Василий Аксёнов

Пламя, или Посещение одиннадцатое

Памяти А. И.

Мне совсем не нужен револьвер, чтобы вами управлять, мистер Траут. Мне достаточно написать про вас что угодно – и готово!

Курт Воннегут.

Завтрак для чемпиона

– Верни мне молодость, верни молодость! Верни мне молодость!

Килгор Траут

Часть первая

1

Это – студентки. ЛИСИ.

Восемнадцать-девятнадцать лет. Не всем. Одна постарше. Незначительно. Взрослые. Самостоятельные. Без пап, без мам, без нянек. Без удобств. Но по их виду и не скажешь, что умучены жестокими лишениями, изнурены работой непосильной. С лица не спали. Свежие. Благоухают. Как на курорте южном побывали, на тёплом море, будто оттуда только что вернулись – так загорели, это на нашем-то гиперборейском солнце. Пропеклись и зарумянились. Как сдоба. По домашнему уюту, с ванной, душем и чистой и мягкой постелью, любимым псам, котам или кошечкам всевозможной масти и породы, хомячкам или попугайчикам, по кофе с пышками в ближайшей к институту пышечной и по родительской заботе сильно, похоже, не соскучились – в глазах смешинка, ни слезинки. Так убедительно не притворишься. Да и зачем? И перед кем тут? Некому их пожалеть. Все в одинаковых условиях, без ущемлений и без привилегий.

Студенты – тоже благозвучно. Всё же не так.

Студентки. Ученицы.

Ну, словом, девушки.

Смотрю. Без учащённого сердцебиения, но с интересом: не археологи они и не историки, а архитекторы-строители – как иностранки. Для меня. И мы для них, наверное, чуть-чуть…

Вроде как не в себе немного мы, со странностями или сдвигом.

Но что для них «чуть-чуть», для нас – нормально. И наши странности – вовсе не странности, не сдвиги, а лишь влияние профессии, её издержки.

Ладно.

Все как одна не замужем. Кто-то при мне у них об этом спрашивал. В непринуждённой обстановке. На раскопе. Надежда Викторовна – та, возможно. Жена начальника. А заодно и его постоянная спутница-напарница во всех экспедициях и разведках, вместе они – и я при них, как Санчо Панса, оруженосец, ближе к реальности, рюкзако– и палатконосец, – с июня по октябрь в «диком» поле. Пусть и не дипломированный археолог она по образованию, а историк СССР. Ей и не нужны археологические тонкости, хотя во многое из практики посвящена – который год уже «копает», височное кольцо с фибулой не спутает и даже тип определит. За «спутницей-напарницей» – организация экспедиционного быта, сытное прокормление членов экспедиции, контакты с местной властью и общественностью (начальник «нелюдим») и бухгалтерия (начальник «непрактичен»). Не от мира сего – про него же. С головой в ином – в железном веке, в котором он как в своём доме: знает, где что находится, где что припрятано, куда что нужно положить, где можно, долго не разыскивая, взять необходимое. Туда и я вот погружаюсь, надеясь голову там навсегда не засадить и не оставить. Ну, как и душу. Дело, конечно, непростое. Затягивает. Пуще трясины. Так засосёт, что превратишься в мумию толлундскую. Вот вся и «странность», всё «чуть-чуть». Для «иностранок». Для нас – они немного постные. На первый взгляд, а на второй – пока мы к ним ещё не пригляделись толком, не успели за работой… Но что об этом.

В целях налаживания доверительных отношений в нашем собранном спонтанно на летний сезон коллективе. Может быть. Ну и никто ещё не отменял простое – женское, уточню, – естественное любопытство. Скорей всего, она, Надежда Викторовна, и спросила.

Точно не я. Мне всё равно, кто из них замужем, кто нет: не нахожусь в активном поиске невесты, хоть и не отшельник, не тороплюсь охомутаться, ещё успею – до тридцати ещё потопать. Ну а подруг весёлых, задушевных у меня и так в достатке, если не с перебором, – поговорить о том о сём – о женской доле, например, или мужском непостоянстве, – что-либо обсудить – прочитанную, скажем, книжку «запрещённого» писателя-эмигранта, – вместе в кино сходить, на вечеринку или на квартирник музыкальный заглянуть по чьей-то наводке, выставку «свободных» (то ли «свободных для», то ли «свободных от») художников посетить, пока её не «разогнали власти», наведаться ли вечером в промозглую погоду к одной из них, моих подружек, чашку-другую чаю выпить, с тем же ли самым у себя одну из них принять, а то и несколько – как соберутся. Сутками напролёт гранит науки не грызу, и на иное время остаётся. Ум сточишь, грызть-то постоянно. Как у бобра зубы, заново не отрастёт.

Ну не всегда, признаюсь, удаётся оставаться в рамках. Есть такие риски в дружбе с девушками. Если ещё заметишь вдруг искрой мелькнувшее подобие – во взгляде, в жесте или в интонации, – напомнившее Таню. Как только обнаружится иллюзия, манка-обманка распознается, риск устранён, дружба на веки спасена, не затянуло в омут чувств, и это ценно. Для меня.

Подобия не может просто быть – исключено. Ни в малом, полного – и вовсе. Связь ради связи мне не интересна. Не Казанова. И не Дон Хуан. Может – увы, а может – к счастью. Доблесть – одну любить и быть ей верным. Считаю так. Считать ли хочется. Считаю. Но если та одна, единственная, несравненная…

Здесь не об этом.

Так, по крайней мере, заявляют. Нет, не замужем, свободные, закабалить себя ещё не удосужились, мол. Во всяком случае, я ни у одной из них не замечал на пальце обручального или венчального кольца. Правда, и снять и положить его в карман несложно… Кто-то из девушек, возможно, и скрывает. Имеет право. Я иногда вот тоже вру – будто женат. Не с целью подло жертву обмануть, не оскверняю себя злостной ложью. По ситуации. Жена – француженка – живёт в Париже. Временно. Жду не дождусь. Скоро нагрянет. В ближайшем будущем ли я туда уеду. Разлука долгая для брака – гибель. Когда «жена» испанка, то – в Мадриде. Стран в мире много, врать ещё да врать. Мягче скажу, речь всё же о себе, не врать, а балагурить. Язык без костей. Как у кого, не знаю, – у меня. Прикусывая, убеждаюсь – без каркаса. Совесть не мучает – никто ж при этом не страдает. Никто не верит мне – поэтому. Я же не популярный, страстный бард, без перерыва и без устали не «набираю вечное ноль семь». Без обязательств. Поболтали – разошлись. Ну, иногда и правду говорю. По ситуации опять же.

Дед Рыжего, Чеславлева Володьки, моего друга детства, Иван Захарович Чеславлев, глянув на них, студенток наших, бегло, но дальнозорко, трубкой попыхивая шумно или настойчиво её, уже угасшую, посасывая в тщетной попытке оживить, определил бы без раздумий:

«В самом прыску».

И всем понятно. Будто он «здравствуйте» сказал.

Не только дед Иван, и много кто другой в Ялани. К примеру, мой отец. Без оханья и аханья, без цоканья и без причмокивания. Как об обычном, заурядном. О прошмыгнувшей мимо по своим делам собаке. О наплывшем облаке на солнце. О прогремевшем только что и надымившем в поднебесье самолёте. О сенокосе. О погоде. Так же. Невозмутимо, беспристрастно.

Это они, отец и дед Иван, ну и другие их ровесники в Ялани – по перезрелости. Я, может, менее спокоен – тоже по возрасту. Но…

«Первым делом, первым делом самолёты, ну а девушки, а девушки потом».

Археология, конечно, не такая помеха, как самолёты. И…

Нежный образ в душе ты лелеешь,

Хочешь сердце навеки отдать…

Ох, не туда куда-то понесло.

Илья мурлычет эту песенку. Под настроение. Юбку увидел – вот и настроение – не пропускает, ни короткую, ни длинную, всякого цвета и фасона. Хотя в любимых у него другая песня. July Morning. Uriah Heep. There I was on a July morning Looking for love… Эту безостановочно, будто прилипла к языку, не отлипает. Даже когда играет в карты или в шахматы, щуря глаза от дыма сигареты. Курит «BT» или «Родопи». Marlboro, где-то же достаёт, или Camel – со стипендии. Мой однокурсник. Со средних веков. Так только барышням и представляется: «Илья – по имени, по специальности – медиевист». Действует. Глаз после от него не отрывают барышни, слушают его, «медиевиста», байки, рот раскрыв. Про Меровингов, Каролингов. Перемешав исторические личности с легендарными, приплетет и Нибелунгов. И Марию Французскую. И короля Артура с его рыцарями. И Тристана и Изольду. Всех до кучи. Умеет. Из современной жизни у него историй и того больше. Как у дурака фантиков. «Фантик» на любую тему. О чём бы речь ни завели в компании. «Есть у меня один знакомый, а у знакомого – знакомый, вот он…» Или: «У моей приятельницы есть подружка, так вот она…» Неисчерпаемо. В друзьях детства у него Боря – в одном доме живут, возле «Горьковской», – сын одного из авторов этой песни. Про девушек и самолёты. И мне на ум сразу пришла – часто уж очень её слышу. От Ильи. От начала до конца не исполню. Память полностью не держит. Стало для меня обычно. Остарел, как мама в шутку бы сказала. Остарел, давно уже не мальчик. Либо начало, либо конец, из середины ли куплет. От любой песни. Одну только на зубок помню. «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла». Словно вбито, вкручено ли, и с обратной стороны зашплинтовано – не выдрать. Раньше, до службы на ТОФе, всё в меня каким-то образом вмещалось, нужное и ненужное, как губка, впитывал. Частушки разные. Знал их если не тысячу, то сотню. Им, «неприличным», здесь не место. После службы память моя сделалась избирательной, самоуправной. Солью морской её забило, что ли, – надышался. Что-то нужное, как ни старайся, не заставишь вызубрить, а ненужное – пожалуйста. Вот зачем мне имя какого-то патриция софиста? Тиберий Клавдий Марк Аппий Атилий Брадуа Регилл Аттик. Пробежал в какой-то книге взглядом – оп-п! – и каждой буквой зацепилось, как репей к штанине. Теперь живи с ним, с этим именем. В святцы вписывай. Или дата: 1 декабря 1135 года – не оставив после себя законного наследника, английский король Генрих I, по прозвищу Боклерк, четвёртый сын Вильгельма Завоевателя, отравился миногами. Зачем мне это в памяти держать? Своих забот мало? Перечислить, чтобы получить зачёт, находки с какой-нибудь палеолитической, мезолитической или неолитической стоянки – никак. Чопперы, чоппинги, рубила, остроконечники, скребки, отщепы, нуклеусы… галечные орудия труда. Камни и камни. Булыжники оббитые – мало ли где и как за миллионы лет их пошвыряло. Крупнее, мельче. Толще, тоньше. Овальнее, круглее. Мне это скучно. И человек ли делал их? Не обезьяна? Пусть и самая что ни на есть высокоразвитая.

Это уж так я, в пику некоторым чрезмерно заносчивым исследователям палеолита. Есть такие. Ну, такая.

К нашим баранам, в данном случае – овечкам.

Про студенток.

Слова такого мне не доводилось слышать здесь. Ни от кого. Ни в городе, ни в области. Скажу: в прыску, – не понимают. Мало того, ещё и посмеются: откуда, мол, такой свалился, с какого дерева упал?.. Больше не пользуюсь им в соответствующем разговоре. В цвету – слышал. Кровь с молоком – тоже. В прыску – нет. Хотя куда уж ярче и нагляднее, смачнее. Так мне, потомственному русскому сибиряку в неисчислимом поколении, по крайней мере, представляется. Простодушно, как отец или дед Иван, без оглядки теперь вслух не произношу, как и других, родных для меня и удобных для языка, «чалдонских» словечек вроде «чи́котно» вместо «щеко́тно», и не «царапать», а «сарапать», «вся в щелках» вместо «в шелках», про ударение уж умолчу, – не совершенно, но слегка обтесался, по выражению моей сокурсницы, специалистки важной по «булыжникам» и «рафинированной городчанки», – но мысленно всё же отмечаю: та или та, дескать, в прыску – комплиментарно. Радистка Кэт вон… правда, она – когда рожала: «Мамочка! Господи!» – по-русски.

С языка убрать можно, из подсознания не вытравишь – об этом. От дерева, с которого упал, далеко за время жизни не уйдёшь.

Под сенью девушек в прыску.

Нормально.

Вглубь не вникаю, душу свою не пытаю, надобности нет, но уж то, что глаз радуют, как цветы, так это точно.

Смотрю, вон.

Девушки. Студентки.

«Студенточка. Вечерняя заря… Не помнишь ты, но помню я: с тревогою я ожидал тебя…»

Кто в джинсах, кто в шортах – те же джинсы, только с обрезанными штанинами, у одной по колено, у другой выше. В кедах, полукедах. На всех мужские рубашки, в клетку, разного окраса; навыпуск. К лицу девчонкам мужские рубашки, к фигуре ли, давно заметил, ещё в школе. Ну, понятно. Наоборот – нелепо. Если, конечно, не театр. Не маскарад. И не забавы ради. Даже противно – если не театр. Один такой у нас на факультете, с кафедры искусств, расхаживает, как глухарь на брачном току, вызывающе, в красном шарфе чуть не до полу. Да, с глухарём-то зря сравнил, ориентированным верно. Так, лишь по виду. Тени наводит вокруг глаз. Краси-и-ивый. До тошноты. Илья пластинками меняется с ним. Был бы, говорит, человек хороший, всё остальное ерунда. Смешно. Любить человека со всеми его немощами и извращениями – моё предназначение, старичок, релятивизм – моя методология, мол. Ладно. Люби ты кого угодно, полового извращенца, людоеда добродушного, только мне любовь к ним не навязывай. Смеётся. А пластинки-то, говорит, берёшь, переписываешь. Ну, соглашаюсь, беру, переписываю. Так будь последовательным, дескать. Постараюсь. Илья продвинутый. Я – «из тайги». Ещё есть одно у него для меня прозвище – «дремучий». Пусть их, думаю, всех на свой лад не переделаешь. И надо ли? И меня, чалдона упёртого, переиначить – пуд соли надо съесть, себя-то знаю. Плохо это или не плохо – не об этом.

Два курса закончили. Здесь – чертёжницами. Практиковались сначала в крепости, у Анатолия Николаевича Черепичникова. Нужды в них там не осталось – всё, что требовалось, зачертили, да и экспедиция их, слышал, скоро будет сворачиваться. Теперь у нас, на городище. Мы тут до сентября. Полным составом. А малым – и половину сентября прихватим. Из года в год, так вот сложилось.

На что выменял их начальник нашей экспедиции, мой руководитель, Александр Евгеньевич Калинин, который «не от мира сего», полноправный представитель железного века, не знаю. Догадываюсь, конечно. Быть не от мира сего не значит, что в этом мире ты отказался абсолютно от всего. Не на портвейн и не на пиво, на что-то, думаю, дороже. Не на кого-то, это точно. Все наши остались на месте, в крепость не перебрались. В гости туда, конечно, ходим. Они – к нам. Соседи. А если очень захотелось вдруг и есть что выпить, то, без зоркого ока начальства, на нейтральной полосе, за крепостной стеной, с видом на Волхов. Романтично. До трепета.

Варяги тут когда-то так же вот, наверное, располагались, ни от кого, конечно, не таясь. Кто им указ, сами себе начальство были. Ну, и славяне. И остальные, кто обитал тогда на этой территории. Бражничали. Вволю.

Раскопали мы, вернее я, без чьей-то помощи, по молчаливому согласию Александра Евгеньевича, в отчёты это не вошло, рядом с основным раскопом, – всё и гадали, что же это за курганчики таинственные, соблазнительные, без каменной обкладки кольцевой, руки у меня давно на них чесались, день потратил, чтобы вскрыть их, – две древние мусорные, как оказалось, кучи, одна к другой почти впритык, по два метра в диаметре, по метру в высоту, состоящие сплошь из жаберных крышек. Огромных. Осетровых. Я про закуску. Не нуждались. Ни славяне, ни варяги. Это у нас – конфетка, пряник, хлебная корочка или, удача сказочная, плавленый сырок; когда совсем нет ничего, рукав куртки, не голышом же ходим, или свитера всегда в наличии – занюхал. На крышки жаберные облизнуться лишь. Даже у нас не видел я таких больших. Хочу с собой одну-две прихватить, чтобы в Ялани показать, на слово могут не поверить. Там думают, что крупные осетры живут только в Ислени, и ты попробуй их в другом уверить, без этих веских доказательств – не получится, все ж как Фома они – им бы «пошшупать», пальцем своим поковырять. И крышки вряд ли убедят… чалдонов. Попытаюсь. Две внушительнее отобрал, лежат пока под спальником, на раскладушке.

Какими ж были сами осетры? Ганоиды. Сетями их ловили, неводом, или зимой – из ям багрили, цепляли «кошками» ли? Хожу вот, думаю. Ого. Такого вытащить… «Не хватит нервов».

Не на блесну, конечно. На живца. На дно его, живца-пескарика, отправив с грузом. А то и лакомство – вьюна или миногу. Схватит, проглотит – не утерпит.

Уже тащу…

Представил только, ноги затряслись; сердце захолонуло – якорь-тройник бы не сломался, леска не порвалась бы, выдержала. Страсть такая.

Моя беда – мои фантазии, и до инфаркта доведут. Пульс участился даже, чувствую. Больной. Лечиться надо. Мне, конечно, – не кому-то.

Азартный я. Как Парамоша.

Голос отца как будто слышу: «Зарный ты, парень, неуёмный».

Мама молчит. Поглядывает на меня с улыбкой грустной.

Что уж. Сами такого народили. Не просился.

Если уж рассуждать на эту тему, то мой азарт жить не мешает никому, разве что мне, я с этим разберусь.

Живут и с худшими пороками. Да и порок ли?..

Мне бы в то время порыбачить. Но современными снастями. Прошёлся бы сейчас – то есть в один из таких же вот погожих августовских дней конца восьмого или начала девятого столетия – по берегу Волхова с добротным спиннингом, с набором «уловистых» блёсен. У окуня и щуки самый жор. Готовятся к зимовке, жир нагуливают. Покидал бы, поблеснил бы. Счастью предела не было бы, представляю. Конкуренты, со своим дремучим примитивным снаряжением, мухомор в сторонке тихо курят – обзавидовались. Ну и, чуть не забыл, с калашниковым за спиной, конечно, с полным рожком и с запасным в кармане. На всякий случай. От варягов. Или от наших, от словен и кривичей. За своего вдруг не признали бы. Ребята были ещё те. И те, и эти. Не церемонились с чужими. И со своими, кстати, тоже. Сколько слоёв с пожарищами мы прорыли. В нижних – особенно. Не все ж они случались от самовозгорания, удара молнии или искры, кем-то по неосторожности зароненной. Ну, ясно. Племя на племя, язык на язык. Норманны, фряги, русы, финны, фризы… Лиги или Организации Объединённых Наций не было. Воевать или мириться, сами определялись, без принуждения Совета Безопасности.

Решил, достаточно дробовика. В небо шарахнул бы из двух стволов, дуплетом, ну и варягов-викингов отважных с берега как ветром бы снесло. Хожу спокойно и рыбачу себе дальше.

В руках не спиннинг и не удочка, а – нож и кисточка. Рядом носилки и совок. Уже привычно.

Хазар забыл, на торжищах словен… И тех бы, с луками их, сдуло. А заодно б живой товар освободил, не выкупая, своих сородичей пленённых, и среди них, возможно, девушек зеленоглазых с пегими…

Увлёкся что-то.

Лечиться надо, говорил же.

Пока вот семь. Всего их восемь. Чертёжниц наших. Одна из них, Наташа, с Надеждой Викторовной уехала не то в Волхов, не то в Новую Ладогу – на какой автобус сесть успели, в ту или в другую сторону, не знаю, какой автобус первым подошёл – туда. «За сладостями». Каких здесь, в Старой Ладоге, не купишь. К праздничному столу. Или застолью.

Дед Рыжего, Иван Захарович, как говорил? «Начинаем застольем, кончаем подстольем, а кто и подпольем». Это не про нас. Чашнику да бражнику праздник не страшен, и нам вот тоже, археологам. А как насчёт других – проверим.

Все ничего. Как на подбор. В ЛГУ, на нашем факультете, про остальные не скажу, днём с огнём таких приглядных (словцо яланское невольно выскочило) не отыщешь. Две-три, четыре, может быть, и те не на дневном, а на вечернем отделении. Видел. Ходит симпатичная, и та татарочка, похоже. Царица шамаханская. Хоть и не в моём вкусе. Илье такие нравятся. Как только, удивляюсь, он её ещё не атаковал, не взял приступом… но доберётся, как пить дать, если другой кто не опередит. «Искусствоведка». У нас они какие-то чуть-чуть подсушенные. Вслух не скажу, подумаю: вот не в прыску… ну хоть ты тресни. Или – в чужом огороде морковка сочнее, хрен острее… Я не знаю.

