может быть, после отпуска в прозу я лучше примусь за него. Он терпит, хорошее из строк не пропадет. Порядочный писатель всегда должен иметь неоконченные вещи в столе или в чемодане.

Сборы в «Красноармейку» теперь окрашены радостным и нетерпеливым настроением вновь задуманной штуки. Из нее, пожалуй, с легкостью можно будет дать какие-то куски и в газету. Все в том, чтоб вырвать сразу же машину для этой тыловой поездки.

22. V А.Т. – М.И. Смоленск – Москва (с оказией)

…Первым литературным произведением моим по приезде сюда является это письмо. Тому причин много. В первую ночь, как приехал сюда, произошла зверская бомбежка, о которой тяжело даже говорить. Правда, все мои целы, но окна западной стороны дома высыпались. Бомбежке подвергся вокзал и прилегающие районы, но переживать ее в течение 1,5 часов было скучно во всем городе и даже его окрестностях. Подробности ужасны, они еще не все выяснены. Внезапность налета предопределила его многожертвенность и т. п. Пишу об этом, только зная, что письмо будет тебе передано из рук в руки. Говорить об этом не нужно.

Это первое, что помешало заняться чем-либо сразу.

Второе – новый редактор. Нужно было с ним встретиться, договориться, дать ему рукопись, за которую я боялся и боюсь, т. к. она решительно не то, что печаталось в «Красноармейце», в частности, включает «Смерть и воин», каковая глава там, как я тебе рассказывал, вызвала зловещий шум и толки. Так или иначе, я вынужден был дать редактору то, что считал сам последним вариантом. Сверх ожидания и зам., и сам отнеслись очень хорошо. С завтрашнего номера начинается печатание третьей части в том виде, как я привез ее сюда. Редактор либерален, щеголеват, он из литераторов, полная противоположность Тимоше, но бог знает, да еще я, как редактора умеют быть хороши поначалу. Речь не об этом. Меня испугало то, что к Теркину он относится в полную меру, так вот, как мог бы относиться человек очень мне сочувствующий и готовый рискнуть за меня. Побывав в ПУ фронта, он заявил, что в номере газеты, где начнется 3-я часть, будет передовая статья «Василий Теркин». Похоже, что он это уже согласовал, продумал, но меня, старого труса, больше бомбежки пугает то, что гниды вроде Панова <редактор «Красноармейца»> могут за это вцепиться, и мне не за себя страшно, а жаль будет хорошего человека, которому попадет, может попасть, если так выразиться… Третьей причиной после бомбежки и редакционных отношений являются – картошки. Картошек этих оказалось очень много (три раза ездил на грузовой), не считая того, что осенью привозил. Но бросить это дело нельзя было. Все, чем я мог и могу на данном этапе помочь «колхозу», заключалось в этих картошках… Два добрых дня я потратил на картошку. Уставал не меньше, чем во Внукове. Но сегодня зато спокоен, что главное дело по семейной части сделал. Четвертое. Мы стоим последние дни на старом месте… Это, между прочим, определяет мое положение, что я не живу прочно ни там, ни на квартире. Переедем подальше, тогда уж буду на одном месте – худо ли хорошо. Паек за прошлое мне в некоем урезанном виде выдали, это оказалось очень хорошо для данного периода, когда уже все очень истощилось. Сейчас варят суп с соленой рыбой, выданной мне вместо мяса, и благословляют судьбу. Немного консервов и сахару я разделил: часть положил себе в чемодан, чтобы иметь НЗ на случай житья в лесу. Часть картошки отвез в редакцию, часть – одному деду за молоко для малышей. Прости, что пишу тебе завхозное письмо – именно такими делами я занимался эти дни, а еще томился тяжелой тоской и жутью от результатов бомбежки.

Каждую ночь ждем повторения…

Многие ночуют в Чертовом рву, в ямах. …Не спеши с переписыванием «Избранных» – делай помалу, самое главное – питайся получше, пользуйся отсутствием могучего едока…

23. V А.Т. – М.И. П/п 35563 – Москва

…Редактор едет в машине – еду в ПУ фронта на совещание. Спешу передать с товарищем сегодняшний номер…

Целую тебя и детей.

М.И. вспоминает:

В конце мая А.Т. принял участие в посевной кампании соседнего с Тишиным колхоза (поселок Ермаки). Несколько раз он выступал здесь, читал из «Теркина» и «Дома у дороги», вручал по завершении посевной комплекты фотокарточек передовикам за ударный труд, отмеченный их собственными фотопортретами, выполненными редакционным фотографом.

Тогда же, в конце мая, на одной из разрушенных улиц Смоленска поздним вечером к мирно шедшим А.Т. и В. Глотову привязалась группа подвыпивших бойцов, навязывая драку. Один из них даже ударил А.Т., на котором была одежда без знаков различия. Поиски хулиганов, о которых А.Т. заявил в комендатуру, не дали результатов. Но случай этот А.Т. пережил болезненно.

2. VI Р.Т.

Почти месяц как прервалась работа, сперва еще в Москве в предотъездные дни за хлопотами и делами, затем в Смоленске и на Сортировочной за бомбежками, картошками и встречами, которые тем легче, чем больше перед тем вынужденного или простого безделья. Наконец «инцидент» в Смоленске («нанесение подполковнику Твардовскому удара») и его тяжелые душевные последствия – глупость влечет за собой глупость. Начинаешь быть искренне суеверным. Записывать не было сил, времени, охоты вплоть до переезда сюда, в комнатку из грязных досок под крышей-потолком немецкого дома-барака на болтах.

Здесь четвертый день. Успел всего лишь переписать механически в тетрадь уже напечатанную главу, Смерть и Теркин написать десяток писем из редакции начинающим…

Погода все это время, начиная от Москвы, прямо-таки способствующая всему плохому и обидному: холодная, ветреная, унылая, как только может быть уныла весенняя непогодь. Может быть, влияние погоды на душу незаметней и сильней, чем обычно кажется. Испытывают же его даже кони, например. Сегодня потеплело и впервые стало «отлегать» от души все связанное с «инцидентом».

Впереди однообразие тягостной тыловизны стоячего фронта, «конно-стрелковая подготовка», как почему-то называем мы введение ежедневных двухчасовых строевых занятий.

О Загорье вел речь с замом. С редактором не успел, а сейчас все как-то не на тему. Может быть, вплотную за это приняться лишь после войны. И поездка чтобы была, когда позарастет все, что натоптала война, но, может быть, все-таки поехать нужно и теперь, пока не все забылось, но уже несколько улеглось. Во всяком случае заметки к книге можно и нужно вести уже сейчас, начерно в тетрадь, касаясь того, что уже отлежалось и определилось в душе достаточно.

Очень трудно, обидно и стыдно отчего-то. Как будто за все за то, что время дало мне понять, почувствовать или угадать лучше многих, мне положено быть в том явно неловком и приниженном положении, в котором я очутился накануне 35-го года жизни, что пойдет мне с 8 июня. Но плакаться хуже, чем молчать просто.

Стихотворение, присланное в редакцию открыткой.

Ласточка

Где ты зиму зимовала,

Где ты там велась,

Что с весною к нам поспела в траньшею

В нише завелась.

Ведь мы скоро с тобою расстанемся,

Немца с русской земли будет гнать.

Скучно тебе будет, ласточка,

В траншее одной лето проживать.

Воспроизведено точно, кроме пунктуации.

Скорее всего, этот кавалер никогда не станет поэтом, но это – поэзия, несмотря на всю малограмотность и техническую беспомощность текста.

3. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Сашенька, чтобы покончить с дачей, скажу, что… взошло все, что я сеяла при тебе, кроме салата… Лук уже большой, через неделю можно щипать без вреда. Посеяла огурцы. Остались помидоры и тыква (которую проращиваю и которая взошла), возобновлю горох и редис второй очереди. Повторю, пожалуй, салат…

Валя сдала экзамены на одни пятерки и получила похвальную грамоту. По этому поводу дала ей 50 руб., которые она истратила на мороженое.

Теперь о твоих делах… Мне осталось переписать «Муравию» и с полдесятка стихотворений. Конечно, если я перевезу детей <на дачу>, я могу сделать все это довольно быстро… Сегодня позвонили из Военгиза и сообщили, что срочно нужно согласовать с тобой следующие места избранных глав «Теркина»:

1. «Переправа»

И увиделось впервые,

Не забудется оно…

(Вся строфа 4 строки)

2. «Гармонь»

И забыто – не забыто,

Где жена и где тот дом

(строфа 8 строк)

3. «Кто стрелял»

Смерть есть смерть. Ее прихода

……………………………………

То весной, друзья, от этой

Подлой штуки – душу рвет.

(24 строки)

Все эти «поправки», как ни коробят, но, если ты всмотришься – легко выкрашиваются из текста… Кроме того, я подумала, теперь у тебя есть «Смерть и воин», где ты выложил, отпел за раз все эти волновавшие тебя в свое время мотивы. Я не стала торговаться по мелочам, сказала, что все эти три места опустить. Но вот еще одна и последняя поправка («Дед и баба») —

Будет, бабка, из Берлина

Двое новых привезу.

Я пришла в ужас. Я поняла, что без этих строк глава перестанет быть главой, лишается своего изящества и даже теряет что-то в своей связи с предыдущими… Это жутко…

Тяжело и неприятно мне при мысли, что, будь ты здесь, – может быть, отвоевал бы что, а нет – исправил бы и уж, конечно, своею рукой… А так тяжело от этой неспособности ни исправить, ни отвоевать…

М.И. вспоминает:

Редактор выходивших в Военгизе избранных глав «Теркина» – Михаил Васильевич Исаковский – попытался переделать строки таким образом, что часы (взамен им починенных, но вновь остановившихся) Теркин привезет неизвестно откуда. Сотрудник Военгиза, с которым я имела дело, объяснял необходимость поправок массовым тиражом. В военгизовском издании 1944 г. глава «Дед и баба» заканчивалась строфой, исправленной Исаковским: «Как не так! И уж готова // Бабка вновь пустить слезу. // Хватит, бабка, двое новых // Я в подарок привезу». Но в последнюю минуту в Военгизе съели еще одну строфу: «Как дойдем до той границы // По Варшавскому шоссе, // Вот тогда, как говорится, // Отдохнем. И то не все…» Словом, изымалось всякое упоминание о гибели и смерти. С точки зрения военной редакции, советская армия представляла собой в полном смысле слова коллектив бессмертных бойцов.

8. VI Р.Т.

День моего рождения. Исполнилось 34 года. Нахожусь в 5-й Армии, у Карханова, помылся в бане, б[ывшей] деревенской, черной, но без каменки и полка.

Поездка малосодержательная, унылые тыловые выпивки с женами, «беседы», «встречи», машина на плохих колесах. Летом эта местность еще унылее, разореннее и печальнее. Без населения. Пустая деревня, рассказывал Баканов, был регулировщик – и тот ушел вслед за войсками, осталось 6 скворешен со скворцами.

Снайперы Русаков, мальчишка из-под Москвы, успевший побывать под немцами, призваться, наслужиться (101 убитый немец, два ордена и медаль, и Эзеркиев (?) казах (100) – оба 22–23 г. рождения. Ребята с орденами. Говорят, как будто читают очерки о себе. Правильные литературные обороты, несвойственные вступления. «Нелегко убить человека, который наделен»… «Что нужно для снайпера? Во-первых – ненависть к врагу»… Комсорг, узнав о моей работе, решил 100 и 101, конечно, условно, но от этого значительность их деятельности не снижается. Допустим, что 56 и 58. Все равно. Где! Как!

8. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе с нового места… Сижу в дощатом бывшем немецком бараке, отделенный от товарищей щелистой перегородкой в одну тесину, сплю, встаю, ем и хожу на строевые занятия (новость нашего быта)… Не пишется, потому что трудно обвыкнуть, а чуть обвыкнешь – вдруг ехать куда-нибудь. Я становлюсь поневоле докладчиком, выступателем и лит. консультантом. Новый редактор хорош, но он хочет, чтоб и работа была хороша. Балдею от стихов и прочего, что приходится читать, отписывать, исправлять и т. д., и чувствую, что уже запускаю это дело. И, как подумаешь, за каким лядом я должен заниматься этим, а не своим прямым безотлагательным делом, так тоска. А делом заняться – это для меня не шутки. Не на каждой кочке я могу вдруг запеть. Во избежание жалобного тона письма на эту тему больше не говорю. Обойдется. Долго ждал иллюзорного вызова для доработки гимна, но, видимо, там уже все перевернулось. А иной причины для приезда в Москву у меня-таки нет. Как-то там дело с Василием моим?..

Сидя здесь, думаешь: чего там ни произошло, ни поделалось в Москве, а на самом деле небось ничего и нет: книжки нет, Военгиза нет, денег у тебя нет.

А еще как вспомню, что ты завязалась с дачей, а машины нет, и – господи! – ничем не поможешь, тем более отсюда.

Со стороны быта я устроен сносно. Стал даже поправляться, сказывается регулярность, режим казарменной жизни. О работе можно было бы много говорить, много есть всяких мыслей и планов, но работы фактически нет. Здесь уже не Смоленск.

Посылаю это письмо, уезжая в командировку…

10. VI P.T.

Поездка при всей скудости интересных впечатлений оказалась, как я и хотел, хорошей встряской обленившейся, отыловевшей душе. Пока стреляют и убивают, пока идут и едут туда, стыдно говорить и думать об усталости, об условиях. Из дивизии мне показались эти условия заманчиво-привилегированными, такими, которые нужно, не теряя времени, полностью использовать. С завтрашнего утра за работу, за главу о встрече с солдаткой, у которой Теркин ночевал, идя из окружения.

Еще нет вполне уверенных, обязывающих строк.

Это даже не набросок:

– Что, хозяйка, не узнала?

– Что-то нет, не узнаю.

– Ну не диво: срок немалый.

– Все ж, садитесь.

– Постою.

– Это верно, что не диво —

Столько хата проводила…

– Вот и я про то, что хата:

Ночевал я здесь когда-то.

И таких, родной, тем годом

Здесь прошло, прошло.

Мой, он тоже мимоходом

Забежал – и был таков.

Нарубил хозяйке дров.

Переспал, переобулся,

И не знаю: жив, здоров.

Вы не стойте у порога —

На ногах-то – третий год.

На ногах?

А подчас на четвереньках

А на брюхе да и всяк.

То-то, думаю, и мой.

Третий год не шью, не мою,

И не варю (на него)…

Надо бы сделать записи некоторых мыслей о природе-погоде, об умерших в 40-х гг. садах, как черном предзнаменовании, о войне, у которой столько уже периодов, полос, слоев, начиная с финской зимы… Но трудно чем-либо заняться посторонним потому, что нужно делать неотложно и что еще не начало удаваться.

–

Тридцатипятилетний мужик продолжает записывать бог весть что, без плана и порядка, без последовательности и обстоятельности, оставляя по лености при себе гораздо больше, но в то же время не имея сил оборвать эти записи.

–

10. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Сегодня на рассвете возвращался из командировки…

Любые поправки и исключения для Военгиза меня не страшат. Вся печаль в том, имеет ли все это серьезное значение или только предварительное, внутрииздательское…

«Избранные стихи» не считай также книгой окончательной. Это лишь использование возможности как-нибудь в каком-нибудь виде издаться пока что.

Теперь о тебе. Не было у бабы порося, как это там говорится, так у тебя с дачей. Поменьше ты убивайся над этими делами. Перевезешь детишек – и пусть сидят, а сама отдохни, очухайся. Я знаю, что такие уговоры на тебя оказывают обратное действие… И питайся получше… Что касается меня, то скажу тебе кратко: я пережил одну тяжелую неприятность, очень обидную и нелепую. Сейчас все хорошо. Приехав оттуда, где стреляют, я даже в своей дрянной каморке увидел что-то привлекательное и уже дорогое, как всякое жилье, где предстоит сделать что-то путное или где это уже сделано. Я наконец начинаю, оставив другие заботы и замыслы, писать.

…Писать буду главу о посещении Теркиным солдатки, это будет напоминать главу «Перед боем». В ней, этой главе, мне хочется сказать много всякого о войне, которой три года, и т. п.

…Если мне поддаться идущим отовсюду предложениям и приглашениям выступать, докладывать, – то забыть все. Вот уж не думал прославиться как докладчик…

P.S. В поездке мне исполнилось 34 годика. День этот не был отмечен ничем особенным, кроме скромной, скупой фронтовой выпивки среди, в сущности, чужих людей. Но это не предмет для меланхолии…

14. VI P.Т.

Через час-другой придут два У-2 за мной и Слободским для выступлений в Воздушной Армии фронта. Когда-то мне казалось недостижимым делом уметь выступать с докладом, председательствовать на большом собрании и т. п. Едва прикоснувшись к этому, вижу, что все это дело, например доклад, – совершенные пустяки по сравнению с работой. В первом случае достаточно быть «как люди», во втором – только «как сам» – со всем риском, отвагой, какая нужна, чтоб довериться чему-то зыбкому, исключительно «твоему» и как бы несуществующему до некоей апробации.

Чувствую, как в теперешней жизни легко мне встать на самопаразитический путь выступлений, докладов, после которых так соблазнительно предстоят выпивки и закуски. И все меньше упорства и усидчивости к «своему». Ведь именно это погубило Фадеева, может быть, бесповоротно.

Задумал обучиться здесь вождению машины. Чтоб хоть что-нибудь вынести из этого бесплодного периода.

Сегодня – не работник в ожидании машин и подготовке к выступлениям (доклад и Теркин, Теркин). Но, чтоб горн не затухал совсем, переписываю сюда то, что набросалось вчера и третьего дня.

…Вот он снова в этом крае

Принял ковшик из окна.

Для тебя война вторая,

Для него с тех пор одна.

От заставы пограничной

День за днем – за годом год

До Москва-реки столичной

И обратно с ней идет.

С нею днюет и ночует,

Обживает каждый кров.

Так и твой, небось, воюет.

Полагаю, жив-здоров.

Завернет еще, пожалуй,

Мимоходом на порог.

Правда, срок прошел немалый,

Скажем прямо – долгий срок.

По себе сужу, родная:

Все прошел и жив-здоров.

Жив ли, в точности не знаю,

Но сказать без лишних слов:

День войны и месяц каждый

У меня гудит в костях.

Я у смерти не однажды

Побывал уже в гостях.

Побывал, назад вернулся,

Отставать – беда! – не смей.

На ходу переобулся

И опять туда, где смерть…

Больше самостоятельности от «Перед боем» – пусть лишь одной строкой напоминает…

16. VI А.Т. – М.И. (с оказией)

…Ездил я благополучно на передовую. Много думалось и чувствовалось, но главное – то ли личная, то ли всеобщая усталость от всего этого. Это все перешло все нормы, а продолжает быть, и там оно само по себе, как будто нет и не может быть иной жизни. А иная жизнь уже забывает об этом и идет своим чередом, уже больше вспоминая войну (и то редко), чем ощущая ее сегодняшнее напряжение. Словом, трудно это все выразить и очень трудно при всем этом работать. Я уже чувствую, что этот материал не дает прежней искры, поскольку его берешь в прежнем, военном плане. Все отволновалось, человек как бы говорит: хватит, дайте мне просто небо, без самолетов, дайте мне просто шутку, без смерти, стоящей за ней. А я уже знаю, что мне уже в жизни, если буду жив-здоров, ни за что не взяться, кроме войны, которую я к тому же и не могу понять до конца…Настроение у меня среднее, порой плохое…. Хоть бы мне немного радости, хоть бы выход книжки – я бы, может, воспрянул бы, а так из самого себя без конца – трудно…

…Дело в том, что мучительный период в работе совпадает с настоятельной, служебной необходимостью выступать в печати и делать всякое другое, чего я не могу не делать… хочешь не хочешь, выходит не выходит – а делай… Третья часть, кроме «Смерти»[40], меня сейчас все более расстраивает. Я уже абсолютно уверен, что «офицером» Теркина делать нельзя… Теркин с принятием «офицерства» утрачивает главное в нем: свободу души, речи, поведения, характера. А без этого – ему 15 коп. цена. Об этом еще поговорим, я только даю тебе тему для размышления. Это все работа, в конечном счете…

17. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Ты мне дал непосильную задачу, посоветовав думать над тем, делать тебе Теркина офицером или же оставлять, как он есть. Милое мое дитя, как ты не мог бы за меня родить, так точно и я не могу это за тебя решить. Чувствую отсюда, что все твое плохое настроение, неуравновешенность, досада и т. д. происходят оттого, что тебе нельзя, забыв обо всем на свете, окунуться с головой в работу, окунуться так, чтобы не в голове решать этот вопрос (делать его офицером или нет?), а в работе, – она сама подскажет, сама поведет правильно. Но вот что я тебе хочу сказать.

Когда ты впервые сказал мне, что сделаешь Теркина офицером, я в душе отнеслась к этому так, как в некоем возрасте встречают день рождения (вот, дескать, годом больше, годом хуже). Я понимала, что некую свою прелесть он от этого чина должен потерять. Но я сдержалась и ничего не возразила тебе потому, что знала – во мне говорит консервативное чувство. То чувство, которое долго держит некоторых твоих читателей в плену старых вещей, не давая им решительно и безоговорочно полюбить новые твои вещи. Так было с «Муравией» и «Теркиным», так будет (я думаю, что будет) с «Теркиным» и еще какой-нибудь твоей поэмой.

Ведь не могу же я поверить тому, что, придя к выводу сделать Теркина офицером, ты сам не представлял, что это сопряжено и с потерей одних качеств, и с приобретением других. Ты думал об этом. Но одно дело думать, а другое дело находить. Вовсе не плохо ты стал нащупывать это новое качество в новых главах. Эти осторожные штрихи, блики на прежнем портрете – все это говорило о том, что ты чувствовал необходимость менять выражение лица героя и правильно поступал, что делал это так осторожно, выводя его из прежнего, а не заменяя другим.

Надо ли ему быть офицером? Ну, хорошо. Предположим, что его за подвиги только награждают, а не производят в чины. Пусть он останется до конца войны рядовым. Но вот ты что мне скажи: может ли он не измениться внутренне, может ли человек, три года варившийся в огне и дыму, три года встречавшийся с другими и разными людьми, три года ночевавший в разных местах, шагавший по разным краям и республикам, лежавший в госпиталях и т. д. и т. п., может ли этот человек без изменения, все с той же шуткой-прибауткой дождаться конца войны? Может, но поумнеть он должен, как другой за 10–20 лет. Поумнеть, внутренне подтянуться, посуроветь, поугрюметь, может быть, – словом, он тот же, да не тот.

Вот теперь и посуди, от офицерского ли чина зависит этот облик? Нет. Офицерский чин – это внешний атрибут. Реальность этого атрибута, мотивированность его в том, что действительно у нас в армии и за срок, и за качество службы рядового делают офицером. Но что Теркин твой должен постепенно меняться – это закон и поэтический, и жизненный.

…Сам ты в эту болезнь вошел, сам ты из нее и выйдешь. Я твердо знаю одно: ты с делом справишься, ты замечательный поэт, в своей работе ты железный, терпения у тебя на сорок монастырей хватит. Больше веры в себя, меньше раздражения на окружающее, на мелочи, все постепенно войдет в норму, постепенно ты овладеешь материалом, сосредоточишься на нем, и он покорится тебе. А сейчас, я чувствую, у тебя такой хаос от неустроенности бытовой, от всякой нелюбимой работенки, от того, что вот сейчас, сию минуту, нельзя сесть пробовать, ворочать так и так, примеряться, прикидывать – словом, действовать. А когда не действуешь, перестаешь верить, что сумеешь сделать.

Все, Сашенька, будет хорошо. Мне кажется, что тебе нужно писать сейчас отдельные главы независимо от того, офицер Теркин или нет. Пиши ту главу, которая у тебя внутренне сформировалась, выяснилась, не приурочивая ее тотчас же к той – второй или третьей – части. Все это не раз и не два переменится. И не это важно.

Важно, что новые черты образа будут находиться в больших поисках, в тяжелых трудах. Для этого надо много перепробовать, много бумаги исписать. Ты говоришь, что во всем разочаровался, кроме «Смерти и воина». А я скажу, что это неправда. «Смерть и воин» – это лебединая песня твоя, прощание с прежним Теркиным. Недаром она возникла уже тогда, когда ты почувствовал необходимость лепить образ дальше. Конечно, это сильная глава. Но в твоих несовершенных новых главах больше заложено потенциальной энергии и больше творческих возможностей, чем в этой самой совершенной главе. Она вся в прошлом, эти все – в будущем. И сейчас, когда ты лишь полон сомнений, а работать не имеешь возможности, тебя, естественно, тянет на прежний, проторенный тобою же путь. Ты себя чувствуешь так легко в своей прежней теркинской форме. А тут еще генерал под локоть толкает: пишите так – ведь так ловко и весело получалось. Не слушайся, Саша. Надо так, – сначала будет трудно и, может быть (по сравнению с уже достигнутым), плоховато; да зато потом будет вдвое здорово. А мне кажется, как я тебя знаю, что и сразу неплохо будет…Это, Саша, новый барьер на пути. Надо его брать. Все для этого у тебя есть. «Не обижен, брат, ты силой, мы признать должны» (прошу прощения) <из «Теркина»>.

Еще раз советую тебе: пиши, что пишется, что хочется. Не применяйся к «частям». Все постепенно станет на место…

…Жду я тебя каждую минуту. Когда стукает лифт на нашей площадке, я прислушиваюсь – а вдруг ты? Если бы можно нам было с тобой поменяться местами – тоже поменялась. Ты бы работал в своей комнате, а я сумела бы приспособиться там. Говорю это, Саша, не для кокетства и рисовки, а как чувствую… Печатание 3-й части в «Красноармейце» опять всколыхнуло народ: стали поступать письма. Во всех них – одно требование: продолжать и писать больше… Украинец, который пишет о «России», говорит, что ему стихотворение так понравилось, что он согласен, чтоб «целый журнал был списан вашим стихом». Читатель из Ашхабада пишет, что «Немые» по своей стихотворной магии напоминают Пушкина. Отзывы о Теркине вызваны как радиовыступлениями, так и печатанием… Оля перед отъездом на дачу написала тебе письмо… И теперь, встречая меня, говорит, как о чем-то решенном: папочка скоро приедет, я ему писала… Валя чувствует себя на даче хорошо… Бродит с детьми, уходит в рощи, в окрестности… Выполняя одно ее поручение (искала летнее задание по ботанике), нашла в учебнике любопытную записочку… Это ее обязательство перед собой… Если достанет белый хлеб – то довески будет отдавать нищим (обычно она их съедала сама). Сколько тут детского, и в то же время это уже сознательный контроль над собой…

…Хочу еще раз тебе сказать: делай нового Теркина, пиши новые главы, не прикидывая особенно…

20. VI Р.Т.

Ласточка, в траншейной нише

Ты с весны у нас жила,

Не найдя родимой крыши

На пожарище села.

Легкая в дому жиличка,

Скоро мы вперед уйдем.

Скучно тебе будет, птичка,

Прилетать в затихший дом.

Не удержался, попробовал «перевести» стихи бойца, фамилию которого так и не смог разобрать. Может быть, они тем и хороши были, что совсем неумелые. Во всяком случае это – не находка[41].

Решил после поездки к летчикам (оказывается, был возле Починка – узнал, когда уже улетал) не томиться принудительным «Теркиным». Пописать чего придется – того, другого. Вроде стало на душе свободней и ясней. Нельзя ездить на одном хорее, который я уж заездил. Для себя, может быть, удастся написать «Теркина на том свете».

Травма смоленского случая то будто проходит, то нет.

21. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Считаю возможным заняться вещами небольшими. В нынешней моей обстановке это легче, а недостаток разнообразия моих жанров, может быть, будет несколько ликвидирован… На днях сделал одну миниатюрку, которая, собственно, принадлежит перу одного бойца, но у него до невозможности беспомощно… Сейчас я вижу, что оно не доведено, но в нем для меня уже по одному, может, тому, что это не я придумал, есть что-то волнующее и безусловно поэтическое. Может быть, еще потому, что совпадает с настроением нашего фронта.

Вчера я сдал статью к трехлетней годовщине войны «Над картой Родины». Она всем у нас понравилась. Будь это в иных условиях, она бы могла быть напечатана в любой большой газете…

…Времени для себя, для настоящей работы маловато. День мой проходит так. Я встаю в 7 ч. (подъем в 8, но я так уже привык), умываюсь, поливаю мой сад (под окном, на высокой немецкой завалинке, укрепленной березовыми палками в белой коре, я посадил несколько кустов каких-то неизвестных мне цветов с затоптанных немецких клумб возле нашего домика; они принялись, и теперь у меня под окном не пыльная глина и сухой дерн, а зеленые, очень живучие стебли этих цветов. На других участках завалинки трава, которая там сама собой взяла силу), топлю печку, если дождливо или холодно, кипячу чай вчерашний и порой еще до завтрака успеваю что-либо сделать. От завтрака (суп чаще всего) до обеда в 2–3 часа – работа. После обеда курение на лавочке или городки, мертвый час, в который от заведенности порядка я иногда сплю, потом строевые занятия, обязательные для всего офицерского состава. Опять работа, ужин, какое-нибудь совещание и сон. Правда, все это может вдруг нарушиться…

…Сегодня поеду в Смоленск…

23. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе под свежим нагревом вчерашнего дня. Мне так хотелось все время немного чего-нибудь радостного во внешних вещах – какой-нибудь весточки о каком-нибудь движении. И вот вчерашний вызов к генералу, откуда я должен был говорить по телефону с Баевым. Я мало горевал, мало даже вдумывался в те поправки и исключения, которые там сделаны, – все равно это лучше, чем ничего. Более всего жаль, пожалуй, что конец книги столь пресный. И ясно, что это не Щ[ипачев], а сами военгизовцы придумали изменять концовку: Щипачев пропускал же ее в «Красноармейце». Но бог и с ней.

Главное, что ты теперь с деньгами, и герой имеет 300 тысяч экземпляров. Да еще как-никак выйдет гослитовский, да в «Знамени» продолжение, да в Смоленске будет еще издание. Смотришь, целая книга и идет вширь, несмотря ни на какие случаи. А я столько переболел всем этим. Начинал уж думать, что так и надо.

Сейчас вряд ли удастся продолжать работу, погода меняется[42]. Но это уже меня не беспокоит…

23. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (с оказией)

…На днях имела встречу (случайную) с В.Ф. Асмусом. Он передавал тебе горячий привет. Разговор наш шел вокруг тебя, и его мнение было вот какое: Теркина надо или кончать, или писать новую вещь на новом накопившемся материале, или же доводить до конца, но обновляя его. Это мнение, как видишь, совпадает с моим, хотя мной не продиктовано…

24. VI М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…В Военгизе… в последнюю минуту съели у тебя еще одну строфу:

Как дойдем до той границы

По Варшавскому шоссе,

Вот тогда, как говорится,

Отдохнем. И то не все.