Одна – не просто ничего, а даже очень. Очень ничего. Я – объективно, отстранённо. Она и старшая из них. Людмила. Фамилию тут никто ни у кого не спрашивает. Не милиция, не ЗАГС. Люди не подневольные. По именам. Достаточно. Родом Людмила из Риги. Русская, не латышка. Родителей её – при мне она Надежде Викторовне доложила – после окончания какого-то технического вуза не то в Львове, не то в Тернополе, не уловил, на Украине где-то Западной, туда направили. В Прибалтику. Выходит, прижились. Будущий инженер-строитель или архитектор, не уточнял. Хочет остаться в Ленинграде. Любым путём. В какой-нибудь проектный институт, скорей всего, устроится, после того как защитит диплом. Так полагаю. Вряд ли на стройку, пусть и ве́ка. Как ей удастся это, как получится, в толк не возьму. Дело нелёгкое – распределение, прописка. Хотя с такой-то внешностью преграды не страшны – преодолеет всякую, любая рухнет. Вроде и тихая. Как омут.

Но кто в тихом омуте водится, давно всем известно…

Не все только об этом помнят, не все это учитывают.

Проходишь мимо, слышишь, как искрит. Как при коротком замыкании. При оголённых проводах. Знакомо. В прямом смысле и в переносном. Тут и подумаешь: надо ей предложить табличку на груди повесить: «Не влезай!.. А то убьёт». Не обидится. Я оказаться рядом не боюсь – не из трусливого десятка. Ударит током, ну – ударит. Вряд ли дотла испепелит. Меня уж точно нет: я горьким опытом научен – обжигался. Другие сами о себе пусть беспокоятся – не опекун им.

Частицу «да» употребляет в своей речи неумеренно. Ладно, где надо, но и где, считаю я, не обязательно. Не в знак согласия на что-то, с чем-то или с собеседником, а вроде как с самой собой, будто от неуверенности в том, что только что сказала. Я сейчас сделаю то или то, мол, да. Не нашлось у меня тогда при себе двухкопеечной монеты, чтобы позвонить кому-то, дескать, да. Я пошла, да. Я пришла, да. Сорное слово, ненужный, на мой слух, довесок к не особому и утверждению. Пошла, пришла, и без довесков всяких видно. Сама себе как будто сообщает.

Все так рижане любят «да» или её особенность, Людмилы? Ладно. Более странно было бы, если б она везде вставляла «нет». Только представьте.

Но ради справедливости скажу: «да» у Людмилы звучит мило. Трогает. Что-то в тебе на это отзывается, как на родное. И голос бархатный – приятно. На голос, может быть, и откликается… Ну, я не знаю. Не сексолог.

Года двадцать два ей, двадцать три. «Старуха». В каком-то техникуме, в Риге, задержалась, прежде чем приехать в Ленинград и поступить в ЛИСИ. Где это заведение находится, мне известно, мимо проходил, да и не раз, а внутри не был. И вряд ли когда буду. Но не об этом.

Волосы у Людмилы – как у Тани. Прядь светлая – как солома, прядь темнее – как пакля. Не раскрашенные, как конус-ветроуказатель, специально. Тут уж мне стало интересно, грешен, спрашивал. Свои, говорит.

Свидетельствую – бывает.

Мелирование – так вроде называется. Тут – натуральные, природа. У Людмилы. Как и у Тани.

От мамы, мол, достались, зачем-то добавила. «В неё». Пусть хоть от папы, что это меняет? И такие же густые. В остальном на Таню мало чем походит.

Совсем не смахивает. Зачем сравнил, и сам не знаю. Таня и «да» не повторяет сотни раз. «Нет» от неё услышать чаще можно. Было.

«Стихи и проза, лёд и пламень не столь различны меж собой…»

Таня теперь как мерка, получается. Пробирный камень. Внутри где-то. Глубоко. Может, под сердцем. Может – под мышкой у души. Не в голове – оттуда проще было бы извлечь – давно извлёк бы. Мешает?.. Ещё как. Осознаю. И при общении, и при оценке. Пытаюсь, как-нибудь добравшись, выковырять этот камень преткновения и выбросить его подальше от себя. Пока вот не справляюсь.

И не хочу, но почему-то сравнивается. Непроизвольно. Поработать надо над собой. А то расслабился. Душевно. Чернышевского надо перечитать. «Особенный человек». Не помешает.

В прошлом году тоже были студенты. Практику проходили. Месяца полтора у нас трудились-загорали вместо курорта-санатория, о чём, по отзывам, не пожалели. На этом же раскопе. Но на другом, конечно, ярусе, более позднем. Обитали мы в прошлом сезоне не тут, где нынче располагаемся, а на другой стороне Волхова, в двухэтажном деревянном доме. В Чернавине. На лодке плавали туда-обратно, с берега на берег. Историки. Не с нашей кафедры, не из ЛГУ. Из педагогического, Герцена. Три парня, пять девушек. Отличные ребята. Дружные, весёлые. Гитара, песни, анекдоты. Молодцы. Перед тем как расстаться, во время отвальной, едва сдерживая пеленающую глаз слезу, поменялись для связи координатами. Ни с кем из них за весь последующий год, и по сей день, так я и не созвонился, ни с кем не встретился. Даже случайно, на улице или в метро. Линованный листок бумаги, вырванный из моего «писательского» блокнота – записную книжку я так и не удосужился завести, – с их адресами или номерами домашних телефонов, у кого они были, потерялся.

Не судьба.

Там тоже была одна – Светлана…

Тут о другом. Не о Светлане.

Это – Серёга. Абитуриент. Объявление о нашей экспедиции на факультете прочитал, вот и приехал. Приняли. «Не на щите, не со щитом, а под щитом, не возвращаться же сразу домой, там запрягут на сенокос, не больно хочется». Его слова. Поступал на исторический. На археологию. На первом же экзамене «погорел». Сочинение, говорит, завалил. С русским, признался, с первого класса у него было «сложновасто». Письменным. С устным – нормально, «без проблем». Как по воде бредёт, языком чешет, согласен. Хоть записывай за ним, как за сказительницей. Дар. Про всех в своей родной деревеньке бабушек и дедушек поведал мне красочно и образно, про «милосердного» дурачка местного Филиппка, за которым бегают все деревенские собаки, а на плечи и голову ему «безбоязно» садятся воробьи и трясогузки, «весь пиджак сзади у Филиппка ими обкакан, спереди серый, со спины жёлто-зелёный», самозабвенно рассказал. Будет пытаться на следующий год. «Попытка не пытка». Если, конечно, в армию весной не «загребут». «К строевой годен». Среднего роста, крепыш. Такого загребут. В тельняшке речника, заправленной в бежевые широкие холщовые штаны, перепоясанные, чтобы не свалились – за месяц без парного молока и густых домашних щей «охрял и перепал», ослаб и исхудал то есть, – розовой атласной лентой, нашёл же где-то. Такой лентой перевязывают кокон новорожденных девочек, когда выносят их из родильного дома. Светло-русый. Вихор почти на виске. На правом. Закручен, как галактика. Другой – на макушке. Не на самой, чуть ниже, с левого боку. «Счастливый». Я и родился, мол, в «рубашке». Я, кстати, тоже. И у меня два вихра, но оба на макушке. Из-под Вологды Серёга, с какой-то небольшой деревушки, и называл её, да я не помню. Говор у него чудной. «Родная тётя у меня в Чярёповце, дОмОй пОеду, пОпрОведую». Ну, попроведуй. «А то… Накормит шаньгами с брусникой, подпитает». Девушки-чертёжницы над ним всё и подшучивают – не они ли одолжили ему розовую ленту, с помощью которой он штаны на поясе поддерживает? – просят что-нибудь произнести. «Сярожа, скажи: ко-ро-ва или ко-ро-мы-селко». «Вы – не в цирке, я – не клоун, жаба вам седь». Не поддаётся. «Против шарсти́» это ему, не нравится – переживает, но виду не подаёт, чтобы «болтливым худоумкам не доставить радости». Конечно. Кому же, как не мне, его понять. Сам деревенский. Понимаю.

Это – литовец. Херкус. Серёга думал, позывной. Узнал после от Надежды Викторовны, что имя собственное, – восхитился. Половинит теперь его, это имя, упуская второй слог. Заочно. Очно никак к нему не обращается – робеет. С Каунаса прибыл этот самый Херкус. Метр девяносто ростом, не меньше. Сухопарый, как аскет, так уж и вовсе каланчой пожарной смотрится. Держится прямо, не сутулится, в профиль – как рейка. Им ровность стенки проверять, хотя бы той, со стратиграфией. Имея в виду его рост, Серёга называет его: сгибень. Голову Херкус носит величаво: выбритым затылком – к земле, подбородком волевым – к небу. Даже когда ест. С длинной светло-русой чёлкой. «Эсэсовской» – так девушки определили. Рукава серой рубашки закатаны. На бравых немцев до их отступления с нашей земли в хронике смотришь – похоже. И вправду. Ни с кем, кроме Александра Евгеньевича и Надежды Викторовны, не общается. Зачем ему, гордому потомку Миндаугасов и Гядиминасов, Старая Ладога? Зачем ему это средневековое славяно-финское, ну пусть отчасти и варяжское, допустим, городище? Ума не приложу. Польско-литовские владения до этих мест не простирались. Разве в фантазиях беспочвенных, пустых. Не шумный. Днём внимания к себе особого не привлекает. Но и не нормальный. Как только свет на улице забрезжит, он принимается громко, высунув свой арийский нос из спальника, то кудахтать, то кукарекать. До хрипоты. Не рычать, не лаять, и на том спасибо. Завой-ка волком рядом он, «опысашься» от страха. Серёга так опасливо предположил. Кому в самый для всех сон понравится такой будильник? Просили его не блажить – бесполезно, делает вид, что не въезжает, какие требования могут быть к нему предъявлены, сразу по-русски начинает изъясняться кое-как, слова коверкая нарочно: моя твоя, мол, нихт ферштейн. Шут с ним. Уедет скоро. Дома, у мамы с папой, будет кукарекать или каркать. Пусть хоть белугой там кричит. Тоже студент. Вильнюсского университета. Так объявил себя Надежде Викторовне. Ждёт, по словам Надежды Викторовны, когда в Каунасе восстановят Университет Великого Витовта, чтобы туда перевестись – хоть студентом, хоть профессором, хоть поломоем. Флаг в руки, как говорится. Ветра попутного ли в… спину. Помимо предрассветной курино-петушиной песни, ничего – совком по голове никого не лупит, драться ни с того и ни с сего ни на кого не кидается, кусок хлеба из рук или изо рта ни у кого не вырывает, не кусается пока – плохого он не делает. Как, впрочем, и хорошего. У меня к нему, по крайней мере, нет претензий, кроме одной – не в меру, голубая кровь, ленивый. На квадрат садится помечтать, вместо того чтобы работать, – торчит там, расположившись на дощатом ящике, как попка, еле шевелится, то нож разглядывает, то чистит им под ногтями, то теребит кисточку, то провожает взглядом облако – не интересно ему, что ли? Зачем приехал? Я бы, позволь мне, и весь вал давно разнёс до основания, ради какой-нибудь находки, конечно, «важной для науки». Взять в руки носилки – его, этого Херкуса, не заставишь, не княжеское дело, ссылается на поясницу – надорвал-де. Надорвал. Сразу три кисточки, наверное, поднял, совок с ножом одновременно ли. Ладно, детей с ним не крестить. И в разведку, археологическую, идти с ним не придётся. Тем более военную. Пусть пребывает. Спрошу после, если не забуду, у Александра Евгеньевича или у Надежды Викторовны, о чём он, белая кость, ведёт с ними разговоры. Надеюсь, не секретные. Вряд ли, конечно, стану спрашивать. К чему мне? Я не психиатр и не его личный психолог.

На сегодня это всё.

Кто-то, дежурные по кухне, остался в лагере – базируемся мы в Никольском монастыре, спим в бывшей трапезной церкви Иоанна Златоуста, столуемся за оградой, напротив Южных врат, на свежем воздухе. Там рукомойник, прибитый к стенке какой-то полузавалившейся кандейки, и очаг. Даже навес смастерили на случай дождя, покрыли толем. Стол и скамейки под навесом, так что и ливень нипочём. До Волхова минуты две ходьбы. Неспешным шагом. Гуляем в хорошую погоду перед сном до берега, любуемся вечерней рекой, скользящими по ней лодками, словно гладящими её поверхность баржами, представляя древние варяжские драккары и кнорры, прибывшие торговать или осаждать нашу крепость, – девушкам головы морочим. Что ни наври им, навороти с три короба, всему верят. Sancta simplicitas. Так, кажется.

Врал бы и врал. А что? «Ну дак а чё? – сказали бы в Ялани. – Язык на то он и язык, дрова им не колоть, зерно не молотить».

Остальные уехали на экскурсию в Тихвин. Рано утром, до завтрака. На шлюзы, построенные ещё до нашествия Наполеона, в самом начале девятнадцатого века, глянуть – «хотелось бы». В Тихвинский мужской монастырь наведаться – «обязательно». Побывать на могиле композитора Александра Глазунова – «как получится». Посетить Дом-музей Римского-Корсакова – «желательно». Вернутся к вечеру. Если всё пойдёт нормально, шлюзы не прорвёт или автобус, например, по дороге не сломается. Мало ли. Кто-нибудь – не монахи, не послушники туда поехали, – отделившись незаметно от других экскурсантов и завернув в злачное заведение, напьётся раньше времени – искать станут, пока отыщут, своих же и археологи в беде не оставляют. Произошло такое в прошлую поездку. Не со мной, спешу заверить. Скажу так: с двумя товарищами, N и G. Я и в тот раз не ездил никуда. Нужник, вырыв прежде яму много-ёмкую, не на малодетную семью рассчитанную, старательно воздвигал. Успешно. Складно получилось. Чтобы простым – не хочется говорить в данном случае членам, сотрудникам – экспедиции и важным персонам, гостям нашим почтенным, по кустам бегать не приходилось. Яму вырыть – мне раз плюнуть. Как не самый крупный курган раскидать. Кое-что и приобрёл ещё при этом – медное женское колечко и нательный серебряный прямолинейный крестик, маленький – женский или скорее всё же детский. Не говорю про гвозди кованые и битую посуду. Отдал начальнику эти находки. До общей кучи. Мог бы и присвоить – крестик и колечко, есть кому подарить, – совесть не позволила. Доски мне реставраторы, в монастыре работающие, одолжили. Стоит сооружение – как памятник архитектуры, зодчему ли, никаким ветром его не завалишь.

Раскоп наш, по нашим, северо-западным, меркам, глубокий. И глубже где-то, может быть, отыщутся. Западная стенка высотой около семи метров. Бывший земляной оборонительный вал шестнадцатого века до середины поперёк прокопали. Из рулета долю будто вырезали. На некоторых квадратах дошли почти до материка, зачистили. На не зачищенных пока – чёрно-бурый гумус, который будем добирать, просеивать. До материка вылижем. Работы на неделю. Если дожди не помешают. Толщиной сантиметров десять-двенадцать. Разряженный голубоватой материковой глиной – вивианитом. Те, кто первыми сюда пришёл и захотел или был вынужден обосноваться, рыли ямы под столбы, перемешали. Археолог Валерий Петрович Петренко, автор и исполнитель многих экспедиционных песен, даже и мы которые поём, – копал тут, вблизи Варяжской улицы, посад, сейчас копает где, не знаю, в Ивангороде, возможно, – называет этот слой «погребенной почвой», Александр Евгеньевич – «предматериком». Находок в нём, в этом слое, по-умному – артефактов, мало, зато полно щепы строительной. И щепа – учёные мы, а не какие-то кладоискатели – в нашу копилку: виден строительный размах первонасельников, активность их трудов. Хорошо сбереглась. В жидком от мочи тогдашнего домашнего скота навозе, будто вчерашнего происхождения – так сохранился тот под толщей земляной, без доступа-то кислорода, ну как живой – чуть не сказалось. Запах – в жилом хлеву такой стоит, быстро выветривается, правда, как только вскроешь, просыхает.

Высвободишь из слоя щепу – общее описание, особо-то фиксировать не надо – ярко-жёлтая, как будто нынче вот, на днях, топором от бревна отсекли. На ладонь её устроишь – гаснет, скручивается в свиток и, серея, рассыпается в прах прямо на глазах, хоть сдувай его с ладони.

Впечатляет. Как чудо смотрится, как фокус. Кто только фокусник, чудесник?

Так, как рассказывают те, кто побывал в предсмертном состоянии, случай какой-нибудь несчастный, вся твоя жизнь перед глазами пробегает – в одно мгновение. Знакомо. И меня не миновало. Пробегала. Или сними её, человеческую жизнь, на киноплёнку, а после прокрути её в ускоренном режиме – будет, наверное, похоже. Отдалённо.

Вот вам щепа, и вот вам персть. Века жила, в древних навозе и в моче, на свет белый угодила и в мгновение истлела. Всему своя среда, выходит. И человеку. Кому-то нужен белый свет для жизни, а кому-то…

Нашёл я деревянную фишку в слое эпохи Вещего Олега. Размером она с современную пластмассовую шашку игровую. Только снизу не полая, как та, а цельная. С красиво и искусно вырезанным на ней знаком Рюрика. «Пикирующий сокол». Походит на «трызуб» украинских националистов. И на хазарскую тамгу. Фишку, пока в прах не обратилась, успели запаять в полиэтиленовый пакет. Пожалуй, сохранится. Я, как нашёл её, больше её и не видел. Рисунок с этой фишки предшествует двузубцам и трезубцам Рюриковичей. Стилизованная птица, летящая с гнезда-плетёнки. Но при желании в этой птице можно увидеть и маску предка в варяжском шлеме. Если перевернуть рисунок, гнездо-плетёнка превратится в изображение солнца, а птица-маска – в тянущийся к нему цветок. Но и это не всё: вглядись внимательней – и вместо цветка проявится для тебя морда византийского грифона. Не так всё просто и не односложно.

Восточная стенка раскопа самая низкая – метра полтора. На неё выходит пандус, по которому мы таскаем на носилках из раскопа в отвал просеянную землю. Я иной раз, приглядываясь зорко, пройдусь нарочно по отвалу туда-обратно – из недоверия к поклонникам археологии, всяким чертёжницам или балтийским арийцам. Нужен за ними глаз да глаз. Однажды фибулу нашёл в нём, в отвале, – прошляпил кто-то из любителей. Бывает. Может, и Херкус, тот из вредности. Его и вовсе выпускать из глаз нельзя.

Тоже сидели на квадратах, согнувшись, утомились, теперь расположились девушки рядком передохнуть на краю этой стенки, болтают беспечно ногами, дружно посмеиваются, как обычно, над «Сярожой». Скажи, просят его, «крокодил корову проглотил». Тот, «Сярожа», внизу. Остатки обнаруженного сруба расчищает. Я – на соседнем квадрате. Бронзовые и сердоликовые бусы у меня россыпью. Кисточкой их аккуратно, чтобы не сдвинуть с места, обметаю. Александр Евгеньевич после сфотографирует, а одна из девушек занесёт их на план.

Было тут когда-то, на этом тесном пространстве, три мастерских. Самая поздняя – кожевенная. Более ранняя – кузнечно-ювелирная. А между ними – стеклодельная, в которой по арабской низкотемпературной технологии с 780-х годов варились бусы. «Глазки». То есть глазчатые бусы, по сути – первые русские деньги. На них древние ладожане скупали пушнину, которую, в свою очередь, продавали арабским купцам за полноценные серебряные дирхемы. Как и раковины каури (ужовки) – те тоже вместо денег были у наших пращуров.

В 1114 году Нестор запишет: «…поведали мне ладожане, как тут случается. Когда бывает туча велика, находят дети наши глазки стеклянные – и малые, и великие, проверченные. А другие подле Волхова берут, которые выплескивает вода. От них же взял более ста, и все разные…» Летописец в своем двенадцатом столетии уже не знает, что такое эти «глазки», собираемые на ладожском берегу детьми, а современные лингвисты ещё не знают, что эти «глазки» (от скандинавского glass – «стекло») вытеснили из русского разговорного языка «око» (по-славянски «глаз» – «камешек»). Я это так – предполагаю. Кто-то из них, лингвистов и филологов, возможно, и догадывается.

Рассказываю Серёге о хазарах «неразумных», о дирхемах, как они сюда попали, о раковинах каури, о найденных в Старой Ладоге кладах куфических арабских серебряных монет, кто здесь и с какого времени занимался раскопками и о том, о чём, про что ли спросит, – любознательный, внимает, «толоконник», или «лягушечник». Присочинить для красочности – язык и чешется, но вот не поворачивается. Грех обманывать такого. Простодушный он, Серёга, – поэтому. К тому же тянется к истории, как стебелёк к солнцу. Ну а история и без моих добавок красочна. Так что правду, только правду. Это для девушек – для тех и присочинить можно, всё равно из них через день или неделю мои «сведения» выветрятся. А то и через час. Не в осуждение. Как факт. Другое, как уверяет Серёга, у них на уме, а что именно, не уточняет. Не до истории-то, точно. Вид только делают, что слушают внимательно, сами витают, дескать, в облаках. По тому, как они при этом ресницами, словно крыльями, хлопают, понять, мол, можно. И пусть витают, жалко, что ли, пусть хлопают. Да нет, по мне-то, хоть в заоблачной дали пускай болтаются, мне, мол, за ними не гоняться. Такой Серёга, вологжанин. Не романтик.

Измывались девушки над парнем, подшучивали над ним, легкомысленные. Безрезультатно. Вроде никак он, Серёга, на это не реагирует. Внешне – посмотришь на него, так и решишь. Только меня как будто слушает и ни о чём другом больше не думает. Но вижу: выкопал он большого, красного – после дождей в раскоп нападавших обильно, – длинного, жирного червя – червей он называет по-вологодски шшурами, – поднялся с корточек, встал в полный рост, повернулся в сторону обидчиц. Голову, как Херкус, гордо запрокинул, глаза к небу возвёл, рот широко раскрыл и медленно, встряхнув прежде и протянув между пальцами, чтобы убрать с неё «гумус», заглотил упитанную кольчатую тварь; погладил благостно живот – редкое-де лакомство, нечасто насладишься. Опять склонился над квадратом. Древнюю часть сруба от налипшего на него древнего навоза «шабаркать» ножом продолжил – чтобы девушкам-чертёжницам после на плане её, эту часть сруба, зафиксировать. Очистит полностью и место им уступит.

Разом девушки, будто бы долго репетировали, согнулись в талии, вниз головой, и… и… вот как сказать о барышнях?..

Ну, словом, вырвало их.

В раскоп. Ох, надо же. Вот тоже. Кто убирать за ними будет?

Ну, думаю, ладно, и поделом вам, хохотушки. Насмехаться прекратите. На какое-то хоть время. Отдыхай пока, Серёга.

А тот в их сторону и не глядит, ни в чём как будто не бывало.

Спустились девушки – с облаков будто! – в раскоп. Пока молчат.

Ну и Серёга.

Вчера – Медовый Спас, 19 августа – Яблочный, 29-го – Ореховый. Старая Ладога, дело известное, ликовать будет до сентября, а то и до октября, а там и «ноябрьские», вином яблочным запаслись сельчане в полной мере – приходили тут ребята местные, хмельные, похвалялись. И мы с ними кое о чём успели сговориться. Посмотрим.

Весь август – сплошные праздники.

Сегодня 15-е – День археолога. Пусть он в календаре и не отмечен как красная дата. Но во всех археологических экспедициях страны нынешний вечер покажет себя томным. Не только вечер, но и ночь. Уж это точно. Утро тяжёлым, правда, будет. Но кто сейчас об этом станет думать?

Будем и мы, конечно, отмечать. Не рыжие. С размахом. С чувством. Не впервой. Как происходит это, знаю.

Вчера же утром с визитом вежливости и по своим делам научным появилась у нас на раскопе замечательная Ольга Ивановна Давидан. С Эрмитажа. Археолог. Выпускница ЛГУ. Когда-то тоже здесь копала. Сначала под руководством В. И. Равдоникаса и Г. П. Гроздилова, её учителей и наставников, о которых вспоминает с теплотой, много интересного о них рассказывая. Ветеран Великой Отечественной, оказывается, блокадница. Я и не знал. Работала в госпитале медсестрой. Едва живую эвакуировали её из Ленинграда в Саратов, если я правильно расслышал. Вроде в Саратов.

Тоже, кстати, как и Серёга, родом из Вологодской области. Про Вологодчину, общую родину свою, они – ещё и «заспихи», оказывается, – живо побеседовали. У Ольги Ивановны и «выговор» странный сразу проявился, «вологодский». Как у Серёги. «Шшур-яшшур». Посмеялись. Девушки уж тут не лезли со своими шутками.

Интересная, добрая, знающая и много в жизни испытавшая женщина. Одетая со вкусом, насколько я могу судить, «дремучий». Скромная. И разговаривать легко и просто с ней, что очень ценно. По крайней мере – для меня. Высокомерия ни тени.

После Ольги Ивановны, к обеду, нагрянули бывшие однокурсники Александра Евгеньевича: Журавлёв Глеб Сергеевич, Буханкин Василий Александрович и Клёнов Игорь Васильевич. Все они с кафедры археологии, преподаватели-доценты. А Глеб Сергеевич, метко прозванный кем-то Скальдом и Велесовым Внуком, ещё и мой научный руководитель. У него на кафедре пишу я свой диплом «О развитии погребального обряда на северо-западе Новгородской земли в XI–XV веках / по материалам работы Ижорской экспедиции ЛОИА». Почти готов уже, текст, написать осталось заключение, а чертежи, планы и фотографии за зиму сделаю.

Сейчас все они вместе с Александром Евгеньевичем, которого, забыл сказать, тоже окрестил кто-то любя и заслуженно Ладожским Конунгом, в церкви Святого Георгия, в гостях у реставратора. С Москвы. Адольф Николаевич. Овчинников. Из церкви почти не выходит. Строительные леса – на них, можно сказать, и живёт. Девчонки наши носят ему перекусить от нашего стола. Постное. Фрески копирует. Давно уже, много лет. «Соломон». «Давид». «Михей». «Иеремия». Никто его не принуждал, сам, по собственной воле. Подвижник. Говорит: «Сакральное искусство – это самовыражение, но без подлой авторской амбиции». Здорово. «Искусство, – говорит, – это то, что связывает в единое любые факты, превращая материальное в духовное». Я даже записал. В «писательский» блокнот. Память хорошая, но вдруг забуду. Куплеты песен забываю же. И имена – когда знакомлюсь. Готов, говорит Адольф Николаевич, исполнять свою работу до конца дней своих. Ещё за ним вот записал: «На любой лик посмотрите, других таких нет, даже в самой Византии. Откуда они брали таких мастеров, трудно понять. Всё гениально. И сам храм, в котором окна, как будто хаотично разбросанные по стенам, на самом деле ловят каждый луч солнца с первого до последнего. Гениальны росписи. Нет, я не просто их копирую. Для этого достаточно воспользоваться и фотоаппаратом. Я пытаюсь разобраться в том, как они создавали всё это, что при этом хотели сказать и чего добиться. Как у них получается такое лёгкое небо. Или земля, которая по цвету светлее, но по ощущению тяжелее неба. Для меня копии-реконструкции – машина времени, которая переносит меня в XII, или в XIV, или в XV век».

«Лёгкое небо».

Обязал себя – запомню. Буду болтать с подружками за чашкой чая зимним вечером, произнесу небрежно в разговоре. Стой на Илью, сказали бы в Ялани, если бы там его, конечно, знали, как знаю я. Стой на кого-то – по-ялански – быть в чём-то похожим на этого самого кого-то, делать или поступать в определённых ситуациях так, как делает или поступает тот. Илья, к примеру. Когда охмуряет вдохновенно очередную невинную жертву, мудрёных слов насыплет кучу. Действует.

«Лёгкое небо». Прозвучит.

Святой Георгий усмиряет змея Божьим словом. По ладожскому преданию, именно перед этой фреской идущий на шведов девятнадцатилетний князь Александр Ярославич произнес: «Не в силе Бог, а в правде».

Захожу в эту церковь, смотрю теперь на всё вроде как глазами Адольфа Николаевича. Человек. С большой буквы. И мне бы так вот: до конца-то своих дней… Как Павка Корчагин. В своём роде.

Ну, как уж сложится, посмотрим. Как мама скажет: «Чё загадывать? Дожить надо». Уверен что-то – доживём. Дурных предзнаменований не наблюдалось.

Вчерашний день был полон разных случаев – столько на ограниченной территории собралось «славяно-финнов», sapienti sat, все как ходячие энциклопедии, – обо всех этих случаях, происшествиях ли, нет смысла рассказывать, а вот об одном, наверное, стоит, так как я оказался главным в нём героем и к теме ближе.

Сразу же, с автобуса, Ольга Ивановна пришла к нам на раскоп. Все ей дорожки тут знакомы. Старая Ладога – «родное» её место, «археологическая родина». Первый вопрос её: «Ну, что тут у нас делается, что творится?»

Что у нас делается, что творится, доложил ей охотно Александр Евгеньевич, это же и его «родное» место.

Мне бы докладывать так, мне бы так слушать. Самозабвенно. Как о сокровище, с которым сердце.

Все в раскопе. Копошимся. Даже Херкус шевелит руками – угольно-зольное пятно ковыряет ножом, и то работа. Ухо навострено. Куда? Да куда надо. И глаз туда косит – в сторону самой низкой стенки. Не шпион ли?

Конунг, Надежда Викторовна и Ольга Ивановна на ней, восточной стенке, близко к краю, сидят на чурочках. Перед ними – дощатый ящик из-под какого-то вина, из магазина принесли, вместо столика. На ящике – термос. Пьют из экспедиционных эмалированных кружек чай. Ольга Ивановна и говорит во всеуслышание:

– Чай на воздухе, из кружек – замечательно. Как уж давно я не пила… Вот отыскалась бы сейчас деревянная посуда, фрагмент чашки или тарелочки, обточенной на токарном станке…

Ну, сказала и сказала.

Минута, две проходит, чуть ли больше, и натыкаюсь я ножом на большой обломок, почти в половину, деревянной тарелки, обточенной токарным способом.

После фиксации передал я этот фрагмент древней тарелки Ольге Ивановне. Пошёл на место. Пока не запеленали находку в полиэтиленовый пакет, полюбовалась Ольга Ивановна на неё восторженно, как на ребёнка новорождённого, долгожданного, возбуждённо обсуждая с Надеждой Викторовной и Александром Евгеньевичем такую удачу.

Чуть позже, уже глядя на меня, говорит, будто заявку подаёт, она же, Ольга Ивановна:

– Вот нашлась бы весовая гирька…

Нахожу я весовую гирьку.

После:

– Вот бы нашёлся ткани лоскуточек…

Обнаруживаю я в навозе серый лоскут ткани размером с ладонь.

– Ну, – говорит Ольга Ивановна, – добывай уж тогда, Вещий Олег, для меня и костяной гребешок, обломочек хотя бы. Желательно – с орнаментом.

Я нахожу и гребешок. С орнаментом растительным.

Бывает со мной такое. С детства. Как кто несёт. Лёгкая, нелёгкая ли, не знаю. Надеюсь – лёгкая. Ну, или тот, кто справа, на место наводит. Душу я не закладывал, уж это точно. Никто потусторонний договор со мной не заключал. Ни с каким бесом, ни мелким, ни крупным, ничего я не подписывал.

На первом курсе. Во время летней сессии в хорошую солнечную погоду ходили мы, прихватив учебники, на Петровский пруд, детский пляж, купались, загорали, ну и пытались при этом что-то выучить, запомнить из прочитанного. В один из дней прихожу я, задержавшись немного. Ребята уже там. Лежат на песке. Рядом другие, нам не знакомые парни и девушки, стоя на карачках, в песке усердно роются, всё пропахали. Я спрашиваю: «Что они там потеряли?» Кто-то из друзей моих мне отвечает: «В волейбол играли, и один из парней золотое обручальное кольцо обронил, с пальца соскользнуло». Я в шутку говорю: «Пусть не стараются, не ищут. Завтра приду и найду». Ну и забыли мы про это. Я-то уж точно: ляпнул не думая и ляпнул. На следующий день прихожу. Мои ребята уже там. Лежат, искупавшись. Бросив на песок сумку с книгами, раздеваюсь, падаю ничком и запускаю в песок растопыренные пятерни. Тут же вытаскиваю их, переворачиваюсь на спину, поднимаю руки вверх – на указательном пальце правой руки надето кольцо золотое. Великовато мне – болтается на пальце. Написали мы объявление, в котором указали, где нас можно найти, чтобы получить свою пропажу, приклеили его к стволу растущего рядом с пляжем тополя. Но владелец так и не отозвался. Пришлось колечко это, сдав его задёшево как «лом», нам прогулять. И прогуляли. В «Пушкаре». Не поделили что-то с «космическими» курсантами, стенка на стенку потолкались, но разошлись с ними, слава богу, мирно.

Ну и ещё уж один случай, для более полной картины.

Подружка моя Яна, «заносчивая палеолитчица» и «рафинированная городчанка-петербурженка», подрабатывала дворником. Убирала снег вокруг «ватрушки», на пересечении Левашовского и Чкаловского. Я подрядился помогать ей. Только за сладкий чай, в её компании радушной. Как-то раным-рано, чтобы успеть на па́ру по истории Древнего Рима, направляемся мы с ней, полусонные, вялым и путаным шагом на работу, минуем уже открытую кофейную на Гатчинской, между Щорса и Чкаловским. Вкусно пахнет – с ног валит. Мы окончательно, голодные, даже проснулись. И говорит Яна мечтательно: «Был бы у нас рубль, зашли бы мы сюда, выпили бы по чашке кофе и съели бы по булочке». Я наклоняюсь и подбираю с тротуара чуть запорошённый снежком бумажный рубль. Зашли, съели по тёплой ещё сдобной булочке, выпили по чашке кофе. После работы возвращаемся тем же путём, Яна и говорит: «Вот был бы у нас ещё рубль, зашли бы мы в магазин, купили бы баранины, приготовили бы рагу». Картошка есть, мол, а готовить я умею. Наклоняюсь и подбираю с протаявшего уже тротуара металлический рубль. «С Лениным». Зашли в магазин, купили баранины. В коммуналке на Большом проспекте Петроградской стороны, где снимает Яна, сбежав от «слишком заботливых» родителей и их «материальной поддержки», комнату, приготовили рагу, пообедали. Так вкусно и сытно «намисякались», как сказал бы Серёга, что на занятие не поехали. Отдыхали в этот день от нас и античность с её «латынью», и «величественный» палеолит, и «так себе» железный век.

Ну, всё подобное тут и не вспомнишь. Да и надобности нет.

Знают на кафедре о таких моих способностях. Зазывает каждый в свою экспедицию с первого курса, добродушно поругиваясь в сторону Александра Евгеньевича, называя его бесстыдным собственником. Да уж. Мне бы хотелось – ох как хотелось! – побывать и на Кавказе, и в Крыму, и в Сибири. Не в туристической поездке. На раскопках. С образовательной, конечно, целью. Но как прикован я к Калинину. Как раб-славянин к хозяину-хазарину. Попросить его, чтобы он отпустил меня хоть на один сезон к кому-нибудь, стесняюсь. А он как будто не догадывается, но ситуацию-то понимает. Эгоист. Теперь и поздно: на следующее лето я уже вольное лицо, с дипломом. Куда устроиться, ещё найти бы – не коммунист, не комсомолец – усложняет.

Ладожский Конунг уже и отзыв мне вручил. «Чтобы на потом не откладывать». Каждый год пишет.

«Отзыв

Об археологической практике студента V курса исторического факультета ЛГУ Истомина О. Н.

В 1980 г. О. Н. Истомин проходил археологическую практику в Ижорской экспедиции ЛОИА АН СССР, осуществляющей исследования средневековых памятников в западных районах Ленинградской области. О. Н. Истомин участвует в работе экспедиции с 1974 г. За истекшие годы полевых сезонов он приобрел большой археологический опыт, хорошо изучил современную методику раскопок курганно-жальничных могильников, овладел техникой графической и фотографической фиксации памятников. В последние полевые сезоны О. Н. Истомин возглавлял самостоятельные участки работы и успешно выполнял возложенные на него задачи. В 1980 г. (в июне. – О. И.) руководимая им группа проводила раскопки ряда насыпей Теглицкого могильника (Волосовский район Ленинградской области) и осуществила исследование первых погребальных комплексов в небольшой курганной группе, расположенной в 0,5 км от Теглицкого средневекового некрополя.

Ко всем порученным заданиям О. Н. Истомин относился с исключительной добросовестностью и искренней заинтересованностью. Наряду с огромным трудолюбием его отличает глубокая преданность науке, прекрасное знание принципов современной полевой методики.

Ещё в 1977 г. О. Н. Истомин исполнял функции заместителя начальника отряда. Ему вполне можно поручить самостоятельные полевые работы, с которыми, мы можем утверждать, он успешно справится.

О. Н. Истомин является вполне сложившимся специалистом в области полевого изучения средневековых археологических памятников, его летняя археологическая практика заслуживает самой положительной, отличной оценки.

Начальник Ижорской экспедиции ЛОИА АН СССР кандидат исторических наук А. Е. Калинин».

Ещё после третьего курса твёрдо обещано мне было, что получу открытый лист для уж совсем самостоятельной работы. Но до сих пор, как говорится, и конь не валялся. Думаю, можно так сказать. Летом обещается, зима долгая – забывается. А там опять лето: Олег, поехали, пора, мол. Олег поехал, безотказный. Обещанного три года ждут. Известно. Не хочется начальнику меня терять, «удачливую» рабочую силу – с курганом, а то и двумя за день в одиночку управляюсь – в магазине не купишь. Правду говорю, как на духу. Но не в обиде. Как складывается, так, значит, нужно. Для чего-то. Для меня. Не в каком-то явном смысле. В скрытом. Может, когда-нибудь откроется. Дожить бы.

Мы – Александр Евгеньевич, Надежда Викторовна и я – и нынче собирались пойти в разведку по Волосовскому и Кингисеппскому районам Ленинградской области («по следам Рериха, “подпортившего” несколько погребений», хоть и красиво их зарисовавшего), поискать курганные могильники и жальники, уже и маршрут на карте наметили. До середины сентября. Здесь работы ещё на неделю. Но недели две назад произошло неординарное событие.

У всех был выходной. Кто-то куда-то уехал, кто-то куда-то ушёл, кто-то остался на базе отсыпаться. А я подался на раскоп. И что-то дёрнуло меня внедриться в стенку, возле самого материка, ножом немного ковырнул. И обнаружил клад, как после оказалось. Сначала увидел бронзовый, подумал, что золотой, ключ в виде одноглазого бога Одина, на макушке которого сидят два ворона. Я, как собака, добывающая в норе барсука, заскулил глухо. Полез ножом глубже – дальше больше.

Так, поскуливая, и побежал в лагерь. Кое-как, сбиваясь на стон, объяснил Александру Евгеньевичу, в чём дело и что ему обязательно и неотложно нужно идти со мной на раскоп.

А там уж было…

Выписал я себе после в свой «археологический» блокнот из полевого дневника Александра Евгеньевича.

«В пределах исследованного участка (в том числе и квадрата, с которого я врезался. – О. И.) был выявлен единый производственный комплекс второй половины VIII века. Его значение резко увеличивается в связи с находкой в “пятне” производственной деятельности богатейшего клада ремесленных инструментов.

В состав клада, насчитывающего 26 предметов, входят следующие изделия:

1. Клещи. Общая длина инструмента 253 мм, длина рабочей части шарнира 40 мм. Рукоятка изготовлена из тонких пластин шириной 4-5 мм. У второй половины рукоятки конец оформлен в виде тонкого заострённого стержня.

2. Клещи. Общая длина клещей 192 мм, рукоятка изготовлена из пластин шириной 3–4 мм.

3. Клещи. 192 мм. Рукоятка – из стержней четырёхугольного сечения со слегка скруглёнными углами.

4. Клещи. 350 мм. Длина рабочей части до шарнирного соединения 42 мм. Концы, загнутые в кольцо, имеют круглое сечение.

5. Клещи. 287 мм. Рукоятка изготовлена из стержней подчетырёхугольного сечения с закруглёнными углами.

6. Клещи. Самые большие. 418 мм, длина до шарнирного соединения 93 мм.

7. Клещи. Во фрагментарном состоянии. Длина от края губ до шарнирного соединения 85 мм.

Наряду с группой больших клещей, рассчитанных на крупные поковки, встречены малые одноручные клещи с хорошо подогнанными губами, явно предназначенные для обработки средних и мелких изделий.

Мелкие, до 300 мм, клещи могли использоваться для ювелирных работ, а более крупные – для железной обработки.

Рассматриваемые находки имеют широкий круг аналогий в памятниках европейского средневековья. Клещи с ограничителями обнаруживают наиболее близкое сходство с инструментарием эпохи викингов (Швеция, Норвегия, Готланд).

8–9. Два длинных железных стержня с заострёнными концами. Их длина 300–305 мм. Один из стержней имеет четырёхугольное сечение, в верхней части круглое. Второй в верхней части также имеет круглое сечение, при расширении к концу второй трети своей длины переходит в четырёхугольный стержень. Эти изделия относятся, очевидно, к разряду шильев или пробоев.