Тут вряд ли можно возразить против купюры. Сейчас на все лады склоняется Берлин. И лозунг – до границы – уже никого не прельщает… Посылаю тебе письмо и 2 коробки «Казбека»… Посылаю «Литгазету». В ней статья Эренбурга (правда, сокращенная). Я слышала его (читал эту статью) по радио. Выступление производило очень сильное впечатление. Обрати также внимание на стихи М. Матусовского. Хорошая тема испорчена неумелостью, какой-то торопливостью или безвкусием – не знаю (стоят слова вроде первые попавшиеся – ладошки, бугор). Но мне кажется, что стихи… свежи поворотом темы – солдат, но когда сбросил «гимнастерку, – стал на плотника похож»…

P.S…Тут получала без тебя, но на тебя, американский подарок. Две вещи ценные: пальто (черный драп) и отрез на костюм. Пальто как будто коротковато на тебя (хотя в плечах должно быть хорошо), а костюмный отрез наверняка не понравится: почти голубой материал. В таких костюмах только на курортной набережной гулять – панама на голове и тросточка в руке…

…Сашенька, корреспонденции твои я вижу в «Вечерней Москве» раньше, чем приходят твои вырезки. Сегодня в «Вечерке» от 7-го <числа> корр[еспонденция] «В Минске». Хочу тебя просить об одном: будь осторожен, не зарывайся… Мне кажется, под конец ты как-то махнул рукой на осторожность, лезешь в города, чуть-чуть освобожденные, в самое пекло, в пожарище. А я тут вижу, что народишко редеет и мне очень-очень тревожно…

27. VI Р.Т.

Поездка за Витебск. Новизна: вступление в город одним из первых. Отчетливое «ура», бомбежка нашими самолетами окраины города, пулеметные очереди.

Написал комковатую статейку – мало было времени, а план неплохой, сложившийся в дороге.

В дороге же и еще на выезде задумалось стихотворение о четвертом лете войны. Похоже, что я думаю, только когда снимаюсь с места, а в остальное время только перемалываю и утаптываю.

Как три года назад – пыль дорог, грохот с неба и с земли, запах вянущей маскировки с запахом бензина, тревожное и тоскливое гудение моторов у переправ – и праздные луга и поля – все как три года назад. И только – мы идем на запад и занимаем города. И мы долбим противника с неба и с земли, и окружаем, и пленим, и обгоняем – бьем – мы. Но топчем землю мы родную, и мы жестоки. А земля – она как будто постарела, как мать стареет вдруг от беды. Как мать от горя и беды. Ее цветенье – повторенье как будто мягче и смиренней. И все на свете ждет конца.

27. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Я вчера вернулся из поездки, был в Витебске, в который вошел, когда еще там шел бой. Написал, как видишь, плохо и мало, но все дело было во времени: писал после долгой дороги, плохой ночи накануне и т. п., словом, причин много. Статья о трехлетии войны, конечно, лучше. Но я зато привез тему для стихов, за которые сейчас и взялся. О четвертом лете войны.

…Сегодня же приехал Воробьев <Е.З.>, который говорил с тобой по телефону и передал мне маловероятную версию о «Теркине», – про нее ты не пишешь в письмах. Ты напиши все так, что там тебе говорил Кулешов. С Исаковским не виделся и вряд ли увижусь… начались, как ты видишь, большие дела. А скоро мы уедем еще дальше, так что и со Смоленском связь моя прервется окончательно. Завтра, если будет оказия, поеду. Хочется видеть живую московскую душу, услыхать хоть скупые речи Михваса <М.В. Исаковского>… Я очень скучаю по дому, по тебе и детям, по настоящей работе, которой здесь, с грустью приходится признать, не получается. О «Теркине» я думаю своим порядком, и мне бы хотелось дорубить намеченное именно теперь. Если то, что предстоит, будет хорошо сейчас, оно и потом будет хорошо. А после этого не доберешь. Так мне чувствуется из характера самой вещи.

30. VI Р.Т.

Сегодня в газете «Ласточка». В номер сдаю стихи «Минское шоссе» на вышеизложенную тему. Настроение – писать все, что идет под руку, – наступление обязывает так же, как некогда горестный и страшный отход.

Ближайшие темы:

Белоруссия. (Что за край мы освобождаем – песни, сказки, поэзия, природа, «буросо» – в не– обязательном плане личной моей симпатии.)

В наступлении (наброски к Теркину с обозначением «С натуры» в скобках).

Минск, куда уже нужно завтра-послезавтра ехать.

30. VI А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Завтра, должно быть, выеду с задачей попасть в итоге поездки в Минск. Дни чудесные, настроение поголовно праздничное, и я, плохо ли, худо, пишу чего-то с жаром, как в первые дни войны, только по другой причине. Нужно писать и печатать в газете, что придется: статейки, наброски к «Теркину», стихи. Сегодня написал стихи о четвертом лете. Может быть, передам их в центральную печать, если подвернется случай, нет – пришлю, как всегда, вырезку. Сегодня посылаю статейку.

В городе <Смоленске> не застал Мишу <Исаковского>, он уже уехал, и хорошо, так как следом опять был жестокий сабантуй…

Мы в большом движении, растянулись эшелонами, трудно, но хорошо. Мне всерьез кажется теперь, что уже скоро, скоро!

Я испытываю сейчас хороший подъем духа, беззастенчивость относительно планов и замыслов и желание только с доброй нагрузкой на своем посту служить, как положено, в такие дни. Там будет видно. Впереди уже маячит и отдых, и возможность все передумать и перебелить сначала. Я думаю, что тебе также сейчас лучше. Хоть радио питаешься. Ведь еще такого радио, кажется, не было. Мы буквально живем от сводки до сводки. Все полно предчувствия наилучших неожиданностей… Как я хочу видеть наконец «Теркина» в книжке!

P.S. В прилагаемой статейке полностью приведен стишок <«Ласточка»>, о котором я тебе писал и который переделал было, но теперь кажется, что напрасно и неудачно…

5. VII Р.Т.

Белоруссия, под Борисовом, дер. Панское. Вот наконец я в полном походном состоянии. У меня ни стола, ни койки, переезд за переездом, но на душе хорошо и свободно, может быть, потому, что ничего серьезного не пишу и не приходится думать об этом. Спал в сенях избы, выбегая в подштанниках на улицу смотреть, как палят зенитки. Думал, лежа, думал и не мог додуматься, отчего мне так хорошо. Вернее всего, от ощущения близости завершения войны, от успеха, который сказывается физически. Сейчас пишу эту страницу в жаркой, гудящей мухами, но чистой, раззанавешенной плащ-палаткой белорусской хате с очень красивым потолком (матицы поперек, а не вдоль, как у нас обычно, и они не широкие, как доска, а балки, опиленные ребром; потолочная доска в доску, в меру закопченные, но заметно мытые). Пишу за столом, покрытом льняной скатертью, не сильно беленой. Справа у перегородки – пианино, неизвестно, кто на нем играет и играет ли. Слева койка полковника с последним, лежащим на ней в нижней рубашке и с полотенцем от мух в руках. На улице – куры, песчаная пыль, колодец с удивительно чистой и вкусной водой. И мне так мила эта сохранность деревни, жилья, всего, что вокруг.

В сущности, я уже в самой ранней юности, при первых проблесках сознательности поэтической, я уже очень любил все это: всякое дерево живое и мертвое, всякую стреху, под которой такая благостная тень и паутинка, всякое огородное, и садовое, и полевое растение и цветение.

Идем с полковником купаться в мелкую здешнюю речку с очень холодной водой.

4 или 5.VII A.T. – М.И. П/п 55563 – Москва (с оказией)

…Опять записка, а не письмо. Живу – 500–600 километров в сутки туда-обратно, пишу в таких условиях, что трудно требовать чего-либо доброго, но настроение хорошее, мне довелось видеть то, о чем можно было только мечтать: успех такой, что он на лице каждого солдата, стремительность, необычность и фольклор, как в то лето, только по-иному.

Обнимаю тебя, дорогая, сажусь в машину, еду в Вильно, кот[орого] еще нет, понятно. Как писать тебе, если то, что у меня сегодня сверхновость, для тебя при получении письма будет чем-то давним и неинтересным.

7. VII Р.Т. Лагойск

Уже очень далеко в глубине Белоруссии, в свежих по освобождении местах, где еще душно от пожарищ и т. д., но все далеко от «фронта». Ощущение близости – немцы, окруженцы.

Местность, живописная по-новому для меня, холмы с хлебами и лесами по скатам с ровной и причудливой разделительной линией – как разрез. Много воды, речка с подорванной плотиной (шум у костела – показалось ночью, что шумят древние клены в ограде), неподалеку чудное, круглое на карте и в натуре озеро с теплой и глубокой водой – купаться можно только с одного места, где песочек чисто пляжный, а кругом явор и «дрыгва».

Купанье, трезвость, неизменное чувство хорошего, что происходит и что стоит прямо-таки в воздухе, намерение заняться «периодизацией» войны, так как последний и не похожий на все прежнее период по своему значению позволяет смотреть на все предыдущее уже вполне историческим взглядом.

Темнеет. Квартира чистая, люди хорошие.

Перепишу записи в тонкую тетрадь, другой нет. Можно будет ее вшить сюда, хотя она, пожалуй, будет иметь особый и не столь отрывочный и клочковатый характер.

11. VII Р.Т. Лагойск

Поездка под Вильно. Бездна новых впечатлений. Необходимость приземлиться – писать. Мог бы писать:

Очерки (Дорога, Нина Зубкова).

Теркина.

Дом у дороги, которому наступление дает и подсказывает сюжет. (Рассказ… о матери, вышедшей с тремя детьми из ада оккупации, эвакуации, рабства, концентрационного лагеря и т. п.)

Стихи о женщине, чей муж сейчас в лесу.

Сегодня едем дальше – под Сморгонь.

11. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Я все время на колесах с малыми остановками в пути. Мы так растянулись, и так много нового в нашей жизни. Это напоминает мне 1941 г., только все наоборот. Мы с ходу врываемся в города, мы вклиниваемся, окружаем и т. п., они бегут, задерживаясь на иных рубежах и зло огрызаясь, они бродят по лесам («немцы-окруженцы»), в общем, об этом писать в письме нет возможности. Я в бездне новых ощущений, мне бы только время и место, только бы приземлиться, я бы мог писать все – и «Теркина» (заключительные главы), и «Дом у дороги», ему вдруг нашлось развитие и сюжет – простой и сильный, и стихи разные, и очерки, и даже рассказы. Но этого-то и нет у меня покамест, надеюсь, что будет. Сегодня опять едем (все) вперед. Так все время: еду со всеми и выскакиваю наперед с Бакановым. Чувствую себя хорошо, питаюсь лучше, чем на месте, купаюсь в реках и озерах, что встречаются на пути.

12. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Стихи твои <Минское шоссе> мне понравились. Хотя, безотчетно, томит меня вопрос: почему ты этому стихотворению и этой теме наступления придал грустный, я бы даже сказала, щемящий «дух сенца». Но молчу, молчу. Признаю тебя таким, какой ты есть… Сашенька, ты спрашиваешь о произведении «могучей кучки». Тут ничего нового нет… оно сдано в Совнарком. Поскольку Михаила Васильевича <Исаковского> не вызывают и новых поправок не требуют, это дает право заключить, что за основу оно принято. Но ведь его должен посмотреть «хозяин». А у него сейчас много дел… …Могу тебе повторить то, что слышала от Кулешова, а этот слышал от Вересова (шахматиста). Будто бы в некотором царстве, в некотором государстве не понравились некоторые произведения, и человек, которому не понравились эти произведения (будто бы Антокольского и Первомайского), сказал будто: дайте мне другие. Вот тут-то и «выдвинули» Васю <Теркина>. И сидит будто теперь этот человек и читает Васю, и начитаться никак не может. Как видишь, Саша, все это лишено настоящего правдоподобия, и ты поэтому не придавай серьезного значения этой версии…

14. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Спешу порадовать тебя хорошей новостью: в Военгизе был сигнальный Теркин и сейчас уже днями ждут контрольный экземпляр…

…Сегодня пришло письмецо со статейкой «О ласточке» – мне она очень и очень понравилась… Твои стихи… несравненно сильнее стихов этого неизвестного красноармейца. Но и им не хватает той отточенности, которая обязательна для таких миниатюрок… в такой крохотулечке должна быть ювелирная отделка. Надо, например, сказать не в траншейной нише, а просто в траншее (или в нише, но уже без траншейной), хотя должно быть понятно, что речь идет о землянке. Слаба строка: «Скучно тебе будет, птичка». Здесь требуется усиление, повтор, что-нибудь вроде скучно, скучно будет, птичка…

А статья хороша…

15. VII Р.Т. Заскевичи

Два месяца как я из Москвы, срок, может быть, самый вместительный за всю войну для меня: пройденное расстояние, новое ощущение успеха, близкого конца. Похожесть по времени года на тот период войны, что отмечен другой совсем памятью.

С деревушки Панское, куда мы вдруг выпрыгнули после идиллического сидения в Тишино – в 55 км от См[оленс]ка, – и которая так сильно поразила меня, едва ли не впервые за все наступления, своей сохранностью (деревня тесная – двор в двор, куры, скот, дети), – с этой деревушки началось наше отдельное от поезда и совместно с П[олитическим] У[правлением] передвижение. После Панского – Лагойск – горелый, с живописнейшими окрестностями, речкой и озером. После Лагойска – эта деревня Заскевичи (?), где второй день сидим на вещах, – уезжаем, задержка в связи с переменой намеченного пункта. Это уже будет западнее Вильнюса. На ближайшей очереди в сводке – Гродно. Выход на гос. границу дело 2–3 дней.

При таком движении все, что остается позади, как-то устаревает для души, утрачивает что-то, тыловеет. Но необходимо записывать, по возможности наверстать упущенное. Цель двоякая: сохранить неповторимую свежесть первого впечатления – раз; не наломать руку на одном только газетном оформлении впечатлений и приведении их к куцему итогу, не разучиться, а, может быть, поучиться писать.

–

Разница отношения населения к нашим войскам в районах до и за старой границей.

За старой границей немцы, по-видимому, не спешили грабить и т. д., считая эти районы наверняка своими. Срок Советской власти был слишком мал, чтоб людям исключительно мужицкого, панско-мещанского склада отличить ее по существу и положительно от 3–4 властей, что они пережили за недолгое время.

«Мы были под царем, были под поляками, были под Советами, под литовцами, потом под немцами, теперь под русскими».

Колхозы не успели здесь развиться и только как возможность пугали бедную собственническую душу. С тем большей легкостью люди укрепились в исконных отношениях землевладения (чересполосица, хутора).

Наконец, мужчины были дома. А с освобождением, пришедшим настолько внезапно, что немцы не успели показать себя в подлинной сущности населению, – с освобождением от немцев пришли суровые вещи военного времени: мобилизация всех призывных возрастов, постой войск и учреждений тылов, ущерб (грошовый) в хозяйстве в виде грезны луку, кружки молока, сожженной охапки дров. Но главное – мужья, сыновья, которые должны были сразу же записаться в поход.

По шоссе идут колонны пленных на восток, колонны новобранцев на запад. Среди пленных много власовцев, «белошивцев» и т. п. Одеты не всегда по полной форме. Колонны мобилизованных одеты «цивильнее», но с примесью военного немецкого сукна и пр.

Одни идут в плен, в лагеря, осенены позором и презрением. Другие идут на войну в самый последний, по-видимому, ее срок. На них войска смотрят с насмешкой и не очень дружелюбно:

– Три года отдыхали. Отъелись. Иди-ка, повоюй.

В глазах многих из этих воинов можно было бы угадать зависть темной мужицко-мещанской души даже к пленным: те идут на восток, отвоевались.

Там, на старой границе, там, сколько ни прошло дней, любая баба на всякую машину с солдатами, на каждого военного смотрит с жадным, безнадежным любопытством. Всякий напоминает ей мужа либо сына. Отсюда – отличительные приветливость и ласка к нам в каждой хате, при каждой встрече. Здесь – иное. Заметное равнодушие и привычная отчужденность от «постояльцев». Все по возможности спрятано, едят отдельно, слово приглашения не сорвется с языка. Оханье и стоны в ответ на просьбу дать перышко луку. Понятно, это не везде поголовно, но даже в той избе, где пишутся эти строки, это отношение выражено с такой определенностью и характерностью, что его нельзя считать случайным. Хозяйка не могла понять, что мы ей налили полчашки водки по обычной манере угощать того, у кого находишься. Она с готовностью выпила, но прежде сказала: «А може, вам молочка?» И это было первое за три дня предложение.

16. VII Р.Т. Вока, юго-зап[аднее] Вильно

Прибыли сюда, в имение гр[афов] Тышкевичей, дважды купались в пруде, занесенном белой ряской от цветения деревьев. Что дальше на запад, то как будто южнее – рожь уже бела на этих литовско-польских песчаных косогорах.

Записать сотую долю того, что нужно бы записать, нет сил. Едва ввалился, завтра есть оказия не то в Гродно, не то в Каунас.

Как после этого вернуться к эпизодам партизанской вольницы и рассказу <партизанки> Зубковой – трудно представить. Попытаюсь. Сейчас напишу письмо Маше.

У меня четыре формы высказывать то, что сейчас вижу, думаю и чувствую.

Стихи, которых почти не пишу.

Статьи-очерки, которые пишу плохо.

Дневник, который пишу отрывочно и лениво.

Письма Маше, которых давно не пишу по важным причинам: оказии нет, а писать и отправлять теперь по полевой почте – руки не берут. Физически невыносимо представить, что она получает сейчас мои письма, отправленные из Тишино.

16. VII А.Т. – М.И. П/п 55563. Юго-западнее Вильно – Москва

…Я в таком непрерывном движении, что не нужно удивляться, если и подолгу не будет от меня ничего… Я жив-здоров, благополучен, много пишу, кое-что старался пересылать тебе в вырезках, не все имею сам, так как от редакции всегда впереди на 100–200 километров… Настроение хорошее и, понятно, не может быть иным теперь – дело близко к концу… Стараюсь записывать, что вижу и думаю… Обращаются ко мне все больше «Комсомолка» и ТАСС. Но это мне неважно, я лишь хочу хоть таким способом давать тебе знать о себе…

17. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 или Смоленск

…Отправляю тебе первый экземпляр Теркина <Военгиз>…

В Детгизе изменения. – У бывшего твоего редактора… – изъяли отдел современной худож[ественной] литературы. Этот отдел ведет теперь некто Пискунов. Я звонила ему. Из этого разговора мне стало ясно, что книжка по каким-то причинам у них заморожена и заморожена прочно… У них были какие-то совещания по этому поводу, и то, что после этого ее все же отложили, – это нехороший знак. Тут, конечно, много навредил редактор… который боялся выйти раньше, чем книга появится еще где-нибудь… Он, конечно, ничего не сделал, чтобы защитить, отстоять эту книгу…

18. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Прежде всего о Теркине в Гослите… книжка печатается, и с ней все благополучно… Звонила сегодня в «Знамя»… С Теркиным никаких эксцессов пока не произошло, да и рано для эксцессов. Он еще где-то читается, может, и есть замечания, но до «Знамени» они еще «не доведены». А вот со стихами, которые они у тебя так выпрашивали, – получилось плохо: «Третье лето» совсем не пойдет (и это было сказано довольно твердо), а в «Солдат и солдатка» требуется поправка (родильный мотив нужно убрать)…

Я так думаю, что тебе прямо-таки необходимо прислать мне что-нибудь великолепное, пафосное, «Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс» и т. п. Только в этом случае пойдут и «Солдатка», и «Третье лето»… вокруг этого «Третьего лета» ходят какие-то слушки. Четвертый день нездорова. Грипп… Вчера вели через Москву немцев. Впечатление крайне сложное; об этом можно целое письмо написать, силы и настроение не те.

Шлю тебе неизвестное письмо Чехова. Должно понравиться…

18. VII Р.Т.

Дорога сюда и особенно сам Вильнюс радует своей не сравнимой ни с чем прежним сохранностью. Вильно через два-три года будет городом с малыми приметами войны, хотя, правда, видел я его не весь. Большинство домов требует только остекления, а много и стекол целых.

Усадьба, в которой разместились, по-польски красива и форсиста. Дом новый, 900-х годов, скорее благоустроенная и слишком монументальная дача, чем помещичий дом. Зато хороши пруды – один над другим, а парк наполовину лес, часть его по ту сторону ж[елезной] д[ороги] даже вырублена немцами по их обычной методе. Сосны, дубы, вязы, ни одной березы или осины. Все это высоко над водой пруда и разделено на участки глубокими, занесенными полудикой дремучей зеленью оврагами, которые подверглись в свое время отделке: вдруг выходишь на тропу, под которой угадывается прежняя щеголеватая дорожка, натыкаешься на заглохший бассейн, где из деревенских камней и привозного цемента смастачены всякие причуды, на которых играла когда-то вода. Водопады сохранились только у двух прудов – в проломах плотин. Вода с нарочито аляповатых камней падает на другие такие же уступы и терраски.

Великолепие зряшное, запущенное. Черные и красные провода связи тянутся через культурные некогда лужайки, висят на парковой молодой поросли.

Мест для купанья и гулянья так много, что не знаешь, что со всем этим делать. Как на большом дурном банкете, где всего много, больше, чем нужно людям, чтоб выпить и закусить с удовольствием, и от этого невкусно, в чем не хочется признаться.

Зацвела липа, вечером услыхал запах. Зенит лета. По одному этому запаху мог бы вспомнить все четыре лета войны, какими они были для меня. Жаль, что мало хорошего о себе вспоминать, кроме разве работы над Теркиным в 42 году, когда вновь нашел его.

–

Поездка в Гродно. Как и бывает, все не так, как представляется по предварительным данным. И, кроме того, с этим городом дело особое, – это не Минск, не Витебск. Все города перед этим занимались нами в результате окружения их, выхода далеко на запад. Город взят, значит, война уже далеко, хотя бы группы и группировки противника были не только в городе, но и восточнее его, как было с Минском. Здесь немцев выпихнули из города, но они – вот они за рекой и даже удерживают частичку города. Бьет артиллерия и минометы, постреливают автоматчики с чердаков и из окон. Население, главным образом, в подвалах. Оно еще не пережило весь срок тяжкой муки этого сидения. Не может еще вздохнуть в радости избавления от страха, которая обостряет и радость избавления вообще от немцев. И еще – особые обстоятельства: 1939 г., когда Гродно был едва ли не единственным очагом длительного и яростного сопротивления поляков нашим войскам, потом немцы, теперь опять мы, вступающие в город с боями. И вообще это уже глубоко Западная Белоруссия, она очень недолго побыла Советской, и много здесь всякой сложности – национальной, политической и пр.

В городе продержались мы с редактором часа два, делая по возможности вид друг перед другом, что страшно нам не очень. А было очень страшно, томительно до отвращения. Не испытываешь ни малейшего любопытства, томишься собственной неприкаянностью, праздностью здесь, где идет тяжкое дело, которым люди занимаются по крайней необходимости. А ты стоишь здесь с задачей постоять здесь, поглазеть и рассказать затем не это, а то, что принято рассказывать в случае занятия города, и не иначе, как уже рассказывалось, хотя здесь совсем другое.

Женщина на улице:

– Скажите, скажите, когда же окончится этот ужас?

– Какой ужас? – хотя самим вполне понятно. – Это наши снаряды летят.

– Но если туда летят наши, то оттуда должны лететь их снаряды, так ведь? Вы знаете, у меня дочка лежит третий день в подвале, не ест, не пьет, ребенка оставила (она, знаете, замужем, в 39 г. здесь был из Москвы командир, они поженились, он уехал перед самой войной в Москву, в командировку), лежит.

В этом (Гродно) и в том, что происходит под Каунасом, уже приметы того, что не могло, наконец, не обнаружиться даже в этом сказочно-успешном наступлении.

–

19. VII Р.Т.

Нина Зубкова, партизанка-диверсантка из заброшенных сюда через фронт в 42-м г. Тульская девчонка неполных двадцати лет. Обманула мать, будто ей повестка из военкомата, а на самом деле выпросилась сама «на фронт». Говорит уже на полубелорусском языке. Рассказ ценен особенно тем, что она рассказывала, не угадывая, что мне особенно ценно в ее рассказе. Поэтому одинаково освещала и геройское, и разбойничье, и подрывы поездов, и попойки у пани с гитарой и гусями, и умерщвление семьи начальника полиции (в этом деле она отказалась резать детей и говорила об этом, как о своей вине), и о муках осадного сидения партизан на острове озера Палик в дни отступления немцев под ударами наших войск. Что дальше? Чего она хочет после войны? – Учиться? Не-ет. Пойду в воинскую часть. Куда же мне еще?

Сейчас передали сообщение о наступлении 1-го Украинского фронта на Львовском направлении. Какая могучая власть единого ума и воли, управляющих всей этой гигантской, чудовищно громоздкой штукой. Похоже, что едва начали уставать белорусские фронты, как пошло там и, кажется, не менее грозно. Насколько мы сильней, умней, умелее, богаче, организованней, чем три года назад. И это после трех лет такой войны, на нашей земле и почти один на один со всем немцем!

Школа самой войны. Тому, кто воевал под Москвой, под Ржевом, не говоря уж о Сталинграде или Ленинграде, – почему не воевать под Вильно и даже под Варшавой.

–

Нина Зубкова. В отряде у нее была кличка почему-то мужская: «Костя». – «Зовите Костю ужинать».

Страшнее всего ждать взрыва. Страшно, что вот он сейчас ухнет, и еще страшнее, что его не будет, что что-нибудь не так. И уползать далеко, сделав, что нужно, на рельсах («рапида»), не могли, должны были еще обстрелять подорванный эшелон.

Когда все было сделано, достали пару лошадей, ребята выпили еще и еще, легли – я в телегу, а сверху как кто уселись ребята, и понеслись мы в глубь района. Неслись так, что если б что-нибудь, то убились бы насмерть. Прикатили в деревню, где были люди из «Истребителя». Я осталась лежать в телеге, накрытая одеялом, дождь был, а ребята в избу и там опять пить. Выходили какие-то меня звать, а потом кто-то взял меня на руки в темноте и, знаете, ка-ак поцелует! И сейчас не знаю, кто такой. И в избе по лицам понять не могла – кто целовал.

–

В хвосте колонны плетется боец босиком, ноги потерты. Идет, прихрамывая и матерясь:

– Все равно немца догоню, мать его…

Хохот.

–

Узбек, заглядывающий в двери костела, где служба.

– Чего тебе там, не лезь.

– Кино!..

–

– А ты в танке горел? – довод у склада трофейной водки, обращенный к часовому.

–

Поп, процессия с хоругвями и хлебом-солью, встречающая батальон освободителей.

Замполит:

– Не нужно, не нужно, товарищи, у нас все есть. Красная Армия обеспечена всем необходимым…

–

Поп, пришедший к командиру части посоветоваться, служить ли панихиду по бойцам магометанского вероисповедания, павшим вместе с русскими.

– Служить, служить…

– Я так и думал.

21. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Появился в «Комсомолке» твой очерк («Дорога») – это самая последняя весточка от тебя и самый лучший твой очерк. Он и Маршаку понравился (он же и вырезку мне прислал).

Говорила с ним по поводу Теркина, коего он крестный отец (редактор). Он обещал поговорить с зав. издательством… Приходят понемногу письма о новом Теркине. Наверно, около двух десятков набралось… Все просят книжку. Когда получу авторские (да, может, прикупить удастся), пошлю самым симпатичным читателям…

26. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 Вока – Москва

…«Вечерка» – случайность, корреспондент ТАСС передает в ТАСС, а оттуда материал идет во все газеты, кроме главных. Еще со мной связался здесь корреспондент «Комсомолки» т. Карельштейн. Он передал две статьи, и обе они напечатаны, как говорится в телеграмме Буркова (редактор «Комсомолки»), в которой он благодарит меня…

Я собираюсь теперь не так много ездить, а больше работать на месте. Думаю, помимо всего, написать здесь что-то из «Теркина». Кажется, это будут те две главы, которые после себя будут требовать лишь заключительной. Условия для работы сейчас не очень хороши, но все же сносны. Если вставать пораньше, то можно и тишины прихватить часок-другой. Я много купаюсь, чувствую себя хорошо, одолел даже кровоточение десен усиленным пожиранием зеленого лука и проч. Боже, если бы ты видела, сколько здесь земляники в иных местах было! Я пошел однажды, и у меня колени были заляпаны ягодой – ступить негде, в 15 минут я набрал банку в 4 кило. Вспоминал о тебе и моих крошках, которым бы это было райским праздником…

Здесь я (опять!) представлен и на днях, должно быть, получу, наконец, кой-никакой орденок…

Милая, умная головка моя, Маша, благодарю тебя за все от чистого сердца. Мне радостно, что ты там живешь не в унынии, а в кипучей деятельности…

27. VII М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (с оказией)

…Шлю 4 экземпляра Теркина и заодно отчитываюсь в использовании 10 авторских… четыре тебе, два остались в неприкосновенном запасе, в шкафу, три послала на фронт самым неотложным читателям, один дала Бакановой… Баканову… подпишешь по приезде в Москву…

…В Военгизе обещали продать еще экземпляров 10–20… Тогда из этих экземпляров я буду удовлетворять читателей… …Стихи, которые ты прислал («Здесь немцы были») переписала на машинке… «Минское шоссе» Щипачев забрал для «Красноармейца». Будет номер – появятся стихи и в «Огоньке», и в «Красноармейце». Но ты не бойся. Тебе за это не попадет, а с меня взятки гладки – из партии исключить нельзя, а голову откусить из-за одного стихотворения – неуважительная причина. Посылаю тебе и приготовленный в подарок блокнотик, хотя, если ты обзавелся тетрадками, – эффекта он не произведет. Может быть, его карманный формат выручит, используешь все же…

…Ни с гимном, ни с премиями сдвига нет. Все остается по-прежнему. Недавно я видела во сне страницу газеты «Правда» с напечатанным текстом. Знаешь, так крупно напечатано, а сверху отчеркнуто линейкой – группа авторов и какое-то выражение, как это во сне бывает, – его смысл мне был ясен – дескать, текст условный. Я рассказала Мих. Вас. <Исаковскому> сон, он говорит: это хорошо, Мар[ия] Иллар[ионовна], Эль Регистан тоже видел во сне строчку напечатанную…

Письмо Марьенкова прилагаю. У него дела несколько лучше…

27. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва (с оказией)

…Через час едет в Москву один хороший майор из ПУРККА.

Спешу черкнуть тебе… …Получил «Теркина» и письма. Спасибо, спасибо за все, моя дорогая. Удивительная вещь: что дальше от тебя и дольше без тебя, то ты становишься лучше не только в моем представлении, но и сама по себе. Сколько хороших слов и строк в твоих письмах, в твоих хлопотах, заботах, опасениях и надеждах… «Теркин» вышел в образцах и выйдет полной двухчастной книжкой в Гослите… «Хронику» отложить пока… Я так далек сейчас от обычных литературных забот и огорчений. Все будет хорошо, к нормальной работе я вернусь с большим запасом. Помилуй бог не увидеть того, что происходит теперь в наступлении, в дни этого невероятного, душу потрясающего торжества армии и народа, торжества, которое хоть и не воскрешает убитых и замученных, но живым компенсирует за 41-й год, за все. Но это я уже чего-то из своей очередной статьи, от которой я оторвался, чтобы написать тебе это письмецо…

…На днях ездил в Минск, но его <Кулешова> там не нашел – от бомбежек все там деятели выезжают за город. В Минске, кстати, я устроил на квартиру М.С. Гофман… Гофман получила письмо от Ефрема (Марьенкова) – он ранен под Выборгом в грудь (четыре ребра перебиты), лежит в госпитале в Ленинграде… при случае передай Исаковскому, пусть ему черкнет пару строк, письмо его такое мученическое. М.б., ты тоже черкнешь ему открыточку – он будет тебе так благодарен…

28. VII Р.Т.

На столе уже как будто установился тот приятный беспорядок и умеренная захламленность, при которых писать и писать, но пишется мало и на очень заниженном уровне. Даже в эту тетрадку еле собрался и, преодолевая отвращение, занес то, что значится по сегодняшнее число, из прежней, неудачной тетрадки.

Переписывать дневники, уже убедился в этом когда-то, дело кепское. Неловко переписывать все подряд, всякую глупость, которая терпима, только занесенная однажды, но и нехорошо, не имеет смысла корректировать то, что стоит под определенной датой. Записи, ведомые мною уже много лет, потому, м.б., и плохи, не удовлетворяют, отягощают, что они не суть дневник, но и не что-нибудь строго рабочее, дельное. Угадать – что и по какую меру записывать – это уже творческий труд, и лень от него уводит по возможности, и отвлекает, как и от всякого иного труда, даже более, т. к. в ином труде стимулирует некий предвидимый результат, а здесь только желание видеть заполненными страницы тетради. Впрочем, лучше, чем ничего, даже то, что получается в конце концов.

–

Наградные огорчения. Постепенно люди сближаются в некие минуты, чаще всего за выпивкой, во взаимопонимании относительно того, как легко иные получают ордена, и того, насколько заслуженно было бы получить их данным лицам по самым строгим признакам и требованиям. А награда, которую уж очень заслуженно <ждешь>, и, много раз поговорив об этом в тонах горького недоумения перед несправедливостью начальства, награда такая, если ее и получишь в конце концов, так она не в радость.

Почему так устала душа ото всего и не хочется писать, надоела война? По той же, кажется, причине, по которой мужик, помогавший другому мужику колоть дрова тем, что хекал за каждым ударом, первым устал, говорят, и отказался от работы, не то попросил уж лучше топор. Мы хекаем, а люди рубят. Мы взяли на себя функцию, неотрывную от самого процесса делания войны, издавать те возгласы, охи, ахи и т. п., которые являются при том, когда человек воюет. Для него каждый новый этап, каждый данный рубеж либо пункт, за который идет, он должен практически драться, нов и не может не занимать его сил с остротой первоначальной свежести, а для нас, хекающих, это все уже похоже, похоже, мы уже по тысячам таких поводов хекали. Это все неправильно, но довольно подходит к настроению, которое, несмотря на оглушительные успехи наступления (вчера было пять салютов!), дает себя знать, чуть ты огорчишься чем-нибудь внешним, чуть выйдешь из состояния приподнятости душевной, при которой только и можно что-либо делать.

29. VII Р.Т.

Граница моей державы

Означена ты навек

Не этой колючкой ржавой

Вдоль пограничных рек.

Не этой просекой узкой,

Не этим даже столбом

С последней надписью русской,

Несмытой на нем.

Не этой зарослью дикой,

Не лесом в иных местах

С ничейною земляникой,

В ничейных глухих кустах.

Не этим мостом, что ровно

Надвое разделен.

Не этой, не той условной

Чертой, что провел закон.

–

А памятью нашей славы

И наших жестоких мук.

–

За наши слезы, страдания

Жен, матерей, детей.

Плати по счетам, Германия,

Берлин, принимай гостей.

Опять к переезду. Только обвыкнешь, присмотришься чуть, войдешь чуть-чуть в ритм – свертывай. И это хорошо. Но тут не одно то, что, чем чаще переезды и дальше расстояния, тем лучше по существу, но и видимость того, что вот и мы передвигаемся, занимаем все новые пункты, и малые радости устройства на каждом новом месте.

Первая копна снопов в поле – прощай, лето. Здесь уже жнут, убирают снопы на полях чересполосицы и на хуторских. Многое напоминает наше деревенское детство, здесь все, как много лет назад.

На днях как-то утром послышалось в обычной летней росной и туманной свежести что-то неуловимо-явственное, нелетнее. А тут еще похолодание. И вода в озере очистилась от белой ряски позднего пуха всевозможного цветения, стала жестче и как будто прибыла в берегах. Вот, надумалось в то утро, теперь уж должны петь молодые петушки, нынешней выводки. А вчера и сегодня они уже то и дело затягивают свои тонко хриплые грустные голоса возле служб усадьбы.

–

Если б не знать, что от бомбежки ежедневно погибает много людей, можно было бы увериться, что бомбят всегда не там, где ты стоишь, а всегда где-то чуть в сторонке. Так неизменно бережет бог. Почти каждый день в пути или на месте видишь и слышишь, опасаешься и дрожишь. Немец последовательно бомбит города и железнодорожные узлы, которые теряет. Привыкнуть, убеждаюсь, нельзя.

–

Вряд ли, кажется сейчас, можно будет ввести Теркина в этот период и дать ему развернуться. Он родился в иной срок. Но наперед гадать не стоит. М.б., все удастся, только уж это нельзя на ходу. И, конечно, он не офицер. «Книга про бойца». А строчка «наступает офицер» должна чуть быть повернута: как бы, вроде, чуть не…

–

Близость моря начинает сказываться обилием озер, очень чистых и очень глубоких.

На днях ездили впятером на виллисе ловить рыбу в озере по соседству. Поймали бреднем штук десять мелких, да насобирали у берега острова набитой толом мелочишки, но какая красота и необычность обстановки. Маленький, в одну улицу чистенький городок меж двух озер, не то одного, разделенного греблей. Обглоданные, как говорится, ветрами и временем руины каких-то крепостей и замков, к которым примыкают крошечные картофельные огороды поляков. Тридцатилетний парень, владелец лодки, которому у нас быть бы по-деревенски бог весть кем, на замечание наше о красоте мест сказал:

– Да ничего, если б здесь хоть две фабрики, чтоб работа была. – И о чем бы он ни говорил – о притеснениях от литовцев, о немцах и т. д., все у него получалось о работе, о должности и т. д.

Он нам рассказал (вряд ли точно, т. к. он малообразован и не начитан) о замке, который возвышался из зелени полулеса-полусада одного из больших островов на озере. Литовский круль Ягелло, женившийся на польской крулеве Ванде <Ядвиге> возвел его, кажется – в 14 в. Он же, согласно легенде, вывез и поселил здесь в качестве огородников или садовников крымских караимов. (В городе действительно много татарского типа лиц женщин.) Караимы наряду с литовцами – люди, эксплуатирующие поляков и вообще более ловкие, продувные, по словам нашего поляка. Сколько раз это слышно от поляков, что их обижают десятки национальностей и что законы их страны издавна как бы против поляков. Подумаешь о многолетнем национальном унижении, дроблении, перекраивании Польши, и не удивительно, что это народ, с одной стороны, гонористый, форсистый, с другой – беспринципный, попрошайнический, приниженный. Если действительно я по крови из поляков, то не могло не сказаться на моем характере кое-что из польского. В сущности, дальше деда, бомбардира-наводчика варшавской крепостной артиллерии, я предков не знаю. Отец говаривал, что Гордей Васильевич из дворян, имел образование и в солдаты попал по бедности своего отца, промотавшегося и вроде как утонувшего в реке. Но все это полно сомнительной романтики, которую по честолюбию батя придавал своим рассказам.

Троки, название городка, слово, м.б., татарское. Троки – ремешки у седла для приторачивания клади.

Тоска, однообразие политуправленчески-корреспондентской, бездельно-развязной и хищнической в большинстве братии, отсутствие вина и решимости к трезвости.

Полковник Баканов, звание которого и должность по несоответствию одного другому утешало меня, как пример. Баканов получил приглашение в «Красную звезду». Наградные огорчения, которых уже не компенсировать. Если б не озеро здесь, то совсем бы пропасть от скуки и вшей.

30. VII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Спасибо за посылку большое… В общем, дитя мое, мне ничего не нужно, кроме того, чего ты прислать мне не можешь – смену брюк, гимнастерки, которые едут где-то позади и, боюсь, что в Берлине я уже найду материал, а эти все еще будут подтягиваться. А пока что гимнастерочка на мне такая, что из нее можно было бы с успехом варить что-нибудь – навариста будет… Озерное обилие, предваряющее море, выручает. Вошь редкая и не назойливая. Я… отдал один комплект обмундирования, хоть и плохонький, своим смоленцам, а то б у меня была перемена… …Насчет «беречься», ты сама понимаешь, что это то же, что «папочка, не попади под трамвай», – помнишь? Я не в том возрасте и не того характера, чтобы для ради проверки нервов лез туда, куда не надо, но куда надо – надо, дорогая, и все…

«Теркина» посылай, куда и кому найдешь нужным, но гл[авным] обр[азом] фронтовикам…

Граница моей державы,

Означена ты навек

Не этой колючкой ржавой

Вдоль пашен и лесосек[43]…

Что-то не идет еще, хотя нечто вяжется. Завтра с утра переезд. Записать бы сегодняшнюю поездку в Троки и за Троки <Трукай> и несколько о людях: 1) Данилов; 2) боец, спасший Витебский мост (безвестный); 3) агитатор полка.

31. VII Р.Т. Стаклишки

Давно знаю, что нельзя размеры вещи строить в воображении из желания написать на две колонки, до подвала и т. п., а <нужно> угадывать их из внутреннего хода. Вернее, воображаешь, конечно, как бы исходя из содержания и его возможностей, но нельзя хотеть длинного, как нельзя хотеть и краткости, графически зримой. Стихи о границе, скорее всего, должны быть небольшими и не очень хорошими газетными стихами. «Берлин, берегись: идем!»…

–

День приезда. Завтра командировка, которая и нужна, и не нужна мне. Нужна потому, что не сидеть же мне здесь, раз я на фронте и раз такое наступление идет, а не нужна, потому что писать есть о чем, пишу мало.

–

Места, где были вчера, и по дороге сюда и вообще, так красивы своей холмисто-лесистой и озерной красотой, сочетанием древних развалин с современными хуторскими, или фермерскими, игрушечными усадебками и т. д., что, кажется, эта красота должна как-то отстояться в глазах живущих здесь людей. Кажется, пожил бы здесь – и сам стал красивее. Но все это испорчено какой-то приниженностью людей, страдающих из поколения в поколение от национальной и политической несвободы, от малоземелья и худоземелья – в практическом, а не живописном смысле, от безработицы, войн, «освобождений», переподчинений, этнографической путаницы. Старики в большинстве знают хорошо русский, служили в русской армии, имеют в СССР родных, считают себя «за Россией» (поляки); наш возраст – люди, испытавшие некоторое (м.б., и очень значительное) охмеление от национализации Польши, а затем успели воевать против немцев и против нас, с немцами против нас либо с нами против немцев и т. д. А дети теряют годы обучения не только из-за войн, но и из-за литовизации… Евреев нет, и о них не вспоминают…

А все-таки очень красивые, чуть грустные места. И, наверно, эта пора – лучшая для этой местности. Изжелта-белые пятна ржаных полей по скатам холмов, вперемешку с темной зеленью лесов и синевой озер. Каждый поворот узкого шоссе, выбегающего то в хлебное поле из лесу, то ложащегося греблей меж двух озер, то уходящего в лес, который с одной стороны высоко-высоко уходит вверх по крутизне горы, а с другой, – уходит вниз так, что верхушки дерев в уровень с дорогой – каждый отрезок дороги способен вызвать детскую мечту о том, что вот хорошо бы здесь или вот здесь и т. д. построить домик, поселиться, жить тихой, красивой и полной некоего подвига жизнью, писать что-то очень хорошее, встречать изредка приезжающих друзей в этой обстановке, вызывающей благоговейное уважение.

Хуторская семья с гостями из Вильно, прибывающими в связи с бомбежкой. Девушка с рукой, перевязанной выше локтя и осколочком в сумочке, который она показывает новым людям без малейшего, впрочем, кокетства. Она, виленская гимназистка, уже вторично ранена (первый раз в 41-м г. – осколком стекла из окна, также при бомбежке – в надбровье и висок у самого глаза). Папаша, который при первом обращении к нему сделал стойку, руки по швам – солдат, полковой писарь, затем делопроизводитель военкомата где-то в Сызрани. Фотография штаба полка, во главе с начальником штаба капитаном в кителе, где и писарь стоит в заднем ряду. С тех пор у него такие же усы, толстые, немного грустные, – солдатские.

В озере ничего не поймали, подошли к дому, где стояла машина. Папаша попросил зайти «в квартиру». Попросил так почтительно и неуверенно, почти безнадежно (он видел наши «два просвета» на погонах и сперва прочел их неправильно, думал, что мы поручики и подпоручики, а потом и вовсе оробел), что, казалось, не сильно приглашает. Вошли, на столе – сыр, масло, хлеб и крупный серый литовский сахарный песок. Выпили по чашке кофе, покуда старик рассказывал, как он пострадал за укрытие двух наших командиров, оставшихся здесь в окружении в 41-м году. Вошла хозяйка, тяжелая, с колыхающимся большим передом.

– Не знакомые вам те товарищи? – спросила она, поздоровавшись. Мы не поняли. Оказывается, она всем нашим показывает фотографию двоих наших хлопцев в гимнастерках с отложными воротничками. На обороте написано: «Смоленской области, Руднянского района, Морозовский с/с, дер. Хомутовка. Погодин…»

– Незнакомые?

И ей было достаточно уже того, что один из нас уроженец Смоленской области, а другой был в деревне Хомутовке (Зеленцов), когда она была прифронтовой.

– Подожду еще, потом напишу по этому адресу.

И замечательно было то, что эти люди, хуторяне-поляки, казалось бы, ничем особым не обязанные Советской власти, оказав человеческую помощь людям нашей армии, уже были привязаны каким-то интересом к их судьбе и симпатией к нам. Неточно. Это один из мотивов того чувства своих со стороны России, которое сложилось исторически. Опять не точно, но ясно, что это не корысть. Еще я не встречал и не слыхал случая, чтобы кто-нибудь хотя бы здесь, в западных, молодых наших краях, укрыл немца-окруженца. Этого не сделает даже тот, кто более или менее мирился с немцами, покуда они были здесь. В нас верят, в него нет, хотя бы в отдельных случаях симпатии, определяемые социально-имущественными моментами, распределялись и так и сяк.

–

На днях выступал по глупости в мотоцикловом батальоне, не знал, что за это редактор получит наручные часы, но встретил там тихого и даже как будто недоваренного майора Марченко, агитатора полка. Этот человек в ходе нынешнего наступления очутился с восемью бойцами осажденным в блиндаже немцами, окруженными в районе Витебска. 16 часов он отбивался от немцев, сбрасывавших в блиндаж гранаты, бидоны с бензином, потерял ранеными четыре человека, обгорел до ресниц, ранен в руку пулей – тушил огонь в окне, а немец стремился помешать и пробил руку, основание большого пальца. Уже вылечился, побывал в Москве, получил Отечественную войну I ст., воюет.

В статейке «В Витебске» я упоминаю о герое, спасшем большой витебский мост, – перестрелял в последнюю минуту немецких подрывников. Фамилия его у нас называлась в газете. На днях кто-то говорит, что это не тот, а другой боец, и он представлен к званию Героя СССР. А тот будто тоже награжден, и к этому были, помимо моста, причины. А говорят, что и этот не тот. А где он тот и понимает ли он, что он совершил. И жив ли он, здоров или похоронен далеко позади своей части, ушедшей за сотни километров. А может, сейчас сидит где-нибудь в ямочке под Каунасом или уже далеко в тылу, в госпитале.

–

Прочел на днях в «Огоньке» статью покойного П. Лидова «Первый день войны», рассказ летчика Данилова, слышанный нами с Лидовым во вторую годовщину войны на КП полка истребителей (командир Голубов, сбивший недавно в один вылет 2 самолета). Рассказ передан в основном верно, но в нем ни грана той непосредственной красоты, которая была в грустном непосредственном изложении человека, в первое утро войны сгоряча сбившего 6 самолетов противника, человека, сбитого и раненного в то же утро (под Гродно) и затем выбиравшегося из окружения с помощью добрых советских людей и не сбившего за два года затем ни одной вражеской машины. И что не записал, то соврал: ужин, который мы ели, сменен чем-то литературно-газетным.

3. VIII Р.Т.

После поездки в 11-ю гв[ардейскую] армию и в 33-ю.

Утро августовское, зернистое, с осенней свежестью и дымным густым туманом так вдруг напомнило утра где-то под Каневым на левом берегу Днепра в 1941 г. Кажется, вообще не осталось ни одного перехода во временах года, ни одного памятного ощущения, запаха, чтоб это уже не связывалось с войной. И, наверно, всю жизнь будет напоминаться она всем, что есть самого дорогого в природе.

Тяжелая лунная ночь, сердцебиения, вдруг в огороде увидел ползущие к окну фигуры, а что там есть кто-то, почувствовал каким-то чутьем. Оказались – огуречники, убежавшие от оклика. Но нервность и невероятная подавленность так и не проходила всю ночь и связывалась в какую-то тревожную новеллу, навеянную отчасти рассказом Воробьева о нервной усталости давно воюющих людей (майор в орденах и с нашивками многих ранений, рыдающий после бомбежки, что не причинила ему никакого вреда, кроме мгновений муки страха, которая ему уже невыносима).

…Совершенно отчетливо почувствовал себя постаревшим. В висках много седых волос, которые когда-то, впервые обнаруженные, были вроде усиков у юноши, он их щиплет и желает, чтоб росли быстрей.

Есть что записывать, от чего входить в работу, в мысли, но еще нездоров.

Награжден Отечественной войной II степени. Можно бы обидеться, что это за три года войны, за Теркина, но это даже не так – ведомственное награждение по должности и званию.

7–11.VIII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Воротился из командировки, думал вступить на границу с В[осточной] Пруссией, был близко, но все же не вступил пока еще. Война подходит к рубежам, на которых немцы становятся вдвое-втрое зубастей.

Наградили меня орденом Отечественной войны II степени. Награда чисто ведомственная, согласно должности, звания и очередности. Так что она не только не порадовала меня, но скорее даже уколола безразличием к тому, что я делал на войне три года в отличие от других полит. подполковников. Ну бог с ней. Не огорчайся и ты. Одно хорошо, что теперь есть надежда вырваться на малый срок в Москву.

На фронте, куда ни приедешь, всюду «Теркин» военгизовский. Многие знакомятся с ним впервые. Великая вещь 300 тысяч экземпляров – этого нельзя не почувствовать. Жаль только, что это не книжка…

10. VIII Р.Т.

В Минске, когда устраивал Гофман на квартиру, видел в приемной райсовета человека, который в ожидании какого-то оформления бумажек на жилище рассказывал о восьмимесячном сидении в подземелье вместе с двадцатью шестью другими евреями. Вышел он в числе тринадцати человек, оставшихся в живых. Зовут его Добин Панхас Яковлевич. Осенью 43-го г. он в числе нескольких семей и одиночек-евреев бежал из гетто, надеясь на близкое освобождение города от немцев. Укрылись в подвале сгоревшего дома, на месте которого был поставлен какой-то сарайчик. Питались бог весть чем, выходили поодиночке на разведку, умиравшие оставались там же. Рассказ, по словам Добина, подробно записан от него корреспондентом «Известий» Рузовым.

Я был потрясен этой историей и не стал по спешке записывать ее подробно, только зная, что она уже записана. На каком-то месте рассказчика прервали – бумажка для него была готова, но там была не то другая квартира, не то две комнаты вместо трех, не то еще что, и я слышал своими ушами, как этот человек из подземелья говорил, настойчиво сопротивляясь решению:

– Позвольте, но как же можно жить в такой квартире? Как же можно жить?

И лицо его, землисто-бледное, нездоровое лицо человека с того света, выражало старательно искреннейшее сознание невозможности поселиться в назначенной ему квартире.

– Как же можно жить?..

–

Анекдоты.

Родной брат командира корпуса, генерал-лейтенанта, у него ординарцем. Утром, когда готовился завтрак, я видел этого пожилого солдата, нес он какой-то бидончик и говорил тому, что остался сзади, у повозки, по-видимому, привезшей молоко и прочее:

– Как же это, братец, некипяченое? Как же это, братец ты мой, некипяченое – генералу?..

Потом оказалось, впрочем, что не этот ординарец является родственником генерала, но мог быть и тот на его месте.

–

Рассказывали об одном ездовом. Остановил коней у сада, видит, пасека, давай «лазать» мед. Его подобрали замертво, кони же были заедены насмерть.

–

– Немец пошел бедный. Куда не тот, что в обороне. Бывало, в первую траншею ворвись, тут тебе шоколад, сигареты, то, другое. А теперь тридцать верст за день дашь, на закурку не разживешься…

–

Утро в литовской усадьбе. Свертывается командный пункт, заводятся машины, хозяин застенчиво подбирает сено, растасканное по двору для ночлега. Война ушла от его двора, прогромыхивает далеко на западе.

–

Пушки во ржи, пушки, замаскированные снопами, зеленым горохом, пушки на марше, пушки впереди, сзади, с боков. Командир соединения, узнав, что на его участок идут свежие немецкие танки, говорит:

– Пусть. У меня девятьсот стволов. Ждут работы.

–

Опять, чуть доберешься до огня, до реальной ежеминутной опасности «попасть» – все то же чувство едва выносимой неприкаянности, ненужности твоей здесь.

Что значит привычка к опасности? Знание, что и когда действительно опасно. Я видел молодцеватого генерала-фронтовика, который мгновенно скатывался в ямочку, чуть мессер нарывался на песок, где мы все сидели. И вот комкор и его зам, перебираясь на новый к[омандный] п[ункт], ведут вслед жен, которые неизвестно за какой нуждой пребывают при них («Повоюют три года без бабы. ППЖ <походно-полевая жена> заводить? А если жена хорошая?»). Идя по Москве первый раз и зная из календарной статистики, что ежедневно под колеса попадает около десяти человек, ты во власти страха и повсеместной опасности. И действительно, если не будешь осторожен, можешь скорей других попасть под трамвай. Но если ты живешь там, ты идешь, беседуешь с приятелем, глазеешь по сторонам и т. д. и механически переходишь улицу там, где надо, или там, где нельзя, но с навыком, с инстинктом времени, который позволяет тебе шмыгнуть перед самым носом машины, и с привычным доверием ко всему, что обеспечивает твою сохранность, – сигнализации, бдительности водителей, надежности тормозов и т. д. И при всем этом ты все-таки можешь попасть под колеса, быть изувеченным, убитым, искусанным, но легко относишься к этой возможности, такой редкой и минующей тебя день за днем, год за годом.

В привычке к опасности на войне есть что-то похожее на эту привычку городского пешехода, но аналогия, конечно, касается только чего-то, а не всего.

Еще замечается, что чувство страха злей и неотвязней при наличии некоторых общих «благоприятных» моментов: плохого настроения, недовольства собой (а казалось бы, здесь наоборот! Нет), угрызений совести, похмелья и т. п. И гораздо слабее при общем хорошем самочувствии, осознании себя на своем месте («Я не виноват, если буду убит»), сознании долга и вообще чего-то хорошего за собой: верности, честности, незаурядности.

И огромное значение – ответственность за множество людей, подчиненных, доверенных и доверившихся тебе, видящих в тебе образец.

Наконец, возможность огрызнуться, ответить тому безымянному и безвестному, что посылает тебе смерть, страх, – смертью же и страхом.

Только теперь можно понять, представить, доугадать, насколько серьезно было наше сопротивление противнику в 41-м году и насколько страшна была война среднему личному немцу, хотя он знал, что успех на его, неличного немца, стороне, что мы отступаем, попадаем в окружение, теряем города, области. И вдруг какая-то минометная батарея стоит, покуда есть чем кидаться, или бомбардировщик, выскочивший вдруг в глубокий тыл к противнику с его превосходством в воздухе…

–

Дороги хорошие, но узкие, рассчитанные только на гужевой транспорт. Тишина полей с несколько перестоявшим урожаем. Мужики и бабы, не говорящие по-русски. Работа на полях (косят рожь не с лапкой, а с гладкой дужкой из прутика у косы, потому что кладут рожь на ниву, а не от нивы, как у нас). Стрижка овец в усадьбах, молотьба. Есть много приятного, напоминающего мне мое хуторское детство (ручной труд на полях) во всем этом.

Дорога лесом – то сухая, обдаваемая запахом сосновой суши и гари (выжиги на вырубках), то свежая, прохладная в сырой тени с песком, будто мокрым, мягко шумящим под колесами.

–

Края, где война прошла взад-вперед, не покусав людей, не обезобразив землю.

Августовская благость, любимая с детства пора, что нынче так подходит моему возрасту.

Только теперь, кажется, я научился любить природу не только загорьевскую, смоленскую, русскую, а всю, какая есть на божьем свете, любить, не боясь в чем-то утратиться, потерять свою «самобытность», не томясь, свободно.

Неман – в самом слове уже не русское, немецкое. А все уже далеко за Неманом.

Раненые. Солдат на грузовике с длинноносым, небритым, суровым и вместе напуганным лицом, именно более солдат, чем боец.

Полковник, тяжело раненный в грудь, трясущийся на телеге, на руках у санитара, а м.б., ординарца. Раз-другой открыл глаза, подведенные уже безнадежной темью. На груди и шее что-то свеже-кровавое, м.б., клочья одежды, может быть, мяса, во что не станешь вглядываться. Мы обогнали телегу на своем виллисе, обдав пылью лицо и то красное, что было у него на груди и под подбородком. До сих пор не знаю, действительно ли мы не могли взять его на виллис с телеги или просто не пришло в голову.

Пешие, на машинах, одиночками и группами. Кровь – конец строгости в одежде. Он уже может идти без пояса, с нижней рубахой, торчащей из штанов, с распоротым рукавом, без шапки.

–

А наши русские бабы и девки – орловские, брянские и т. д. бредут, бредут оттуда из-за Немана, по проселкам, где и не натоптано войной как следует, краем непуганных ею людей, бредут к родным местам, точно торопятся еще поспеть к жнитву, к уборке (кругом – хлеб, труд, тишина), бредут к обгорелым трубам, к пепелищам, к незажитому горю, которого многие из них еще целиком и не представляют себе, какое оно там ждет их.

–

Дом в лесу, пустой, захламленный, скорее всего, немцами-ночлежками, беглецами. Вытоптанный малинник, грядки огурцов, поломанная пасека, кучка гусиных перьев в крови под садовыми кустами. Внутри дома все настежь. Сено на домашних диванах. Кости, огрызки, остатки пищи, письма, адресованные в Германию. Запах откуда-то – не то из подвала, не то с чердака – трупный?

–

Огневой налет на деревушку, видимый со стороны: лес – темно-сизый, кудлатый, обваливающийся и рассыпающийся в пыль по горизонту. Жуть!

–

13. VIII Р.Т.

Дни хлопот не обмундированного, поезд, приезд Глотова и затруднения с его судьбой. Недомогание (не дизентерия ли?), помехи (приезд Юхельсон и пр.). В голове – о Теркине (вчера в бане; настоящая радость бани только в наступлении) и о миниатюрах «Из дневника» или в этом роде. На большое даже по размеру не хватит сил. А строчки, мысли, ходы подверстываются, и необходимо изучать новые размеры.

17. VIII Р.Т. Москва, 3-й день пребывания

Как-то оставшись один в избе, в Стаклишках, возвратился к давнишнему началу главы:

– Как солдат скажу солдатке:

Есть примета на Руси:

В том дворе, где бабы гладки,

Там напиться не проси.

Там воды не будет свежей.

Почему? Да потому…

15-го завтракал (пил чай) в поезде, куда приехал с тем, чтоб получить в Вильне костюм в мастерской. По дороге из Стаклишек – не под влиянием езды на виллисе, ходкой и садкой курдупой[44] машинке, не то от желания этих дней – придумать «оказию» в Москву, задумал-таки «оказию»: поехать в Москву на машине, чтоб описать «путь фронта», с заездом в Загорье и т. д. до Москвы, до окопов трехлетней давности. Тут же в это ввязалась загорьевская придумка, занимавшая меня еще до наступления. В поезде поделился замыслом кой с кем из не-начальства. Не выйдет, говорят. Никто все равно не поверит, что тебя интересует «путь фронта», все равно будет это понято, как желание попасть в Москву любым способом. Жаль, думаю, что пропадет такая затея. И вдруг решаю написать это стихами, свободно, от себя. И обойтись без фактической поездки. С этой мыслью и был, когда меня по дороге из поезда в Вильно встретил другой редакционный виллис с приказанием Козбинцева вылететь немедленно в Москву. Через 5–6 часов сборов, устройства и дороги в попутном дугласе я был у себя на ул. Горького. Вечером поехали к детям на дачу, вчера просидел день в ЦК, сегодня жду звонка, чтоб идти к Жданову (вопрос о Знамени), возможно, перемена судьбы, но вне зависимости от этого я решил писать эту штуку, план ее и ход заманчиво и свежо развертывается в голове, если не обман, стих уже чувствуется.

Тяжелый, зернистый туман августовский

На утре военного долгого дня

В какой-то далекой усадьбе литовской

Поднял в дорогу меня. И т. д.

22. VIII Р.Т. Москва

Еще раз убеждаюсь, что я простодушен, если не сказать более. Я не сумел воспользоваться готовой возможностью порвать с «Красноармейкой» в связи с назначением членом редколлегии «Знамени». Для этого нужно было только промолчать, зная наперед, что ничего не меняется, Вишневский, так Вишневский, все равно мне делать свое дело. Три с половиной года я был в еще, м.б., более тяжелой компании, давно хожу в одной обойме с М. Слободским и Арамилевым, как прежде с Вашенцевым либо Палийчуком, и ничего от этого не менялось. А тут я поверил в «новую эру» журналов, простодушно высказался о механическом подборе редколлегии, о возможности иного подхода к делу. Быть по-твоему – как бы сказала ситуация, и я «член» эфемерной, будущей редакции «Нового мира», а из «Знамени» выпал, теряя тем самым возможность, которая была наготове. Но и ругать себя за это не хочу: очень уж это стыдно – не сказать ничего, в какой бы тебя мешок и с кем бы ни запихивали, тем более что видишь возможность других содружеств и т. д. Словом, глупо, уныло. Придется сделать какие-нибудь судорожные попытки устроиться в «Правду» или <Красную> Звезду. Хоть худое, да другое.

ПОЕЗДКА В МОСКВУ

(Первые наброски) (9.VIII?)

Богатый, зернистый туман августовский

На утре большого погожего дня,

Под стогом соломы в усадьбе литовской

До срока заставил проснуться меня.

Палатка набрякла росою капустной,

Все было мокро и свежо под рукой.

И было так тихо, так странно и грустно

И словно, как будто войны никакой.

Я сел покурить на подножке машины

И слушал, как некий пернатый юнец

С цыплячьей тоской о судьбе петушиной

Четвертого лета отметил конец.

Чудно, что и здесь, у немецкой границы,

Куда докатилась обратно война —

Такие знакомые русские птицы,

Такие обычные ель и сосна.

Такой же рябины тяжелые ветки.

И позднего запах сенца.

Хозяин, мужик в заграничной жилетке,

В дубовых ботинках сходит с крыльца.

Война ненадолго вступила в усадьбу,

Двух веток в саду обломать не успев.

Он смотрит подворье – солому прибрать бы

И вроде неловко у гостя в виду…

В «Новом мире» рассказы Ефремова. Органичность, закономерность их появления сейчас примечательны. Рассказы не о войне в рамке войны. Природа, далекие девственные края Сибири, суровые физические испытания, приятные здоровому организму, опасности такие сладкие в сравнении с тем, что на войне. То, о чем может мечтать молодая душа, утомленная войной на фронте или в тылу. Быт войны станет объектом поэтического описания и интереса после, после, когда новое поколение станет готовиться к новой войне.

–

Вдруг набросал сегодня, хотя собирался развить и улучшить стихи о границе.

Теркин, Теркин, в самом деле,

Не пора ль давать отбой.

Замечаешь, устарели,

Надоели мы с тобой.