10. Миниатюрная железная наковаленка с роговидным выступом. Она имеет четырёхугольный корпус высотой 112 мм (высота всей наковаленки 125 мм). Квадратная в плане рабочая поверхность размерами 45×50 мм переходит в роговидный выступ длиной 93 мм, предназначенный для проковки кольцеобразных и втульчатых изделий. На одном из краёв лицевой площадки имеется круглое сквозное отверстие диаметром 6 мм. В Древней Руси известны две находки миниатюрных наковаленок с роговидным выступом, относящихся к XII–XIII вв. (Новгород, Бородинское городище Смоленщины). Более ранним временем датируются аналогичные находки из памятников эпохи викингов Скандинавского Севера.

11–13. Три ювелирных молоточка. Самый крупный из них имеет в длину 100 мм, размеры бойка 19×10 мм, задника 16×3 мм, толщина у втулки 16 мм. Второй молоточек достигает длины 86 мм, третий характеризуется той же длиной, но отличается меньшими размерами бойка и задника. Все инструменты имеют овальную продолговатую втулку. В них сохранились железные проволочные стержни, с помощью которых молотки крепились к деревянной рукоятке.

14–16. Зубила для холодной рубки металла, применявшиеся преимущественно при слесарных и ювелирных работах.

17. Ювелирные ножницы, предназначенные для разрезания расплющенного в листы металла. Состоят из двух половинок, соединённых с помощью заклёпки. Такие ножницы известны в памятниках древнерусского времени, широко встречаясь и в памятниках эпохи викингов Северной Европы.

18–19. Два сверла, преднамеренно согнутые вдвое. Оба инструмента, применявшиеся для изготовления крупных отверстий в дереве, относятся к числу ложковидных свёрл-напарьев. Длина более крупного сверла 600 мм, меньшего – 406 мм. Длина пера у крупного сверла 55 мм, а его ширина (равная диаметру сквозного отверстия в обрабатываемом дереве) – 18 мм; длина пера у второго инструмента 25 мм, ширина 12 мм.

20. Волочильня (гвоздильня), изготовленная в виде массивного железного стержня четырёхугольного сечения, нижний конец которого обломан. Её длина 148 мм, сечение верхней части 24×27 мм, нижней – 18×18 мм. На боковой грани волочильни имеются четыре сквозных отверстия разного диаметра (сверху вниз соответственно 4,5; 3,5; 3,0 и 2,0 мм).

Подобные волочильни известны в Европе с римского времени, но наибольшее сходство, проявляющееся в деталях оформления, они обнаруживают со скандинавскими находками конца I тыс. н. э. Такие инструменты могли использоваться для волочения проволоки и изготовления гвоздей и заклёпочных головок.

Волочильня (гвоздильня), представляющая собой тонкую железную пластинку с 14 сквозными отверстиями разного диаметра – от 1,5 до 3 мм. Судя по незначительной толщине рассматриваемой пластинки – около 2 мм (для гвоздилен обычно использовались толстые плоские пластинки – планки), и малому диаметру отверстий, она вряд ли могла служить для расклёпки головок железных гвоздей и заклёпок. Вместе с тем, вполне вероятно ее использование в аналогичных целях, но лишь для обработки тонкой проволоки из цветных металлов (например, изготовление бронзовых гвоздей и заклёпок для костяных составных гребней). Волочильни данного типа получили широкое распространение в средневековых памятниках Северной Европы.

22. Дисковидная железная пластинка диаметром 45–47 мм и толщиной около 7 мм. В центре пластинки имеется квадратное сквозное отверстие размером 10 мм, по краям – четыре углубления округлой формы диаметром 5, 6, 7 и 10 мм. На бортах диска сделаны клиновидные вырезки. В Новгороде были встречены сходные предметы, позволяющие установить её производственное назначение. Это две ювелирные наковальни, плоская рабочая поверхность которых покрыта несколькими воронкообразными углублениями округлой формы. Они использовались для выпуклой чеканки и тиснения ювелирных изделий.

23. Железная пластинка с сужающимися концами, которые завершены изогнутыми спиральными завитками; в центральной части пластинки имеется сквозное отверстие. Аналогичные изделия были широко распространены в Скандинавии, начиная с вендельского времени и особенно в эпоху викингов. Они встречаются, как правило, в комплексах с ключами и обломками деревянных ларцов.

Кроме перечисленных находок, в состав клада входили: обломок массивного железного стержня четырёхугольного сечения (25×20 мм); крупный оселок длиной около 25 см и, наконец, прекрасный образец древнего ювелирного искусства – антропоморфное навершие какого-то несохранившегося предмета (я-то считаю, что это ключик от сгоревшего ларца. – О. И.). Стилистические особенности этого изделия указывают на его несомненную связь с искусством Скандинавии вендельской эпохи. Есть основания полагать, что бронзовая фигурка воспроизводит популярный сюжет древнескандинавской мифологии, являясь изображением верховного бога северных германцев Одина в окружении двух вещих воронов – Хугина и Мугина».

Сколько же в памяти он, мой начальник, держит. Летопись наизусть целыми страницами может пересказывать. Сидишь, слушаешь, как заколдованный. Потом статью ещё напишет.

Вот из-за этого клада мы и не отправимся нынче в разведку на поиск новых курганно-жальничных могильников, а после завершения основной экспедиции осуществим врезку четыре на четыре метра.

Не дёрни меня какая-то воля или – чистая или нечистая, надеюсь, что чистая, – сила как раз в том месте ковырнуть ножом стенку, и продолжал бы этот клад таиться в земле неизвестно до какого времени, а то и вечно. Как будто для меня, первооткрывателя, в земле прятался.

Случайность. Но случайностей, говорят, не бывает. Вот, что хочешь, то и думай. Лучше не думать. Как уж есть.

Который день не в настроении я. И сегодня. Виду не подаю, но хожу с утра, в душе, как в воду опущенный. Письмо из дому получил. Мама пишет:

«С сеном, слава богу, отставились. Успели. Дожжы зарядили. До весны, надеемся, хватит. Сидим с отцом, в акно тоскуем. Глаза просмотрели. Всё и ждём каво-то, всё и ждём. Скорбно. Он руку, чинил воротца в агародчик, гвоздём, провалокой ли наколол, загноилось, писать не может, ручку в пальцах не держит, так што читай, сынок, мои каракули, разбирайся. Карова огулялась, тёлка стельная, Господь бы сохранил. Бычишку осенью сдавать будем, пускай пока пасётся, вес нагуливат…»

Читаю, мысленно расставляя знаки препинания. Сто раз прочитал. Девяносто девять из того – по памяти. Уже под сердца стук рифмуется, и тому больно.

Подошёл утром, сначала к Надежде Викторовне, потом к Александру Евгеньевичу, взмолился: отпускайте! – хочу наведаться к отцу и к матери. Невыносимо. Дня на три или на четыре. Вместо отпуска, мол, пошутил так.

Им тоже домой надо съездить. Душ принять, помыться «толком», отдохнуть. Кое-какие дела справить. Накопившиеся счета оплатить. Да мало ли, тоже всё в поле.

Договорились, что возвращаюсь я дней через пять, и мы займёмся этой врезкой. Неделю-две занятий пропущу. Не отчислят. Александр Евгеньевич слово за меня замолвит, тут-то уж он не поскупится.

Азарт у всех – и у меня, и у Конунга, и у его жены – как у борзых собак, почуявших добычу. Землю скребём – от нетерпения.

День укороченный. По случаю нашего профессионального, хоть и не официального праздника, но нам-то с того, для нас «официальный».

В четыре часа мы – девушки-чертёжницы, Серёга, я и Херкус, – как назначил нам Александр Евгеньевич, перевернули носилки, чтобы в них дождь, если пойдёт, не налил, собрали инструменты, огляделись, чего бы не оставить, и направились в лагерь.

На месте уже, сполоснувшись под рукомойником, попив старого, холодного чаю с корочкой хлеба, чтобы червячка заморить, лёг я на раскладушку, достал из рюкзака свой «писательский» блокнот.

И вот что написалось.

ПЛАМЯ

Роман(ы)

П (ПАВЛА)

Все разойдутся восвояси, а Степан Виссарионович, проводив за ворота гостей – таких же, как он, фронтовиков, – наобнимавшись с ними на прощание, будто навек друг с другом расстаются, в избу вернётся, за стол сядет, обопрётся на него локтями, склонит седую и лысеющую голову и будет, что-то тихо бормоча и вытирая слёзы не крепко сжатыми кулаками, плакать. Свет погасят – в темноте. И как он всхлипывает, слышно.

Всем его тогда жалко. Все его любят. Как не любить его, он добрый.

Всегда так в этот Победный день: после гостей сидит и плачет.

Смотреть на него больно. Но чем поможешь? Как утешишь? Выплачется, протрезвеет – нормальным станет. Обычно. Пьяный – проспится, это дурак – никогда. Так вроде, если по поговорке. Оно и в жизни.

Мамка будет ему говорить:

– Степан, пора, тупай на боковую. Душу не береди. Ну, чё уж так-то?.. Отвоевали уж давно. После войны-то сколько уж минуло…

Раз скажет, убирая со стола посуду, повторит. Ещё раз скажет. Подойдёт, по голове его, всхлипывающего, как ребёнка, погладит. А он:

– Дык идь…

Посидит, посидит, теперь уже молча, всхлипнет последний раз и продолжительно, потом, послушавшись мамку, отправится спать. Там ему уже постелено, за русской печью, где теплее, – ноги, пулями и осколками повреждённые на фронте, «колеют и немеют среди сна, как счужу, со стороны бытто взяты и приделаны, а не свои родимые, не от своёй как бытто плоти». До утра его там не услышишь – затаится.

Полковой разведчик. «Языков брал. Пятнадцать. Из них два фрица-офицера». Не он рассказывал, а мамка говорила. Спросишь его: «Папка, а кем ты воевал?» Ответит нехотя: «Военным». Спросишь: «Боялся?» Скажет: «Ну дык а как жа. Гярой – кверх дырой. Отчаянных-то мало, на тышшу один».

Рано поднимется, пойдёт во двор – хозяйством станет заниматься, после – в гараж машинно-тракторной станции, механиком там работает. Тогда уже не будет плакать. До следующего Дня Победы. Так-то – с чего? Разве что в глаз соринка попадёт какая – прослезится.

А от стола когда отправится за печь, то обязательно промолвит:

– Отвоевали-то, отвоевали, Шура… ну дык оно… сколько ребят там положили… вон и яланских… это ж с ума можно сойти… на полк-то чуть не наберётся. Твоих братьёв и дядек только…

– Они у Господа, оставь их с миром, – скажет мамка.

– Оставить-то оставлю. Как не оставить, я им не враг… Из головы вот их не выкинешь, из сердца…

– Ну, помолись вон Богородице или Георгию и успокойся. О нас подумай. Мы – живые.

– Дык и у Яво вроде как мёртвых нет…

– Дак это у Яво.

Никогда он, папка, с ней не спорит, с мамкой. Она – с ним. Кто из них главный, не понять. И понимать, наверное, не надо. В мире живут, и хорошо. Когда ругались, и не вспомнить. Сколь Ваня помнит – никогда.

До войны, говорит мамка, папка был не такой – шебутной был, задиристый, с парнями дрался. После – посмирнел. Ни с кем теперь он не схватывается. Не бранится. «Плюнь в него – не воздаст тем же».

«Зачем плевать-то? – думает Ваня. – Ещё и в человека».

Ну, до войны Ваня Белозеров папку не видел. Потому что только восемь лет спустя после войны родился. Много тогда мальчишек народилось тут. Ну, и девчонок. В школе учатся в три смены. Большая школа, двухэтажная, сгорела. Чуть ли не все тогда в Ялани по ней горько плакали. Сожгли, поговаривают. После ремонта. От «недостачи» там какой-то. Директриса. Приезжая. Бывший муж у неё вроде служил у немцев в полицаях. Что-то хотела очень скрыть. «Не доказали, что поджог». А в этой, временной, щитовой, пока всем вместе, в одну смену, невозможно уместиться – тесно.

Сидят они, мужики, вокруг стола – то чокаются, то не чокаются – выпивают. Победу отмечают. Сослуживцев поминают. Про войну говорят мало – поэтому неинтересно их и слушать. У кого хватило до весны сена, у кого нет, кому пришлось занимать стожок, копну, навильник ли, а кто со своим до выпаса дотянул, да кто на чём нынче пахать будет в огороде, когда просохнет, на коне или на тракторе, – про это.

«Кто на чём будет, тот на том и будет, – думает Ваня. – Не всё ли равно, на чём вспашут? И толковать пока об этом рано. Придёт пора, и видно будет».

Оно и верно.

Нарядила его мамка «по-празнишному». Концерт «победный» будут давать сегодня в клубе, Ваня – участник. Чёрные штаны и белая рубашка на нём чистые. До клуба – в кирзовых сапогах, там сапоги скинет, в полуботинки, перешедшие к нему от Петьки, старшего брата, переобуется – по клубу-то расхаживать. Грязь на улице после снега. Когда ещё обыгает. Снег только в тайге да в низинах ещё сохраняется и там скоро растает, зернистый, «ноздреватый». До июня нынче вряд ли долежит – если тепло продержится, не заморозит. А то бывает.

– Я, мамка, пойду, – говорит Ваня. – Репетиция, может, будет… генеральная. Мне надо…

– Иди, сынок, иди, раз надо, коль генеральная-то там, – говорит ему мамка, прижимая его стриженую, с маленьким русым чубчиком голову обеими руками к своему мягкому животу. – Во сколько там у вас начало? – спрашивает.

– В шесть, – отвечает Ваня.

– Дак и тупай, тупай, то опоздашь. После концерта сразу же домой, а то в нарядном-то… бороться станете с друзьями по экой грязи. Не напасёшься. Денег у нас с отцом, в худых карманах наших, на вас на всех-то маловато. Какие деньги, Осподи помилуй… И откуда? С неба в горсти с градом нам не сыпются.

– Ладно.

– Оболокись тока потепле… не июль месяц. Вон куфайчонку хошь накинь.

– Накину, – соглашается. Ваня не неслух.

– Петьке и Гальке там скажи, чтобы те тоже долго не разгуливали. Утром всех рано разбужу. Дел накопилось. И за воротами убраться, после зимы-то, там столько мусору вон обнажилось, трухи одной… возили сено… и шшапы – дрова пилили да кололи.

– Скажу. Если увижу.

– Они – не в Киеве, ты будешь не в Москве – столкнётесь где-нибудь, увидишь.

Вышел Ваня из избы. С крыльца слышно, как мужики в ней разговаривают – захмелели, шумные. Дальше – пуще, потом и на крик перейдут, словно оглохнут. Не от злости – «переберут». Изучено. Старые. Лет по сорок всем, кому и больше. Ваня вырастет, не будет водку пить, громко не будет разговаривать. Уверен. Так и друзья его решили. И поклялись. Не кровью. Зима была – снегом. Сначала станут пионерами, потом – комсомольцами, ну а потом и в армию, конечно. И вместе строить коммунизм, космос осваивать. Работы много.

Открыл ворота, ступил на мураву – отогрелась та уже на солнце, быстро оживает, чуть лучом её коснётся, – зелёная-зелёная.

Как глаза у Павлы. Почти что. У Павлы светлее. И за ресницами густыми. Как из засады смотрит на тебя – робеешь. Очень серьёзная вот только – не улыбается.

Идёт Ваня по улице. Родная. Тут, в своём доме, и родился. Вроде одна и та же, но – зимой, осенью, весной и летом – всегда разная. Вот зацветёт черёмуха, и не узнаешь. Потом вовсю распустятся берёзы. Или всю снегом занесёт. Луговым краем называется. Всех живущих на ней односельчан знает Ваня. Как в лицо, так и по фамилии, по прозвищу и имени, а кого надо, и по отчеству. Допустим – Пётра Лексеич. Коротких. По прозвищу Скворешня. В броднях ходит. Ваня ростом с его бродень, когда тот, бродень, ниже колена не завёрнут. Так, наверное. Глянет – как «молонней сверкнёт». Одно спасение: мальчишек он в упор не замечает – всех бы спалил, в живых бы не оставил. «Пётра – гроза, – как мамка говорит. – Но тока с виду. Так-то безвредный и тихо́й».

Куры в «лывах» кое-где, под прямым-то солнцем, в высохшей до пыли земле купаются. Воробьи тут же, общительные. Вороны, сороки – и те никуда не девались. У тех свои заботы – что и где бы нагло стибрить. Картина вечная. «Спокон».

От клуба слышно, радио играет. Песня. Про шофёра фронтового.

«Путь для нас к Берлину, между прочим,

Был, друзья, не лёгок и не скор…»

Всю неделю ветер сильный напирал, унялся вот – затишье. Солнце пригревает, своими тёплыми лучами доедая в ельниках снег.

Возле Скурихиных, на берёзовой суковатой чурке, около завалинки, сидит Лидка Скурихина, младше Вани на два года, ей всего пять лет – малышка. За ней, на завалинке же, кот серый, лохматый дрыхнет. Старых, прошлогодних, репьёв на шерсть насобирал, бродяжничая. Возле Лидки – её бабушка, Марья Григорьевна Белошапкина, Белошапчиха. Как юла, шустрая. Сутулая, как коромысло. В выцветшей зелёной, застёгнутой на все пуговицы телогрейке, в шароварах чёрных и чирках. На голове кубанка мятая. Намазала бабушка внучке лицо сметаной густо, собака их, Полкан, слизывает с лица Лидки эту сметану. От золотухи так бабушка и Полкан лечат Лидку. Народным способом. Лидка стрижена под ноль, так что и на голове её видны коросты. Руки у неё кошкой, котом ли исцарапаны. Голову тоже ей сметаной мажет Марья Григорьевна, сметаны не жалеет. Полкан старается. Лидка, морщась и пытаясь увернуться от его длинного и проворного языка, косится при этом в небо, видит там коршуна и поёт:

– Коршун, коршун, колесом, твои дети за лесо́м, тебя кричат, поесть хотят…

Марья Григорьевна ей вторит:

– Коршун, коршун, жопу сморшил…

Проходит Ваня мимо, здоровается.

Лидка молчит. Марья Григорьевна отвечает:

– Здорово, здорово, ты – бык, а я – корова.

Лидка, отпихивая Полкана, язык Ване, свернув в трубочку, показывает. Смахнула тут же им сметану из-под носа.

– Задницу прижми, веретено, сиди не вошкайся, снуёшь тут, как опарыш! – приказывает ей бабушка Марья. – А то вся от темечка до подошв одной сплошной коростой станешь. Никто и замуж не возьмёт!

– Ну и не надо! – кричит Лидка. – Не хочу я ни в какой твой замуж! Сахаю хочу! Или пьяника! Дай!

– Ну и девчончишка-жопчончишка!.. Всё ей чё-то надо, всё ей чё-то дай… Жаних-то вон посмотрит на тебя, таку противную крикунью, и откажется от тебя! Скажет, зачем така она нужна мне, большерота? Лучше найду другую где-нибудь, потише, посмирне да поумне.

– Пусть ищет! Мне-то чё?! Пусть азобыщется до смейти.

Что с дурочки взять, не отвечать же ей тем же, язык ей не показывать, хватит с неё и Полкана, ещё и рожи вон в сметане. Ненормальная.

Приезжие они, с Малой Белой, из-за Кеми. Малобельские. Чудные.

Идёт Ваня дальше. Забыл про Лидку.

Старики, в обычных, вылинявших от долгой носки «парах», и старухи, в нарядных одеждах и цветастых платках, сидят около дома Чеславлевых. Беседуют степенно. Комары ещё не полетели – без дымокура. Красота.

Чуть поодаль, на лиственничном бревне, сидит дедушка Серафим Патюков. Глядит далеко-далеко. За Кемь, за Камень. На восток. В сторону белого, едва различимого на бледно-голубом небе полумесяца.

Говорит дедушка Серафим:

– Там, на обратной стороне луны, сроки тайные написаны. Придёт время, луна повернётся другим боком, много страшного узнаете, если живы ишшо будете, все не сгорите… То, что написано, всё, сердешные мои, свершится. Это вам не аблигация, ничем не обеспеченная. Достоверно.

Тик нервный у него, у дедушки Серафима, – левой щекой непрестанно дёргает, будто комара сгоняет со щеки, и глаз его левый постоянно мигает, будто кому-то знаки подаёт, сигналит, единственный, другой, рассказывают, суком в лесу, верхом на коне с заимки ехал, ему выхлестнуло – вытек.

На японской, «ишшо при Миколае Олександровиче, ампираторе-отце», под взрыв «бонбы» будто попал, «яво маленько тряхануло и контузило». Так на него старухи наговаривают. После этого он вроде – перед собой «плохонько», а вдаль – видеть стал «неограниченно», «через ельник, через горы, и рассуждать смешно маленько начал, ну а как тронутый-то, и чего с него возьмёшь?».