Замечаешь, при отходе,

Как сдавали города,

Больше, Теркин, был ты в моде,

Больше славился тогда.

И, по странности, бывало,

Одному тебе почет.

В отступленьи генералы

Как-то были все не в счет.

Срок иной, иные даты.

Над Москвой гремит салют.

Города сдают солдаты,

Генералы их берут.

Теркин, Теркин, век военный,

Поразмысли, рассуди,

И по службе непременно

В генералы выходи.

Хорошо ходить в лампасах,

Красота, а станешь стар —

За тобой мундир запаса

И земли тебе гектар.

(Не то, но что-то такое).

–

Нынче речи о Берлине,

А тебя и нет в помине.

–

И ползешь ты где-то, Теркин,

Под огнем лежишь ничком

В старомодной гимнастерке

С отложным воротничком.

–

Будет время, смолкнут пушки

И, пожалуй, нас с тобой

Вспомнит где-нибудь в пивнушке

С рукавом пустым герой.

Строчки вслух переиначит,

Переврет и оборвет

И над кружкою заплачет

И медаль, гляди, пропьет.

–

Очень черно, но близко к делу. Моя точка зрения не должна быть этой, но и этой, и другой. Так же и о генералах, которые в большинстве Теркины.

–

25. VIII Р.Т.

…Переписывал сегодня старые главки «Дома у дороги», почти механически, но не без приятства, с облегчением видя, что в ходах, строчках и словах как-то много прояснилось. Думал о поездке в Загорье, не то о поездке в Москву. В крайнем случае это – ближайшая послевоенная работа, вступление к прозе. А теперь бы доканчивать Теркина, чтоб потом для полного его издания переписать всего в новую тетрадь, скомпоновать окончательно, очиститься. Так же и с Домом у дороги. Не мудрствуя, изложить в нем историю страданий женщины с детьми под немцами, в рабстве, в муках и т. д. Лирический фон есть, нужно изложение дела (рассказ Кож-ва о бабе с тремя детьми, прошедшей все, что только можно вообразить, и сохранившей их).

Затем как раз…

Далее опустил излишне разжевывающие:

Что человеку на войне,

Как будто на́ зло ей.

Тот дом и сад вдвойне, втройне

Дороже и милей.

Что на войне любой боец

Не сирота ничуть.

Он сын, жених, супруг, отец,

Наверно, чей-нибудь.

И чем бездольней на земле

Солдата тяжкий быт,

Тем крепче память о семье

И доме он хранит.

Забудь отца, забудь он мать,

Жену свою, детей,

Тогда ему и воевать,

И умирать трудней.

26. VIII Р.Т.

Продолжал набрасывать Теркина, новое в том, что мы как бы сетуем уже о славе, покинувшей нас теперь, когда хорошо.

Мысли об А.Н. Толстом в связи с продолжением Петра в «Новом мире», читать которое наслаждение в каждой строчке. Большой писатель с обширным самостоятельным хозяйством. И весь переиздается – от дореволюционных до нынешних. На всем печать работы художника, которая, чувствуется, и для него не что иное, как главное и, м.б., единственное в жизни истинное наслаждение. Сколько на свете таких ненаписанных писем, как то, которое отвлекало меня сегодня от работы, пока писал! Говорят, он серьезно болен. Старая штука: помрет, увидим сразу, кто был среди нас, какого человека потеряли.

Письмо о «Теркине», сравнивающее его с «Они сражались» не в пользу Шолохова. Писем теперь все реже даже при наличии 300 тысяч «Избранных глав» <Военгиз> Теркина. Это понятно, хоть и грустно.

3. IX Р.Т. Каунас

Курортный город, «гор.» – «хол.» <вода>.

Московский набросок:

…Долог срок страды кровавой

И за этот долгий срок

Не одна взвилася слава

И ушла в запас, дружок.

…Что там! В Лондоне, в Нью-Йорке

Слушал мир сквозь грозный гром,

Что изрек Василий Теркин:

– Перетерпим. Перетрем…

И, глядишь, в иное лето,

В год салютов громовых,

Про тебя и толку нету,

Будто нет тебя в живых.

Нынче речи о Берлине,

Шутки прочь, подай Берлин.

И, понятно, не в помине

Древний русский город Клин.

И понятно, что едва ли

Вспомнят нынче старики,

Как полгода с бою брали

Населенный пункт Борки.

И понятно, на побудке

И в походной маяте

На устах иные шутки,

Сказки, присказки не те…

Мысли о предисловии к полному Теркину, когда он будет, с беглой историей его писания и нечитания.

М.И. вспоминает:

Мысль о «закруглении»-окончании «Книги про бойца» появилась в авторских планах к концу лета 1944 г. И подсказали ее не одни фронтовые события, особенно явственные здесь, у границы, или, как тогда обозначали, «у самого логова врага».

Почему же, может возникнуть у кого-то вопрос, мотив финала возник до окончания сюжетного развития поэмы и до конца самой войны? Думается, не только предчувствие близкого конца, но и желание его направляли авторские помыслы. Торопило и чувство накопившейся усталости от работы под большим напряжением, обязательной, но нередко и нежелательной – не по собственному почину затеваемой, и вообще все тяготы фронтовой или полуфронтовой жизни с ее походно-бивачной обстановкой, бомбежками, командировками на попутном транспорте и лишь в последние месяцы на редакционном виллисе. Душа хотела перемен, торопила их, мечтала о нормальной жизни.

Заметное влияние на настроение оказывало и длительное замалчивание поэмы, придержание ее до поры в издательствах и на радио. Подобная политика тогдашних руководителей литературы заставляла самого автора сомневаться в необходимости продолжения работы. К тому же не было ощутимой поддержки и от собратьев по перу. Единственное за всю войну письмо из литературной среды с одобрением поэмы пришло от К.М. Симонова.

Новый, расширенный вариант заключительной главы «Василия Теркина», записанный 3 сентября 1944 г., был все же оставлен в запасе, оттесненный работой над продолжением ее (главами «По дороге на Берлин» и «В бане») и поэмы «Дом у дороги». В окончательной редакции глава «От автора» («Светит месяц, ночь ясна…») написана после войны – в июне 1945-го.

4. IX Р.Т.

Начало продолжения «Дома у дороги».

Где ты, один из тех солдат,

Что от семьи своей

Три лета, три зимы подряд

Не слышали вестей.

Где ты, боец немолодой,

Что, подводя итог,

Себя солдатом сиротой

Считать не в шутку мог[45].

Перо не пишет, и вообще что-то не идет. Нужно перечитать все, что есть впереди, м.б., оттолкнуться.

Переезд на другую квартиру.

Все так не просто, что впору отчаяться, – нечем кончать начатое когда-то, в разное время.

В отрывках, хороших в отдельности, в строчках нет общей тяги обычного свойства, нет сюжета, истории. А для продолжения в сложившемся лирическом духе нужен иной запал.

Нет заглавия, что всегда – знак отсутствия темы.

Приходится считаться с началом. Хочется сохранить написанное тогда. Правда, кроме вступления, первой и второй главок («коси, коса») другое не имеет уже такой определенности и законченности. Я соскочил с зарубки, и шестерни стали обходиться. Хороших воспоминаний и удачных деталей может быть сколько угодно – и может при этом не быть того, что составляет целое, вещь.

Может быть так:

Начать этими тремя главками. В них обращено все к ушедшему на войну. Дальше в одну главу утоптать все: жена, семья, дом под немцами. Затем: нынешний этап войны, обращение к нему же: я тебе расскажу о твоей жене и детях, я встретил их там-то. И после описания встречи, как бы от имени (вперебой) весь путь мучений, плена, угона.

Спасение детей – ее главная и единственная задача. Она не герой, не партизанка и т. д., но она не держится и за дом, за корову.

Когда ее угоняют, они пишут на столбах, на березах, на стенах бараков и т. д., как бы обращаясь к нему. Он, видно, не прочел, м.б., его и нет, м.б., он и не дошел… Но мы прочли.

9. IХ Р.Т.

Дело дрянь. Рассыпаются куски и строфы, охотно становятся в тот или иной порядок и все более утрачивают силу своей связи и обязательности. Это сразу после главы «Коси, коса». И много хороших строк, поворотов, восклицаний и умолчаний не вяжутся между собой без внутренней частной истории. Как будто родилось несколько отступлений, побочных мотивов, авторских ремарок, а вещи нет и нет. Уже подумываю об отходе на прежние позиции – к теме одной материнской. Что-то мешает продолжать и в смысле несвоевременности 41-го года, хотя это не то, не совсем то, но не то. Горе мне, если безволие и усталость не позволяют мне справиться с задачей, но горе мне и тогда, если я чую закономерность неудачи. Но в последнем случае – меньшее.

10. IX Р.Т. Воскресенье

Я начал повесть в страшный год,

Когда зимой студеной

Война стояла у ворот

Столицы осажденной.

И я с тобою был, солдат,

С тобою неизменно

Три лета, три зимы подряд

В лихой страде военной.

И как вернуться ты не мог

С войны к жене-солдатке,

Так я не мог весь этот срок

Вернуться к той тетрадке…

–

Тебе иль памяти твоей.

11. IX А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Живу – недавно – в совсем хорошей комнате, пишу, но хвастаться покамест нечем. Довел «Дом у дороги» до того места, откуда нужно продолжать, нашел как будто и тон, и поворот, но придвинулся вперед еще мало. Все прежде написанное доставило много хлопот. Менял, переставлял строфы и куски с места на место, придумывал связки, а потом вдруг казалось, что не только так, но вот и этак можно переставить. Все время ускользала связь и обязательность расположения, поскольку прямого повествования не было. И еще трудно было в душевном смысле вернуться к тому, что написано давно и под давлением общих тогдашних настроений и обстоятельств. Но это как будто преодолелось. Мне очень хочется, пока позволяют обстоятельства, сидеть над этим неотрывно («Теркин» потом), но этого нельзя, т. к. даже полное завершение дела не даст моей газете больше нескольких отрывков, а потом не угадать, как скоро это будет, а в газете я уже давно не выступаю, как говорится. Почему только отрывки могут быть напечатаны в «Красноармейке»? Потому, что в ней печаталось то, что было у меня зимой, а последующее по порядку не станет – есть изменения в композиции…

Решил, между прочим, хотя и большая неохота отрываться сейчас, когда работа уже пошла, решил употребить в дело свой замысел «Поездки в Москву» в статейном смысле. Но командировать меня могут только до Смоленска. Остальное придется додумывать. Все это отнимет минимум пять дней, причем придется торопиться, т. к. о все это дело приурочивается к годовщине взятия Смоленска.

О вызове в Москву постепенно начинаю забывать. Видимо, это дело засохло, но не жалею, что получилось так со «Знаменем», как оно получилось…

13. IX М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (Каунас)

…У нас все в порядке. Дети здоровы. Сдала «Избранное» в Гослит, хотя с грустью должна была констатировать, что эту рукопись не миновать переделывать еще…

На днях мне звонил Тарасенков… Конец главы «Дед и баба» – вполне удовлетворяет новую редакцию «Знамени». Одну поправку из просимых («Немец жить велел живым») Тарасенков снял, уразумев, наконец, что это не одно и то же, что «Велел долго жить», а о третьей… Думаю, что и от нее он откажется… «Где ж он, дед, Буденный твой?» – Его волнует анахронизм, а в то же время он понимает, что Малиновского не вставишь… Сейчас здесь <в Москве> идет совещание о песне. Докладчик Исаковский. Сделал неплохой доклад в горьковском стиле. Кулешов уехал с семьей в Минск. Новая его вещь (передавалась по радио на днях) мне не понравилась. Тема у нее та, которую я тебе сообщала когда-то (о письмах)… Исаковский тоже, видимо, недотянул (рифмует, например, акации – эвакуации)[46]…

17. IX Р.Т. Смоленск

Наши за Шешупой. Впервые они оказались на чужой земле. И хоть земля есть земля, все ж они по-особому ощущали холодок окопа, сыпучие стенки его, локти и колени их касались окопных стенок и дна обыкновенной ямы в земле, в земле – не той. Три с половиной года шли они по земле, потрясенной ужасными толчками разрывов, изрытой и израненной. И то была все еще своя, советская земля. Они страдали, зябли, умирали – и то была все еще своя земля. Наносили немцам жестокие удары, но он хоронил своих солдат на нашей земле. Окружали его армии, выходили ему в тыл на десятки и сотни километров, и все еще была своя земля. Так она велика и так далеко проник враг в ее пределы. И была уже очевидна победа, но одно сердце уже не ………… <пропуск в тексте>, а все еще была своя земля, несшая тяжесть войны на себе.

И вот они были на чужой земле.

Земля, для которой война прошла, начинается с первого гребня крыши, починенной свежей нынешней соломой (соломенная крыша дачи Т. Манна – перекрывали через каждые три года, чтоб была свежей, – немец!).

Литовец, убирающий сено на дворе, где спали бойцы. Начал было и смутился как бы, не желая показать нетерпение.

Последний изгиб Немана, уходящего вправо.

Лявониха. Вновь и вновь я переживал свою большую дорогу от начала до конца. Гдe и когда я слышал этот чудесный мотив удали, озорства и т. д. Машина стояла минут 15, меняли колесо, я сидел слушая, как гудела изба на взгорке, как гармонист-виртуоз выводил петушиные обороты. Запахнувшись плащ-накидкой, я прошел в дом, двери были настежь. Плясали двое – ухарь-лейтенант в пилотке, которая чудом лепилась на его необыкновенно густой шевелюре с чубами врозь, – и девушка в военном. Голенища сапог были широковаты для ее стройных, хоть не тонких икр, а юбка чуть тесновата для крепких бедер. Лицо ее было возбужденно, она зажмуривалась как бы от смущения, но плясала с упоением, видимо, ей нравилась и пляска, и этот лейтенант, что был под пару (нашивка о ранении) – шов разойдется…

В углу – боец под шум и грохот веселья с напряжением говорил, говорил, не было слышно ни слова, но жесты были так выразительны, что я наверняка знаю, о чем говорил этот солдат-тактик. Он делал обеими руками манящие движения (сюда, сюда), потом быстро сгибал клешнями и сводил их вместе с усилием, мол, не так просто, потом быстро взбрасывал руки со сжатыми по-особому кулаками, и торчком, торчком месил то пространство, что было обозначено сведенными вместе ладонями. Улыбка зачарованного на лице слушателя поляка – солдата русской армии.

Так с этим мотивом Лявонихи, который звучал в ходе машины, улавливался в ритме движения и не покидал меня, я въехал на земли самой Белоруссии.

Я был в этих местах и тем, кто уже вернулся домой, и тем, кто придет сюда, и тем, кто сражался за нее, будучи родом из иных мест. И т. д. Родная земля.

18. IX Р.Т. Смоленск

Полоса белорусских лесов и полей, тишина тыла. Вырубки по сторонам дорог, леса, опустевшие и подобревшие. Там ни одного немца, пожалуй. Не слышно историй насчет укрытия немцев. И, наоборот, во многих семьях документы и прочее о помощи нашим в 41-м г.

20. IX Р.Т.

Вчера ездил в Загорье с трезвым решением выполнить задуманный круг, но без обольщений чем-либо.

Гордеич и Федосеич (Диалоги)

Хлебные скирды, молотьба.

Дети у школы.

Загорье, усадьба.

Мих. Мартынович и Фруза (скрытая нежность обоих друг к другу – потеряли двух старших детей, перестрадали бог весть что, оба калеки).

– А там, как я посмотрел, там, извините за выражение, я скажу прямо, по-деревенски, там – кошмар!

21. IX М.И. – А.Т. Москва (с оказией)

…Нужно поздравить тебя с новым орденом (Отеч. войны I степени). Не знаю, дошел ли этот слух до тебя. Но это точно. Орден этот утвержден тебе по Юго-Зап. фронту. Сообщил Гроссман, который видел приказ…

26. IX Р.Т. Каунас

Поездка в Загорье

(План-набросок очерка)

Вступление

Утро в литовской усадьбе, где еще слышна стрельба, но война уже далеко. Хозяин.

Наши за Шешупой. И уже далеко позади остался фронт и прифронтовой город, а мысль не могла оторваться от этого события, как ни мало оно.

Первый свежекрытый соломой гребень.

Ездовой с печкой. «Надо!» «Лявониха!»

Западная Белоруссия. В польской семье. Одна из забытых историй 41 года.

Линия зимней обороны. «Как будет после войны». Но сколько этих линий. Война умирает постепенно, а началась сразу (?).

Дед с трубкой из противотанкового снаряда и в штанах из немецкого маскхалата.

Смоленск (?).

Загорье. Две семьи – родня и соседи.

15. Х Р.Т.

Опять выход из пике, затянувшегося в связи с поездкой в части. Всюду – гость, всегда угощения. В этом походе, как всегда. Хорошее в том, что почувствовал необходимость и охоту продолжать Теркина и просто повидал много интересного: русские люди допетровского переселения (староверы), августовские леса, в которых при всех их замшелости и обманчивой девственности угадывается недавнее прошлое – окопчики и т. д. Мог бы по настроению писать еще балладу о матери, сберегшей детей (м.б., для Дома, м.б., так). Письмо Маши с поздравлением (орден «по Юго-Зап. фронту»)… С волнением просмотрел средненький спектакль «Без вины» <виноватые> с хорошей Кручининой. Боже, что чего пропущено!

18. Х Р.Т.

Чтение. Серия награждений и омовений. Чувство близкой главы Теркина и опасности, что день за днем вылетают зря. Одни голенища для яловых сапог вошли в целую главу, м.б., Айхенвальд – о Толстом (не читал раньше, оказывается, все это знаю о Толстом и мог бы примерно так же рассыпаться). Мысли о книге «Поездка в Загорье», м.б., и назову по-другому, но писать буду обязательно.

21. Х

Вчера сам разматывался клубок давнего замысла «возвратной» главы:

– Хорошо иметь в догадке

Ту примету на Руси,

Что в дому, где бабы гладки,

Там напиться не проси,

Там воды не будет свежей.

Почему? А потому —

Норовят ходить пореже,

Держат теплую в дому.

– Пейте, пейте на здоровье,

Коль понравилась вода,

Жаль, по вашему присловью

Видно, так уж я худа.

– Нет, не так, а так – в порядке,

И сказать со стороны,

Ни к чему добреть солдатке,

Если мужа ждет с войны.

– Да ведь сами вы не местный.

– Нет, не вашего села.

– Так откуда вам известно?..

– Нам разведка донесла…

Ах, добра у вас водичка. И т. д.

М.б., я все знаю, м.б., я знаю даже, что муж к вам заходил, забежал, поспал урывком, догоняй опять войну.

Начал стихи о полном освобождении советской земли. Какая отрада, если получится что-то не теркинское и не в заезженном духе отрывков «Дома». А Теркин, бог весть, м.б., он написан и даже переписан (сверх) и не в логически-историческом его закруглении дело.

–

Чтение всеядное, равнодушное, не глубокое: Айхенвальд, Мопассан, Ипполит Тэн, Суворин (дневник) Восп[оминания] об Андрееве и т. д. Лень и тревога.

–

27. IX Р.Т.

Поскольку «Письма» начали печататься (подвергшись некоторой додержке и дополнениям), набросок стихов, м.б., и не развернется – мысль оттуда.

Мы сотни верст, мы тыщи верст земли,

Родной земли, завещанной отцами,

В огне боев, в трудах войны прошли

С великой скорбью полными сердцами.

Воронок обожженные края,

Поля войной погубленного хлеба.

И то была родимая земля,

Хотя над ней чужое было небо.

Из боя в бой мы шли, из боя в бой,

Мы оставляли жен, детей своих на муки.

Мы не могли, не смели взять с собой

Всех тех, что нам протягивали руки…[47]

–

Мы хоронили братьев и отцов

И то была земля родная наша.

–

И вот земля немецкая.

–

Не спрашивайте нас, товарищи, о мести.

Спросите нас, верны ль мы слову чести.

–

Медленное, но отрадное преодоление отвращения к писанию и проч.

4. XI Р.Т. Москва

Отрадное чувство возвращения к себе, способному к труду и замыслам, к терпению и мечтам. Моральный пример Мани, нашедшей силы, чтоб среди гибельных хлопот, забот и тревог быта работать и что-то успеть.

Много беготни, но хотелось бы сделать к празднику стихи.

Пробую перейти на размер, однажды испробованный, но не приведший еще к реальным результатам. Мне – чем теснее строка, тем лучше. Это, м.б., даже слабость моя.

Мы тыщи верст земли,

Завещанной отцами,

Вслед за войной прошли

С оглохшими сердцами.

Мы шли из боя в бой,

И в горький час разлуки

Не смели взять с собой

Протягивавших руки.

Дышала степь золой

И гиблой гарью хлеба.

И над родной землей

Чужое выло небо.

И страшный плач ребят

От самой шел границы,

И бабы всем подряд

С тоской глядели в лица.

Березы, тополя,

Сады, краса иная.

А все была земля

Своя, своя, родная[48].

8. XI Р.Т.

Из этой поездки в Москву увожу, по-видимому, не только примирение с Машенькой и удовлетворение, что кое-что успел по линии материально-хозяйственной, но и новое решение о работе, которая, даст бог, излечит меня от скуки и пьянства, – рассказы, которые я порчу в своих статейках, записываю впрок в тетрадках, разношу в газетном изложении.

12. XI Р.Т. Москва

Нет погоды, третий день живу «вне закона», с каждым днем кажется все бездарнее ехать поездом, тратить на это четверо-пятеро суток, тогда как даже вылети я через три дня, и то буду на месте скорее. С тоски начал разогревать строчки, с которыми приехал и от которых уже отказался было.

20. XI Р.Т.

Стихи закончил, находясь все время «на отлете». Читал в «Правде», понравилось, но день за днем стали «уточнять» по строчке, по словечку и губить. Впрочем, до сих пор не дали.

Третий день – новая тревога и неопределенность – разговор о «Красной звезде». Улетать, скорее всего, придется, без определенного решения и с уже необъяснимым, по обычному, запозданием. Тяжело, муторно, надоедно.

–

Война так велика, если взять хоть по одной линии от столицы до восточнопрусской границы, так велика от родного своего края до другого и от одного края до середины и от середины (Смоленск – рубеж – Витебск – Орша) до другого края, так много вобрала уже в себя погоды, природы, времен года и стольким, стольким не дала дойти даже до половины своей, что и мы, живые, вряд ли еще сознаем и т. д. Как бесповоротно мы постарели от нее, как много ушло, втоптано в эти годы.

И о многом (не самом ли главном?) уже нельзя начать говорить, не сказав вслух или мысленно: это было, когда война еще шла на нашей земле.

А обычный день войны нисколько не легче от того, что она названа уже идущей к концу.

–

Нужно добиваться назначения в «Кр[асную] зв[езду]», хотя это неизбежно обещает мне меньшую, чем в Красноармейке, свободу, и почти все сначала: поездки, писанье по заданию. А не плюнуть ли на все это и не улететь ли завтра?

21. XI Р.Т. Москва

Уважаемый писатель,

Пишет мне из-за Карпат

Мой взыскательный читатель,

Виды видевший солдат.

На страничке пишет кратко:

Мол, просил бы Вас учесть,

Что еще одна нехватка

В Вашей книге, дескать, есть.

В ней зима, а также лето

По порядку все воспето.

И герой, упреку нет,

Как положено одет.

Летом ходит в гимнастерке,

Тут, понятно, рифма: Теркин.

По зиме на нем шинель,

Тут – метель, а также – ель.

Есть и шапка, там где зябко

На конце другой строки.

Несомненно, это – ценно,

Но, товарищ, сапоги!

Сапоги, святая обувь,

Что служила до конца,

Не достойна ли особой

Песни в книге про бойца?..[49]

4. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва (Горяевская открытка)

…День за днем откладываю написание письма тебе в ожидании пресловутой телеграммы – вызова. А ее нет и нет. Начинаю привыкать к мысли, что и не будет. Стихи в «Правде», говорят, были, но я не видел. Обстановка для работы стала похуже, а хуже всего, как я предполагал, неопределенность положения. В остальном все хорошо…

11. XII М.И. – А.Т. Москва (с оказией)

…Ты, вероятно, там нервничаешь и считаешь, что дело твое опять завязло. Оно-то почти так, но не безнадежно. Помни, Саша, что работать надо в любых условиях и при любых обстоятельствах. В этом наше утешение и спасение. Стихи твои, как ты, наверно, заметил, появились в «Правде», а не в «Звезде». Заметил ты, вероятно, и опущенную строфу, ту самую, относительно которой был разговор еще с тобой…

…Что же касается «Красного Воина», то они напечатали с несколькими купюрами. Но на другой же день прислали извинительное письмо (толстая хитрость) о невозможности согласовать и т. д…

Да, еще не сказала о книжке под заглавием «Возмездие». Она лежит в какой-то инстанции (читай: у толстого пуза)…

…Я все же уверена, что дело твое разрешится благополучно. Если не до нового года, то сразу после него.

Знаешь, с каким жаром человек берется за дела после всяких дат (новый год, день рождения и т. д.). Вот и наша «инстанция» отпразднует новый год и в один день решит дело в твою пользу…

Дети здоровы…

17. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Не пишу тебе, потому что хоть и примирился было с тем, что никакой телеграммы не будет, но все же каждый день ждал ее до сих пор… Телеграммы нет и нет, хотя приехал один наш человек из Москвы, говорит, слышал в ПУРККА, что меня назначают в «Красную звезду». В Москве я даже не представлял себе, до чего трудно здесь, когда затесывается надежда на отбытие. Здесь можно лишь тогда как-никак жить и работать, когда не собираешься и не надеешься ни на что, а считаешь, что тут тебе и быть должно. А не работать нельзя. Свое – как хочешь, а газета требует. Выезжал на фронт, правда, только раз за это время, но, можно сказать, ничего сколько-нибудь стоящего не написал. Сил нет, дух ослаблен, мысль притупилась, надоело все, что требуется, и нельзя того, что, может быть, хотелось бы. И писать тебе письма с такими жалобами тоже не хочется, у тебя своих тягот довольно…

…Жить здесь хорошо только летом, а зимой, хоть зимы и нет настоящей, в нетопленом доме со стеклянными стенами довольно мерзко. Я так надеялся, что скоро возвращусь в Москву, что в чемодане не оказалось ни теплых носков, ни даже лишней пары портянок…

22. XII А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…В предыдущем письме я характеризовал тебе свою обстановку и наполнил его всякими мрачностями. Сейчас спешу сообщить о некоем подъеме настроения в связи с сообщением о грибоедовской комиссии. Думаю, что вызвать меня хоть на торжественное заседание догадаются, а там уж я доделаю дела…

…Я начинаю, между прочим, публиковать в «Красноармейке» заметки из «Записной книжки». Убедился, что хоть этот жанр мог бы чудесно вмещать то, что не вмещается в работах обычного свойства, но все равно выше пупа не прыгнешь. А задумано у меня это дело хорошо и сулит в конце концов много. Расскажу об этом подробнее при встрече. И покажу кое-что. Оказывается, я этой работой занимаюсь уже три года, и у меня кое-что накопилось. Сегодня послал тебе новогоднюю телеграмму. Грустно мне, но что поделаешь: ты будешь одна, а я хоть и не один здесь, но, может быть, именно в этот вечер придется бегать в погребок вовсе не типа «Арагви» и не по собственному желанию…

Ну, целую тебя, дорогая, целую дочек, А.Т.

1945

1. I А.Т. – дочери Вале. П/п 55563 – Москва

Дорогая дочка, спасибо за твое хорошее письмо. Правда, ты уже сама себя похвалила: «Вот какие я тебе длинные письма пишу» (всего-то одно и написала!), но так и быть, я тоже похвалю. Молодец, Валя!

…Милая моя умница, если б ты знала, как мне приятно было получить листочки, заполненные тобой и Олькой. Ведь ты поразмысли: роднее тебя и Ольки у меня нет родни на всем белом свете. Имей это в виду, гимназия!

Мне приятно знать, что ты танцуешь столько разнообразных и хороших танцев (некоторых я и названий не знал, впервые слышу). А я, грешный, так вот и постарел, во всю жизнь не умея сделать ни одного коленца. Хорошо. Буду любоваться, как ты танцуешь, буду сидеть в уголке и наблюдать. Но надеюсь, что ты не считаешь танцы самым главным предметом и у тебя еще останется немножко времени для других предметов.

Оленьку поцелуй от меня и скажи ей, что я всегда ее помню, и, когда мне хорошо, я уж так и знаю, что Олька ведет себя хорошо, не капризничает и не огорчает маму, а когда мне грустно и тоскливо – это значит она балуется, всем мешает и т. д. Дорогая Валюша, посылаю тебе одну мою случайную фотографию. Это меня сняли в немецком городе Эйдткунене – теперь он уже в тылу, а тогда немцы были еще совсем недалеко. Целую тебя крепко. Скажи маме, что чувствую себя я хорошо, т. к. сейчас много хорошего делается, что приближает день, когда мы все вместе соберемся за нашим столом на кухне и начнем обедать. Хорошо бы на первое свежие щи либо картофельную похлебку (с мясом!), а на второе тушеную картошку (с мясом же и огурцами!). Третье я охотно уступаю в твою или Ольгину пользу. Так и передай. Впрочем, блины тоже хороши.

Ну, всего тебе доброго, дочурка моя, а главное – хорошего настроения (не забывай, что настроение очень зависит от того, в каком порядке нос!) и всяческих успехов в науках и танцах.

Твой старый отец А. Твардовский

P.S. Привет мой бабушке и Володьке. Какие танцы он танцует? Пиши.

5. I А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Было уже совершенно вероятным, что к Новому году я приеду в Москву: пришла телеграмма Шикина. Я быстро собрался, хотя был в гриппу, закутался потеплее и два дня просидел на аэродроме – погоды не было. Ночевал уже не в редакции, она выехала туда, откуда я тебе сейчас пишу, сидя в тесной избе с моими сподвижниками. В ДК позвонили от главного моего начальства: отъезд отложить. Я думал, телеграмма из Москвы такая, но оказалось, это приказание местное. Однако ничего не поделаешь. Я туда-сюда звонить, мне говорят: «Сдайте билет и возвращайтесь в расположение части». Дня три еще прошло в возне и бесполезных переговорах. Каково было забирать вещи из самолета, который потом на моих глазах поднялся и повез более счастливых, чем я, людей в Москву. Но вот я уже примирился с судьбой, приезжаю сюда, где мы теперь находимся, а отсюда не вдруг и добраться до телеграфа хотя бы, и вдруг здесь узнаю, что «Красная звезда» запрашивает телеграммой: почему человек не выезжает? Что ей ответили, я не знаю; может быть, ничего не ответили, там будут думать, что я сам по себе не еду… Если к этому добавить предыдущее время неопределенности и т. п., то можно представить, какое у меня было и есть настроение. Хуже всего, пожалуй, что я ничего не знаю… То ли меня вызывали в грибоедовский комитет, то ли я уже принадлежу «Красной звезде», но тогда непонятно, как могли помешать мне подчиниться приказу сверху. То ли что-нибудь третье, не стоящее таких волнений, которые были вызваны во мне предположениями о том, что я уже не здешний… Писать почти ничего не писал за исключением малозначащей статьи и листков «Из записной книжки», которые к тому же были испорчены на столбцах газеты и вообще они для другого органа по смыслу и характеру.

Подождем еще середины месяца, авось что-нибудь прояснится, а пока, дорогая моя, не обещаю чего-нибудь нового в смысле серьезной работы: условия не те, что были бы терпимы, настроение поддерживается только сознанием, что надо терпеть. Становлюсь мнителен насчет здоровья: все кажется, что у меня что-то не в порядке, плохо сплю, легко простужаюсь и т. д…

7. I М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Поздравляю тебя с Новым годом. Прими мои лучшие пожелания. Думала, что в этом году поздравлю тебя за нашим столом – не знаю, почему это не удалось. Я очень ждала твоего приезда. О том, чтобы тебя вызвали, ходатайствовали Михаил Васильевич <Исаковский> и Сурков. Их предложение не вызвало возражений в Верховном Совете. Что же касается Политуправления, то и там все шло хорошо. Баев мне ответил: «Мы вызываем тов. Твардовского на 10 дней»… Третьего, вечером, позвонила некто Молчанова. Справилась, не может ли она получить письмо мужа, которое повез тов. Твардовский, вылетевший 25 декабря. Только на утро следующего дня я могла успокоиться: пришла твоя телеграмма, посланная как будто 28 декабря. Можно было заключить, что ты, не знаю, здоров ли, но жив…

Как тебя, вероятно, известили, вызывался ты на доработку гимна. Совещание по этому вопросу неопределенно назначено на «после Нового года». Его еще не было. Народ вызван, и народ этот пока живет в Москве (Светлов и др.)…Твой приезд был здесь крайне необходим по ряду других причин. Во-первых, пошло в производство «Возмездие». Затребовали ряд поправок. Я все тянула с ними, ожидая твоего приезда. Но мне поставили срок – новый год. Второго и третьего я давала эти поправки, отвоевывая все, что можно…

9. I А.Т. – М.И. Литва, дер. Рудмяны – Москва

…Вез я письмо Баканова в Москву, да не довез, как уже тебе сообщал, а вот он везет мое и довезет уж наверняка, так как вызван на новую должность – начальника военного отдела «Известий». Еще я не знал, как грустно, когда отсюда уезжает при тебе человек насовсем, в Москву, укладывает барахлишко, щедро раздаривает книжонки, блокнотики и т. п. тем, что остаются, провожая его с грустью и завистью. Что касается меня, то я, видимо, засел здесь теперь, а почему – тебе самой станет ясно.

Перед этим я написал тебе письмо под настроением не одоленной еще обиды за то, что меня задержали по дороге в Москву, и жалею, что отправил его, хоть ты и просила писать всегда, что на душе. Сейчас настроение мое поднялось несколько, я потихоньку втягиваюсь в быт и работу, главное – в быт, который уже давно мне был привычным. Пишу тебе это письмо при свете керосиновой лампы, сидя в домике с закрытыми ставнями в русской деревушке, заброшенной бог весть как далеко от большой России, отделенной от нее и Белоруссией, и Польшей, и Литвой – тремя по крайней мере языками. Народ и все здесь точь-в-точь как в России, но в то же время и не так…

Вчера я делал доклад на партсобрании о литературном материале в нашей газете. Доклад прошел хорошо, но не было еще на свете такого обзора литературного, который всех бы удовлетворил и в равной мере был приятен. Задел и я кое-кого. Еще мне предстоит, если некоторые обстоятельства не помешают, делать доклад о поэзии фронтовых авторов на фронтовом совещании писателей. Если ты можешь представить, как трудно было бы мне делать доклад о всей вообще современной советской поэзии, исключив себя механически, то какова же эта задача здесь, где, кроме себя, я имею едва ли не одного сколько-нибудь стоящего человека, который к тому же находится под явным моим влиянием. Дай бог, чтоб миновала меня чаша сия. А то опять придется сочинять «тезики», изворачиваться, мудрить и в конце концов говорить не то, что думаешь. Вот тебе моя сегодняшняя жизнь. Насчет быта я мог бы прибавить еще то, что живу не один. В домике еще два-три офицера, более молодых и шумных, плюс семья 4 души, плюс пишущая машинка, стучащая над ухом. Только и хорошо, когда выйдешь: метель такая же, как у нас, поля в снегу, вокруг-вокруг леса, где множество кабанов, диких коз, волков и т. п. (Ходили на охоту, но не убили – козы близко не подпускают.) В версте стоит наш поезд, и которую зиму уж я вижу этот унылый состав с радиомачтой, стоящий на пустынном разъезде! Письма что-то не идут, от тебя давно уже ничего не имею. Собственно, и ждать больше неоткуда и не от кого. Разве Мих. Плескачевский черкнет пару строк, да и то что-то давно нет.

Не спрашивай меня о писании. Мне больно и тяжело, и я только-только, может быть, под влиянием того, что ждать больше нечего, начинаю входить в состояние, когда, может быть, что-нибудь получится. Очень трудно рассказать, что это и почему, тем более в письме, но я вновь переживаю мучительнейший период, как перед «Теркиным» в 1942 г…

Я здесь смог бы быть доволен, если б у меня получалось, а не получается от внешних причин, по крайней мере всегда так кажется, если они есть. Машенька, я думаю о тебе нежно и часто, и ты моя единственная надежда и опора. Поцелуй крепко дочек…

10. I Р.Т.

(Из записей в другой тетради)

10 января.

Живем в русской деревушке (здесь целое поселение с давнишних времен – селили солдат, отслуживших на льготных каких-то условиях) вблизи ж[елезнодорожной] с[танции], на путях которой стоит наш поезд. Русский народ, деревня, говорящая чисто по-русски, быт и природа, удивительно похожие на наши, – все это за тридевять земель от Большой России – за Белоруссией, Польшей, Литвой. Живут люди и до сих пор любят Россию и ревниво (инстинктивно) берегут ее язык, веру, уклад жизни, несмотря на всяческое притеснение со стороны литовцев. Женятся только между собой. И мечтают о России даже те, что родились здесь. У старшего поколения было свидание с Россией в годы Первой мировой – их эвакуировали, а затем «вытребовали» сюда, вернее, они сами уже стремились сюда, где обжили кое-как эту на редкость безнадежную песчано-подзолистую землю, да и Советской власти не захотели довериться.

Вокруг леса, полные диких кабанов, волков, коз (здесь была запрещена охота и проводились мероприятия по сохранению звериного поголовья – зимой вывозились картошка и сено в лес для кабанов и коз).

Ходили мы на охоту с автоматами и пр., конечно, не убили, но в лесу было хорошо и коз все-таки видели. Необычайно легкое, пугливое мелькание – не понять, одна или две. Нечего было и думать подобраться к таким животным по хрусткой, оттаявшей и хваченной морозцем «пороше» – малому снегу.

Видел поваленные и раскряжеванные дубы в полосе дуба. Трудно вообразить себе бревно в два обхвата, длиной в 12–18 метров, почти таковой же толщины в отрезе, что и в комле. Валили немцы, но не успели вывезти. Одно бревно совсем необычайное – дуб, витой, как бывает ель витая. То ли случайность, то ли порода такая.

По выходе из лесу наткнулись на одном хуторе на производство «самоглерки». В отличие от нашей простой аппаратуры – в котле вертлюг с лопастями, баба стоит и крутит ручку, чтоб не пригорало. Дед не захотел дать пол-литра, показали 100-рублевку, начал «сома продавать» – где, мол, может быть, есть. Подошла его баба, рассказали, в чем дело.

– Слушайте вы его – нет! Найдется. – Завела в хату, угостила и, если б не дед, не взяла бы и денег. Она моложе его на 20–25 лет, ему 70, а детишки – мелкота, женат второй раз. Хутор 18 десятин, а живут грязно, бедно, без сада и огорода. Луковицы не нашлось в доме…

…Очень не пишется. Даже «Записная книжка», которая задумана была еще в Каунасе. Дал первые записи в газету, прошло незаметно, и, еще работая над ними, видел, что все это хорошо, пока в тетрадке, а чуть в печать да еще в Красноармейку, так и начинай портить, округлять, прилизывать, фальшивить. Они, эти записки, тем лишь и могли быть хороши, что несли бы в себе то, чего не найдешь в обычных наших очерках и др[угих] писаниях – правдивые штрихи жизни живой, не подставной и не обчесанной под требования. Но это-то и невозможно. Начал сегодня для раскачки стихи.

Война! Жесточе нету слова.

Война! Печальней нету слова.

Война! Святее нету слова

В тоске и славе этих лет.

И на устах у нас иного

Еще не может быть и нет.

14. I М.И. – A.T. Москва – п/п 55563

…Сейчас прочитала твое письмо, полученное у Баканова, и так захотелось написать тебе, приласкать, сказать много-много нежных слов. Я еще не получила твоего письма, в котором ты объяснял свой неприезд… я вызов считала по силе равным земному притяжению или магнетизму…

Два твоих письма от 17 и 22 декабря я получила только на днях – оба сразу. Что-то узнала о тебе, и вроде лучше стало на душе… Я еще раз должна подтвердить тебе, что дело твое в том же положении, в котором ты его оставил. Это не значит, что оно ухудшилось. Щербаков болен и ничего не решает. У него на очереди лежит не только твое назначение, но и утверждение В. Кожевникова зав. литературным отделом «Правды» (последняя литературная новость). В субботу (то есть 13 января) мне звонил Василий Семенович <Гроссман>. Он сказал, что говорил с Карповым <из «Красной звезды»> и тот ему сказал, что как только Щ[ербаков]поправится, а это как будто уже началось, документы будут отнесены ему домой для утверждения…

Я могла бы рассказать тебе о более серьезной моей грусти, когда я ночью, после звонка Молчановой, не могла уснуть и представляла, как быстро забудут автора неоконченной поэмы «Василий Теркин»… снисходительно отдав должную дань таланту автора в некрологе. Но все это уже позади… Эти приступы отчаяния, вернее, анализа, сменялись у меня совершенно твердой уверенностью, что ты жив. Случилось что-то, но жив…

На днях в клубе будет обсуждаться твоя поэма (на поэтической секции). Жаль только, что на тот же вечер намечено обсуждение стихов Суркова («Россия карающая») и Долматовского («Вера в победу»). Может случиться так, что насядут на кого-либо одного и проговорят весь вечер. Если ничего не помешает, буду на этом вечере…

На днях представлялась возможность прославиться нашей младшей дочери – Оле Твардовской. Возила я ее на елку в Дом пионеров. И там какой-то дяденька облюбовал ее для кино. Мне хоть и приятно было поговорить с ним, рассказать о ее декламационных и певческих талантах – от съемок все же уклонилась.

На днях передала Захарову десяток твоих стихов, которые, на мой взгляд, могут стать песнями. Оставляла их у Исаковского, когда ходила к ним на елку. На другой день в 12 часов ночи Захаров звонит, благодарит, рассказывает историю вашего творческого содружества, историю возникновения твоих некоторых песен и заключает, что… две песни он уже наметил («Кружились белые березки» и «Мы на свете мало жили…»).

Дети очень ожидали тебя. Так случилось, что ни разу твой приезд не совпал с каникулами. А Вале было бы очень приятно сходить с тобой в театр.

Начинаю все острее ощущать свое нездоровье. Чувствую, например, что у меня имеется сердце. Раньше я как-то не замечала его… В общем, старуха понемногу расклеивается…

20. I А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Я никаких телеграмм уже не жду, ни на что не надеюсь, втянулся уже в суровую и однообразную жизнь нашу этого периода и, слава богу, после многих мытарств на какой-то срок обрел угол в хорошей избе – работаю…

Не горюй, Маня, о поправках… Придет время, придет хозяин, все станет на свои места, а пока самое важное, чтобы что-нибудь выходило в свет и чтоб у тебя были деньги.

Совещание литераторов перед самым началом событий, развертывающихся сейчас, прошло бледненько. Доклад мой записал для себя И.И. Киселев и, как он сказал мне, пошлет тебе. Поговорки из «Теркина», которые он мне выписал на листок, кажутся мне, между нами говоря, выписанными непосредственно со страниц книжки – в такой последовательности и стоят.

Сообщение твое об ошибке с орденом, хоть я и подозревал, что это ошибка, огорчило меня главным образом по причине гласности этого дела. Но не скажу, чтоб это меня задевало глубоко. Если у меня сейчас получится глава «Теркина», над которой я сижу, то я и не такие огорчения забуду. А это я забыл уже и не могу настроиться на минорный лад. Одним больше, одним меньше – ничего не меняется… Не в этом наше счастье, оно в нас самих и от нас только зависит. Напрасно я тебе написал однажды о здоровье. Была легкая простуда, прошла, и я чувствую себя великолепно. Одно худо: зубы-десны. Десны кровоточат и болят, зубы шатаются, и как раз передние. Луковицу достать здесь страшно трудно, а рацион наш, понятно, не способствует прекращению болезни. Все же я надеюсь, что зубы не успеют высыпаться, как с немцем будет покончено…

25. I Р.Т. Литва, Чиста Буда

…Вновь обратился к Теркину, точно к доброй и честной старой жене после попыток связаться с молодыми б[…].

На новом месте – трудности устройства: переезд, первая квартира («кавалеров нету»). Парткомиссия, бюро, ответ за старое. Начало работы в этой избе, за столом, у которого сидеть могу лишь на табуретке, положенной боком, подстелив шубу.

«Про солдата-сироту» – написанная вчерне новая главка. За ней будет «Кто воюет на войне», для которой есть, покамест, одна лишь строфа, шестнадцатая, м.б., по счету и значению:

– Ну, а я не воевал,

Некто молвить вправе.

Я частушки сочинял

О гвардейской славе…

Затем глава о женах и девушках на войне. Затем, м.б., о загранице. Наконец, может быть, и не сейчас – Теркин на том свете. И заключение – первый день после войны:

Светят звезды, ночь ясна,

Чарка выпита до дна.

–

Поездка в Инстербург. Глубокая Германия, а снежные поля, вешки у дорог, работа на стройке мостов, колонны, обозы, солдаты, все, как везде, как в Воронежской степи, как под Москвой, как в Финляндии.

Пожары, безмолвие. То, что могло лишь присниться где-нибудь у Погорелого Городища, как сладкий сон о возмездии. «Россия, Россия…» (Отъезжал на попутке от фронта с покойным Гроховским; горизонт в заревах, грохот канонады, сжалось сердце: Россия, что с тобой делают.)

Пьяный боец в пустом ресторане при трех зажженных им свечах. «Три года воевал, четыре года буду сидеть в “дристоране”» (не русский).

Чувство страха и радости: так много можно увидеть, понять, если дать себе не думать о страхе, так это дорого, что и пострадать не жаль.

Немка – первая немка-жительница, не то больная, не то обезумевшая, в обтянувшейся трикотажной юбке, деревянных башмаках и какой-то зеленой с бантиком шляпке. «Хлеба ей дали» (бойцы между собой).

25. I М.И. – A.T. Москва – п/п 55563

…Тебя выдвигают на Сталинскую премию. Слышала своими ушами. Оказывается, повестка, которая приглашала тебя на разбор «Теркина» и которой я воспользовалась как предлогом послушать, что будут говорить о твоем произведении, означала, что вещь твоя представляется на выдвижение.

Я была на этом собрании. Могло показаться не совсем этичным, что жена, как стоокий Аргус, пришла понаблюдать, что тут будут высказывать, но дело уладилось благодаря тому, что на этом же собрании оказались обсуждавшиеся авторы (Сурков, Кирсанов), а цель обсуждения в повестке не значилась.

Должна тебя поздравить с полным единодушием, которое встретила твоя поэма. Все высказывавшиеся отмечали, что это вещь бесспорная, которая не нуждается в оговорках. Что она возвышается над всем, что вышло в 1944 г., «как Монблан». Книга Суркова «Россия карающая» была снята с обсуждения по просьбе автора и заменена им ярославской книжкой – толстой и отлично изданной. «Что же, погибать, так хоть с музыкой», – сказал Сурков, намекая на то, что ставит на карту все, написанное за войну. По книге Долматовского наметился такой ход: выделить в ней поэму и ряд стихотворений, остальное – слабое – не называть. Но и против этого многие возражали. В общем, он, видимо, не пройдет. Не пройдет и Кирсанов, против которого Сурков произнес бронебойную речь. Я убедилась, до чего он сильный говорун. Когда он выступил по поводу «Теркина», я чуть было не расплакалась (слезы в горле закипели), только усилием воли, нежеланием попасть в неловкое положение и опасением, что ты мне этого собрания не простишь во веки веков (ведь так?), я проглотила этот комок и усидела, сосредоточенно-серьезно глядя в одну точку.

Ну, курский соловей, и только! И чего-чего он не упомянул: и три с лишним года войны, и уникальный автор, и создатель народного героя, и резонанс, и эхо, и метнул стрелу в лагерь тех, кто говорит, что сюжета нету (а как раз до Суркова выступал Кирсанов – Сурков его не слышал, так как опоздал, – и признавал, что вещь в целом – да, только вот – сюжета нет). Сюжет есть, законный, мировой. Словом, воевал за тебя. Закончил он свою речь тем, что за «Теркина» надо будет драться «не так, как в прошлом году». Тут же наметил ряд мероприятий: статьи в «Литературной газете», в журналах, обмолвился, что ему известно, что в литературном отделе «Правды» значится статья о «Теркине». Для «Литгазеты» взялся написать Тарасенков. Он же в качестве довода того, что в их журнале уже что-то делается для «Теркина», упомянул обзор писем с фронта о поэме… Премии в этом году может и не быть, так как на собрании говорили о слухе, что сразу после войны премируют всех, гуртом, за все время. Однако высказывался слух, что премировать будут раз в два года. Все это вопросы уже второстепенные. Важно то, что закопать «Теркина» не сумели. Что он действительно, «как Монблан», возвышается над всем, что написано за войну, и разве ты от этого не чувствуешь себя тверже, крепче, увереннее, разве не можешь с большей сопротивляемостью противостоять неудачным обстоятельствам?..

Только что прервал телефонный звонок. Звонил Кожевников. Он справлялся о тебе: где ты, что делаешь, нет ли у тебя очерков и стихов для «Правды». Он просил передать тебе, что хотел бы иметь твои очерки. Я сказала, что если у тебя что и бывает, то, пока пересылается материал по почте, он утрачивает свежесть. Я указала на опыт твоей работы с корреспондентом «Комсомольской правды». Он ответил, что телеграмма корреспонденту «Правды» на твоем фронте (Щур и Мержанов) будет послана. Таким образом, от тебя зависит теперь связаться с этими товарищами и передавать им то, что сочтешь нужным…

Меня смущает одно: если утвержден Кожевников, а он сказал, что заведует, значит, утверждал Щербаков, следовательно, можно узнать: утвержден или не утвержден ты. Сейчас уже поздно, а завтра позвоню…

…Стихи, которые ты найдешь как приложение к этому письму, принадлежат одному фронтовому автору. Он прислал тебе хорошее письмо, в котором признавал тебя своим учителем и рассказывал о всяких творческих мытарствах. Просит твоего совета. Стихи мне показались неплохими, и я отдала их Суркову вместе с письмом, которое, как мне казалось, заинтересует его как автора статьи о молодых. К тому же и письмо упоминало сурковскую статью «Молодые голоса»…

Сурков стихи напечатает – можно это сделать и у вас… Ты ответь на эти стихи. Полевая почта указана…

Искала твоих конфет – Дюшес – не нашла, хотя перед Новым годом были. Решила послать сахар… Сейчас, когда все задвигалось на фронте… может, у тебя и настроение улучшится… Я за тебя всегда тревожусь, а теперь, что ближе к концу война, – то и боязнь сильнее…

30. I М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (Горячевская открытка)

…Сегодня в «Известиях» напечатан твой очерк «Лявониха», который я посылала в редакцию на имя Ильичева. Это тебе должно доказать, какую ценность имеют твои опусы даже после того, когда с них сходит непосредственная актуальность. По правде говоря, я мало рассчитывала на то, что во время такой полосы (наступление на всех фронтах) дадут описательный материал. Послала на всякий случай – очерк мне самой понравился. Я сама еще не видела, в каком виде он появился… но вряд ли там что-либо поправляли – позвонили бы…

Полчаса тому назад позвонил Баканов. Он сообщил мне, что вопрос о тебе решен в известном тебе учреждении отрицательно. Ну, ничего. Кажется, теперь конец близок. Он, по-видимому, хочет использовать тебя в своей газете. Подумай, что лучше предпочесть (я писала тебе относительно «Правды»).

…Сегодня объявили по радио, что в этом году будут присуждаться Сталинские премии за два года: 1943-й и 1944-й…

31. I А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Это письмишко уже оттуда, где недавно жили немцы. Возвращаясь из командировки, мы уже не пересекаем границу.

Жить труднее, но есть то, о чем ты знаешь сама. Теперь мы можем ожидать встречи не в связи с каким-либо вызовом, а всерьез. Правда, это не завтра и, может быть, не послезавтра.

Чувствую себя неплохо. Одно что – пиорея моя (зубы-десны) свирепствует. Я достал некоторые лекарства, но то, что появляется в результате месяцев и даже лет, не так быстро проходит, как хотелось бы…

…Прочел твою статью в «Знамени» о партизанских записках. Поздравляю тебя сердечно.

Посылаю тебе новую главку «Теркина»[50] – она очень сырая, но я писал ее в очень трудных условиях. Придется над ней, как над многим, посидеть еще. Печатал и еще кое-что за это время, но пишу тебе это письмо с дороги – все у меня далеко – увязано и уложено. Пишу в толчее и гаме, на своей полевой сумке…

4. II М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Письмо твое порадовало меня своим бодрым тоном. Я так и думала, что общий подъем на фронте должен отразиться на твоем настроении. Следовательно, весть о том, что ты не прошел в «Красную звезду», воспримется не так остро, как воспринял бы ты ее, находясь в минорном настроении… Чрезвычайно радует, что ты опять с «Теркиным»… Да, в «Лявонихе» опустили у тебя о «полжизни, а может быть, целой жизни»…

10. II А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Посылка пришла хорошо, но она ждала меня неделю еще – я был в командировке. Поэтому цитрусовые частично погибли, остальное все сохранно и как нельзя более кстати. Я продолжаю лечить свои десны… Верь, что не только хочу, но и стараюсь, что возможно, делать, чтоб не терять рабочего духа. Только мне это все труднее по внешним причинам. Но скоро, думается мне, скоро будет хорошо…

19. II

Сегодня известие о гибели Черняховского. Буду писать стихи, хотелось бы, чтоб они были достойны памяти этого человека.

…И нынче мы, русские люди,

Услышим в далеком краю

Размеренный грохот орудий

Последнюю почесть твою.

Но в горьком сознаньи утраты

Клянутся над гробом войска,

Что враг не уйдет от расплаты,

Что наша победа близка.

20. II Р.Т. Инстербург

Последние две недели – две поездки: 1) в 5-ю армию и в 31-ю. Впечатления от первой – угрюмые следы тяжелых боев, пожарища и т. д., отсутствие населения в домах, на месте, и массы на дорогах, в колоннах, временных лагерях, сараях, сборных пунктах; у фронта – большой огонь, малое продвижение. От второй – большие пространства, очищенные быстро, в результате соседних боев, население в домах, в городах, меньше разрушений, больше анекдотов о насилиях и не-насилиях… Грюнвальд.

–

По дороге на Берлин

Вьется серый пух перин.

Пух клубится из перин.

Мягко спали немцы и немки, покуда шла война далеко от них, покуда мы не только сами мерзли и гибли, но и наши семьи многие были лишены крова и т. д.

Бегут, побросали перины.

До чего же скучна чужая сторона. До чего мила родная, какая ни есть, а есть она лучше всех.

Идут русские, орловские, смоленские, идут украинцы, белорусы – белорус, француз, поляк и др., и все домой, и всех освобождаем мы, Красная Армия. Но всего дороже встреча с русской женщиной, русская речь.

– Здравствуй, мать. Сама откуда?

– Ох, сынок, из-под Орла.

– Ну и чудо – забрела. И т. п.

Садись, мать, на телегу, нагружай трофейным скарбом, всего лишилась. Вот тебе корова, овца, курица с яйцом. Чемодан с кольцом. Зонтик от дождя (не шутя) – тут погоды – дрянь. Легкораненый конек – не вышедший из строя.

– Как же, милый, путь не близкий

Безо всякой я записки,

Не случилось бы чего.

– А скажи: Василий Теркин

Лично сам снабдил меня.

Поезжай. Приеду в гости.

Дочку сватать, впрочем, что ж,

Староват уж стал немного,

Пусть уж молодежь.

По дороге на Берлин

Вьется серый пух перин.

И т. п. (пух, дым, кровь, усталость).

–

Один день работы до юбилейного номера. Теркина не успеть, да и не нужно, а что бог пошлет праздничного.

20. II А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Наконец сижу за кое-каким столиком и могу написать тебе несколько шире, чем это было возможно до сих пор… Само собой, написать что-нибудь о жизни существенного я не могу. Одно только: мне потруднее сейчас и погрустнее в некотором смысле, чем когда бы то ни было, несмотря на обилие мяса и прочей еды, которая в сочетании с присланным тобой чесноком и разными порошками как будто ведут на убыль мою пиорею. Главное даже не во внешних трудностях существования на чужой земле, хотя и они сказываются, а в том, что я очень, физически тоскую по родине. Отсюда даже Литва кажется чем-то родным и приветным. Это трудно объяснить и почти невозможно выразить средствами словесного искусства до тех пор, пока это не станет воспоминанием. А когда еще станет, да и для всех ли обязательно станет – кто знает! Я думаю и надеюсь, что все это вытяну, иначе как же, но еще никогда не было так остро и томительно общее ожидание. А в личном плане – ощущение полной забытости. Мне страшно стало, когда я увидел в газетах о том, что Леонов завтракает в Хельсинки, и об этом сообщают, а где он был, когда мы были там же, где и находимся? Я не с точки зрения сурковской говорю «мы», а как раз с точки зрения того жребия, по которому моей судьбой распоряжается Дедюхин, а Леонов уже завтракает, и об этом пишут для всеобщего осведомления. А когда я лежу на грязных досках попутного грузовика в темную ночь в черт знает каком краю, то я при этом лишен даже той радости, что это кому бы то ни было интересно. Это жалостно и примитивно. Я об этом не хочу даже, чтобы знали те, что смотрят на нас сверху снисходительно и с сожалением. Мне тяжко оттого, что я много вижу, много могу, но лишен возможности, которой располагает заурядный корреспондент: съездить и приехать, оглянуться, разобраться во впечатлениях и т. д. Не говоря уже об условиях фактической жизни. Поэтому, дорогая, не жди от меня чего-нибудь существенного теперь, то, что я могу сейчас делать, не имеет ровно никакого общего значения, а на большее я не способен сейчас. Я вовсе не изверился в себе. Я, наоборот, уверился. Я чувствую, что для меня и моего дела жизни, если буду жив-здоров, не пройдет даром ни война, ни, в частности, заграница, которую я вижу в таком необыкновенном историческом фокусе. Но я слишком хорошо знаю себя как работника. Я абсолютный нежурналист. Делать быстро и в один раз не умею. Такое делание доставляет мне только страдание и подрыв сил. Но при всем этом я не отчаиваюсь, мне кажется, что труднейший для меня период заграницы уже позади, хотя – как знать! – может быть, еще и не начинался. Но я ко многому привык, от чего уже отвык было. Я по неделям живу, любитель быта и привычных вещей, с одной полевой сумкой, в которой пара носовых платков и прочее. Вшиветь еще не приходилось, т. к. белье сменить довольно легко, не отдавая в стирку. В общем, я втянулся, ты обо мне не беспокойся. Я все это выдюжу и очень хочу выдюжить, у меня есть самолюбивая мысль, что я о многом и многом смогу сказать так, как другие не скажут, если со мной что случится. То есть, конечно, это не значит, что что-то останется для людей нераскрытым, так не бывает, но мне очень хочется сказать свое. В этом весь смысл и оправдание моей физической сохранности до сих пор. Меня очень взволновали твои сообщения о том, что кое-кто еще помнит обо мне и моем «Теркине». Я не обольщаюсь надеждами, но буду откровенен, никогда еще так не нужна мне была радость внешнего, официального признания (как порой нужен чин и т. п.), как сейчас, когда я не принадлежу себе и когда так трудно работать. Но имей в виду, это самолюбивое терпение мое не иссякнет, а, наоборот, еще более укрепится в случае, вернее сказать, вовсе не в случае, если ничего не произойдет. Я свое дело доведу до конца, и мне радостно видеть себя в этом стремлении и уверенности, чем-то подобным подвигу. «Боль моя, моя отрада, отдых мой и подвиг мой…»

20. II А.Т. – дочери Вале

Моя дорогая дочка!

Спасибо за твое хорошее письмо, которое я получил вместе с маминым. Спасибо и Оле. Поцелуй ее за меня. Милая Валюша, я хочу тебя просить, как старшую мою дочь, на которую я могу надеяться: присматривай, чтоб маме поменьше нервничать, она очень усталый и, в сущности, больной человек. Как это сделать? Старайся, Валюша, чтоб ей поменьше было хлопот с вами, детьми, а также не теряй вещи, которые для тебя покупают. Потеряй одну, две, а больше не надо…

…Пишу тебе, Валюша, все это – серьезное и шуточное – из далеких краев, из Германии, на немецкой бумаге и немецким пером. Живу я теперь очень далеко от вас, мои дорогие дочки, и чем дальше, тем вы мне дороже, чертенятки сонливые. Поэтому не забывай, пиши мне. Привет маме, поцелуй ее от меня. Привет бабушке и Володьке. А Ольге был привет в начале письма.

Целую тебя. А. Твардовский

24. II М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Получила письмо и главу «О солдате-сироте»… Лиха беда – начало. Как начался этот год с тревоги, так пока и держится. Куда ни посмотришь – траурные рамки. Какую газету ни откроешь – объявления. Страшно было жаль командующего твоим фронтом – Черняховского…

…Сегодня в «Правде» извещение о смерти А.Н. Толстого. Неделю тому назад мне удалось переслать ему «Теркина» с твоим автографом. Была такая мысль, что во время болезни, думаю, ему будет приятно внимание товарища по перу. На другой день звонил его секретарь, справлялся о тебе, благодарил. О здоровье А[лексея] Н[иколаевича] говорил утешительно – стало лучше.

И вот конец. Жаль его очень…

Приезжал в Москву на этих днях Кулешов. Я устраивала «вечер воспоминаний». Были Исаковские и Кулешов. У него неприятности в «Знамени». Забрал оттуда свою поэму <«Дом № 24»> (перевод Исаковского). Не знаю, устроил в «Октябре» или нет. Он делился со мной некоторыми своими мыслями и настроениями. Вот, может быть, единственное, в чем твое положение лучше положения тех, кто уже не на фронте. Все они мучаются, все в кризисе, все хотят конца войны не как войны, а как надоевшей темы, вслед за которой должна стать тема новая, – какая – они не чуют и от этого тоже мучаются. Кулешов раньше многих других коснулся темы не только войны, но и темы возвращения человека с войны (поэма писем). А теперь и он не знает, за что взяться. Человек пришел с войны слишком рано. Он утратил прежние связи и не приобрел новых. Тупик. Хотелось бы, чтобы он поскорее из него выбрался. Свое состояние он формулировал так: нет в душе тем. Не знаю, о чем писать. В деревне тоска – все разрушено. Там быть не хочется. В городе тоже. У Михаила Васильевича дела как будто ничего. В Москве хотят ставить пьесу его перевода (Леся Украинка).