Смотрят на него старики и старухи, как сквозь прозрачного, и не слушают его, между собой о чём-то, пустом и привычном, речь ведут. А деду Серафиму до их внимания нет никакого вроде дела – продолжает:

– Наш бог – бог нашей вселенной. В каждой вселенной свой бог. Когда они между собой по-родственному вздорят, искры во все края летят – метеориты. Вздорят-то – ладно, такое и с людьми бывает, мир не рушится от этого, как бы у них до драки дело не дошло, то – катастрофа… Так и обешшано – случится. Не предупредишь, с нашей-то немощью, не остановишь.

Из ограды Чеславлевых вышел Вовка, Рыжий, пошли вместе дальше.

– Городят чё попало, – говорит про стариков Рыжий. – Повыживали из ума.

– Но, – соглашается с ним Ваня.

Из своей ограды, проскрипев воротами, на другой стороне улицы появился Олег Истомин. Истома. Чёрный. Потому что смуглый. Особенно летом, зимой «светлет маленечко». И Цыган – тоже он. Хоть и русский.

Втроём уже идут к клубу. Разговор ведут. Злободневный. Вовка у «тятеньки» махорки «слямзил» из кисета – потом покурят где-нибудь в укромном месте, «удоволятся с утеху». В прошлый раз курили «Север» – целую пачку Олег у отца утащил, – так всех троих вырвало. Махорка лучше.

По пути на отпечатки сапог своих, оставленных на сыром, оглядываются, сравнивают – у кого они «красивше» и чётче. Красивые-то у всех, но чётче у Рыжего. Новее у него сапоги, почти не ношены. «Сгорят скоро, хошь не покупай, – говорит бабушка Рыжего Марфа Измайловна. – Как на курсанте. Не напокупашься. В походах всё, шельмец, в круглосутошных рейдах, и отдыху не знат, будто служивый. Скорей бы уж теплынь наступила – босым будет, как паршивая овечка, скакать по просторам, пятки яво не знают сносу, как копыты чёртовы, будь он неладен, язычишко осрамила, с мнучонком этим, и греха не оберёшься».

Вовка и Олег в концерте не участвуют, «не выступают». Им повезло. А Ване придётся. Пирамиду будут старшие школьники на сцене строить, а Ваня, как самый лёгкий, должен овершить собой эту пирамиду, опереться руками на плечи двух крепких мальчишек из старших классов и встать вверх ногами. Мальчишки будут его придерживать, конечно, за это Ваня и не беспокоится – не из трусливых. И голова вверху у него не кружится – ему «хоть в лётчики иди». А что, и можно. Даже в космонавты.

Ну, пирамида – пирамида. На каждом школьном празднике строят – красиво, без происшествия всегда обходится, нормально. Громко хлопают номеру – нравится, дух, говорят, захватывает от зрелища.

В клубном буфете, забитом в основном молодыми, «не воевавшими» мужиками, пьющими бочковой портвейн, «хорошо уже отметивший» дядя Ваня Патюков, сын дедушки Серафима, «настояшшый» фронтовик, вся вылинявшая и застиранная гимнастёрка у которого в орденах и медалях, угостил их пряниками и газировкой. Поплакал, умилившись «будушшыми солдатиками-зашшытничками». День сегодня такой – многие плачут. А дядя Ваня тот и вовсе – очень «мягкосердый и слезливый». Всех, говорят про него, жалеет, тлю на берёзовом листе и ту.

Вскоре и концерт начался.

Полный зал. И в зале Павла. Она не из яланских. С Александровского Шлюза. Кержачка. Родители привезли её в Ялань учиться, у них там школы «своёй» нет. Живёт Павла у Суханихи, а учится вместе с Истомой и Ваней в первом классе. Рыжий – в третьем. На второй год он, Рыжий, наверное, останется, такие ходят слухи. Самая красивая она, Павла, из всех девчонок. Щёки всегда багряные, две косы толстые, длинные, волосы сжелта немного и скрасна, нос вздёрнутый, глаза зелёные, большие, губы малиновые, пухлые. И как золотой крошкой лицо её осыпано – веснушками. Ваня о ней всегда думает, не переставая. И даже спать когда ложится. Когда встаёт. Но никому об этом не говорит – засмеют, дразниться станут. Внутри горит всегда – как в печке. И имя Павла – пламя в ней.

Потеть почему-то Ваня начинает, когда смотрит на Павлу исподтишка. Вот и сейчас, когда в гримёрную по залу проходил, заметил Павлу в первом ряду, прямо перед суфлёрной будкой, под воротом его рубашки мокро сразу стало. Хорошо ещё, что Павла с Ленкой Вторых разговаривала, в его сторону не посмотрела.

В гримёрной Ваня снял телогрейку, сапоги, рубашку и штаны. Остался в белой майке, в чёрных носках, полуботинки пока без надобности, и в трусах, которые ему ночью прошлой сшила мамка. Из новых папкиных «сатиновых» перекроила.

Скоро и пирамиду надо будет строить. Ждут, когда номер их объявят.

В гримёрной многолюдно.

Объявили.

Вышли ребята, и Ваня вместе с ними, на сцену.

В зал Ваня не глядит – там глаза зелёные, яркие – ослепить могут. Ослепить-то ладно – обездвижить.

Начала строиться пирамида. Под музыку. Учитель ботаники, Валюх Николай Андреевич, он же и по физкультуре, он же и ответственный за эту пирамиду, на гармошке, никому не доверяя музыкального сопровождения, какую-то мелодию одним пальцем наигрывает. «Марш», – говорит. Хорошо до этого отрепетировали.

Подхватили Ваню цепкие и крепкие руки старшеклассника, на самый верх пирамиды, как знамя, вознесли.

Встал там Ваня руками на прочные плечи ребят. Вскинул вверх ноги, под самый потолок.

Лицом к залу. Сомкнул плотно веки – чтобы никого в зале не видеть, прежде всего, конечно, Павлу.

От восторга замерли все – тихо. Как сердце неудержно бьётся у него в груди, Ваня слышит.

И вдруг пронзительный крик Рыжего:

– Вы посмотрите, чё у Ваньки вывалилось!

Зал тут же загремел от оглушительного хохота.

Трусы у Вани широкие, опали вниз, и оголилось «достояние».

Дальше Ваня ничего не помнит.

Помнит себя уже на улице. Бредёт задами к дому, зажав под мышкой полуботинки. Плачет. Как многие в Ялани в этот день.

Приговаривает:

«Мамка, мамка, чё ж ты натворила, как меня ты опозорила! Теперь и жить я не смогу! Зачем трусы такие сшила?!»

Всю ночь не спал Ваня, разболелся. Температура поднялась.

Неделю провалялся в постели.

А когда выздоровел и вернулся к занятиям, Павлы в школе уже не было. Приехали за ней в Ялань её родители и увезли Павлу в своё старообрядческое поселение Александровский Шлюз, не дав ей доучиться в первом классе.

Как было Ване, трудно передать.

Вы вот к себе-то примените.

2

О предыдущем уже сказано. Достаточно. Ничего вроде, кроме незначительных мелочей, не упустил. Кого следует представил. Необходимое обозначил. Ну а то, что, пока нёс, то есть рассказывал, упало где-то, то пропало. Возникнет надобность, вернуться, подобрать – пустяк, на личном-то моём пространстве, где я хозяин полноправный, никто чужой не подберёт и не присвоит посторонний. Пусть и присвоит, мне не жалко.

И что было после того, как мы пришли с раскопа, ну и до ужина и позже сколько-то, всё помню. Чётко. Ничем ярким, из ряда вон выходящим событием не заслонилось. Кто-то и то, что с ним происходило несколько минут назад, забывает. Такие есть, и далеко ходить не надо. Мама, и будто голос её слышу, произносит: «Что в раннем детстве было, помню, что было день назад, даже сегодня утром ли – ну хоть убей… Где-то приткнула лопату штыковую, грядку вскопать, и не найду. Олег, не видел?.. Ума совсем уж не осталось». Отец, если поблизости находится, отреагирует на это непременно: «А был когда-то… этот ум-то?» И посмеются оба, весело им. А мне вот нет – письмо не веселит:

«Сидим с отцом, в акно тоскуем… Скорбно».

Скорбно.

Заныло сердце – откликается. Чуть только что, оно: я тут! Билось и билось бы спокойно, трудилось тихо бы, не отзываясь ни на что. Во всё встревает, принимает к себе близко…

Потом проблемы у него. Только бы у него, ещё бы ладно.

Как там поётся…

Говорят, что будет сердце из нейлона,

Говорят, что двести лет стучать ему,

Может, это по науке и резонно,

А по-нашему, ребята, ни к чему.

В школе пели. Было дело.

Пока как есть, пока вот не нейлон, не синтетический полиамид, а плоть живая, страстная, на двести лет не тянет, тянет долу, но жить приходится с таким. «Куда ж деваться, – мама бы сказала. – Живым в могилу не ляжешь». Да, мама много что… Тут о другом.

Всегда, когда, конечно, лишнего не выпил, не перебрал, слежу внимательно за окружающим, что промелькнёт, где что пошевелится, пеленгую, хоть и занимаюсь при этом чем-нибудь – музыку слушаю, пишу или читаю. Почти как Цезарь. Просто – навык. Сидит там где-то, в позвоночнике, укоренилось. Среди могучей, дремучей, бескрайней и почти не тронутой тогда ещё тайги возрос, поэтому; будешь рассеянным – не выживешь; домой пришёл – можешь расслабиться, отвлечься. Как старики в Ялани учат малых: «Перед собой – видишь, с боков – слышишь, что за спиной – чувствуешь, и вверх поглядывай на всякий случай, рысь вдруг где с дерева, всё у тебя должно быть под учётом, а то потом и не найдут, бесследно сгинешь». Пропавшим без вести числа нет. Спроси у земляков моих, сибирских жителей, те подтвердят, те врать не станут. Я только так – передаю. Вот, к примеру, один мой односельчанин, дяденька лет пятидесяти, погожим сентябрьским днём взял синее капроновое ведёрко, подался в лес, на свой покос, за бояркой да за шиповником, а домой так и не вернулся. Десять лет уже о нём ни слуху и ни духу. Где он? Есть же где-то. Не на этом, так на том свете. Ну, на худой конец, пленён в тайге пришельцами из космоса и транспортирован в далёкое созвездие. Но вот в Ялани его нет.

Что на моих глазах происходило, то по минутам разложить могу. Только подробности тут ни к чему. Отчёт никто с меня не станет требовать. Пусть и имеет это какое-то отношение к нашей науке, но только косвенно. Даже в заметку для газеты или в статью для «Археологического сборника» или «Археологии СССР» о нечаянно и удачно найденном мной кладе удивительных ювелирных инструментов описание праздника, пусть и профессионального, почти совпавшего со временем находки, не вставить. А мемуары писать рано. Для мемуаров – было бы воображение, память – вторична. Вместо забытого, утерянного памятью – придумать можно, сочинить, писатель – барин. Это как выбитое в оконной раме стекло заменить подушкой или фанерой. Вычитал такое у какого-то француза, пригодилось. Не про подушку и фанеру, а про память и воображение; про мемуары. Только идею, смысл заимствовал. Дословно мне не повторить. Там как-то так – витиевато.

«Самое характеристичное свойство француза – это красноречие».

Не я сказал, а Достоевский.

Он же:

«А я всё думаю, что во мне (курсив не мой. – И. О.) не так? Почему на любом более-менее званом ужине мне скучно, почему раздражает тот факт, что французы тщательно избегают общечеловеческих тем для разговора, а весь вечер пыжатся, потеют, изобретая “красное словцо”, от которого и не смешно совсем.

Но ведь, вот ужас! Я ведь тоже начинаю на это (курсив не мой. – О. И.) походить…»

В Парижах не бывать, на званом ужине, как великому русскому сочинителю, среди французов не скучать, и это нам, выходит, не грозит. Мы будем скромно продолжать об «общечеловеческом».

И продолжаю. И револьвер для этого мне не понадобится.

Кто-то туда прошёл по бывшей трапезной, кто-то сюда, кто-то гитару взял и спел, бренча на ней, вполголоса, кто-то вошёл, а кто-то вышел, а кто-то с Волхова вернулся, искупавшись. Кто-то, не забираясь в спальник, валяется на раскладушке с книжкой или радиоприёмником транзисторным, прижатым к уху.

А кто-то спит, прокукарекав утро. Как можно дольше бы не просыпался…

Кому-то крикнуть хочется: «Рота, подъём!» Держим в руках себя, желанию не поддаёмся – я и Серёга. А посмотреть хотелось бы, как, подскочив испуганно, слетел бы на пол с раскладушки задремавший «кочет».

Ладно.

Ужин готов, дежурные по кухне в шахматы играют. Тувинец, из Тувы, и финн, из Ленинградской области, оба студенты нашей кафедры, с третьего курса. Сдружились. Катя, дежурная, студентка из МГИМО, зовёт с собой их – мыть посуду.

«Мы же помыли».

«Плохо… Жирная».

«Вода холодная была».

«Нагрелась».

«Пошли. Ничья».

«Нет. Доиграем. Четыре хода – мат тебе».

«Ну, разве русский, трёхэтажный».

«А мы посмотрим!»

«Вы идёте?»

Встали, отправились за Катей. Финн и тувинец. Катя – с «грузинскими корнями». И – «из Орловых, из дворян». Ну, так бывает.

Серёга – мне, себе ли – тихо говорит, вполуха слышу:

Хотел он поступать в ремесленное училище. После восьмого класса. В «областе», то есть – Вологде. Но передумал. Побили его, «дярёвню и колхозника», однажды ремесленники, напали «какие-то опехтюи впятером на одного, рисковые». И ни за что. «Я просто шёл себе и шёл. Как раз задумался о чём-то. Физиономия моя им не понравилась». Решил – в ремесленное ни ногой. «Здесь контингент другой, конечно, в экспедиции».

Здесь контингент другой, уж это точно. За физиономию – нравится, не нравится – пусть и подумают нехорошо, но не побьют.

Вполмысли вспоминаю:

Он же, Серёга, хлеб с магазина с ним несли: «Язык мой – вольноотпущенный, мелет, что вздумает; закрепостить бы».

Красноречивый. Как француз.

Пока не выветрилось, надо записать. И это может пригодиться.

В тельняшке и трусах, колени голые прикрыл полотенцем. Молчит сейчас, высунув и прикусив свой «вольноотпущенный». Штаны – шов разошёлся – починяет.

«Девушек попроси вон».

«Ну их, безрях, и сам управлюсь. Они, наверное, иголки в пальцах не держали. Лишь опозорят».

Починил Серёга штаны, шов осмотрел внимательно, ощупал пальцем указательным, нитку зубами перекусывает. На фоне светлого окна. Перекусил. Иголку, в «чуручок» – катушку с нитками – её воткнув, в сумку свою, «матерчатую», прячет.

Штаны натянул, лёг на раскладушку поверх спальника.

«Жизнь надо прожить так…» – сказал. Умолк на этом. В потолок смотрит.

Через минуту-две добавил:

«На эту тему надо было мне писать… Островский. Николай. А я – возьми – о Маяковском. В сто тысяч солнц закат пылал… Чёрт ногу сломит, в этом Маяковском… Чёрт – не знаю, а я сломал – пара по сочинению, как не сломал-то… В самой фамилии ошибку сделал, умудрился. Мояк… Какой мояк, сам не пойму».

Перед глазами у меня возник вдруг наш яланский дом. Лето. Комната заполнена сверху донизу солнечным светом. Родители в городе, не помню, зачем они туда поехали. Раз вместе, скорее всего, на похороны кого-то из родственников. Мой брат Николай и сестра Нина, старшеклассники, повздорили из-за очереди на прочтение какой-то книги. Николай вышел, громко хлопнув дверью, на улицу. Сестра, сунув книгу под комод, где Николай искать не догадается (но я ему, если он повода не даст мне на него серьёзно разозлиться, подскажу потом, конечно), погрозила мне пальцем и пошла на кухню мыть посуду. Я подкрадываюсь к комоду, достаю из-под него спрятанную туда книгу и читаю название: «Милый друг». Открыл первую страницу. «Жорж Дюруа получил у кассирши ресторана сдачу с пяти франков и направился к выходу». Ну, думаю, и шуму-то – из ничего! Дядька какой-то и какая-то кассирша. Ещё какие-то пять франков. Вот где придурки, думаю, так уж придурки, драться готовы за такую ерунду. За «Волоколамское шоссе» или «Джульбарса», я бы понял. За Шерлока ли Холмса. «Как закалялась сталь» – за эту так и до кровянки. Больные, точно. Ну, дают.

Все в ожидании. Конечно. Не каждый вечер можно, не скрываясь от начальства, выпить. Предстоит. И то начальство наше тайком от всех не станет «силы восстанавливать», что-то из фляжки подливая «крадче» в чай. От глаз внимательных не ускользает. Открыто выпьет нынче вместе с нами и начальство.

Всё, словом, помню. И не странно. Хоть мы с ним, с Серёгой, – вызвали нас через Катю, дежурную по кухне, – к тому времени яблочного вина уже и отведали. Проверили, что покупаем. Не кота же в мешке брать. В кустах акации, напротив Южных врат, за кухней, куда местные ребята, сдержав данное ими на днях обещание, принесли нам два ведра домашнего продукта. По вкусу – крепко забродивший сок, ещё день-два, и будет уксус. Хмеля немерено или дрожжей в этот продукт было добавлено? А то и табаку или махорки – для большей дури. Не для себя готовили, понятно, – на продажу. Таким, как мы. Себе-то доброе оставили, понятно тоже. Винить за это их не станешь. Для нас же выбор не велик. Что предложили, то и взяли. Совсем уж уксус-то, и мы бы отказались. Что-то купили бы и в магазине, тот же портвейн, ту же ли водку. Или на крайний случай «сухонького».

Они нам – напиток, мы им – деньги. По-честному.

Три рубля – ведро. По-божески.

Могли б и даром нам отдать. В знак благодарности. Мы тут, не покладая рук, в поте лица, в земле и в древнем навозе, который по сохранившимся качествам, запаху и консистенции и свежему фору даст, копошимся, благородное происхождение их выясняем и чем их боевые предки в стародавние времена на этой территории занимались, какие великие подвиги совершали, выведываем. Потом всю их славную родословную на белом блюдечке с синей каёмочкой преподнесём им. Гордитесь, знайте. Но им, как кажется, до этого нет дела. Одно только и спрашивают: «Честно скажите, золота нарыли много?!» Честно и отвечаем: «Чего-чего, а золота здесь нет». С этим не к нам, мол, а к геологам. И на Чукотку, Колыму. Туда вот им, дескать, не надо, им и тут, мол, хорошо. Хоть и нашли бы мы вдруг золото, в виде монет, изделий ли, но сообщать нельзя об этом. Категорически. Такая установка. Вечером скажешь, утром на раскоп придёшь и не узнаешь – всё будет перерыто, перепахано, загублен будет уникальный памятник. Золота и иных драгоценностей нет, и интересу у местного населения никакого. Живут не прошлым и не будущим, а настоящим.

А настоящее-то – оно есть? А если нет его, то можно ли им жить?

По первой.

Вместе с ребятами – за сделку. Вроде как принято. Кем и когда принято, не знаю. Они, ребята, так сказали. По староладожской традиции, наверное. Чтобы мы не подумали, что собираются они, как ненавистных иноземцев, нас отравить. Как собирались греки отравить Олега, князя Новгородского и великого князя Киевского, убийцу Кира и Аскольда.

Свои законы, что поделаешь. В чужой монастырь, как говорится, со своим уставом…

Мы и не лезем.

По второй.

За вечный нерушимый мир и нерасторжимую никакими стихиями и политическими потрясениями дружбу между сельскими и нами, «кладоискателями-гробокопателями», как между викингами и славянами.

Нет, правда, веры этим «викингам».

Бывали в Старой Ладоге, когда-то Альдейгьюборге, старожилов её видели?.. Ну шведы шведами. В отличие от нас с Серёгой, русопятых, то есть «мордвы». Обмануть и обидеть нас, простодырых, каждый варяг может.

Наведывались позавчера, в обеденный перерыв, на почту, проверить, нет ли писем «до востребования». Рядом баня и пивной ларёк напротив. Возле ларька, отстояв короткую очередь, парень лет двадцати пяти, не тянет на «мужчину», белобрысый, не в будничное одетый, в «выходное», с пол-литровой кружкой пива в руке, ещё не приложился – предвкушает. Белобрысая же, натуральная скандинавка, девушка, на «женщину» не тянет, жена, похоже, этого парня, с такой же, 0,5, кружкой. Сдув ритуально пену и глядя друг дружке понимающе в глаза, не замечая окружающего, отпивают. Момент свершился. В лёгкой коляске, что стоит между ними, стянут по поясу страховочным ремнём белоголовый ребёнок, по виду мальчик лет трёх или четырёх. Сидит смирно, даже ногами не сучит. И у него в руках маленькая кружка пива, 0,33. Крепко вцепился и не кренит – не проливается из кружки, – не первый раз помогает родителям, такой вывод напрашивается. На маму с папой смотрит преданно и неотрывно, к пиву не тянется губами. Возможно, пробовал, по вкусу не пришлось. Семья из бани вышла только что – по красным, распаренным лицам и по мокрому берёзовому венику, торчащему из сумки, вывод можно сделать.

Был бы у нас с собой, рассуждаем, фотоаппарат, запечатлели бы. И снимок бы послали в Швецию. Признали бы там, нет, в этих молодых ладожанах своих? А на лицо вот вылитые свеи… хоть и обрусели.

Есть шведская музыкальная группа ABBA. Два парня и две девушки. Так вот этот староладожский муж, если это муж, очень походит на одного из парней этой группы, клавишника, а жена, если это жена, – на одну из девушек, блондинку.

Гены – века им нипочём, веник берёзовый им не помеха.

– А для чего им маленькая кружка пива? Одна к тому же, – я, не догадываясь, озадачился. – Ведь не ребёнку?

Серёга тут же разъяснил:

– Значит, чекушка есть у них в запасе. Водку пивом разбодяжат.

Так и случилось.

После, подумав, я сказал:

– Снимок не стали бы мы шведам посылать.

– Почему? – спросил Серёга.

– Опять решат, – ответил я, – как Карл Двенадцатый, что это их законные владения, полезут.

– Пусть только сунутся, – сказал Серёга.

Я согласился:

– Огребут.

– Не сунутся, конечно, – сказал Серёга, судя по интонации, как будто огорчённо.

– Почему? – спросил я.

– Сытые. На полный-то желудок… В пивную только и на стадион.

Я:

– Ну, не знаю. А если скопом, всей Европой, как они обычно делают…

Серёга:

– Не полезут. Хоть и скопом. Получали по зубам и рёбрам – забоятся.

Аналитик. Самородок. Успокоила меня его уверенность.

«Викинги», обеспечившие нас вином:

Пустые вёдра тут, на этом месте – перелить пока их не во что, – когда опорожнятся, мол, оставите.

Мы:

Без базара.

Ну, не забудьте.

Не забудем.

– Торговать лучше, чем воевать, – сказал Серёга. – Да?

Я согласился.

Но это после.

И по третьей.

После, когда ребята ладожские нас покинули, ещё по кружке одолели мы с Серёгой. Не ради пробы – чтобы распробовать, хватило по одной, – даже не ради удовольствия, нам с этим некуда спешить, всё впереди, ещё успеем. Традиция заставила: так я его, Серёгу, без лишних процедур и церемоний посвятил, имею право, в археологи. Как он был рад! О, как был рад. Даже попрыгал. Тоже, подумал я, азартный юноша. А не рыбачит ли, спросил. Ответил, нет, мол, в речке у них только лягушки да головастики, дескать, водятся. Ну, пусть исполнится его мечта – стать настоящим археологом, и в скором будущем, затягивать не стоит.

Чуть пригубили и за это, на этот раз уж чуть на донышке – мечты трусливые, не отпугнуть бы.

«Русский подучишь?.. Письменный».

«Конечно».

«Калинин даст тебе рекомендацию».

«Отлично».

«Ну, вот, считай, что поступил».

«А на какое, на вечернее?»

«Зачем вечернее?.. Дневное».

«Вот это здорово… Ох, ёлки-палки!.. Я же про армию забыл».

«Если мечта, Серёга, не умрёт, и после армии поступишь. Я вот, к примеру… Скажу тебе, как говорил нам наш мичман: “Сдохни, но сделай”».

«И вы делали?»

«А ты как думаешь?»

«Сдохну, но сделаю».

«Ну, вот, и ты уже почти что археолог».

«Я – археолог!»

Мы – как коллеги – обнялись.

Одно ведро, полное, доставили в лагерь. Другое, початое, накрыв его валявшимся рядом куском толя и тщательно замаскировав, припрятали в кустах. И не из алчности, не для себя – на всякий случай. Знаем, как оно бывает, не вчера на свет явились. У всех закончится, а тут и мы: вот вам, нуждающиеся, вот, мол, утешьтесь! О, как ликуют люди – как тувинцы, так и финны, так и те, кто «из Орловых, из дворян», – в таком случае, известно. Даже назавтра. Назавтра – вовсе. Как восхищённо смотрят на тебя. Аборигенами на белого первопроходца.

Светло сразу после этого решения на душе, как будто лампочка зажглась в ней многоваттная, у нас с Серёгой сделалось – от нашего великодушия. И от вина, не исключаю. Ну, или бражки. Совместилось.

Надежда Викторовна и Наташа, одна из чертёжниц, вернулись из Новой Ладоги. Кстати, у этой Наташи глаза как у гурии. Никогда в жизни таких чёрных не видел. Радужку от зрачка не различишь – сузился он или расширился. Как же она на мир глядит такими – в них же одна космическая мгла? Из этой мглы-то? Где там планеты, где там звёзды? Где созвездия? Не ленинградка, не «петербурженка» – с Белой Церкви. Под Киевом вроде. Хохлушка. Но по-русски говорит без акцента, и «гэ» нормальное, не фрикативное. Надежда Викторовна – ненавязчиво, надо ей должное отдать – всё меня хочет поженить, в каждый сезон, выбрав на свой вкус приглянувшуюся ей кандидатуру. Что, дескать, хорошему-то человеку, «перспективному учёному», без пары преданной болтаться, пропадать. И в «поле» как без спутницы-то быть? Муза нужна ему, «домашняя». По сторонам за ней не бегать и всякий раз не подыскивать новую. На этот раз она, уверен я, остановилась на Наташе. Всё и старается свести нас вместе. Как бы случайно. То попросит Александра Евгеньевича на соседний квадрат в раскопе её ко мне посадить, то в магазин пошлёт за чем-нибудь нас вместе. Симпатичная барышня, не стану отрицать. Амбра, мускус и шафран. Не прозрачная, конечно, и драгоценностями не усыпана. Не глупая. А поглядит в упор, как пулями большого калибра грудь тебе прострелит, хоть падай замертво и не вставай. Но мне-то что, я хладнокровен. К тому же девушки…

А девушки потом…

Правильное правило, что бы кто ни говорил. Пока придерживаюсь. Нелегко оно, конечно, даётся. Но надо. Стану вот знаменитым исследователем славянских древностей – тогда… может, и «преданная» подвернётся.

Не проворонить бы, не проморгать… с таким-то правилом привыкну к холостяцкой жизни, а заодно и к «новой» на каждый сезон.

Уж чему быть, того не миновать. Тут не об этом.

Привезли они, Надежда Викторовна и Наташа, кроме всего прочего, шесть бутылок шампанского и корзину свежих эклеров. Всё это на столе оставили, на кухне, под навесом. Сами в ларёк пошли – ещё за чем-то.

Хватились после – бутылки с шампанским на месте, а эклеров и след простыл, будто и не было их вовсе – одна корзина опрокинутая.

Грешили и на Серёгу, однажды пожаловавшегося, что «обделён был в детстве разными деликатесами», сладче, мол, солёного огурца да пареной репы ничего не ел он, «так нуждались». И на Херкуса – «из простого, но сильного и не подконтрольного рассудку навязчивого желания напакостить наглым и бескультурным имперцам-московитам». На всех, кроме «взрослых» да Надежды Викторовны с Наташей, имевших стопроцентное алиби, их просто не было здесь в это время, возводили мысленно «напраслину». Косо и с подозрением посматривали друг на друга. Может, и я был под прицелом, допускаю, – не жена Цезаря. Но одному не съесть столько пирожных, не Гаргантюа и не Пантагрюэль, каким бы ни был сладкоежкой я или кто-то. Ну, два, ну, три. Ну, пусть четыре. Не тридцать же, не сорок ли, сколько там было, полную корзину слопать. Унести куда-нибудь да выбросить, как на помойку мусор, – вряд ли. Это ж каким злодеем надо быть и человеконенавистником? Последним. Значит, действовала группа, организованно, по сговору, непонятно, правда, с какой целью. Разве из мести археологам? Вряд ли уж мы, «гробокопатели», такое заслужили. Местных не наблюдалось около стола, не наблюдалось и поблизости. И если б местные устроили набег, то уж шампанское бы не оставили. Что им, потомкам викингов, эклеры? Баловство. Олень, косуля ли на вертеле – другое дело.

И как дежурные не уследили? Тоже вопрос. Те оправдались: как раз на Волхове в то время находились, есть и свидетели, посуду, дескать, ополаскивали. Тувинец, финн и Катя «из Орловых».

Агата Кристи, да и только. Жорж Сименон.

Вскоре, до ужина ещё, всё, слава богу, разъяснилось. Неожиданно. А «слава богу» – потому что мы, измученные подозрением и неприятно затянувшейся ситуацией, перестали думать друг на друга. Вздохнули тут же облегчённо: не будет сладостей – ну и не будет, переживём, ладно, что червь – шшур, как Серёга говорит, – сомнения всех перестал глодать – такое благо. Праздник не омрачится – стоит дорогого.

Обнаружили лежащую неподалёку, на обочине дороги к Волхову, матёрую козу с обрывком трёхпрядной верёвки на шее. Морда с осоловевшим взглядом и растрёпанная борода у неё были измазаны сливочным кремом, и брюхо выдавалось неестественно, но была коза, на что Серёга обратил внимание, «не суягной». Знаток, «колхозник», «сын крестьянский». Наказывать козу воспитания ради не стали. Поздно. Эклеры этим не вернёшь.

Выжила или нет рогатая скотина после поглощения такого количества непривычного для неё продукта, не знаю. Я после этого её не видел. Может, она и попадалась на глаза мне, но в силу обстоятельств очи мои могли и не заметить – были причины на такую невнимательность. Скорей всего, пришла в себя коза после обжорства и уплелась домой, вряд ли бездомная, к своим хозяевам, её, наверное, уже и потерявшим.

Пошли мы с Серёгой, забеспокоившись вдруг, в заросли акаций. Проверить, не добралось ли до вина животное – уж коли ест пирожные, вином запить их ничего ему не стоит, могла б шампанским, не открыть ей, – не опрокинуло ль ведро с продуктом. Пришли, увидели – не опрокинуто. Сразу от сердца отлегло.

А заодно и «раскрытие преступления века» отметили. Камень с души свалился всё-таки. У Серёги, у того – особенно: ловил же взгляды на себе косые. И я неловко себя чувствовал. Когда отметили, чуть не взлетели – так отпустило. Походка наша стала лёгкой.

Когда пошли назад, сказал Серёга:

«Ещё проверим один раз, скользящей будет». Про походку.

Я согласился. И самому мне так представилось. И я подумал: «Ну, Серёга!»

Мы обнялись уже не только как «коллеги», но и как преданные друг другу и посвящённые в одну сокровенную тайну товарищи: я – старший, Серёга – младший.

Двинулись походкой невесомой дальше.

Вернулись туристы из Тихвина. Хоть и усталые, но шумные. Галдят – поездку обсуждают. Наслушались, насмотрелись. Впечатлениями через край наполнились – выплескивают. Не зря, значит, скатались. И хорошо. Мы за них рады. Никого в Тихвине не потеряли, в полном составе прибыли обратно. Подались дружно, захватив мыло и полотенце, на Волхов – пыль дорожную с себя смывать. Не стали в очередь перед рукомойником выстраиваться: один на всех – затянется надолго.

Сблизила их экскурсия, словно в одном окопе посидели. На нас даже, здесь остававшихся, как на чужаков поглядывают. Ну а нам-то…

И мы тут тоже вроде сблизились – коза нам в этом поспособствовала, размежевав сначала, а потом – прямо по классику – сплотив.

Вернулись из Георгиевской церкви «славяно-финны». Адольф Николаевич, реставратор, не решился или не захотел идти к нам на праздник. Без него. «В храме, на лесах, безвылазно находится», – уже об этом говорилось. И я его вне стен не видел. И там, в храме, вряд ли он за наш праздник пригубил. Перед святынями – негоже. Точно не знаю, утверждать не стану. Так почему-то думаю. Выпил – выпил, нет – нет. То, что поздравил на словах, так это обязательно. А вот «славяно-финны» (и примкнувшие к ним разные актёры, журналисты и учёные) больше обычного оживлены, хотя и до похода в церковь вялость их в глаза особо не бросалась. У них всегда в портфелях «что-то есть», ну, то есть «булькает». Мне ли не знать, достойному ученику. Зачем тогда им здесь портфели? Не с документами же в даль такую притащились… Ещё ж и праздник.

И тоже что-то обсуждают. Не вникаю.

Щёки у всех порозовели. А у узколицего, поджарого Скальда массивный нос побагровел. Только у Александра Евгеньевича, также худосочного, в красках лицо не изменилось. Он, Александр Евгеньевич, принял, не принял ли на грудь, обычно бледен, не покрывается предательским румянцем, чаще хихикать нервно начинает – это его лишь выдаёт: «шеф приложился». И борода его всегда всклокочена, и «смотрит» она, борода, набок. Как у Одина. Пока Надежда Викторовна не расчешет и не поправит её заботливо ему. Появится Надежда Викторовна – и в бороде её мужа порядок будет наведён, пусть ненадолго, скоро опять обычный примет вид, растрёпанный. Нам даже и указывать на это – не по чину, будто не замечаем. Конунг. Мы не его дружина – смерды. Не позволяет панибратства. И верно делает. Позволь нам только. Говорит тихо. Если для всех сразу, городу и деревне, озвучить что-то надо, есть для этого Надежда Викторовна. Голос у неё звучный, в душу проникающий. Как за каменной, крепостной, стеной, за Надеждой Викторовной Александр Евгеньевич. Ну и нормально, если спутница-то.

Ольга Ивановна уехала в Ленинград. Жалею, что не проводил. Но провожатых там и без меня хватило. В Эрмитаже, будет зимой ещё возможность, повидаемся. Мы там зачёты иногда сдаём. Этой весной вот – Пиотровскому. Бэ. Бэ. Археологию Закавказья. Всем зачёт поставил, хоть и не спрашивал, а сам рассказывал нам про свои раскопки, про золотые времена самозабвенно. Мы возмутились? Нет, конечно. Только зачётки ему радостно подсовывали.

Скоро уселись все за стол. Никто не медлил, не опаздывал – проголодались. Уже смеркаться начинает, надо поужинать успеть – ночи-то на дворе уже не белые и фонарей нет поблизости, только дальние, в центре села, да месяц сверху. «В потёмках-то и приёмницу мимо рта пронесёшь», – сказал Серёга. То ли ложка, то ли вилка, эта его «приёмница», догадываюсь, но не спрашиваю, после, если не забуду, уточню – пока не до того.

С ужином справиться, а продолжать можно будет где угодно. Не только где – и с кем, конечно. Уж как срастётся. И не помехой будет темнота. И темнота-то… если тучами не скроет месяц.

Народу много. Человек сорок. Всё больше прибывшие по случаю праздника гости. «Кресел» мало – две длинные и толстые, чтобы не вляпаться в смолу и не приклеиться, покрытые крафтом, свежие, щедро одолженные нам реставраторами еловые доски на осиновых чурках с двух сторон стола, по размерам хоть и великого, но не рассчитанного на такое многолюдство, – плечо к плечу один к другому. Все, пусть и тесно, разместились. Никого стоять около стола, словно обслугу, не оставили.

Я. Ошуюю – Серёга. Одесную – Вася Рубль. Подпирают. Мне – если падать, то – лишь назад, на спину, или вперёд, носом в тарелку. Надеюсь, не придётся. Вася с Украины. Из Любара. Раньше я и не слышал о таком городе. Теперь вот знаю. С нашего курса этот Вася. С нашей кафедры. Тоже славяно-финской археологией занимается. Мечи, кольчуги, копья, стрелы, фальшионы. Диплом на эту тему собирается писать. Тоже у Скальда, как и я. Славный парень. Похож немного на Дина Рида, лицо только круглее. Синеглазый. Чернобровый. Скромный, но, как Серёга, не «застенсивый». Девушкам нравятся такие, признавались. Как над Серёгой, девушки над ним не измываются. Но, правда, просят иногда его, как и Серёгу, что-нибудь сказать, произнести какое-нибудь слово. «По-хохлацки». Произносит. «Мижповерховий дротохид». Девушки даже не смеются – вот как они от парня млеют, или от парубка, от хлопца. Когда он представился мне по имени – нормально, Вася и Вася, когда назвал свою фамилию, подумал я, что – прозвище. Ну, это ладно, я уже привык. Рубль и Рубль. Вася, Вася. Служил со мной на флоте Петя Гривенник, родом из Кемеровской области. После Вася рассказал мне, что у него была подружка, одноклассница, любимая, хотели даже пожениться, так у неё фамилия – Копейка. Хорошая бы получилась семья. Жена бы мужа «берегла». Но не сложилось. Вася приехал в Ленинград, с первого захода поступил в университет. Неверная Копейка, устроившись в родном ей Любаре в какой-то магазин продавцом, тем же летом, когда Вася успешно сдавал вступительные экзамены, вышла замуж за «третьего секретаря горкома партии». Случается.

Был Вася в прошлом году с нами на раскопках курганно-жальничного могильника в Волосовском районе Ленинградской области. В Бегуницах. Малым составом. Человек восемь. Вместе с Александром Евгеньевичем и Надеждой Викторовной. Снимали полдома, полхалупы ли, у дяди Пети, чуваша, родом из города Цивильска. Александра Евгеньевича и Надежду Викторовну «из почтения к учёности и уважения к возрасту» разместил дядя Петя в «горенке», за занавеской. А остальных, по его словам, «ребятню», – в прихожей. Сам дядя Петя ночевал в дровянике, «с курицами и поросями», как говорил он, хотя никаких куриц и «поросей» у него в хозяйстве не имелось; только собака по кличке Цыган, редко покидающая свою будку. Раскладушки наши, моя и Васина, стояли рядом из-за тесноты, одна к другой. Я ложился и поднимался с одной стороны, Вася – с другой. Проснётся Вася утром, с закрытыми ещё глазами шарит рукой под раскладушкой и бормочет полусонно: «Де ж мои шкарпетки?» – «Что-что?» – спрашиваю. Скажет: «А, вот они… Носки по-кацапски». Заговорит по-своему, я – как глухой. «Залупивка», «спалахуйка», «кишеня», «стрыпыздик», «пидсричник», «цюцюрка», «пидрахуй». Господи помилуй. Девушкам на ушко бы шептать такое. Перейдёт на русский – без акцента. Ну, думаю.

Про чертёжниц наших Вася выражается: «Ох, яки гарны дивчины». И мне понятно: краше некуда, так хороши, мол.

Курган раскапываем с ним – это не нынче, а тогда же, – прошу его, по-своему, дескать, по-украински, побалакай, двуязычный. «О чём?» – спросит. «Да хоть о чём», – скажу. Балакает. Хоть плачь. Я его слушаю – как соловья. Или – как чужеземца, не то поляка, не то австрияка.

К слову, многие курганы в Бегуницах, «богатые», до нас уже были копаны, шурфованы. Не специалистами – грабителями. Потрошить их в поисках ценностей чуть ли не сразу после погребения начинали. На наш взгляд, там и разжиться было нечем. В те времена считали по-другому. Тогда и бусы бронзовые были роскошью. Конечно. Кольца височные. И фибулы. И перстеньки. Если не для себя, не для дитя, не для возлюбленной, так можно было и продать, и обменять на что-нибудь. Доходно. Ну, вот и думай, люди не меняются. Что им «священное, святое»?

Большой, для этой группы могильников – шесть метров в диаметре, около двух с половиной метров высотой, – курган как-то в одиночку раскапывал. Захоронение двенадцатого века. Вижу, что копаный, – вмятина на макушке, яма неглубокая. Давным-давно, думаю, потревожен. Характерно. Осесть так не мог. Расплыться не даёт обкладка каменная. Как оказалось – гнездо стрелковое во время войны в нём, в этом кургане, какой-то фриц себе устроил. Не только, получается, гнездо, но и могилу. Помятый термос, простреленная каска, ремень с бляхой и с надписью на ней: Gott mit uns, сапоги, в одном сапоге алюминиевая складная ложка-вилка с выцарапанными на ней буквами GWG, в другом нож, в металлических проржавевших ножнах, с эбонитовой рукоятью, с маленьким белым алюминиевым одноглавым орлом на ней, опасная бритва и алюминиевая же расчёска. Полуистлевшее сукно от формы. И пуговицы. Жетона не было. Не нашлось рядом и винтовки, автомата или пулемёта, что с ним там было, – из чего-то же стрелял. Не так же просто он уединился. Возможно, тогда ещё всё – оружие, жетон – и забрали, сразу после боя. Немцы, скорей всего. Может, и наши. Останки мы, археологи, без почестей – потому что бывший непримиримый вражина, нагло заявившийся к нам, и палил он из укрытия не по воробьям или по курицам, а по нашим советским солдатам, – но уважительно перезахоронили около кургана. А то «устал» отстреливаться, «сидя» из гнезда. Я без иронии – серьёзно. Что с ними, с останками, потом будет, не знаю. Александр Евгеньевич сказал, что сообщит куда-то – куда следует. Там разберутся. Уже, наверное, разобрались, решили что-то, я не в курсе. Дело международное – не шутки. Ну и по нравственным причинам – мы ж не фашисты.