Надо бы мне в другом письме и подробнее написать тебе о «Солдате-сироте», но не знаю, когда соберусь, а письма идут так медленно (твое последнее шло 20 дней). Поэтому хоть коротко, но скажу сейчас. Глава превосходная. Берет за живое. С настроением… Все же, мне кажется, есть в ней некоторая растянутость и некоторое многословие, которое обычно сопровождают поиски тона и развития рассказа и которые потом, когда работа пойдет своим рабочим ходом, становятся заметны автору и безболезненно удаляются им. Тебе пока, может быть, и незаметно. Во-первых, обстановка; во-вторых, спешка. Все это не позволяет присмотреться. Но мне (в начале и в конце вещи) это бросилось в глаза. В начале много так называемых «вводных слов»: скажем, и по совести, между прочим, и по странности, в общем и т. д. Конечно, это из ассортимента и стиля поэмы. Это приближает автора к читателю, что-то вроде беседы, но, понимаешь, беседа получается не гладкая, а такая, когда во время нее подыскиваются слова, когда сам рассказчик еще не захвачен своим повествованием, а это и на слушателе отражается. Середина, центральная часть главы – хороша. Замечания возникают в конце, именно начиная со строфы «Может, здесь еще бездомней…». Мне кажется, что при растяжках теряются твои находки, те блестки, которые украшают и освежают текст. Надо, чтобы эти изюминки были видны. Иначе зачем их было класть? Однако ты не подумай, что я расхаяла главу. Повторяю, она мне нравится, и очень. Возникает желание добиться превосходной степени…

28. II Р.Т.

…Начинал заграничную главку, потом решил начать ее авторским отступлением, но таким, чтоб оно давало тон времени, того, что принесено успехами вторжения и т. д. Завтра переезд. До нового угла не приняться. Четвертый год в дороге – вот наша война. С полураспакованными вещичками, в неудобствах, усиленных тем, что всюду неопределенный срок и незачем устраиваться по-настоящему, тратить из малого времени какую-то долю на устройство, а там и жить некогда.

К первой Теркина главе

Приступил поэт в Москве

Дело это было к сроку,

Потому как той порой

Под Москвой неподалеку

В обороне был герой…

А за ней иные главы

Шли по почте полевой

В дни начальной нашей славы,

В дни победы под Москвой.

Продвиженье – продолженье.

Изменяло вдохновенье

В обороне затяжной.

–

От Москвы, от Сталинграда

Неразлучны мы с тобой,

Боль моя, моя отрада,

Отдых мой и подвиг мой!

По дороге на Берлин

Вьется серый пух перин.

И пожарища поместий,

Городов горелый лом,

Громыхая ржавой жестью

Пахнут паленым пером…[51]

28. II А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе перед тем, как укладываться и собираться в дорогу. Еду далеко, но совсем не в направлении того города, где, по твоему предположению, должен был я зиму заканчивать…

Живу по-прежнему малопроизводительно, не очень удобно и совсем не так весело, как можно было бы предположить. Основное – то чувство, что по-научному называется, кажется, ностальгия. Здоровье ничего, хотя общим здесь недугом переболел. Он не столько от резкой перемены в рационе, сколько от ужасной воды, которой я уже решительно не пью в сыром виде. Пиорея моя, слава богу, пошла на убыль решительно. В этом огромную роль сыграла твоя посылка. Больше присылать ничего не надо, не ищи оказий по этой части…

В письмах старайся сообщать мне хоть кое-что из новостишек. Здесь все приобрело особую ценность – мы одни сами с собою, кругом либо пусто, либо заказано, и все свое, особенно когда вспомнишь, что ты писатель, боже мой, как интересно. Я знаю, что и ты не бог весть как осведомлена, но, что будешь знать и слышать, сообщай при случае.

Валька-то, Валька меня удивила как!

Роман из английской жизни! Э, я вижу, что у меня полон двор литераторов. Постарайся, чтобы ее «первая глава» была цела. Это очень мне любопытно и трогательно. А Ольга еще не пишет? Или решила идти в кинозвезды? Кстати, хорошо, что ты не дала ее на растерзание киноарапам.

Настроение мое так себе, но я уже привык. Одну главку «Теркина» (переходную) я послал тебе. Другая подрастает. Но так это трудно по внешним причинам, не говоря о внутренних. Привет друзьям. Хоть бы написал какой чего-нибудь… Прилагаю вырезки кое-чего, писанного этими днями. Все плохо…

3. III Р.Т. С[танция] Бишдорф

…Чуждый запах заграничный,

Чуждый край краснокирпичный,

Черепичный, заграничный.

Но земля ровна с землей,

По земле ступает бой,

И дрожит она отлично, —

Черепицы с крыш долой.

Точно так она (земля), пожалуй,

И под Ярцевом[52] дрожала

И в любой иной дали.

И чернели – яма к яме —

Ямы с рваными краями —

Раны тяжкие земли.

И таким же точно кровом

Нависало в час былой

Небо в зареве багровом

Над землею нежилой,

Ночь……………Зловещим палом,

Дымом гибельным дыша…

Не того ли ты желала

В долгой горечи, душа?

А, душа?

3. III А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Пишу тебе с нового места моего расположения. Устроился вполне хорошо – в тепле и тишине. Надеюсь поработать, но надолго ли это – не знаю. Нужно желать, чтоб было ненадолго, – это значит, что застревать не будем, но, чтоб написать что-либо, нужно думать хоть о днях покоя, какой возможен здесь. Начал заграничную главу, пишется тяжело, но не безнадежно, как писались иные главы, взятые почти целиком «из головы» – вроде «На Днепре». Но тут разница расстояний. Сейчас 41-й и 42-й годы кажутся особенно понятными, поддающимися выражению, а сегодняшнее станет таким лишь завтра. Но это вообще, а в моей работе вся суть в непосредственном следовании событиям и их комментировании. Можно, конечно, эту задачу сказать и совсем другими словами – меня сейчас интересует эта сторона. Еще кажется, что чуть бы отъехать немного отсюда, оказаться вне, и у меня пошло бы все валом. Короче, я надеюсь скоро иметь эту новую главу.

Посылаю тебе вырезку моей статейки[53], довольно посредственной. Но для полноты архива пусть будет. Еще одну так и не могу найти, пропустив номер в свое время. Называлась она «Солдатская память». «Настасью» посмотри; м.б., стоит ее напечатать хоть в «Известиях», но, скорей всего, не нужно. Так редко выступать в большой печати и так жидко…

Теперь я надеюсь писать тебе чаще… Так хочется домой, на ту сторону границы, ты не можешь представить себе. Пока я здесь не мог привыкнуть, было тяжело очень, а начал привыкать, сижу в какой-то комнате, в какой-то Пруссии, и неприятно чувствовать, что уже «обкатывается» неприятие всего окружающего, побеждает быт…

3–4.III А.Т. – М.И. Хальсберг – Москва

…Выпала оказия, а писать вроде как и нечего, т. к. глава моя еще не закончена и я весь еще как бы привязан к ней. Она обещает быть хорошей и важной, но наперед говорить о ней подробнее не могу, – иначе буду обязан так и делать, как скажу тебе наперед, а это не дома, где задумал вот так-то и рассказал, а потом передумал и рассказал по-другому, объясняя, что к чему. В последних твоих письмах еще ничего о той главе, что я давно послал тебе, – «По дороге на Берлин». Уж не затерялась ли она? На такой случай посылаю еще одну вырезку вместе с вырезками последних заметок (одна совсем неудачная, резаная и т. д.). Фотография изображает автора «Теркина», его художника – Верейского и того, с кого Верейский рисовал Теркина, – Васю Глотова. Вале посылаю фото отдельно и тебе еще одно. Тебе, которое помоложе, хотя и хуже, а Вале посерьезней, чтоб чувствовала, что у нее отец – не мальчишка. Тебя же я все равно в этом не разуверю до седых волос. Посылаю тебе маленький подарочек, подаренный мне на фронте, – портфельчик, какие приняты за границей. Ты часто имеешь дело с рукописями и т. п., вот он у тебя и будет…

Вале посылаю коробочку карандашей, Ольге – гармонику… Боюсь, что звуки этой музыки отнимут у тебя остатки покоя, но ничего другого у меня послать нету, а хочется.

Скажу тебе самое главное, что занимает сейчас меня и всех, – наша дальнейшая судьба. Мы опять отъезжаем несколько назад. Быть может, это связано с одним веселым слухом о том, что мы едем отсюда на Дальневосточный фронт. Комментировать это дело даже в оказийном письме я не решаюсь. Слух может быть только слух, но много похожего на правду. Ты, пожалуйста, не расспрашивай ни у кого ничего. Вот судьба!

Узнал вчера о возвращении Бубенкова… о коей <статье> ты говоришь, ему давно заказывал Сурков, кажется, но ведь все дело в том, как ты знаешь, будет ли на «Теркина» полное разрешение. Он ведь так и ходит полуразрешенный. Сюда доходят слухи о его выдвижении[54]. Я на что откровенен, а про это звука не издавал, а теперь пожимаю плечами – мол, это все пустяки, книга еще не закончена. Ведь именно под таким предлогом ей было уже дважды отказано в премии. Я со страхом жду дней, когда будет присуждение. Я боюсь того знакомого чувства виноватости перед всеми, кто считает, что мне должны дать, и заранее занимаю наиболее удобную позицию.

Как закончу эту главу, что пишу сейчас, должно быть, напишу какие-то лирические стихи. «Теркин» мне надоел порядочно, хотя я не могу его бросить так вдруг. Вот после этой главы, м.б., можно будет оставить все до конца войны. Еще много мне с ним хлопот. Но радостно, Машуня, сознавать, что это я все придумал от начала до конца, сам построил, и это есть, существует в действительности, и вряд ли когда-нибудь, если честно говорить, можно будет писать о поэзии Отечественной войны, не имея в виду «Теркина». А сколько ему подражают! Мне даже противно, когда я вижу, что, взяв из него одну ноту, иные прохвосты ничтоже сумняшеся снискивают успех профанацией стиля. Ах, об этом нехорошо говорить, если б ты знала, как это противно. Я не жаден, воруй, но от себя добавляй…

5. III Р.Т.

Оторвался от главы, по неискоренимому легкомыслию решив, что в оставшиеся до 8 марта дни смогу написать что-нибудь женское: либо женскую главу Теркина (начал и не пошло), либо продолжение «Дома» – встречу с Героиней в Германии. Вынул запись первых набросков из этой тетради и вроде немного подвинул их. А главой надо заниматься начатой, не глядя по сторонам. Пока нет заграничной главы – как бы нет Теркина в живых.

Я начал повесть в страшный год,

Когда зимой студеной

Война стояла у ворот

Столицы осажденной.

И я с тобою был, солдат,

С тобою неизменно

Три лета, три зимы подряд

В грозе, в страде военной.

И как вернуться ты не мог

С войны к жене – солдатке,

Так я не мог весь этот срок

Вернуться к той тетрадке…

–

…И вот в один из этих дней

Я встретился в чужбине

С твоей женой и со своей

Смоленской героиней.

Я повстречал ее, солдат,

В пути живой, здоровой

И всех троих твоих ребят

С трофейною коровой…

…Где ты, боец немолодой,

что по особой славе

Себя солдатом-сиротой

Давно считать был вправе.

Не знаю, жив ли ты теперь,

Солдат – мужик усатый,

Иль вписан в книгу тех потерь,

Которым нет возврата.

Иль по иной пошел судьбе —

Не знаю, что верней,

Взываю, если не к тебе,

То к памяти твоей…

М.И. вспоминает:

Задуманная глава поэмы («Девичья») так и не была написана: помешала сосредоточенность поэта на завершении «Теркина» и все более интенсивная работа над «Домом у дороги». Но женская тема оставалась сквозной в поэзии А.Т., неотделимой от нее. Она нашла свое выражение и в этих поэмах – особенно ярко раскрывшись в «Доме у дороги» и в стихах военного и послевоенного времени, где предстают женские образы. В 1966 г. появляется стихотворение, которое можно рассматривать как отголосок давнего замысла – главы «Девичьей» для «Книги про бойца». В середине 60-х гг. оно прозвучало, как реквием.

Лежат они, глухие и немые,

Под грузом плотной от годов земли

И юноши, и люди пожилые,

Что на войну вслед за детьми пошли,

И женщины, и девушки-девчонки,

Подружки, сестры наши, медсестренки,

Что шли на смерть и повстречались с ней

В родных краях иль на чужой сторонке,

И не за тем, чтоб той судьбой своей

Убавить доблесть воинов мужскую,

Дочерней славой – славу сыновей,

Ни те, ни эти, в смертный час тоскуя,

Верней всего, не думали о ней.

7. III Р.Т.

Глава «По дороге на Берлин» идет:

Нужно еще разделать встречу с освобожденными, найти что-то трогательное по существу, затем уже можно будет взяться за «мамашу». В конце, м.б., что-нибудь общелирическое. План главы уже обозначился и практически дается.

Выпало из начала:

Точно так она, пожалуй, и т. д. до «А душа?».

9. III Р.Т.

Завтра парткомиссия, где придется давать объяснения по поводу попытки избить Мелентьева, уже отчисленного из редакции в связи с этой историей. Сегодня с утра уже не работал над главой, занялся приготовлением посылки старикам в Смоленск. Дело пустяковое, но муторное – не завершил. Сейчас хочется привести все листочки в порядок, переписать начерно в тетрадку в надежде, что при этом что-нибудь поймается.

ПО ДОРОГЕ НА БЕРЛИН

По дороге на Берлин

Вьется серый пух перин.

Провода умолкших линий,

Ветки стриженые лип

Пух перин повил, как иней,

По бортам машин налип.

И колеса пушек, кухонь,

Грязь и снег мешают с пухом

И ложится на шинель

С пухом мокрая метель…

Скушный климат заграничный

Чуждый край краснокирпичный[55]…

11. III М.И. – А.Т. Москва – П/п 55563 (открытка)

…Стихи «Расплата» получены «Известиями» в очень искаженном виде… Иду по этому вопросу к Михаилу Васильевичу <Исаковскому>. Приехал Василий Семенович <Гроссман>, узнавал твою почту <адрес>. Будет писать. В Воениздате была верстка. В Гослите в понедельник книга идет в производство. Сейчас она у меня. Об этом в письме. Большое спасибо за твое искреннее письмо. Во всем ты прав. Мне кажется, что чувство правоты и поможет тебе в будущем…

12. III А.Т. – М.И. Бишдорф, Вост[очная] Пруссия – Москва

…Едет Бубенков, зам. редактора, посылаю с ним это письмо в надежде, что оно дойдет быстрей, чем по почте. Бубенков вряд ли вернется сюда, он получает назначение куда-то, но ты спроси, может быть, еще почему-либо вернется, тогда ты сможешь с ним прислать… Я хотел тебе послать новую главу «Теркина» с этим письмом, но она мне показалась слишком сырой. Так что пришлю потом вырезкой либо как. Относительно главы «Про солдата-сироту» ты совершенно права – она совсем черновая, мне лишь нужно было позарез дать ее в газету, а возвращаться сейчас и доделывать мне некогда. Когда я буду иметь к тому возможность, вернее, когда я почувствую, что третья часть моя вся, тогда начну все сначала от вступления и «Деда и бабы» и до конца пройдусь по всему. Ты не заботься о сохранении в тайне наличия 3-й части – так или иначе, премии мне нынче не дадут. Может быть, дадут в будущем году, если окончится война и я смогу всю в целом книгу напечатать книгой в текущем году. Но если я смогу это сделать и своими глазами увидеть свою книгу без конца законченной, какая она ни есть, тогда мне уж будет не так и важно – премируют ее или нет. Важно это, к сожалению, сейчас, когда от этого многое изменилось бы к лучшему в моем положении. Но надеяться на это было бы совсем по-детски. Меня основательно забыли вместе с «Теркиным», о котором где-то кто-то сказал, что он чего-то не отражает и т. д.

Грустно, право, когда видишь, что даже в подписях под некрологами о покойниках нет твоей фамилии, хотя фамилии в таких случаях выставляются в большинстве заочно. Между прочим, я имел на это некое невеселое право: знал и ценил меня Толстой, а Шишков – тот мимо не проходил, чтоб не сказать мне что-нибудь самое доброе и даже восторженное. Но если коснуться уж обид и поделиться с тобой жалобами на мир, то вот еще факт. М. Слободскому президиум Союза <писателей> прислал письмо (стандартное, но с напечатанной отдельно фамилией) и несколько книжонок к празднику (23 февраля). По-видимому, такое письмо разослано всем работающим на фронте: пишите, мол, как и что, пришлите вырезки и т. д. Меня же и здесь забыли. Я подозреваю, что, будучи не в силах сам о себе напоминать, выскакивать хоть с чем-нибудь на страницах большой печати, я постепенно вышел из всех вообще списков. Вот предстоит в апреле пленум Союза. Если бы меня вызвали, была б хорошая штука – не пленум, конечно, бог с ним, а побывать дома, увидеться с тобой и детьми. Но забудут или не найдут нужным вызвать. А невызов здесь на мне отразится как знак моей незначительности в московском масштабе. Правда, жалуясь на эти вещи, я не очень всерьез их переживаю. Хватает у меня чего переживать всерьез, но об этом после. Я сейчас сидел на месте дней десять, еще дня три-четыре посижу, пока глава дойдет (давать надо что-нибудь!), а там поеду в части…

Но все это изобилие на фоне того, что можно назвать бытом оккупации, приемлемо только с голода, а чуть насытимся – уже противно.

Странно и стыдно видеть наших культуртрегеров, собирающих, «организующих» белье, тряпки, ношеную обувь и пр. и посылающих посылки. Не знаю, как бы ты взглянула при всей своей практичности на то, что я прислал бы тебе детские пальтишки (чуть поношенные!) или женские платья и пр., но, полагаю, что тебе стало бы стыдно за меня. Четыре года гореть такой душевной мукой, таким презрением к противнику, столько передумать до какого-то просветления, так устать сердцем – и увенчать этот путь организацией посылок по немецким квартирам, населенным и ненаселенным. Вообще знаешь, что трудно сейчас. То, что вид страданий гражданского населения (какое бы оно ни было, но это дети, старость, санки, ручные тележки и т. п.), как и вид разрушений и прочего, не только не целит ран души, но скорее бередит их. Немцев-буржуа мы не видим, они смогли вовремя эвакуироваться, так ли сяк – здесь их нет. А остальное – люд всяческий. Нет сомнения, что они нас не любят и желают нам погибели, но было бы даже странно, если бы они думали по-другому. Кроме всего прочего, они редкостные обыватели, они ничего не понимают в государственном масштабе, и у них совсем нет инстинкта общественности. Kinder, Kuche, Kirche – или как там еще? Но занятно вот что. Они принижены, бесправны, обобраны порой до нитки, они без мужей, которые все, как один, на Западном фронте (наивная хитрость), часто это какие-нибудь бежавшие из городов женщины либо девушки. Их заставляют работать. И должен сказать, что, взяв половую щетку в руки или принявшись стирать, они это делают ладно, споро, со вкусом и удивительным надменным видом: вот, мол, как это делается, и вот как мы это делаем, и это, мол, единственно разумное, чем стоит заниматься, – остального мы не знаем и знать не хотим. М.б., и не так я все это интерпретировал, но правда то, что они работают здорово, без угодливости и приниженности… Вот тебе чуть-чуть о жизни и обcтановке, о чем, м.б., не стоило бы писать по полевой почте… От харчей и воздержания от спиртных напитков я довольно поправился, но климат и воздух мне нехороши: я вял и быстро устаю. Работаю весь день, а вечером за отсутствием света иду играть в шахматы к товарищам либо читать газеты… Поодиночке не ходим ночью и т. п. Никакие меры предосторожности здесь нелишние, как показывают уже факты…

13–14.III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Кажется, в прошлом письме я несправедливо обошлась с твоим «Сиротой». Из-за желания сделать два-три мелких практических замечания я не смогла отдаться впечатлению от целого. Но сейчас чем больше я читаю эту главу, тем больше нахожу в ней достоинств. Я удерживалась похвалиться этой главой даже Михаилу Васильевичу <Исаковскому>, что довольно трудно. «Расплату» я ходила к ним читать. Всем понравилась…

14. III Р.Т.

Вчера проводили Бубенкова и Левтова. Бубенкову подарил гослитиздатовского Теркина. Еще один хороший человек, относившийся ко мне со вниманием и пр., ушел. Без него затевать чтение новой главы или чего бы ни было уже как-то не видно. Вчера ребятам прочел с черна главу <«По дороге на Берлин»>. Хвалили. Сегодня займусь ею от первой до последней строки. Один пропущенный из работы день дает видеть, как хорошо работал последние дни. Если я смогу так еще посидеть (опять завтра переезд) недели две, то у меня останется только заключительная послевоенная глава да запасная «На том свете»…

14. III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Сегодня звонил Рыленков: приехал в Москву, заберет у меня и у Михаила Васильевича рукописи. Он просил также дать фото для книги. По-видимому, дам такое же, как в гослитиздатовском экземпляре книги, правда, это в том случае, если в Союзе мне вернут оригинал (брали для переснимки и увеличения).

Вот уже полтора месяца как Сурковы на юге. Объехали не только Черное, но, кажется, и Каспийское море. Гастроли и банкеты. А Михаил Васильевич тут, он больше по похоронным делам. Хоронит сейчас стариков. Жаловался мне, что провожать на кладбище А.Н. Толстого пришло человек шесть. Поликарпов сказал: «На иждивении государства 900 человек (лимитчиков). Что, они умирать не собираются? Придется ставить вопрос о похоронах».

…Если тебе даже не пишут, не думай, что тебя забыли. Тебя исполняют очень часто. Недавно здесь был смотр фронтовых бригад. Много читали из «Теркина». С. Балашов читал «Балладу о Москве» (чуть ли не сотое его выступление с этой вещью). Я знаю это по отчетам «Советского искусства» и «Литературной газеты». 2 марта я слушала концерт хора Пятницкого, они исполняли теперь «На марше» в сопровождении пляски. Аплодисменты длились минут пять… После повторения – тоже долго аплодировали…

К 23 февраля – годовщине Красной Армии – Литфонд сделал тебе книжный подарок. Но книжки эти такого свойства, что ты скорее огорчился бы, нежели обрадовался: Рыленков, Скосырев и т. д. и т. п. – всего пять книжек. Я еще пошутила, что Рыленкова надо дарить Коваленкову, а Твардовскому надо одну, да хорошую, чтобы послать можно было. А так я тебе их не пошлю. Читать нечего.

Сашенька, хорошо, что ты сейчас исполнен решимости, мужества и упрямства все перетерпеть… Пленум Союза, кажется, намереваются отложить на некий срок. Так что и эта надежда отодвигается.

У Маршаков очень болеет Яша – младший сын. У него обнаружился туберкулез. Сделали пневмоторакс, после этого стало хуже. К основной болезни присоединился плеврит. Держится высокая температура, дают кислород. Старики сбились с ног. Софья Михайловна плачет, а Самуил Яковлевич не спит, стал раздражительным. Если у тебя есть адрес, напиши им. Они в очень большом горе – грозит потеря сына…

14. III Из письма А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

Посылаю тебе новую главу, о которой писал, с Бубенковым. Она, конечно, еще довольно свежа, но, кажется, ничего. Мне нравится, что в ней так же нет фактического Теркина – человека, как и в других главах из последних. «Теркин», так это, может быть, и не он…

У меня наготове что-то для следующей главы, но мы опять снимаемся, и где я еще буду иметь такие условия – кто его знает.

Отъезд даже Бубенкова очень грустно отразился – он был один из ревнителей «Теркина» и хорошо относился ко мне…

15. III Р.Т. Бишдорф, в день отъезда

Еще одна квартира остается позади. Всего, что успел, написал главку да ответил на письма.

–

Немки. Что-то тягостное и неприятное в их молчаливой работе, в безнадежности непонимания того, что происходит. Если бы они знали хоть то, что их мужья и родственники вот так же были у нас, в России, так же давали стирать белье нашим женщинам (да не так же, а гораздо грубее, с гораздо большим сознанием права победителей), если бы хоть это они понимали, но, похоже, что они ничего не понимают, кроме того, что они несчастные, согнанные со своих мест бесправные люди, которым мыть полы, стирать и пр. при любой армии, при любых порядках.

Для меня война, как мировое бедствие, страшнее всего, пожалуй, своей этой стороной: личным, внутренним неучастием в ней миллионов людей, подчиняющихся одному богу – машине государственного подчинения. Дрожа перед ней за свою шкуру, за свою маленькую жизнь, маленький человечек (немец ли, не немец – какая разница) идет на призывной пункт, едет на фронт и т. д. И если б хоть легко было сдаться в плен, плюнув на фюрера и прочее…

Можно, конечно, страдать от того, что происходит множество безобразий, ненужной и даже вредной жестокости (теперь только вполне понятно, как вели себя немцы у нас, когда мы видим, как мы себя ведем, хотя мы не немцы). Можно быть справедливо возмущенным тем, например, что на днях здесь отселяли несколько семей от железной дороги, дав им на это три часа сроку и разрешив «завтра» приехать с саночками за вещами, а в течение ночи разграбили, загадили, перевернули вверх дном все, и, когда ревущие немки кое-что уложили на саночки, – у них таскали еще, что понравится, прямо из-под рук. Можно. Даже нельзя не возмущаться и не страдать от того, например, что в 500 метрах отсюда на хуторе лежит брошенный немцами мальчик, раненный, когда проходили бои, в ногу (раздроблена кость), и гниющий без всякой медицинской помощи и присмотра. И тем, что шофер мимоездом говорит тебе: вот здесь я вчера задавил немку. Насмерть? – Насмерть! – говорит он таким тоном, как будто ты хотел его оскорбить, предположив, что не насмерть. И еще многим. Но как нельзя на всякого немца и немку возложить ответственность за то, что делали немцы в Польше, России и т. д., и приходится признать, что все, сопутствующее оккупации, почти неизбежно, так же нельзя наивно думать, что наша оккупация, оправданная к тому же тем, что она потом, после, в отмщение, – что она могла бы проходить иначе.

Ничего умнее и справедливее того, что немцев нужно добить, не считаясь ни с чем, не давая никакого послабления, ужас их положения доводя до самых крайних крайностей, – ничего нет. Это меньшее страдание на земле, чем то, которое было и было бы при наличии неразгромленной Германии, безотносительно к тому – чье страдание, на каком языке выражающее себя в молитвах, проклятиях и т. п.

–

Особая (послевоенная) тема забытых и отставших солдат. Вот и сейчас еще где-то в Гериттене у Сов[етской] границы сидят сапожники 5-й армии и кормятся чем бог пошлет. Машины за ними не присылают, сами они ничего не знают, но по инстинкту самосохранения на войне не спешат туда, куда не приказано, хотя по смыслу здравому нужно спешить. Сотни и тысячи людей – по одному, по два человека сидят на немецких фермах, охраняют скот, отъедаются на курятине и не знают, что им делать: бросить все и догонять, искать свою часть или, выполняя приказ, оставаться на месте, хотя кажется, что это уже никому не нужно. Вообразить и представить этакого Ваньку, владычествующего над десятком-другим немок и несколькими десятками полураздоенных коров, творящего свой суд и закон.

16. III А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Посылаю вырезку главы[56], посланной ранее в рукописи. Пишу с нового места, где близость фронта очевиднее, но условия жизни как будто не хуже. Сегодня получил две твои открытки чуть не месячной давности. О пленуме как возможности увидеться я уже писал тебе. Хорошо, если выйдет так, но не думай худого, если я не приеду, т. к., может быть, меня опять не отпустят. Все, все мы накануне, как мне кажется, больших и радостных событий. Жду я их здесь не меньше, чем ты там.

Особенность нашего положения на фронте ты можешь понять из ежедневной сводки. По совести сказать, я не вижу в этом существенной разницы с иным каким-нибудь положением, которое в центре всеобщего внимания.

Живем сейчас в маленьком городке, который своими задами, выходящими к очень разбухшей сейчас речке, очень напоминает наши городишки, хотя прямой похожести почти нет. В окно моей мансарды (опять и опять мансарда – доподлинная, с косым потолком, спускающимся на спинку кровати) вид на эту речку и лесистый холм невдалеке. Я столько переменил квартир за войну и даже за последние несколько месяцев, что уже трудно представить, что буду жить постоянно в одной комнате с видом на крышу школы, где училась Валя…

19. III Р.Т.

Давно уже не писал лирических стихов, поэтому вчера поддался обольщению под живым, пронзительным впечатлением запаха земли из-под снега, мокрой жухлой травки, которое испытал во время последнего переезда, идя на какой-то станции в хвост поезда, где столовая. Но я забыл, что это не делается между прочим, а требует таких же усилий, как и та работа, что имеет сейчас первостепенное значение для меня в служебном и ином, общем смысле. Если б лирические стихи могли выскакивать сами собой, между делом, то пусть бы выскакивали. А так – придется потерпеть. День вчера ушел на эти несколько строк.

В поле, ручьями изрытом,

И на чужой стороне

Тем же родным, незабытым

Пахнет земля по весне.

Полой водой и – нежданно

Самой простой, полевой

Травкою той безымянной,

Что и у нас, под Москвой.

И, доверяясь примете,

Можно подумать, что нет

Ни этих немцев на свете,

Ни расстояний, ни лет.

Можно сказать: неужели

Правда, что где-то вдали

Жены без нас постарели,

Дети без нас подросли?

(Правда)

Давно за работой над «Теркиным» я думал описать его в фронтовой бане. Удерживало, между прочим, и то, что я уже давно распечатал отчасти эту тему в Даниле. Ближайшей главой до сегодняшнего утра мыслилась глава «Кто воюет на войне». Утром сегодня, вспоминая под впечатлением вчерашней бани всякие бани, где я мылся на войне, решил вдруг писать главу «В бане». Общий ритмический ее рисунок обозначался наподобие какого-нибудь перепляса – с медлительным началом, ускорением темпа, высшей точкой, где ритм должен как бы совсем выйти из рамок обычного и последним вздохом в предбаннике или просто во дворе по поводу весны, земли и конца войны. Но не чувствовалось особой внутренней темы – банного разговора. Вдруг решил слить Баню с темой о том, кто воюет. Ведь я именно тем и затруднялся, в какой обстановке завести этот многозначительный, но праздный и странный диспут. Баня – обстановка самая подходящая: полуфантастическая, извинительная, смягчающая остроту разговора и мысли о том, кто чего стоит на войне и какая разница между теми и другими. В бане извечно русские люди говорят (в виду баня деревенская, колхозная – не коммерческая городская) о силе, нередко о специфически мужской, говорят афоризмами, восклицаниями, вздохами. Впрочем, пусть это все обобщает и подводит потом критик. Готовых строчек покамест почти нет, но уверенность в теме есть.

Баня – отдых и отрада (в мирной жизни, ее-то на войне особым образом требуют)

Если баня хороша,

Просят тело и душа.

А на чужой стороне, где за какую только дрянь не берешься руками, на чем только не валяешься, тут совсем нельзя без бань.

И опять же – вошь заграничная. Своя вошь и блоха не так лиха. А блоха не так лиха. Это уже баня, начало. Дай погреться, отпотеть, не спеши, сзади очереди нет. Голый народ в бане. И на всех – отметки, знаки, рубцы, что в боях прошли вояки этот путь прошли бойцы. До чего различны формой раны на теле – та подковкой, та звездой, та запятой, та сквозная, вырезная, та – как будто бы заплатка на спине.

«Рана просит». А я, ребята, под землей лежал полдня, я с тех пор не могу попариться вволю, отмыться. Баня – отдых и отрада – за войну – Я их все от Сталинграда помню, как одну. «Вот помылись – и пошли»… Да война, кому война, а кому – <…> одна. Ротный писарь, помпохоз. Нет, возьми повыше. А кому – так просто дача на усиленном пайке. Дай-ка кончится война по приказу – большой привал, и тогда он скажет сразу:

– Что ж, а я не воевал?