А дядя Петя, у которого мы снимали «угол», был на фронте связистом. После победы домой, откуда призывался, в свой Цивильск, не поехал. То ли было некуда и не к кому, то ли по другой какой причине, нам не докладывал, не признавался. Остался здесь, в Бегуницах, где его когда-то «шваркнуло шибко пулей-дурой под лопатку» – может, этот окопавшийся в кургане древнерусском фриц как раз и «шваркнул», – женился на какой-то Айно, «колхознице, карелке», с которой познакомился он, молодой связист, ещё во время войны, «уже три года нет» которой, «унёс на кладбище любезную». По ней «скучает, но теперь уже тихонько – время правит». Электриком в совхозе работал дядя Петя. «До пензии дотягивал. Дотянул. Получаю». Любимые его присказки: «Сапоги дорогу знают», «медведь – тайга», «я не бес, ты не балбес». Везде вставлял, где надо и не надо. Его право, замок на рот ему не навесишь.

На той же улице, наискосок, жил – и до сих пор, может, живёт – предатель, бывший полицай, из местных. Чуть ли не каждый день они «на па́ру» выпивали. Редкий день обходился без этого. И всегда у дяди Пети. У полицая жена «шумноротая, не разрешает». У дяди Пети «братство, воля, равенство, слобода». Мирно пьют, беседуют о чём-то. Что было, допьют, беседу исчерпают, после, расставаясь, начинают через дорогу ругать и материть друг друга на чём свет стоит.

«Полицай недобитый!»

«Черемисское рыло!»

«Не черемисское, а чувашское!.. Сапоги дорогу знают – вали, сволочь подфашистская, не запинайся!»

«На столб полезешь, когти сорвутся, свалишься, свернёшь свою тощую нерусскую шею!»

«Гузка куричья! Медведь – тайга. Я не бес, а ты балбес!»

В таком вот роде. Лишь матерки из этой переклички вычеркнул, а там их было… гораздо больше, чем литературных, допустимых мною слов.

Назавтра, видишь, снова вместе. И опять у дяди Пети. И опять не «на сухую».

Затем – как правило – «прощальные» слова.

Мы им не мешали, они нам.

Приходим однажды на обед. В сенцах, прохладных и сырых, был длинный стол для нас поставлен. Слышим, шум в избе и хохот. Заходим в избу и видим. В тесноте катаются по полу – от стола до наших раскладушек – бывший связист и бывший полицай, чуть не в обнимку. От смеха давятся, слова вымолвить не в состоянии. Спрашиваем у них, в чём дело? Ответить не могут, тычут руками в сторону стола. На столе стоит бутылка кубинского рома Havana Club и два гранёных стакана. Бутылка не распечатана, стаканы пусты. После уж кое-как, всхлипывая и протирая ладонями глаза от слёз, разъяснили, попросив нас прочитать вслух рецепт на бутылке и попробовать его исполнить. Чтобы сделать какой-то коктейль, там, кроме прочего, было указано: «Налейте одну часть рома (45 мл)…»

Вот эта «одна часть» в объёме «45 мл» их настолько и развеселила. «Это же капля из пипетки! Это же… ё-тить!»

Я по их просьбе и разлил им. Не по рецепту. «По края». У них тряслись от смеха и с похмелья руки, горлом бутылки не могли попасть в стакан, ни бывший полицай и ни бывший связист – пытались оба.

Прямо напротив нас:

Москвичи, океанологи. Муж с женой. Пожилые. Им не меньше, как решили мы с Серёгой, сорока пяти, а то и пятидесяти. Благообразные. Много интересного, пока живут у нас – чуть ли не месяц, – рассказали. Слушал и слушал бы, словно Шехерезаду. Про бочкоглазов, иглоротов. Про гримтпотевтисов и амфитретусов. Язык сломаешь, пока выговоришь. Проще, конечно, чем «пидсричник» Васин.

Про Жака Пикара и Дона Уолша.

Не будь я – без году неделя – археологом, пошёл бы в океанологи. Море видел – не боюсь. А что? Можно, наверное, и совместить. Дна в Мировом океане в три раза больше, чем суши, – исследуй да исследуй. Сколько за всю историю всяких кораблей разных морских держав утонуло?.. И Атлантида. И то, о чём даже не знаем. Одни сам океан изучают, течения, глубины, фауну и флору, я – только дно, и не с геологическим и зоологическим, а с археологическим азартом. Только не в царстве Форкиса, не в Марианской впадине, не в «Бездне Челленджера» – там страшно.

Я видел сотни кораблей погибших!

И потонувших тысячи людей,

Которых жадно пожирали рыбы;

И будто по всему морскому дну

Разбросаны и золотые слитки,

И груды жемчуга, и якоря,

Бесценные каменья и брильянты;

Засели камни в черепах, глазницах…

Вильям, понимаете ли, наш Шекспир.

В душе осознаю, что я всё же больше простой (удачливый) кладоискатель с дрожащими от азарта, как у отъявленного рыбака, и нетерпения руками, чем тихий уравновешенный кабинетный учёный. Чем дальше – тем больше я ловлю себя на этой мысли. Мне интереснее орудовать лопатой в «поле», искать (вынюхивать) и находить, чем фиксировать, описывать и заниматься камеральной обработкой. Я полевик с хорошей интуицией, или добытчик. Но, если уж быть честным до конца по отношению к себе, для уточнения надо добавить, что к прошлому я проявляю любопытства больше, чем к будущему, и к фантастической, хоть и читаю её изредка, литературе я испытываю меньший интерес, чем к исторической, и открывать, что делали, как жили, как говорили и как выглядели мои пращуры, славяне, предки других европейских народов и в целом человечества – ох, как мне хочется, ну так мне хочется – до зуда. Поэтому я здесь и что-то узнаю – то, что меня волнует сильно: земля-то «руськая» пошла откуда?

Будущее само откроется, а прошлое надо открывать. Мельком сказал об этом, после обдумаю. Сейчас не к теме.

Вот что ещё. Выводы из всего того, что пройдёт через мои руки, из моего практического археологического опыта, делать буду всё же я сам, никому не доверю. Пока не знаю, как всё это сочетать? Ну, как сочтётся. Зимой же надо будет чем-то заниматься; лопатой – снег лишь в поле ворошить зимой, ножом и кисточкой… понятно.

От Олимпиады, говорят океанологи, сбежали из столицы. Лето – а почему не в океане? Можно сбежать было туда. Только вернулись, говорят. Два года дома, Одиссеи, не были. Теперь до следующей экспедиции. Знакомы с Туром Хейердалом. И про него нам рассказали. И про Кусто. И с ним знакомы. Везёт же людям. Жизнь так жизнь. Мы тут – в земле, как черви дождевые… шшуры.

Рядом с ними – журналистка. Из Москвы же. «Коренная». Серёга наш, только услышал это, стал называть её заочно Пристяжной. Ирина Критская. Мы, рядовые, тут без отчеств. «По-европейски», – говорит Ирина. В Европе отчеств, мол, не признают. Нам до Европы дела нет. Ну, журналистка – так себе, пока ещё только студентка. Осталось год ей доучиться. Кудрявая, как Анджела Дэвис. Только волосы у неё не чёрные, а пепельного цвета, можно бесцветные сказать. Лицо и руки сплошь в веснушках крупных, блёклых. Брови рыжие. Ресницы белые. Тоже, как и Херкус, всё больше с начальством нашим общается, мы для неё – не собеседники. Ладно. Не больно и хотелось. Одета модно. Новую шутку рассказала: «Тот, кто носит «Адидас», завтра Родину продаст». По мне, так шутка не смешная. Говорит, что много «силовых органов» было в Первопрестольной. Все «милиционэры» в белых рубашках с коротким рукавом, без автоматов. В Москве, говорит, на эти дни, с начала и до конца Олимпиады, был явлен миру обещанный Хрущёвым коммунизм. А что уехала к нам в Ладогу – от коммунизма? Пусть. Век нам не заедает. Всех, говорит, бывших уголовников, имеющих судимость, диссидентов и проституток настоящих выслали куда-то, «за 101-й километр». Это, наверное, в Ялань. А из Ялани, мне писали, «следить за порядком в Москве», «коммунистической», отправили двух моих одноклассников, младших сотрудников районного отдела елисейской милиции, Баранцева Витю и Колотушкина Мишу. Увидимся, расскажут. Сами начнут, и спрашивать не стану. Вряд ли ещё от впечатлений-то остынут.

Актёры Театра комедии. Из Ленинграда. Скромные в отличие от некоторых, «коренных», нос не задирают, не важничают. Тоже муж и жена. Александр и Елена. Она душевно поёт русские и цыганские романсы, он ей профессионально подыгрывает на гитаре. Здорово у них получается. Он и она на русских не «смахивают». Брюнеты жгучие. Но не цыгане. Сложности у них какие-то семейные – издалека чувствуется, – стараются от всех это «интеллигентно» скрыть. А эти «все» стараются «интеллигентно» не заметить. Как это там… секрет Полишинеля. Вроде.

Серёга говорит о них: «Семья – это не только бабушка и дедушка, семья – это ещё жена и муж».

Записывать не буду. Спросил про смысл его, а он и сам не понимает.

«Ляпнул и ляпнул он…»

«Кто – он?»

«Да кто… Вольноотпущенный».

Есть на кого всегда свалить – удобно.

Остальные – далеко от нас сидят, и всех не перечислишь, и перечислишь всех – тут же забудутся. Массовка. Здесь я без всякого пренебрежения. Просто про всех сказать мне слов и времени не хватит. Все они люди замечательные, скажу вот это, и достаточно.

Многие едут – иногда по чьей-то подсказке, в основном, конечно, по знакомству с Александром Евгеньевичем или с Надеждой Викторовной, по их же приглашению, я нынче никого сюда не зазывал, – вместо южного курорта, не в геологические, не в этнографические, не в какие-то ещё, а в археологические экспедиции. Модно. И к нам вот едут в том числе, прямо хоть доступ ограничивай. Добраться дёшево и просто – и поэтому. На электричке, на автобусе – до места, пешком по бездорожью не плестись. Ладно, пусть едут. Не жалко. Как умеют, помогают. Ну, вот и песни нам поют, играют на гитаре, концерты камерные устраивают. Рассказывают разное, о чём до этого мы и не слышали, не знали. И телевизора не надо. «Клуб путешественников», «В мире животных», «Вокруг света», «Очевидное – невероятное». Всё на одном «канале», переключателем нужды нет щёлкать. Гостил один, моряк военный, контр-адмирал, в отставке, на днях уехал – тот был для нас «Международной панорамой». Всем мировым буржуям доставалось от него с лихвой, и больше всех «алчной акуле империализма» – американцам. Тем поделом. Я не сказал ему, что я служил на флоте, – начал бы он меня, ничуть не сомневаюсь, строить. Мне это надо? «Долг оплатил». И своевременно. И добросовестно, как мог. Но что-то он подозревал, и не уехал бы он рано, добрался бы и до меня. Серёгу строил – тот в тельняшке. То и дело, прохаживаясь по бровке, повторял нам, копошащимся в раскопе: «Честный матрос любит спать, а не служить. А вы тут собрались все, вижу, честные. Так и хочется сказать вашим родителям, чтоб впредь предохранялись». Командир нашей лодки капитан первого ранга Вячеслав Фёдорович Врацких говорил про таких: «Командир корабля, надводного или подводного, только тогда вызывает заслуженное уважение, когда сумеет сделать жизнь своих подчиненных невыносимой». Этот бы сделал, поживи он с нами дольше, невыносимой нашу жизнь.

Провозгласили тост:

«За тех, кто в поле!»

«За археологов!»

Ну и хватило бы.

Время не говорить, а брать за жабры праздник.

Ирину, журналистку, понесло (не на начальство почему-то, а на Васю смотрит, Вася внимательно разглядывает кружку, как будто выкопанный артефакт):

Немало тайн в земле целинной

Хранят истории пласты:

Пусть руки Ваши часто в глине,

Зато намеренья чисты:

Неутомимейший искатель

В труде с наукой пополам…

С Днём археолога, приятель!

Находок интересных Вам!

От Ирины эстафетную (тостовую) палочку принял Александр, актёр из ленинградского Театра комедии, – продекламировал красиво:

Ты под прошлое

Копаешь

И о прошлом

Много знаешь,

Для тебя секретов нет,

Получай от нас привет!

Получили. Выпили.

Когда сюда поехал, из уважения к нам или из актёрской привычки стих вызубрил, тут ли кто-то накануне надоумил?

Выслушали мы. Внешне спокойно, внутри – с нетерпением. Понятно. С другого конца стола ещё кто-то собрался было пропеть нам дифирамб, его вовремя остановили – люди мы простые, не тщеславные, на лесть не падки. Руки у нас рабочие – в мозолях. Солдатам – в бой, нам – сразу к делу.

Громко зачокались: кружки эмалированные – не хрустальные бокалы – захочешь, их не разобьёшь. И настроение – как у гусаров перед схваткой.

Выпили. Женщины – шампанского, для начала, как говорит Серёга – для разгона; мужчины, те – кто что, давно уже негласно начали. Мы – Серёга, я и Вася – яблочного вина, черпая его кружкой прямо из ведра, на столе среди другой посуды величаво возвышающегося. «Славяно-финны» – кто коньяку, кто водки, noblesse oblige. А вы как думали? Археология, не хухры-мухры.

Поели с волчьим аппетитом макароны по-флотски. Дежурных по кухне и повариху, ту особенно, облизывая ложки, благодарно похвалили: угодили так уж угодили. Кто-то добавки попросил, кто-то стал чай пить с хлебом (без эклеров), кто-то отказался – «толку-то с чаю». Мы среди них. Ну, в самом деле.

Совсем стемнело. Луна ещё не поднялась, не показалась, или пока отсюда нам её не видно – низкая. Скоро появится – ни туч, ни облаков – нежными бликами, как рябью золотой, на тихом Волхове себя объявит. Какой бы ни была она, полной, ущербной ли, – всегда тревожит. Нынче уж вовсе – «юная, растущая». Ну, словом, месяц. Когда над Волховом повиснет – душа смутится духом Вечности, кто-то из русской древности в неё, душу твою, легонько постучится, может – твой предок. Что-то сказать в ответ ему захочется. Но что? Когда ни слова на уме, а на душе – одно томление. Кто как, не знаю, я – как немой. В такие ночи. Свет сотворён уже, мир сотворён, и Бог тебя творит – такое чувство. Помилуй боже. Мысли мои так разгулялись. С чего – понятно. Я им теперь уж не пастух.

Выйдя из-за стола, побрели все, кроме дежурных по кухне, разночисленными группами кто куда. «По своим стратам», – как сказал Серёга. Начитанный. Ещё бы русский подтянул, цены бы ему не было. Не устный – письменный. Устный – на уровне, «вольноотпущенный». В основном – поближе к раскладушкам. Не спать, а разговаривать и допивать то, чем кто заблаговременно запасся. А запаслись, судя по намёкам, перемигиванию и обрывкам разговоров, богато.

Один же раз в году… как день рождения.

И вот тут, вскоре, память моя как будто поняла – на это она острая, – что мне, хозяину её, не до неё, и перестала выполнять качественно и добросовестно свои прямые обязанности, стала историю фиксировать, как ей угодно. Возможно – и фальсифицировать, нещадно искажать. Давно замечена в дурных повадках, но не уволишь, так как замены не найти.

То тут себя вдруг стал я обнаруживать, то там. Включили – выключили – и опять включили. Будто.

Вот я в дальнем правом углу бывшей трапезной, в гостях у милых сердцу «славяно-финнов». Они приветливы со мной. Тут же артисты, журналисты и океанологи. Что-то налили мне, я что-то выпил. Скальд про диплом меня спросил. Ответил. Заговорили они, почему-то тихим шепотком, о норманнской теории. Кто за, кто против. Как обычно. Кто-то и говорит, что «крамола в ладожском сюжете. Северную и Южную Русь объединил норманн Олег», мол, что «Ладога и Новгород – альтернативный, европейский, путь России», дескать, но потом «при Третьем и Четвёртом Иванах путь России в Европу был закрыт» и направился, мол, «прямо в Азию, к ордынцам».

А я сижу на раскладушке моего начальника, с краюшку, бочком, и думаю: «И слава богу, что закрыли. А вовремя бы этого не сделали, и раскинулась бы по евразийскому пространству вместо радонежско-саровско-донской России Великая-превеликая и гордая-прегордая во всех отношениях Польша, от моря и до моря, и до Уральского хребта, а то и Дальнего Востока. Мне это надо? Нет, не надо. Паном бы в Великой Польше стать не довелось мне, лицом, русак, не вышел, был бы быдлом. Нет уж, спасибо». Сижу и думаю: «Шведы крестились на сто лет позже, чем мы, и они, дикари, государство нам построили? Куда там!.. Просто характер у нас такой, что договориться иной раз между собой не можем, ну и зовём в посредники кого попало, первого прохожего, последних шведов и других датчан… А после долго ли прогнать “строителей” при нашем нраве».

И Скальд, как будто между прочим, всем сообщает, что «жил в Киеве варяг по имени Феодор, языческое имя которого было Тур или Утор. На его сына выпал жребий быть принесённым в жертву языческим богам. Феодор, Фёдор ли, сына не отдал. Оба они погибли. А на месте их мученической кончины Владимир после крещения воздвиг Десятинную церковь. Феодор Варяг и сын его Иоанн почитаются как первые русские мученики».

Какие? Русские! А были кем? Варягами. Так мало ли кем были, а стали русскими святыми. Вот вам, жуйте.

Хоть и тонко, но о чём, понятно. Намёк намёков. Уважаю я Скальда. Да и ко всем остальным, не яростным западникам, а покладистым славянофилам с нашей кафедры, отношусь с почтением, сейчас – особенно глубоким. Умные собеседники, люди хорошие, отличные учёные. Не то что сказать – язык не повернётся, но и подумать о них дурно – мысли не мелькнёт. Таких бы больше.

И слышу – Конунг:

«Должны быть найдены следы словен и кривичей, они, скорей всего, здесь появились раньше викингов, в предустье Волхова. Уверен. Кольца височные к такому выводу меня склоняют. Славяне рядом где-то тут крутились, без них никак не обошлось бы – подвижный народ».

«Другое дело!» – я это, предок ли во мне с отцовской или с материнской стороны, оба ли разом возгласили.

Запели «славяно-финны» – один затянул, другие дружно подхватили, – пусть и нестройно, но приятно:

Мы по речке по Капсле идём,

Мы лапши в рюкзаки напихали,

И для бедных славистов несём

Норманизма седого скрижали.

В деканат, в партбюро, в деканат – в деканат

Археологи тащатся в ряд.

Это кто-то из наших, наверно,

Языком трепанул черезмерно…

Не про норманнское ли засилье и «строительство»?..

Задумался я на какое-то мгновение. О чём-то. О чём можно на мгновение потерять себя во времени и в пространстве. Может – о Мироздании. Об одноглазом боге Одине. Может, о девушке какой-то. Есть одна…

Нашёл себя тут, в трапезной. Опять внимательно слушаю:

Под крутым и свирепым норд-остом,

Тем, что дует сильней и сильней,

Не беда, что остался лишь остов

От бесстрашных варяжских ладей

В деканат, в партбюро, в деканат…

Мы храним свои мысли в ларе

За семью пребольшими замками

И лишь только на смертном одре

Сможем крикнуть: «Победа за нами!»

В деканат, в партбюро, в деканат…

Думаю: «Гимн оголтелого норманизма».

Уши себе не затыкаю, но и не подпеваю – бескомпромиссен.

Будь он, думаю, неладен. И этот гимн, и норманизм. Сколько с ним копий было сломано. А сколько ещё сломят?

Это уж точно я подумал, а не мой далёкий предок. Предок не слышал этой песни. К моему спокойствию и счастью. Напевали они, сидя возле костра или за вёслами на водных пространствах, совсем другие мотивы. И под другие инструменты – не под гитару. А если бы и услышал он, мой предок, эту песню, многого бы в ней не понял. Ясно. Норманизм, рюкзак, слависты, археологи… Долго пришлось бы объяснять. Ну и прибил бы мой предок меня, наверное, за эту глупость. Может, и правильно бы сделал.

И про себя пытаюсь выговорить: «Сами… саму… самоуничижаюсь… ненамеренно». «Вольноотпущенный» и тот не справился бы с этим словом. А мой вот смог. Я же туда пустым не заявился бы – без парочки гранат и без калашникова. В прошлое.

Вошёл с улицы Серёга, позвал меня.