– Я салюты подавал.

– А для высшего начальства

Кто грибки мариновал?

Не касайся тех, что (пушки) танки,

Тех, что пушки льют.

Не касайся тех, что паровозы водят.

Не касайся тех, что пашут на коровах, – хлеб дают.

Все время на полке Теркин, его не могут угадать (что за парень). Веники – отечественные, со Смоленщины еще.

– Добавь.

– Ну, а я не воевал

Молвить некто вправе.

Я частушки сочинял.

О гвардейской славе.

–

Жара:

Вот бы Гитлера сюда

На расправу без суда.

– Нет, спасибо. Хорошо.

Я бы парился и дольше,

Да боюсь, что лопнет шов.

«Близко ложит».

Дай! Дай! Дай! Дай.

Пар погуще нагнетай.

Слез – красный, а раны побелели (?)

– Верно, хлопцы, – тот и этот

Воевал.

И солдат, и генерал,

И танкист, и даже клоун

В прифронтовой полосе.

И на фронте, и в Сибири

Воевали, словом, – все.

«Тыл и фронт – родные братья»

Только я скажу для пущей

Точности, что никто мне не грозил:

Вот не справишься с задачей

То гляди – отправим в тыл.

Русский веник, запах чуждый

Перебил.

Скоро веники будут новые.

Новым веником хлестаться

В честь победы над врагом.

Ах, земля, и в чужбине

Пахнет, братцы, по весне[57].

–

В столе – бумаги, записи по военным предметам:

«26. II.45 Первая тема

Самокапывание Маскировка бойца

Задание инжинернова дела пехот

Атрыть ичеики для стребы лежа

Атрыть ичеики для стрбы сколена

Атрыть ичеики для стрбы стоя

Маскировка бойца» и т. д.

Странно представить себе, что это человек в составе великой армии, находящейся за границей и громящей такого первоклассного противника, еще только учится самым азам той науки, которая обеспечила его местонахождение здесь.

–

Загоскин А.А., ст. л[ейтена]нт, командир роты, заезжал опять после (четвертого ранения!) со своей аккуратной тетрадкой стихов. В стихах – ничего от быта, от богатейшей реальности переднего края и т. п. Ничего или уж слишком мало, случайно. И сам довольно простоват, несмотря на свою искушенность в мелколитературной суетности (был когда-то «руководителем литобъединения при газете ЦК профсоюзов кожевенно-обувной промышленности). Но есть хорошие строки под Некрасова, Исаковского и др.

За войну я увижу полмира,

Перейду через множество рек,

И к дверям своей старой квартиры

Подойду, как чужой человек.

21. III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

Письмо с вырезками стихов и заметкой получила. Оказийное письмо вручил Бубенков лично. Текст «Расплаты» пришел вовремя, хотя он был нужен больше для спокойствия, нежели для существенных поправок. Кажется, «Расплата» завтра в «Известиях». Она же сегодня напечатана «Красным воином». Смоленская книжка отдана Рыленкову. Привет тебе от Жданова В.В. («Комсомольская правда») и от Орлова Д.Н. Дала ему читать «Деда и бабу» и «Смерть и воин».

21. III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563 (открытка)

Сегодня в «Известиях» и в «Комсомольской правде» (№ 67) два твоих стихотворения: в первой газете «Расплата», во второй – «Про солдата-сироту». Второго я еще не видела, может, ты и будешь меня бранить за купюры, которые я сделала, чтобы иметь возможность дать его в печать, – я к этому готова – полагаю, что лучше бранить меня, чем чужого дядю, который сделал бы это хуже…

22. III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Как видишь, бумажку и тебе заготовили вовремя. Все дело в том, что почему-то считают, что ты в Москве, удивляются, что это не так… Ничего интересного и нового по твоему вопросу я сообщить не могу. Дело в инстанции. Когда оно разрешится – неизвестно. Два человека могли бы мне что-нибудь сказать, но одного из них нет в Москве (Суркова), а к другому (Маршаку, кстати, тоже выдвинутому) сейчас невозможно обращаться. Он в полной прострации (Яша все в том же положении).

Михаил Васильевич <Исаковский> сам плохо осведомлен, мало где бывает. Однако, если бы что-то уже определилось, конечно, услышал бы, но, видимо, не определилось…

Между прочим, отсутствие твоей фамилии под некрологами мы тоже заметили и посчитали за свинство. Михаил Васильевич сказал, что в личной беседе он обратит внимание Поликарпова на этот факт.

На днях отправила в Свердловск, в окружную военную газету, твои стихи. Они просили материал для литстраницы, посвященной твоему творчеству.

Пришло здесь письмо от одного латыша из Прибалтики. В течение всей войны он выступает в ансамбле художественной самодеятельности, читает почти исключительно «Теркина». Ансамбль дал свыше 700 концертов, из них 500 на переднем крае. Вот что пишет этот человек, его фамилия Норд: «За работу по поднятию боевого духа бойцов и офицеров нашей Красной Армии и Латышского Соединения я был награжден орденом Красной Звезды и медалью “За боевые заслуги”. Это тоже благодаря Вашему “Теркину”»…

…Щипачев, которому я дала стихи с уговором, чтобы он сразу сказал мне, подходят они для журнала или нет, начал водить носом. Он не отказывался от стихов, но наметил много купюр… Например, он сказал, что надо снять строфу про Белоруссию и Украину – «это так давно было», – а ведь эта строфа чистая музыка, она украшает, освещает, как солнечный луч, минорный полумрак стихотворения. Потом он сказал, что ему не нравится место про солдатскую слезу, он его хотел выпустить… Как раз в этот день вечером у меня был Михаил Васильевич <Исаковский>, я решила на нем проверить стихи и посоветоваться, куда лучше их дать… Он заметил, что вряд ли в «Известиях» пойдет про плачущего солдата, лучше дать стихи в «Литературку». На том мы и решили. Сидим, беседуем, поджидаем Бубенкова. И тут позвонил телефон. Говорил Жданов из «Комсомолки». Справлялся о тебе, где ты, что, просил передать привет, сообщить, что тебя они все любят. Шел такой любезный разговор. У меня как-то нечаянно сорвалось: «А хорошие стихи вы печатаете?» Михаил Васильевич сидит, как слепой, опустив голову и чувствуя мир только ушами, и вполголоса, как будто для себя, говорит: «Ну, правильно…» А Жданов, смеясь, отвечает: «Мы даже плохие печатаем». Ну, тут я твои стихи и сосватала. Они прислали курьера, и стихи появились одновременно с «Расплатой» в «Известиях». Последняя пролежала там дней 12–14. Как показал присланный тобой текст, я не угадала одной твоей рифмы. Какой – ты увидишь из текста, опубликованного «Красным воином». Туда я уже не успела дать поправку – стихи были опубликованы.

Вообще, ты зря жалуешься на то, что тебя забыли друзья. Михаил Васильевич написал тебе, Гроссман, как приехал, – написал, Жданов – написал… И звонят часто, справляются о тебе…

Перестали звонить из «Возмездия»[58] (эта книжка, действительно, для меня что-то наказующее). Последний раз сообщили, что снимают посвящение к «Ивану Громаку» из цензурных соображений. О каких соображениях может речь идти, если в другом месте все это не вызывает ни соображений, ни возражений? Ералаш, да и только.

Саша, если ты надумаешь ехать домой в случае вызова на пленум, закажи, пожалуйста, несколько фотографий того типа (типа – не в кавычках), который мы условно называли «образец 1938 г.», т. е. такую, что идет в гослитовской книжке. Дело в том, что Союз послал фото, которое я им дала, в Комитет[59], а для Рыленкова у меня уже не осталось.

Маша Асмус пишет диссертацию о тебе.

26. III А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Сегодня день очень хороший здесь, весенний (ходим давно уже в гимнастерках), и новости хорошие с войны, и хорошо писалось весь день, и получил твое хорошее письмо… Очень хочу знать, как встретишь главу «По дороге на Берлин». Новая мне больше нравится в работе, но они разные… Поцелуй, как положено, дочерей и скажи, что я их очень люблю и даже мало сказать это…

27. III Р.Т.

Заметно затруднилось сегодня. М.б., думал уже за чтением В. Шишкова, пропуская строчки, останется из сегодняшнего только описательная часть, – кто что делает в бане. Или как-то по-иному должно все соединиться.

…Мол, а я не воевал,

Скажет и таковский,

Что салюты подавал

С огневой московской.

…Мол, а я не воевал,

Не был в гимнастерке, —

Скажет тот, что управлял

Пивом в военторге.

Что ж, а я не воевал,

Молвить третий вправе

Я ж частушки сочинял

О гвардейской славе…

– Не про тех, понятно, речь,

Что и в самом деле…

А про тех, что лучше б с плеч

Скинули шинели.

–

А тот – парится. Потом слезает, одевается, а на гимнастерке столько всякого всего (орденов-медалей), словно накупил в Военторге.

29–30.III М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Сегодня днем звонок: «Это квартира Твардовского?» – «Да». – «А у вас там нет Бубенкова?» – «Нет», – несколько растерянно отвечаю я. «Это говорит Дедюхин. Если он к вам зайдет или позвонит, скажите, чтобы пришел в Политуправление. Он едет обратно». Этот разговор я привела не столько для того, чтобы рассказать, как я узнала об оказии, сколько для того, чтобы и ты мог им полюбоваться и оценить стиль начальства. Звонит, как в публичный дом. Черт их знает, когда они начнут понимать, что красиво, а что нет, что изящно, а что скверно…

…Книга твоя в «Советском писателе» еще не сигналила. Я заходила в издательство, договорилась о том, чтобы мне дали посмотреть сигнальный экз., так как я не смотрела верстку. Сигнал ожидается, по-видимому, в первых числах апреля…

…Исаковский и Кулешов премированы Детиздатом за поэму «Цимбалы» (20 тысяч рублей). Вернулся третьего дня Сурков. Правда, ничего нового по поводу Сталинских премий он сказать не мог мне. Он говорит, что Поликарпов обещает новости дней через десять. Что же касается Фадеева, то он рассказывал об успехе чтения, который выпал в Комитете на долю «Теркина». Ты, вероятно, знаешь, что членам Комитета представленные вещи читаются артистами для ознакомления. И вот что бы ни читалось до или после «Теркина» – все выглядело серо и скучно. Общее мнение – «Теркин» на первом месте.

Сегодня я узнала от Фадеева подробности читки. Читал артист Дорохин (заслуженный артист республики, лауреат Сталинской премии по кино). Все члены Комитета расценивают поэму высоко. Она на первом месте среди выдвинутых вещей. Возражения есть со стороны Храпченко, который помнит еще 1942 г., когда против вещи выдвигались какие-то политические мотивы. Во всяком случае, как говорит Фадеев, и Тихонов и сам Фадеев лично указывали, что вещь с тех пор переделывалась, что в настоящее время она завершена и звучание ее несколько иное. Однако я чувствую по словам Фадеева, что Храпченко может оказать давление на результат голосования. Что опасность для «Теркина» есть – на это закрывать глаза нельзя.

Вчера по радио передали сообщение о завершении операций на твоем фронте. Куда-то теперь понесут тебя твои ноженьки? Сурков пошутил в разговоре со мной, что, пока пленум, – война может кончиться, и ты приедешь уже совсем. Но мне кажется – это весенние настроения. Еще немец время протянет…

31. III А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Получил открытку твою в ответ на письмо, посланное с Бубенковым. Хотел бы знать, получила ли ты, наконец, главу «По дороге на Берлин» и какое твое мнение о ней. Сейчас у меня в разгаре работа над новой главой, подсказанной впечатлениями победы на нашем фронте. Был на том мысе с очень трудным и уже забытым всеми названием Кальхольцер-Хакен, где были кончены последние в Восточной Пруссии (кроме Кенигсберга) немцы. Должна быть хороша глава, а главное, она будет тем, без чего я не мог закончить свою длинную песню – главой победительного пафоса, хоть он и выражен будет через описание всего лишь бани русской за границей. Сейчас у меня, по-видимому, будет несколько деньков для работы, – ездить, покамест, некуда, а что дальше будет, никто того не знает.

Зеленеет трава, распускаются почки на деревьях – натуральная весна со всем ее тревожным и радостным ощущением уходящего времени. Уже пообвык на чужбине, но все же очень тоскливо. Приезд в Москву теперь уже связывается только с мечтами о возвращении с войны. Будет ли это, когда вдоль Белорусской дороги распустятся березки, или еще когда, но вряд ли удастся что-либо раньше.

Валя радует меня и своими школьными успехами, и просто своими письмами, – они уже по-взрослому подробны, свободны по стилю, как разговор, и вообще хороши. Наверно, у нее тот период жизни, когда приятно по новости писать кому-то и ожидать от кого-то письма. Вот и выросла дочка, в сущности, без меня. Относительно Ольги, позволь тебе напомнить еще раз: как ей не избаловаться, младшей, от всеобщих похвал и прочего. Конечно, говорю это не потому, чтобы мне было жалко чужих и своих похвал на нее, а из родительской тревоги, бесплодной, может быть…

1. IV Р.Т.

Прошелся по всему от начала, вставил и убрал кое-что, продолжить успел только одной строфой (после: «Дай! Дай!»)…

…Период на тему, как бить немца, а добил – и отдыхай, умывайся, – слазь с огневой долой.

7. IV А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

В дополнение к письму хочу тебе сказать, что все, присланное тобой, Бубенков вручил мне. Спасибо большое за письма и подарки.

Я почти уж закончил новую главу <«В бане»>, она, кажется, весьма удачна будет. Уж тем хороша, что после нее потребуется только заключение…

8. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…К письму был приложен очерк «Настасья Яковлевна», который мне понравился и который я, конечно, дам «Известиям».

…Главных новостей пока нет. Но вот тебе сообщение, которое, наверно, порадует: Чкаловское издательство намеревается издать «Теркина». Конечно, тираж маленький (10 тысяч экз.), но хоть этот край почитает «Теркина». И потом это приятно с другой стороны – это начало той популярности, которую будет иметь поэма во всех уголках Союза по окончании войны.

Вчера вечером позвонил Б.Л. Пастернак. – Если у Вас задумано письмо, – прибавьте от меня привет и большое спасибо за внимание. Вообще, видимо, был тронут твоей похвалой. Сам он тоже собирается писать, но, видимо, на всякий случай, решил обеспечить местечко в моем письме.

В последнем номере «Советского искусства» интересная статья В.Ф. Асмуса «О традициях и новаторстве». В одном месте в качестве иллюстрации к своей мысли он упоминает твое имя. Вот этот кусочек: «Примечательно соотношение традиций и новизны в последних произведениях Прокофьева и Шостаковича в музыке, Александра Твардовского в поэзии. У Шостаковича и Прокофьева почти откровенные связи с классическими образцами не мешают музыке этих авторов быть глубоко современной. У Твардовского связь с некрасовской традицией и с традицией народной поэзии – в лирике и в больших поэмах – служит решению художественных задач, никакой традицией не предвиденных, и не препятствует оригинальности в самом их решении…»

Здесь некоторое время находился Долматовский… Он почти безапелляционно заявил, что Твардовский не хочет уже уезжать с фронта, хочет побыть до конца. И получается такой смысл, что тебя и звали, но ты сам не захотел…

10. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Могу порадовать тебя новой книжечкой, которая выходит в Детиздате. Книжечка-то с воробьиный носок, но тираж 70–75 тысяч. Будет она называться «Два солдата» (по первой вещи), а содержание ее составят:

I. Из «Теркина»:

Два солдата.

Дед и баба.

II. Баллады:

Мать героя.

Сержант Василий Мысенков

Рассказ танкиста.

Выходит она в серии «Книга за книгой». Библиотечка для среднего и старшего школьного возраста. Намечена она для 1945 года…

…Сегодня в «Известиях» очерк твой «Настасья Яковлевна». Дали в рекордный срок: вчера я отнесла его вечером в шесть часов, а сегодня уже в номере. Может быть, сняли что-нибудь, чтоб дать очерк в номер. Михаил Васильевич <Исаковский> сказал, что ему очерк понравился, он считает его лучше «Лявонихи»…

…Фронт ваш кончился, Кенигсберг пал… после этой операции, может, отпуска дадут. Но тут, после осложнения с соседом справа, – вряд ли будет перерыв…

11. IV А.Т. – М.И. Вост[очная] Пруссия – Москва

…Только что сел за первый стол после длительного перерыва по обстоятельствам маневрирования, поездок и переездов. Это порядочный срок, за который я не мог приняться абсолютно за окончание той главы, о которой давно уже звоню тебе, и вообще ничего не сделал, кроме самой малой газетной малости. Это тем более жаль, что все это время был в приподнятой рабочей готовности, мог писать и писать. Правда, я почти никогда потом не жалею, что работа отложена (если это не по моей вине), и таким образом, я имею возможность сделать ее, может быть, лучше, чем мог сделать.

Но за этот период была одна поездка, которая мне даже снилась после, настолько потрясла мой привычный уже ко многим впечатлениям аппарат восприятия, так сказать. Это, как ты можешь догадаться, поездка во взятый накануне ночью Кенигсберг. Когда ты будешь читать это письмо, это уже будет событием порядочной давности, и даже во мне лично впечатления эти сменятся другими, но покамест я целиком в них. Жаль, в который раз жаль, что по совершенно невообразимой спешке в таких случаях бываешь обязан написать что-нибудь куцее и еще более окуцованное затем, написать в таком состоянии усталости и оглушенности, что и на словах рассказать толком ничего не смог бы. Я уже твердо решил сделать по Кенигсбергу и <по> Кальхольцер-Хакену доделать, вернее, сделать в своей тетрадке то необходимое, чего ни в коей мере не удается сделать в насущной корреспонденции. Но и этому до сегодняшнего дня мешала обстановка полного неустройства.

Я уже писал тебе не раз, что основная мука нашей жизни – в сочетании поездок с переездами. Это отнимает массу времени. Вот уже ты приехал в какой-нибудь новый (или старый, как было в предпоследний раз) пункт. Но это еще не все. Нужно устроиться. А это не значит распаковать вещички в номере гостиницы или в частном доме, а значит – все от начала до конца сделать без денщиков, при минимальной помощи какого-нибудь солдата все: чтоб было, где спать, где сидеть, чем умыться. Учти к этому, что за долгое бесприютство у всех развилось прямо-таки болезненное бережение и стремление к тому «уюту», какой возможно создать на 3–5 дней. А тут все хорошо, вдруг печка у тебя в комнате не горит, дымит потому-то и потому-то, побиты стекла, нет вблизи колодца, воду привозят, а держать ее негде, т. е. опять-таки нужно всем этим озаботиться, – по большей части все можно найти, что касается бытовых вещей, просто на земле: обломков и остатков сметенного войной быта до черта… А тебе небось кажется, что если я так далеко и так давно не дома, то я уже здесь по крайней мере горами ворочаю, горю, творю. В голову, пожалуй, не придет, что полдня я занимался печкой, дровами и т. п. на некоем пустынном хуторе Ostpreussena, надоевшем, кстати, так, что меры нет…

Весна, холодноватый суховей, белеют зяблевые пашни, зеленеют зеленя, и мне грустно и больно видеть даже то, что, казалось бы, должно было радовать глаз, – видеть, как нестроевики боронят в этом далеком тылу (он будет именно таковым с ликвидацией Земландской группировки, которая произойдет вот-вот) немецкую зябь, гоняют тракторы и т. п. картины…

Того же числа. А.Т. – дочери Вале

Моя дорогая Валя, здравствуй!

Хочу тебе написать несколько слов после некоторого периода молчания с моей стороны, что произошло не по моей вине, а по всяким, как говорится, независящим обстоятельствам.

Когда ты слушала залпы салюта в честь взятия Кенигсберга, то вряд ли подумала, что утром следующего затем дня твой старик будет ходить по улицам этого города, который на всякой карте обозначен очень крупным кружком. Я тебе не буду описывать того, что я видел, – этого описать в письме нельзя, а только скажу, что это одно из самых сильных и незабываемых впечатлений, что я испытал на войне. Я вспоминаю тебя и Олю, думаю о Москве, из которой вы с мамой когда-то уезжали от бомбежек и которая сейчас слышит только залпы салютов. Еще о том, как далеко ушла Красная Армия от тех рубежей, где она сдерживала врага, который угрожал непосредственно и твоей жизни, Валюша, и Олиной. И еще о том, что хорошо, что тебя обучают в школе танцам, помимо наук. Твоя молодость, которая и не заметишь, как наступит, твоя молодость, дочка, будет в такие годы, когда и танцы, и все такое прочее будет в ходу гораздо больше, чем в годы, с которыми совпала, например, моя молодость, которая, кстати сказать тебе, прошла так же незаметно – не успел оглянуться.

Дорогая моя дочь Валентина Александровна, я надеюсь, что ты не поймешь меня так, что все науки нужно позабыть за танцами. Да это и не похоже на тебя. Из тех данных, что ты сообщаешь мне, явствует, что все идет хорошо. И это меня радует.

Хотел написать побольше, но как-то мысли разбежались, которая куда. Кончаю пожеланием тебе всевозможных успехов, радостей и мороженого. (Сошлись на это письмо и попроси у мамы денег на этот продукт.)

Целую тебя и Ольгу. Привет бабушке и Вовке.

Твой отец А. Твардовский

11. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Сейчас позвонил Александр Александрович <Фадеев> и сообщил новость: ты прошел по голосованию на 2-ю премию[60].

В этой новости для «Теркина» есть что-то обидное. Разве он недостоин первой? Но дело это настолько наглядно-бюрократическое, что человек с умом разберется.

Первая премия присуждена только одна – гимну Михалкова. Вторые премии намечены (голосованием):

Антокольскому («Сын»)

Первомайскому

Кулешову

Гафир Гуляму

Твардовскому.

Фадеев говорит, что на голосовании, безусловно, сказалось влияние выступления председателя Комитета[61] – я тебе об этом писала раньше…

…Конечно, ты сам понимаешь, что все еще может коренным образом измениться. Мне даже кажется, что если бы вдруг и сняли «Теркина» вовсе, то это не так бы уж и плохо было – его ждет первое место. Все дело в том, что время это докажет, а не как сейчас – голосование.

Можно еще надеяться на то, что там повысят в разряде, – переведут его в первый класс, – но тоже шаткая надежда…

Не горюй, Саша. Держись хорошо, веруй в себя и в истину. Истина всегда обнаружится. Я даже допускаю, что если ему сейчас эта доля достанется (т. е. «Теркину»), – то еще в твоих силах будет исправить ее третьей частью…

12. IV Р.Т.

Поездка на мыс К[альцхольцер]-Хакен и в К[енигсберг], не записанные в тетрадь, переезды – две недели, отделяющие возобновление работы над главой от ее последней точки. Трижды читал уже то, что написано в редакции различным людям. Всем очень нравится. Пожалуй, по причине внешней выразительности и прямого попадания в тему дня.

Хочется эту главу записать последовательно, как она писалась со всеми повторениями, чтобы была ее полная история. Если она будет действительно удачна, то особенно ценно в ней для меня то, что она писалась вся почти не муторно, по внутреннему музыкальному плану и легче многих других в смысле определенности поисков.

По окончании главы этой можно будет немного заняться своими записями и лирикой. Пожалуй, вправду, у меня уже останется только заключение. «На том свете» может быть главой дополнительной. Впрочем, дело покажет.

Условия в этот момент вполне хороши: тихая станция, глубокий тыл, комната сносная, трезвость, держащая настроение на должной высоте.

12. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

Несчетно целую тебя и горячо поздравляю за главу «По дороге на Берлин». Это большая твоя победа. Глава до того хороша, до того волнует своими богатыми жизненными чертами, точностью отделки, верностью тона и т. д., что, читая, испытываешь подлинный восторг. Слезы сыпятся непроизвольно. За такие стихи, Сашенька, с тебя снимаются многие грехи, творимые в жизни…

Не утерпела – пошла почитать Михаилу Васильевичу <Исаковскому>. И ему глава очень понравилась. Растрогала.

Я советовалась с ним: давать или не давать ее куда-нибудь. На этот счет указаний в письме не имелось.

Михаил Васильевич сказал, что лучше дать ее побыстрее, иначе на вышеуказанной дороге могут начаться горячие дела и глава для газеты пропадет.

Я позвонила В. Кожевникову. Он начал договариваться, чтобы уж если давать, то только им, в «Известия» ничего. Я ответила уклончиво, как, мол, сложатся наши отношения. Сейчас он прислал курьера. Мне думается, что сейчас они с удовольствием напечатают что-либо твое. Во-первых, твои вещи появлялись в главнейших центральных газетах, помимо них; во-вторых, твои акции сейчас котируются высоко (Кожевников ведь, наверное, знает, что и кто прошел в Комитете); в-третьих – глава безукоризненно хороша. К сожалению, это для них не самое главное… Я исправлять решительно ничего не стану, скажу, что считаю вещь взятой обратно и отдам или в «Известия», или в «Комсомолку».

Из Военгиза сообщили, что появился сигнальный… Что же касается «Советского писателя», то выход твоей книжки все отодвигается… Просто они эту бесхозную книжечку[62] отодвигают, выпускают тех, кто на глазах бывает…

13. VI Р.Т.

Вчерне дошел до конца главы. Есть, как всегда, некоторое разочарование. Против того, что обещала первая часть, как бы скромней все вышло. Но все же она хороша. Хороша уже тем, что написалась теперь, очень вовремя. И черта подводится сама собой. Пожалуй, и верно, что остается лишь заключение. Но при одной этой мысли тревожно: а не тороплюсь ли? Не комкаюсь ли?

Заношу сегодняшнее с того места, откуда пошел сегодня[63].

Кто-то свистнет, гикнет кто-то,

Грусть растает, как дымок.

И война – не та работа,

Если праздник недалек.

И война не та работа,

Ясно даже простаку,

Если по три самолета

В помощь придано штыку.

И не те в работе люди,

И во всем иная стать,

Если танков и орудий

Сверх того, что негде стать.

Сила силе доказала:

Сила силе – не родня.

Есть металл прочней металла,

Есть огонь страшней огня.

Бьют Берлину у заставы

Смертный час часы Москвы…

14. IV Р.Т.

Переписал на листы всю главу, хорошо. И пока переписывал, поправляя кое-что (в общем, мало), пришел к убеждению, что действительно заканчиваю Теркина. Через два года, как раз после того, как закончил, но чувствовал какую-то тревогу. А теперь – нет. Нет нужды ждать окончания войны, не в первый же день войны я начал книгу и не датами совпадения определяется дело. Наоборот.

Остается написать главу, о которой думал больше года, не решаясь приступить к ней…

Если Баня апофеоз войны, наступления, нашей победительной силы, то «На том свете» будет лирикой и философией этой войны, совьет «оба пола» ее времени.

Дай бог сил, а там видно будет. Мало ли чего еще не доскажешь, но уже и так много, а в себе вещь решительно округляется.

Заключение будет сделано из того, которое замыкало вторую часть, и того, что есть в набросках. Таким образом, между прочим, будет устранено содвижение двух отступлений: заключительного (ко второй части и вставки к первой). Опять переезд в Инстер-бург – в третий раз.

14. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Не люблю, грешница, тринадцатого числа, но вчерашний день – исключение. Вчера я получила от тебя сразу два письма да на твое имя пришло два письма с фронта, тоже очень приятных.

Кроме того, видела я в Воениздате твою книжечку «Возмездие». Издана она в духе опрятной бедности. Приятно хоть то, что выглядит она опрятно, сделана добросовестно, любовно. Хороши заставочки. Не люблю, да и тебе, наверно, не понравится, что сразу после переплета идут стихи, никакого прокладного листочка нет. Я просила у них этот экземпляр, чтобы выслать тебе, но они определили его для «Литературной газеты», им хочется увидеть аннотацию. В самые ближайшие дни обещают дать авторские экземпляры – тогда я вышлю тебе пару книжечек, несмотря даже на то, что у меня останется еще надежда увидеть тебя на пленуме, вернее, дома, когда тебя вызовут на пленум. Все дело в том, отпустят ли тебя там, здесь-то тебя вызовут обязательно…

…Я уже отвечала тебе по получении о главе «По дороге на Берлин». Когда вещь захватывает в целом, ее мелких недостатков не замечаешь, не потому, что закрываешь на них глаза, а потому, что именно не видишь их, большая волна настроения – все время держит тебя на одной высоте, глаза не цепляются за частности. И, наоборот, если что-то в главном не вытанцевалось, глаз придирается к мелочам, цепляется за них, хочет в них увидеть истинную причину несовершенства. Мне думается, в этом плане последние твои вещи («Про солдата-сироту» и «По дороге на Берлин!») – полюсные. Но в то же время должна заметить, что немалую роль сыграла здесь отделка. В берлинской главе я узнаю твою руку, чувствую, что не раз прошелся ты рубанком, отполировал так, что хоть щекой веди – не занозишь. В общем, молодец, написал так, что хоть бы дома, за своим столом, так писал…

…Письма с фронта, которые пришли вчера, еще о «Теркине». Одно письмо подписали девять гвардейцев-разведчиков, каждый указал свои ордена. В итоге у них 13 орденов. Второе письмо тоже от читателя. Он пишет уже вторично – чтец «Теркина». Говорит, что и после войны будет продолжать свои выступления, потому что очень сжился с поэмой…

15. IV Р.Т.

Из «Альбома для пiсем з жизнi (тря)

В Германии 1944 г. (II, 1944 р.)

Коваль Надiи».

ОСТ

Милой и нежной улыбкой

Ты повстречала меня.

В черном жакете, в синем берете,

Ост на груди у меня.

………………….

Помнишь, ты мне улыбалась

И говорила, шутя,

Ост оторвется, память сотрется,

Ты позабудешь меня.

–

Перевод первого стихотворения:

Я не гадала сердцем детским

Семью родную потерять

И в этом городе немецком

Голодной смертью умирать.

Я лягу спать, мне мать приснится,

Старик-отец, сестренка, брат.

Родимый дом, родные лица

Вернусь ли к вам еще назад.

Ах, чтоб ты, бомба, била прямо

И этот лагерь разнесла.

А мне бы вновь увидеть маму

И жить, как прежде я жила.

Плохо.

15. IV А.Т. – М.И. Монтенау – Москва

…Должно быть, прежние письма мои идут, идут, а вот подвернулась оказия – хороший человек, Щур (из «Правды»), едет, говорят, в Москву, обещал заехать. Сегодня я встал очень рано. Перед этим денька два был болен гриппом, вчера уж решил ночью не ходить на станцию в поезд, хотя шла в номере глава. Однако было беспокойно. Едва ли не первая это глава, что я не просмотрел ее в полосе. Проснулся в полшестого оттого, что почувствовал, что болезнь как будто прошла, и не захотелось уже досыпать. Пошел в поезд, но там еще номера не было, а глава была уже в матрице – просмотрел: ничего, все так, как у меня. Прилагаю тебе эту главу в оттиске… Я очень рад, что оказия случилась с выходом главы. Так тоскливо представить, что глава шла бы еще недели две-три к тебе. А она только что написана, а в таких случаях очень хочется ее кому-то, тем более тебе, показать немедленно. Немедленно увериться в том, что самому кажется безусловным, и немедленно же, чтоб подтвердились те опасения, которые всегда есть при окончании вещи или отдельного куска. Не знаю, как тебе, но мне глава в общем нравится. В редакции она всем у нас очень понравилась, хотя излишние похвалы показывают, что люди более склонны воспринимать такие вещи, чем более скрытные. Это все равно, что пляска и песня.

Но я тебе хочу, спешу вот что сказать, дорогой друг мой. Я чувствую совершенно реально, что моя книга заканчивается, округляется со всей определенностью, для меня по крайней мере. Заканчивается не потому, чтобы устал или разочаровался в ней, или по каким-либо, боже упаси, внешним соображениям. И не по лени. Более того, с ощущением близкого вот-вот завершения ее, к которому я прихожу ровно через два года, после того как однажды уже совершенно искренне заканчивал писать, – с этим ощущением неизбежна и грусть, как при разлуке с другом. И все же я скоро поставлю точку. Если рассуждать по этому поводу, то могу тебе вот что сказать. Книга эта неразрывно связана с ходом войны, ее этапами. Она не такая, какие будут или могут быть написаны потом. Она вместе с ней, войной, шла, исходя из нее и сплетаясь с ней. Она, может быть, всего более связана с тем периодом войны, а не с этим. Но тут уж ничего не попишешь. И худого я в этом не вижу. Но, так или иначе, война, как год со своими четырьмя временами, округлилась уже в ней, и либо выходить за эти рамки, либо топтаться на месте, добавляя, может быть, новые детали, но уже никак не стороны. Очень возможно, что и в таком своем виде книга уже затянулась; может быть, правы те, которые не признавали и второй части (правда, не читая ее), не только что третьей. Может быть, прав и т. Щ<ербаков>, который «спустил указание» кончать, или благожелательный Асмус, слова которого ты мне как-то передавала в письме. Может быть! Но я сам был бы не прав перед самим собою, если б поддался этим воздействиям извне. Я думаю, что все же никто не понимал и не понимает так внутреннего плана вещи, как я. Ей и благожелатели хотят приписать то, чего в ней нет. В ней ищут поэму, повесть и т. п., а это ни то, ни пятое. Я не говорю, что это новый жанр, что вот так нужно писать. Нет. Но вот так написана, написалась глава за главой эта штука. И что хотите с ней, то и делайте. Пусть она не будет иметь никакого общелитературного значения, во что я, между прочим, не верю, но она останется как некая форма поэтической службы на войне. В этом ее ни с чем не спутать. Но я, кажется, уже занялся агитацией. А еще нужно тебе сообщить, как кончается вещь и как в ней все выстраивается по порядку.

Мне остается написать еще одну главу, хотя просятся и вторая, и третья, но на поверку по-настоящему необходима и осветит все с новой стороны одна глава, о которой я думаю уже больше года и о которой говорил тебе, не пугайся: «На том свете». Это будет глава лирико-философская при внешней своей сюжетной занятности, она будет каким-то подведением морально-этического и философского баланса вещи. Она посвящена памяти тех, чью память называют вечной в каждом приказе. Она в павших, а павших героев и мучеников этой войны не меньше, чем живых. И уже хотя бы потому, что сами о себе они ничего не скажут, они заслуживают того, чтоб память о них врубить в сознание людей как-то более осязаемо, чем это делается обычно. Ведь нигде так мертвые и живые не близки, как на войне, при всем том, что так часто покидают друг друга. И при всем том, что о мертвых не принято говорить именно на войне.

Но я боюсь, что все это – ахинея. Посмотрим, что получится реально, в строчках, в изложении. Только прошу, не бойся, ничего худого не будет. Итак, это и будет последняя глава, в которой Теркин возвращается с того света, не найдя себе там места. На этом повествование, как говорится, обрывается. Затем заключение. В основу его пойдут некоторые строчки из того заключения, что было до глав третьей части. Таким образом, будет исключено сдвижение в середине двух «От автора» (конец II и начало III части). «Смерть и воин» отойдет ко второй части (следом за «В наступлении»). А третья будет выглядеть примерно так по порядку:

Вступление

Дед и баба

На Днепре

Про солдата-сироту

По дороге на Берлин

В бане

С того света (?)

Заключение

Само собой, что промелькнувший чуть-чуть и вынужденный у меня обстоятельствами чисто внешнего порядка намек на офицерское звание Теркина сотрется, что не представит труда и ничего в существенном не теряет. Это как портрет работы Верейского, на котором художник из лауреатского журнала пририсовал офицерские погоны. А у нас в газете он по-прежнему Теркин…

…Третий раз едем в Инстербург за последний месяц. То так, то так складывается обстановка. Словом, когда закончится Земландская группа, мы очутимся в глубочайшем тылу. И куда нас после этого двинут – одному богу ясно. Говорят и о Дальнем Востоке (вот не хотелось бы с одной войны ехать мимо Москвы на другую!), и об участке фронта под Берлином, и реорганизации в округ и т. п. Словом, мы переживаем сейчас примерно то, что полагается в самом конце войны. Это как бы репетиция. Настроение у меня хорошее, рабочее. Условия тяжелы частыми переездами. Но ближайшие недели две будем, наверное, сидеть на месте – связано с поездом, ремонтом и т. п…

М.И. вспоминает:

Давно задуманную главу «Теркин на том свете» А.Т. собирался посвятить «павшим памяти священной», тем, кто сам уже не мог рассказать о себе. Такая глава отсутствует в поэме, а сама тема «того света» трансформировалась в послевоенные годы как сатирическая, воплотившись в поэме «Теркин на том свете». Но и здесь была отдана дань памяти павших в Великой Отечественной войне. Спящим вечным сном воинам снится, «что была она последней, // Эта битва на земле. // Что иные поколенья из пребудущих времен // Не пойдут на пополненье // Скорбной славы их знамен…»

Тема павших на полях битвы за Родину, их связи с живыми, выразились и в завещании воина «Я убит подо Ржевом», и в стихотворении «В тот день, когда окончилась война» – особо приближенном к замыслу теркинской главы. Его поистине можно рассматривать, как выпавшую из поэмы, настолько она точно выражает замысел поэта, не осуществленный в дни войны. А замысел был определен поэтом как «подведение морально-этического и философского баланса вещи», т. е. «книги про бойца».

…И у мертвых, безгласных,

Есть отрада одна:

Мы за родину пали,

Но она – спасена…

… Братья, ныне поправшие

Крепость вражьей земли,

Если б мертвые, павшие,

Хоть бы плакать могли!

Если б залпы победные

Нас, немых и глухих,

Нас, что вечности преданы,

Воскрешали на миг, —

О, товарищи верные,

Лишь тогда б на войне

Ваше счастье безмерное

Вы постигли вполне.

В нем, том счастье, бесспорная

Наша кровная часть,

Наша, смертью оборванная,

Вера, ненависть, страсть.

Наше всё! Не слукавили

Мы, в суровой борьбе,

Все отдав, не оставили

Ничего при себе…

…Я убит подо Ржевом,

Тот еще под Москвой.

Где-то, воины, где вы,

Кто остался живой?..

Ах, своя ли, чужая,

Вся в цветах иль в снегу…

Я вам жизнь завещаю,

Что я больше могу?..

Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть.

И родимой отчизне

С честью дальше служить.

16. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Слух, <о войне с Японией>, о котором мельком и осторожно говорил ты в письме, вероятно, оправдается. Мне уже звонила Тамара Алексеевна и сообщила такой же слух, уже тыловой. Ей говорил об этом К. Симонов. У меня сейчас только одна надежда – на премию. Пусть хоть вторая будет – может быть, и она могла бы что-то изменить, на кого-то повлиять…

…Тут уже нас утешают тем, что война на правом фланге не будет длительной. Действительно, когда нечем утешиться, то и это утешение…

…Сегодня «Красный Воин» забрал у меня берлинскую главу. Я предупреждала, что велика, но франтоватый капитан Поздняев справился в трубку: – А о чем? – Да, называется «По дороге на Берлин». – Гм! Целесообразно опубликовать… Вот так с маху, с заглавия, с поверхности у нас о многом судят. А когда дело доходит до сути – тут-то и начинают морщины бороздить чело. Бог с ними!

18. IV Р.Т.

Страшное дело начать главу, которая по своему смыслу и тону должна быть последней, и правомочность которой еще самому себе не абсолютно доказана.

Однако надо. Чувствую, что чем дальше затяну дело, тем труднее будет. И так уж для многих Теркин нечто, бывшее, звучавшее когда-то в первой половине войны, лишь для меня это еще незаконченная работа.

Очень хочется иметь всю вещь в переписанном на машинке виде, почувствовать толщину вещи, возить ее с собой, изредка раскрывая на той или иной странице и внося либо вычеркивая что-либо.

Набросать «сценарий» главы прямо в тетради не решаюсь.

Просится еще одна перед ней – «Кто воюет на войне». М.б., с нее и начать работу в этой комнате, выходящей широким во всю стену окном на одну из главных улиц сожженного и уже остывшего Инстербурга.

–

19. IV М.И. – А.Т. Москва – п/п 55563

…Кажется, это будет первое за длительный срок письмо, которое скоро и прямо ответит на твое. Вчера Щур занес мне твое письмо (программно-теоретическое) и главу «В бане», а завтра уезжает Бек, любезно предложивший передать тебе вести из дому… Твое письмо требует ответа тоже литературно-теоретического.

…Часть общая будет состоять из одобрения твоей решимости и умения не только вернуться к оставленной вещи, но и блестяще ее дописать.

Не знаю: писала или говорила, или только думала про себя, что вещь должна пройти те этапы, что и война, и кончиться на ее конце. Ты взял в герои коренника, то есть лошадь, которая наиболее прочих везет, тянет. Нельзя было отыграться на том, что «ветер злой навстречу пышет» и что «не карты на столе». Фигура заметная и определенная требовала последовательной смелой и беспощадной определенности относительно себя. Вот почему, мне кажется, не мог ты недописать.

Но чего я не могла угадать – это новой манеры в изображении Теркина. Он вышел из центра событий, как из хоровода плясун, и вроде принимает участие в общем веселье, и в то же время смотрит на него со стороны.

Ты условно сравнивал такую его роль в берлинской главе с ролью нашего смоленского Глинки. Я поняла это сравнение (при всей условности его), но думала, что эта роль отведена Теркину только в этой главе. Но вот и «В бане» у него та же роль. Значит, так повернулась вещь в целом, и я начинаю все больше и больше ощущать необходимость такого твоего приема, радуюсь твоему мастерству. Мне кажется, что этот новый прием не предрешает отказа от возвращения к прежней форме изображения Теркина в гуще события как соучастника, а не анонима…

Теперь конкретно о новой главе. С точки зрения работы эта вещь безукоризненная; как и берлинская, она безупречна (тоже хоть щекой веди). Со стороны фонетической – она наиболее интересная во всем «Теркине», смелость и в то же время безукоризненная легкость перехода из размера в размер говорят, что ты большой мастак в этой области. Рифма «паники-подштанники» гениальна, ее можно назвать исторической. Это не рифма, а целая повесть, поэма.

И все же, мой дорогой, я полюбила больше берлинскую главу, и новая глава не колеблет этого чувства: мне больше нравится первая, чем вторая.

Понимаешь, уж очень она, на мой вкус, посолена солдатской солью, мясиста, жанриста. В этой оценке, может, и присутствует женское начало, хоть я исходила не из чувства стыдливости. Но если брать сравнение в области живописи – это фламандское полотно, а берлинская глава – полотно нашей реалистической школы. Это не значит, что фламандская картина ничего не давала, кроме того, что на ней было нарисовано. Нет, у нее был подтекст, но подтекст, дополнявший то, что нарисовано, тогда как картины передвижников, например, всегда рассказывали еще и о том, чего не было в изображении.

В берлинской главе фигура бойца, например («Я помочь любитель»), – сколько в ней несказанного, но чувствующегося; снаряжение старухи – оснащение ее ненужными, громоздкими вещами – сколько тут неумения и желания помочь, сколько тут желания и невозможности помочь в чем-то самом главном и нужном. В главе банной, мне лично кажется, следовало бы убрать строку про вшей. Не из боязни, что этих вшей выкинут, как и «частичных», а потому, что они не идут к делу. Трудна (не скоро в ней разобралась) строфа «Чем томиться долгой нудью» – я бы ее тоже вычеркнула (прости, что по твоему сердцу вожу ножом).

Ты, конечно, прав, что твоя книга кровно связана с первым периодом войны больше, чем с другими, и главным образом личностью героя, всем его духовным миром. И бессознательное освобождение от него – героя – непосредственное устранение Теркина из поля зрения – это своего рода приближение к этим событиям как таковым. Художественный текст удерживает тебя в границах прежнего тона и прежнего образа, но какой-то новый колорит создается…

Почему ты думаешь, что испугал меня своим новым замыслом? Я как раз надеюсь, что эта глава удастся тебе, как удалась глава «Смерть и воин» и как удаются тебе вообще твои размышления в очерках. При всей их простоте, доступной каждому, и кажущейся тривиальности выводов они обладают одним важным свойством: они результат опыта, результат проверки сегодня того, что было накоплено народной мудростью, народным опытом.

Люди, обвиняющие Теркина в традиционности, не хотят понять, что традиционность этого образа выступает в новом своем качестве, а не просто повторяет старое. Да, это русский человек, но русский человек сегодня.

Порядок распределения глав мне нравится (не могу удержаться, чтобы не напомнить, что в свое время и я предлагала поставить «Смерть и воин» после «Наступления»). Самой слабой из перечисленных глав является глава «Про солдата-сироту». Я знаю, что ты вернешься к ней, доделаешь, опустишь, может быть, некоторые колкости, вылившиеся из-под пера и идущие не столько к теме, сколько к пережитому настроению….

Кожевников сказал, что глава будет напечатана (берлинская)…

В «Известиях» был твой «Салют у моря», а завтра, может быть, будет Кенигсбергский очерк (хотя Баканов в командировке). Зачислили они тебя в спецкоры.

Да, берлинскую я уж дала в «Красный Воин». Напечатали, черти, с купюрами, а главное, дали рисунок: подводят к старухе жеребца, как будто она верхом поедет… К завтрашнему вечеру обещали из Воениздата «Возмездие», но, кажется, Бека уже не будет…

20. IV Р.Т.

Не «чепляется». Поезд опять спешно становится на широкие колеса, все полно неопределенности, и хоть понимаешь, что только с работой можно жить в такое время, – не «чепляется». Близость конца как-то страшно отдаляет самого от Теркина. Все трудней и трудней ворошить это – что у всех позади. Хорошо, что написал последние три главы, – их задним числом было бы невозможно поднять.

Глава «Кто воюет» необходима. И она первоочередней «На том свете». И только бы ее начать, а там она бы пошла, пошла.

Вчера – не то сон, не то дремотное что-то утром. Вдруг вспомнилось, как ходил в Пересну за книжками. И к возрасту мальчика, полуюноши еще, – время года – предсенокосное, относительно свободное и незагруженное. Зеленая рожь, прохладный ток, стежка под босой ногой, ощущение свежей рубашонки на теле, и все – ощущение такого здоровья, свежести.

Рядом с этим вспомнил, как с Костей впервые сами, мальчики еще, ездили в Пересну на мельницу, таскали мешки, ночевали в ожидании своей очереди, ели холодную баранину, и не знаю, как он, а я был полон того необычного чувства взрослости в связи с выполнением такого хозяйственного дела, не замечая того, что уже в одном том, что мы вдвоем, – что-то детское. Там-то я слушал слепого Сашку, что пел про царицу и Распутина, после каждого разоблачительно-скабрезного куплета однообразно припевая:

Это правда, это правда,

Это правда все была.

Потом, вспоминая, дошел до возвращения домой, где никто особенно не приветствовал нас в связи с возвращением и не дивился – как так и надо. И покамест я рассказывал что-то про мельницу, про большую очередь – завоз, брат по-будничному отпрягал коня и занимался на дворе всем тем, чем обычно было положено. А м.б., его самолюбие именно в этом находило удовлетворение: что ничего особенного, все так, как надо….

22. IV А.Т. – М.И. П/п 55563 – Москва

…Иван Семенович <Бубенков> так спешит, что большого письма я не смогу написать…

Война у нас, на нашем фронте, на исходе. Предстоит еще одна поездка в Пилау, и, по-видимому, больше нам не придется занимать участок фронта. Где и как мы будем – никто толком не знает, но ясно по общей обстановке, что это финал. Предстоят месяцы тылового сиденья, тоски особого накала, поскольку теперь-то уж мое, в частности, пребывание здесь ничем не оправдывается. Я надеюсь уберечься от тоски тем, что буду кончать «Теркина». Я ошибся, кажется, предположив, что мне остается сделать одну главу до заключения. Получается – две. Причем эта, над которой я сейчас тружусь под грохот танков и самоходок, возвращающихся «на другой конец войны» по улице Инстербурга, эта не менее важна, чем та, следующая за ней и вообще последняя.

Не буду тебе говорить о ней вперед, скажу только, что ее я также задумал уже очень давно, имею к ней строчки и т. п.

Сознание близкого завершения работы бодрит меня, утешает и вместе беспокоит, как и должно быть. Ведь это же Теркин, который для меня более, чем живой человек, это Теркин – моя мысль, моя вера, «боль моя, моя отрада, отдых мой и подвиг мой», как говорится в заключение. Мне бы сейчас месяц покоя – и я закончил бы, чувствую, что у меня сейчас идет. Подозреваю даже, что к концу он у меня не хуже, а лучше.

На днях получил глупую телеграмму, кажется, от красноармейского радио, через ПУРККА: «Шлите телеграфом главу “Теркин на Первомайском параде в Москве”». Чиновники-идиотики все знают: какие мне главы писать, а то без них я не знаю. Одно во всем этом интересно, что у меня просят Теркина, – это впервые за два года.

Но не буду сбиваться на тон огорчений и сарказма. Мне хорошо от самого себя, от своей работы. Я надеюсь с ней пережить все прошлые, настоящие и предстоящие огорчения. Я только очень устал и поизносился нервами. Мне кажется, что если б я сейчас поехал домой, то, едва перевалив границу, при встрече даже с литовскими березками заплакал бы в полном ослаблении духа. А уж подъехать к Москве, подняться к себе в квартиру, услышать дочерний писк и визг и увидеть тебя, моя милая старуха, это уж я и воображать избегаю покамест.

На всю остальную жизнь, коль так уж суждено мне остаться живым на этой войне, на всю остальную жизнь мне хватит думать и выражать то почти невыразимое, чем наполнилась моя душа за эти годы. Она даже опасалась наполняться вполне, потому что она, душа, у меня слабая, можно сказать, бабья – и не выдержала бы. И конечно, я уже говорил как-то, что никогда мне, о чем бы я ни писал впредь, не уйти от внутреннего фона, если так можно сказать, который все освещает собой, самое далекое от него.

Ну, будет. Терпеть, Машенька, осталось немного. Ожидая меня и горюя обо мне, ты знай, что я не несчастный, а, может быть, очень даже счастливый и гордый своим счастьем. Не то удивительно, что я не пропал на этой войне физически, – ведь я не воевал, а то, что я не пропал как поэт и как поэт пригодился множеству людей, живых ныне и мертвых также, пока они были живы. Впрочем, это уж, кажется, гордыня…

(Приписка на отдельном листке.)

…Это я пришел провожать Ивана Семеновича <Бубенкова> и пытаюсь ему всучить немного бумаги для тебя, так как только что прочел твое письмо, написанное на кой-каком клочке. Спасибо тебе, дорогая, за твой отзыв о главе «По дороге на Берлин». Я так рад, так рад, что она тебе понравилась. Но «Баня», по-моему, лучше. А сейчас я пишу главу, которая должна быть еще лучше. Шутишь!..

26. IV А.Т. – М.И. Инстербург – Москва

…Уезжаем мы покамест в городок Тапиау, потом, может быть, в Кенигсберг на длительную или короткую стоянку. Но и того с определенностью сказать нельзя, т. к. покамест едем просто в поезде – квартир на месте нет. Последние недели войны превратились для нас в постылейшее перетаскивание, увязывание и развязывание вещей. Написать за последние дни ничего не смог. Главным образом это шум и грохот, несущийся с улицы, от проходящих войск. Кстати, зрелище необычайное и волнующее.

Спасибо и за отзыв о Бане. Я только думаю, что предыдущую ты несколько переоцениваешь, а эту несколько недооцениваешь. Но это неважно…

…Машенька, война как будто кончается. Скоро-таки увидимся, чего желаю очень…

30. IV

По решению Военного Совета 3-го Белорусского фронта А.Т. Твардовский награжден орденом Отечественной войны I степени.

1. V Р.Т.

Писал-писал и трезвый, и выпив две стопки водки до обеда, нечто насчет праздника, придумывал мудрено-фальшивые и невольно слащавые слова, а потом оказалось, что, во-первых, мало для длинной и громкой подписи, а во-вторых, очень плохо. И нельзя же всякий раз для себя объяснять это тем, что «не умею этого». Можно не уметь по-обычному, но должно уметь по-своему, при всех необходимых оговорках…

И вдруг вышел в садик и увидел, как в предвечернем и преддождевом, по-праздничному грустном (чувство, знакомое с детства, – едва праздник завалится через полудень) холодке, в отдалении, мимо стандартных домиков окраины идут не спеша два офицерика, идут, как могли бы идти и в городке Починке <на Смоленщине>, и на даче под Москвой, и где-нибудь в Сибири, и вблизи Берлина, должно быть, – идут по своим праздничным приятным и обычным для праздника делам, вроде посещения госпиталя, где теперь мало раненых и много поэтому врачих и сестер, – и вдруг понял отчетливо и обязательно, что это и есть Первое мая, праздничное послеобедье за границей, в Германии, и это (как и все прочее, только не увиденное так вдруг) и выражает историческую, высокую и замечательную сущность этого праздника, – о чем так хотелось сказать, а не вышло.

–

Перед праздником думалось о начале главы со скворца, который

Поутру поет о том,

Дело, дескать, явное,

Что теперь устроить дом

Вот что, дескать, главное.

Правда, он и под Москвой

В садике горелом

Был уж занят с головой

Тем же самым делом.

И как будто знать не знал,

Что творится в мире,

Точно так же хлопотал

О своей квартире.

Хлопотал лихой весной

За оградкой сада.

Дескать, что ж, война войной,

А плодиться надо и т. д.

–

Вчера подумалось, что скворец и все такое весенне-заграничное, предконцовое лучше ложится в другой стих, в план маленькой лирической штуки.

С утра поет скворец чужой земли

В заботах

Насчет жилища и насчет семьи.

Война войной, а мне плодиться надо.

Чуть отдает Исаковским. Вчера от него грустное и ужасное в сущности письмо.

3. V Р.Т.

…Поездка в АХО и в соседнюю фронтовую редакцию. Зеленеющая Германия, где пашут и сеют те, что недавно пришли сюда и вряд ли останутся еще на год (солдаты), либо те, что были здесь пленниками и не хотели бы оставаться здесь ни одного лишнего часа, либо те, что должны были защитить эту землю, откуда они ходили по всей Европе, а сейчас в плену на ней. Пустынность, безлюдье в полях, в городках же – даже толпы гуляющих по улицам, – все наши.

Гулянье у Фоменко и вдруг – пальба зениток, немного даже смутившая: вот говорим, что он уже не летает, а он, гляди, и прилетел. Но по тону и яростному многообразию огня, главным образом пулеметного и автоматного, стало понятно, что нет, это не то. Тут от кого-то из типографии, через третьи уста, нетвердо, но в полном согласии с догадкой дошло: Берлин взят, салют…

Это длилось по крайней мере минут 15–20.

Стреляло все, что могло как-то стрелять в городе, начиненном фронтовыми и прочими учреждениями. Явно не хватало ракет, которые выбрызгивались в небо кое-где, но зато трассы пуль, хоть не так стройно, опоясывали все небо, перекрещивались, одна ниже, другая выше. Охрана поезда начала из автоматов, не выдержали и все, в том числе я, стали разряжать нечищеные по году пистолеты в воздух. Необыкновенное, самозародившееся и незабываемое.

Берлин

Не в самый полдень торжества

Приходят лучшие слова…

И сердцу радостно и страшно

Себя доверить той строке,

В которой лозунг наш вчерашний

Сегодня – ноша на штыке.

Отчизна, мать моя, сурово

Не осуди, я слов ищу,

И я лишь первые два слова

Об этом празднике пишу.

Я их сложил, как мог, в минуты

Волненья, что лишает слов,

Когда гремел салют салютов

Из всех, какие есть, стволов.

С твоими равными сынами

Я плакал теми же слезами,

Слезами радости, твой сын.

Берлин, о Родина, за нами,

Берлин, товарищи, Берлин!

–

От издательства

Даты всех дневниковых записей унифицированы публикаторами. Пропущенные слова, необходимые для понимания текста, восстанавливаются в угловых скобках. В квадратных скобках дополняются окончания сокращенных в дневниковых записях слов.

Явные смысловые и грамматические описки исправлены публикаторами.

В книге содержатся следующие сокращения:

А.Т. – Александр Трифонович Твардовский

Военгиз – Государственное издательство военной литературы

гв. – гвардии

ген. – лейт. – генерал-лейтенант

ген. – полк. – генерал-полковник

ГлавПУРККА – Главное Политическое Управление Рабоче-крестьянской Красной Армии

Гослит – Государственное издательство художественной литературы

Д/а – действующая армия

ЗФ – Западный фронт

КА – газета «Красная Армия»

кап. – капитан

кн. – княжна

ком. – комиссар

КП – газета «Красноармейская правда»

марш. – маршал

М.И. – Мария Илларионовна Твардовская (Горелова)

нач. шт. – начальник штаба

ОД – объединенная дивизия

полк. – полковник

П/п – полевая почта

Р.Т. – рабочие тетради А.Т. Твардовского

ряд. – рядовой

СНК – Совет народных комиссаров

СП – Союз писателей СССР

ст. – старший

ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза

ЮЗФ – Юго-Западный фронт

Общепринятые сокращения – г. (год), мес. (месяц), т. п. (тому подобное), напр. (например) и некоторые другие оставлены без изменения.

«Я чувствую себя в силах сделать нечто очень нужное людям, которых люблю так, что при мысли о них сердце сжимается…»

«Все было непередаваемо говоряще и значительно – степь, Россия, война…»

«…Разлучить одна война могла. И разлучила…»

Знаменитые письма-«треугольники», приходившие с фронта. На письме штамп – «просмотрено военной цензурой»

«Война всерьез, и поэзия должна быть всерьез…»

C Арсением Тарковским

«Война – жестокая, трудная, стоящая стольких жизней, стольких страданий…»

Случайная встреча с партизаном-земляком в Минске

С Василием Гроссманом

Со снайперами – старшиной Алексеем Русаковым и старшим сержантом Джумманом Эзеркиевым.

6 июля 1944

C сотрудниками редакции «Красноармейской правды» Василием Глотовым (справа) и Тимофеем Мироновым. 1943

С фронтовыми корреспондентами «Красноармейской правды» Николаем Бакановым и Алексеем Зеленцовым в освобожденном Витебске

Группа советских поэтов в гостях у А.Н. Толстого.

Слева направо: Николай Тихонов, Степан Щипачев, Алексей Толстой, Александр Твардовский, Михаил Исаковский, Алексей Сурков. Май 1944

C земляками в Загорье. 1944

«Я бодр и силен, я иду своей дорогой дела, а дело все решает…»

Примечания

1

На обороте этого документа – пометка коменданта: «Мест на 24.VI не было».

2

Из списка семей фронтовиков на продовольствие по аттестату.

3

Живой силой.

4

Здесь и далее записан вариант «Баллады о товарище».

5

Вир – водоворот, омут, пучина.

6

«Дорога на Запад» – стихи с посвящением «Танковому экипажу братьев Пухалевичей».

7

От слова «подмигивать».

8

Герой поэмы А.Т. «Страна Муравия».

9

Из стихотворения «Отцов и прадедов примета».

10

Наброски к «Василию Теркину».

11

Редакция располагалась в поезде, двигавшемся вместе с линией фронта.

12

Наброски к поэме «Дом у дороги».

13

В окончательном тексте «Два солдата».

14

Ручка на косовье для левой руки.

15

Далее – черновой набросок главы «О потерях» («О потере») поэмы «Василий Теркин».

16

Кросно – крестьянский холст.

17

Валек – деревянный брусок для стирки белья.

18

На бланке редакции газеты «Красноармейская правда».

19

Спасибо (нем.).

20

Смысл: schinken (нем.) – окорок, ветчина.

21

Прозвище Оленьки, которая именно так произносила название города Чистополь.

22

Здесь и далее вариант начала поэмы «Дом у дороги».

23

Запись варианта стихотворения «Из записной потертой книжки». Впервые: Знамя. 1946. № 1.

24

Неопубликованные строки стихотворения «Перед войной, как будто в знак беды».

25

Неопубликованные строки незавершенного стихотворения.

26

Продолжение работы над поэмой «Дом у дороги».

27

Дед А.Т.

28

С изменениями и другой концовкой опубликовано в журнале «Знамя». 1946. № 1.

29

Далее в Р.Т. запись фрагментов поэмы «Дом у дороги».

30

Здесь и далее в Р.Т. наброски к поэме «Дом у дороги».

31

Старшая сестра А. Твардовского.

32

Лобыри – бугристые места на склонах оврага – Чертова рва, вблизи которого расположена квартира Твардовских на Запольной улице.

33

Е.Н. Михайлова – секретарь редакции ж[урна]ла «Знамя».

34

Е.Д. Трощенко – сотрудница изд[ательст]ва Гослита.

35

Запись стихотворения «В Смоленске».

36

Книга о первых переселенцах на Север.

37

Запись начала главы «Дед и баба» поэмы «Василий Теркин».

38

Здесь и далее: 28.II, 4–9, 31.III – работа А.Т. над главой «Дом героев» («Отчий край», окончательное название – «Над Днепром»). Записи вариантов.

39

Здесь и далее – 14–15.III – записи вариантов гл. «Теркин и смерть» (вошли в поэму под названием «Смерть и воин»).

40

«Смерть и воин», глава поэмы «Василий Теркин».

41

Имеется в виду «Стихотворение неизвестного бойца» («Ласточка»). См. запись 2.VI.

42

Начало наступательных операций в Белоруссии.

43

Запись нового варианта стихов «Граница».

44

Курдупый – низкорослый, маленький (смоленский говор).

45

Здесь, а также 8 и 10 сентября – набросок поэмы «Дом у дороги».

46

Поэма А.А. Кулешова «Дом № 24» в переводе М.В. Исаковского.

47

Первоначальный набросок стихотворения «Возмездие».

48

Новый вариант стихотворения «Возмездие».

49

Набросок начала новой (оставшейся незаконченной) главы поэмы «Василий Теркин».

50

Глава про «Солдата-сироту».

51

Здесь, а также 3, 9, 14 марта наброски к главе «По дороге на Берлин».

52

Город на Смоленщине.

53

Очерк «Настасья Яковлевна» опубликован в газете «Красноармейская правда», 2 марта 1945 г.

54

Речь идет о выдвижении поэмы А. Твардовского на Сталинскую премию.

55

Запись чернового варианта главы.

56

Глава «По дороге на Берлин».

57

Здесь и 26 марта наброски А.Т. к гл. «В бане», не вошедшие в окончательный текст. Далее 25 и 26 марта записаны варианты гл. «В бане».

58

Из «Воениздата».

59

Комитет по делам искусств.

60

Сталинская премия 2-й степени.

61

М.Б. Храпченко.

62

Имеется в виду сборник «Фронтовая хроника».

63

Далее запись нового варианта главы «В бане».

Content

Александр Твардовский
Я в свою ходил атаку

Об этой книге

1941

1942

Баллада о дезертире

1943

1944

Ласточка

1945

Берлин

От издательства

Примечания