«Одному, – говорит, – не в жилу».

Понимаю.

Сходили мы до ведра, оставленного в кустах. Звучит – как «до ветра». Нет, ветра нет, лист на акациях не шелохнётся, в ушах не свистит. Безветрие. Сходили до ведра. То, что стояло на столе, – то опустело.

За что-то выпили. Да, «за Мечту». С Серёгой ж выпили, не с кем-то.

Серёга говорит:

«Пойду на Волхов».

«Ступай», – говорю.

«А ты?»

«Песни послушаю… Пока поют».

Пошли. Идём.

На кухне сидят, видим, двое. Не рядом. С одной стороны стола и с другой.

Слышно:

«Нет, Саша, нет. Мы вместе, пока жива мама. Ты понимаешь. Я не смогу тебя простить».

«Лена, там – всё».

«Я же сказала, Саша: нет».

«Ну, дай мне время…»

«Не поможет».

«Дай, Лена, шанс».

«Уже давала».

Прошли мы. Идём. Я говорю:

«Лена и Александр».

«Театр – жизнь, – говорит Серёга, – мы в нём актёры».

«Молодец», – говорю.

«Я тоже, – говорит Серёга, – когда-то любил. В седьмом классе. Правда, вприглядку».

«Как это?» – спрашиваю.

«Ну как. Ну так. Сидишь на уроке, смотришь на улицу, а там, за окном, по тротуару, молодая бухгалтерша то на работу идёт в колхозную контору, то из конторы куда-то, начипуренная, в завитушках… Я и влюбился. По самые ухи в неё втюрился, по корни волос, спать не мог и есть не мог – о ней всё думал».

«И дальше что?» – интересуюсь.

«Потом, в марте того же учебного года, во время капели, она уехала… В Вологду, – говорит Серёга. – На повышение. Мне и учиться сразу стало скучно, на второй год чуть было в седьмом классе не остался. Мозги задеревенели от тоски. И спать не мог опять и есть не мог».

«Вот это повесть», – говорю.

«Скоро совсем уж в уксус превратится», – говорит Серёга.

«Повесть?»

«Какая повесть?.. Да вино».

«А-а. Не успеет».

И стали расходиться: Серёга – на берег Волхова. Я – в бывшую трапезную.

Слышу:

«…И слез с коня своего, желая взять главу коня своего, сухую кость, и лобзать её. И тотчас изошёл из главы из коневой, из сухой кости, змей и уязвил Олега в ногу. И с того разболелся и умер. И есть могила его в Ладоге».

Конунг. Много чего из летописей наизусть знает. Страницу за страницей перескажет, не запнётся. Это, кажется, из Архангелогородской. И как вмещает? Голова его не больше, чем моя. Размером. Нашёл сравниться с кем я, он же – Конунг. Он в основном там и живёт, в том времени, а я – туда наведываюсь изредка.

Налили что-то мне. Я – не отказываюсь. Память, чуть пристыдил её, пока при мне – повиновалась.

Думаю, вспоминая:

«Воистину солгали мне волхвы наши. Да придя в Киев, побью волхвов».

И думаю: «И так их!»

Скальд спросил у меня про мой диплом, как продвигается. Александр Евгеньевич его успокоил: «Пишет, пишет, не заботься, вовремя сделает».

«Сдохнет, но сделает!» – сказал грубым и повелительным тоном кто-то мне в левое ухо, я даже понял – кто. Кто-то.

«Сделаю, но сдохну, товарищ мичман!» – ответил я.

Кто меня слышал, брови только вскинул.

Выпили они, Конунг и Скальд, – меня как будто тут и нет. Не предложили, значит – рядом меня не было. Но вижу: другие тоже выпили. Запели:

По звёздам Млечного Пути лежит отцов дорога.

По звёздам Млечного Пути мой путь в морях лежит

От родового очага и от друзей далёко,

Туда, где лижет берега лазурная волна.

Здесь, на земле чужих богов, не властен грозный Один.

Здесь Тор меня не защитит, и Фрея прячет лик,

И только старый добрый меч да щит из бычьей кожи

Отважных викингов хранит от сотен вражьих пик.

Меха Гардарики лесной, коварных греков вина,

Янтарь балтийских берегов, арабов серебро –

Я положу к ногам твоим все украшенья мира,

Пусть только Фрея сохранит твоей любви тепло.

Но путь в Византию далёк под небом нелюбимым.

Ты, разлюбив меня, уйдёшь в чужой коварный род.

Тогда всё золото своё я замурую в глину,

И пусть один лишь скальд поёт о подвигах былых.

По звёздам Млечного Пути легла моя дорога.

По звёздам Млечного Пути, дракар, в морях лети,

Туда, где нежный юг заснул, не чувствуя тревоги,

Где тускло золото блестит, где смерть мужей косит.

Туда, где слышен брани клич, где жизнь полна тревоги,

Где можно вволю вина пить и королев любить.

Чуть вразнобой поют, но всё равно – до слёз меня пробрало. Боюсь, не разреветься бы – нахлынуло. Не первый год почти уже в профессии – вжился, как в собственное.

Последняя строка, про вино и королев, – и в дрожь иной раз от неё бросает. Но нынче выслушал спокойно.

А потом стою я, хоть и месяц яркий с неба светит, перед кромешной темнотой, вплотную к ней и ею обволакиваюсь. Новое, не испытанное до сего момента ощущение. Но кое-как соображаю, что это вовсе и не темнота, а – гурия Наташа. И у неё в руке кружка, и у меня в руке такая же. Чокнулись. Выпили. «За археологию». За что ж ещё? Не День архитектора или строителя. Даже не рыбака.

«Что это?» – спрашиваю.

«Наливка, – отвечает. – Вишнёвая».

«Ох ты!»

Потом – нет уже в руках наших кружек. Руки наши заняты другим.

Смотрю я на Наташу – как в ночь.

Обнимаю – как ночь.

Целую – как ночь.

Не отстраняется – окутывает меня бархатно. Гурия.

Перебираю в памяти: доселе неизведанное.

Амбра, шафран и… как его там… мускус.

Ещё и так: теперь что прозрачная, что нет, всё равно одинаково непроглядная – перед ней густая темнота, за ней такая же, ну и сама она – только на ощупь.

Пуговицы рубашки на Ночи расстёгиваю, из петелек тугих их ловко извлекаю. Пересчитываю. Одна, две, три, четыре, пять… Тело прохладное. А там, чуть выше пояса, на пояснице, в глубокой и крутой ложбинке, горячо. Ну, думаю. Ещё три мелких пуговицы – выше, выше по ложбинке, смело, дерзко…

Студенточка…

Пленился я навек тобой

Под серебристою луной.

И тут вдруг, среди этой ночи, возникает перед глазами другая рубашка; тело – и то другое будто под руками… И имя крутится на языке другое – Таня… Не называю вслух, а то Ночь спугну, наступит утро – рано ему пока, и мне встречать его пока не хочется… ночь хороша. Ох, хороша!

Зовёт меня Серёга, слышу. Зачем-то я ему понадобился.

«Жди, – говорю, – Темнота, меня здесь».

Не отвечает Темнота. Молчит – согласна, значит. Руку мою не сразу отпустила.

Вышел я на зов.

«Финн и Тувинец, – говорит Серёга, – на берегу сцепились, надо их разнять».

«А что, – спрашиваю, – они не поделили?»

«Да кто их, монголоидов, знает?»

Молодец, думаю, терминологию осваивает.

«Молодец», – произношу.

Пока шли мы с Серёгой до берега, не останавливаясь и никуда вроде не отклоняясь, там уже, между «монголоидами», полный мир установился. И из-за чего у них до этого случилась распря, осталось тайной. Причину ссоры и они уже забыли. «Чё тут у вас? Вы чё не поделили?» – спросили мы. Они ответили: «Ничё, нормально». Только Финн всё голову вверх запрокидывает – кровь у него из носа сама по себе, мол, пошла; что-то бормочет – кровь, наверное, заговаривает. «Сосуды, – объявляет вдруг, – в носу слабые, с детства». А у Тувинца? А у того все сосуды, дескать, не только в носу, но и во всей башке прочные, хоть нефть через них из Уренгоя в Ужгород перекачивай. Не прихвастнул, чувствую, не приукрасил. Ладно. Я, Серёга, Тувинец и Финн чуть погодя уже сидим рядком на бревне – как викинги, глядим на тёмный Волхов. И они, Финн и Тувинец, запаслись. Пришлось нам с ними выпить мировую. Их мировую. Мы ни с кем ещё не ссорились, я и Серёга. И у них вино яблочное. И у них такое же оно по вкусу. Не мускус, а почти уже уксус. У тех же куплено хазар.

Опять я где-то.

Опять не там.

Перемещаюсь в пространстве, не погружаясь при этом, как мистер Уинстон Найлс Румфорд и его пёс Казак, в хроно-синкластический инфундибулум, материализуюсь без всяких хитростей и приспособлений то там, то тут запросто.

Опять вот в трапезной. Слышу, поют:

Пусть не спорят потомки…

Вася подступил ко мне и шепчет на ухо:

«Ирину не видел?»

«Журналистку? Нет, – говорю. – А что?»

«Домогается», – говорит Вася.

«Так радуйся, – говорю. – Сама в руки идёт».

«Настойчиво. На берег тянет. Я и прячусь. Мне Катя нравится. С Катей хочу побыть. Самая гарная».

«Ну, – говорю. – На вкус и на цвет товарищей нет. На девушек – тем более. Ищи, – говорю, – свою Катю».

«Она где-то с Какту… нет, с Хер… кусом».

«Кактус-Херкус, – говорю, – не опасен, с тем только под руку ходить да про литовских рыцарей, при Грюнвальде всех победивших, разговаривать».

«Про злых гэбистов и про ласковых лесных братьев, то есть – фиалках… Кто его знает, – говорит Вася. – В тихом эсэсовце… не зря же кукарекает».

«Глубоко копаешь», – говорю.

«Мой дед, – говорит Вася, – бандеровцев в Карпатах крошил».

«Понимаю».

Пошли искать Херкуса и Катю. Мало ли…

Остановился Вася, начал какой-то металлический прут из земли вытаскивать. Не поддаётся тот, только шатается.

«Шо цэ такэ?» – спрашиваю.

«Это – Экскалибур», – говорит.

«Нет, – говорю, – Вася, это кусок какой-то арматурины».

«Не может быть!»

«Нет, Вася, может».

«Жаль», – говорит Вася.

«Тебе, – говорю, – обычных мечей и фальшионов мало?»

«Мало, – говорит Вася. – На диплом не хватит».

«Время ещё есть, – говорю, – накуёшь».

«Наковал бы, – говорит Вася, – да кузню создатели нашего государства, знаешь же, сожгли».

«Ты настоящий, Вася, археолог».

«Дякую», – говорит.

И переводчик мне уже не нужен – понимаю, что что-то доброе сказал мне Вася. Большей ещё к нему симпатией проникся. Доброе слово – и берите меня тёпленьким. Много ли человеку надо, как и кошке. Кот какой-то, лёгок на помине, от нас метнулся быстрой тенью, трава высокая – в ней скрылся. Кот или кошка, разбери их.

«Кит», – говорит Вася.

«Кто?!» – спрашиваю.

«Кит», – повторяет.

Ну, думаю, перебрал хлопец.

«Вася, – интересуюсь, – ты на проливе Лаперуза не бывал?»

«Нет, – говорит, – не доводилось. Даже во сне. А что?»

«Да так, – говорю, – мало ли».

Пошли мы дальше.

Нашли. Я – Катю, Вася – Херкуса. В разных местах.

Сошлись мы все возле Южных врат. Стоим.

Кого же мне, упорно думаю, напоминает этот Херкус?.. Вспомнил. Страшилу из «Изумрудного города». Вот! Краска с него пока не слезла. Да ночью-то… все краски ночью серые. Кроме одной – чёрной.

Слышу:

«Скажи, – говорит Херкус Васе, – что-нибудь по-вашему, по-человечески».

«Шёл хохол, – говорит Вася, – наклал на стол, шёл кацап, зубами цап».

«О-о-о», – застонал Херкус.

Появляются из темноты Финн и Тувинец. Мимо нас проходят, не узнали. Или чем-то так увлечены, что ничего и никого вокруг не замечают. У Финна под мышкой – кровь заговорил, наверное, за нос не держится, голову, как Херкус, не запрокидывает – доска шахматная. Тувинец руками размахивает, словно демонов перед собой разгоняет.

«Где-то у них припрятано, – предполагает Вася. – Как пить дать».

Выслеживать не стали. Своё имеется.

К столу идём. Есть что в ведре? Да нет, давно уже пустое. Ведь проверяли, да не раз. Пошли в кусты. Серёга нас догнал.

За Серёгину Мечту выпили. За счастливые и важные для науки находки тоже. Пошли куда-то.

За столом уже сидит кто-то – не один – несколько. Девушки-чертёжницы, похоже, артисты из Ленинграда и Ирина, журналистка из Москвы. Ирина и поёт:

Четвёртые сутки пылают станицы,

Потеет дождями донская земля…

«Вот оно что! – думаю я. – Откуда гонор!»

– Белогвардейщина! – говорит Серёга.

– Засада! – паникует Вася. – Надо обходить.

К ведру опять, потом – через кусты…

Опять я в трапезной.

Надежда Викторовна спрашивает:

«Наташа где, её не видел?»

«Видел», – говорю.

«Давно?»

«Сегодня, – говорю. – Недавно».

«Иди, Олег Николаевич, – говорит Надежда Викторовна, – поищи».

«Что ей сказать, если найду?»

«Найди сначала. Что ей сказать, она подскажет».

Просят – пошёл искать Наташу.

В активном поиске… попался, влип.

И я уже на сопке Вещего Олега. Я, Вася, Катя, Серёга, Наташа и Херкус. Если кого-то и не разглядел, то не со зла, и пусть не обижается тот кто-то. Но вроде всех, кто здесь присутствует, чётко именовал и верно перечислил.

Вид с сопки сказочный, великолепный. Один из красивейших в России. Насмотренный. Намоленный. Можно сказать так? Я сказал. Мне сейчас можно… Глядя на это, многие молились. А в состоянии таком – как через лупу. Или телескоп. Всё словно сильно увеличено. Я здесь про чувства, ощущения. Ясно становится, как оды сочинялись. А как молились – можно догадаться.

«Там, – говорю, как будто лекцию читаю, – церковь Святого Георгия и Дмитрия Солунского. Вы видите? А в другую сторону – Любша и Велеша. Место вокруг называется Морьещина, протекал здесь когда-то ручей Морев, то есть Мёртвый. Не так всё просто, господа потомки. Олега, моего тёзку княжеского роду, положили так, чтобы и после смерти стеречь ему было сподручно дорогую его сердцу Ладогу… А Рерих, – говорю, – даже не удержался от восторга – взял и картину написал».

Вася вставляет:

Их сёла и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне.

Херкус – как будто только что проснулся:

«Могила Вещего Олега, – говорит он не чисто по-русски, а опять с каким-то генетически и исторически противным для нашего славянского уха акцентом, – не здесь, а в Киеве».

«Ага! – говорю. – В Киеве! Как бы не так! Не съем, так надкусаю… Это киевский монах, редактируя “Повесть временных лет”, перенёс князя вместе с могилой на кончике пера в Киев, как кляксу поставил. А ты сидишь тут и её размазываешь. Мне не веришь, спроси у Александра Евгеньича».

И говорю:

«Скандинавская сага об Орваре Одде сообщает, что посмертное имя Олега Вещего было Орвар Одд, что означает “Наконечник Стрелы”».

Сказал, а Херкуса не вижу. Кому я только говорю?

Скатился тот с сопки, тихо шелестя травой, затих там. Не от моего ли, думаю, важного сообщения о киевском монахе низвергся – так его это огорошило. Ну, пусть узнает горечь знаний, пусть хорошо подумает внизу, поразмышляет о бесспорном.

И Серёга голос свой продемонстрировал:

…Каждый волхвов покарать норовит, –

А нет бы – послушаться, правда?

Олег бы послушал – ещё один щит

Прибил бы к вратам Цареграда.

Волхвы-то сказали с того и с сего,

Что примет он смерть от коня своего!

Молодец. Тоже только один куплет, наверное, из песни вспомнил. Ладно. С него хватит.

А потом – Наташа. Тут не совсем она – как ночь. Как ночь, но не совсем чёрная, а месяцем олунённая. Поёт арию Магдалины из оперы Jesus Christ Superstar, сама себе подыгрывая на гитаре. Красиво поёт, ладно подыгрывает:

I don’t know, how to love him,

What to do, how to move him,

I’ve been changed,

Yes, really changed.

In these past few days,

When l’ve seen myself,

I seem, like someone else.

«Вещий Олег. При чём тут Магдалина, – думаю, – и заграничный современный мюзикл или рок-опера?» В мыслях мелькнуло у меня, но тут же вытеснилось острым осознанием опасности.

Чувствую, что голову теряю, всю целиком, не только память. Это же – как удар. Вот вроде не было – и получай. Как вспышка молнии – бац! – и сразило. Надо мне что-то срочно предпринять, чтобы её, головы, не лишиться. Без головы мне будет трудно. Ещё диплом не дописал. Хоть во хмелю, но это понимаю. Инстинкт сработал. И сам себя предупредил: «Наташа – гурия! Запомни!»

Наташа – гурия. Я помню. Связать с ней жизнь – значит пропасть!

Херкус опять, вижу, появился. Торчит, как древко без сучьев и веток, возвышается над всеми. Как флагшток. Флаг на него только поднять. Тем, кто по Волхову плывёт, сигналить будет. Нет уж. Знаем, кому он знак подаст. Отыскал его, Херкуса, кто-то, Серёга или Вася, привёл к нам, на маковку сопки. И всё равно мы ему, было утерянному, рады несказанно.

«О! – говорим. – Херкус!»

Он – руку вскинул вверх, от сердца оторвав: узнал нас вроде. Так поприветствовал, как будто с кем-то спутал. Что-то сказать хотел, продекламировать, но покачнулся, чуть не упал и чуть опять назад не укатился. Серёга с Васей задержали. Усадили Херкуса на землю. Вася молчком, Серёга:

«Как там тебя?.. Сиди, не ерепенься».

Затих Херкус, склонил голову с «эсэсовской» чёлкой себе на колени.

Месяц всё выше и выше поднимается. Бежит по Волхову дорожка лунная – влечёт. Куда же может заманить она? Да только в омут. Будем осторожны.

Ещё и гурия тут… не забыл.

Херкус, голову с колен подняв, запел вдруг арию Иуды из той же, выше упомянутой, оперы.

«По-английски? – спрашивает меня Серёга. – Я, – говорит, – учил немецкий».

«По-английски», – говорю.

«Значит, он не эсэсовец – союзник».

«Да, – говорю. – Ещё нашего вина отведает, “Ой, мороз-мороз” споёт или “Катюшу” и другом закадычным станет. Во всяком случае – до завтра, пока кукарекать пора не настанет».

И говорю:

«Раньше, ещё в пушкинское время, раскопал частично эту сопку некий Зориан Доленга Ходаковский…»

«Ох уж и имя», – говорит Херкус, арию прервав на середине.

«Твоего не хуже», – говорит ему Серёга.

Херкуса уязвило это – замолчал.

Я продолжаю:

«…Но нашёл лишь этот самый Доленга золу, угольки да гигантский двушипный дротик. Или и до него кто побывал, “пограбил”…»

Рассказал я, почувствовал себя многознающим Конунгом. И запел:

Я потомок хана Мамая,

Подо мною гарцует конь.

Сколько душ загубил, не знаю,

В азиатской груди огонь!

Кровь прольёт заря на востоке,

Как один, всколыхнётся рать,

Много стран, я не знаю сколько,

Нам придётся ещё покорять!..

Чудо. Невероятно. Дивлюсь сам на себя. Все куплеты пропелись будто не мной – магнитофоном. Завтра и половины вспомнить не смогу. Нельзя её, память, вечно ругать, иногда и похвалить следует.

Слова Серёга попросил переписать – ему как будущему археологу. Что оставалось мне – пообещал.

Опять я в трапезной. Ну что такое?

Разговор ведётся, слышу, о Высоцком. Как проходили похороны. Как вела себя милиция. О смерти барда, о которой мы тут, в Ладоге, узнали рано утром двадцать шестого июля. Надежда Викторовна чуть ли не всю ночь слушала радиоприёмник, уже за завтраком сказала нам об этом. Ошеломило нас известие. Переживали после долго.

Кто-то, явно из гостей московских (в самом углу сидит, лица не различу, свечка его не освещает):

«Зубоскал. Другое дело – Галич. И тот же Визбор».

Ну, думаю, я так не думаю, так не считаю. А «Кони привередливые»? А «Райские яблоки»? – будто себе в пример их привожу.

Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем, –

Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, –

Не скажу про живых, а покойников мы бережём…

Сгину я, меня пушинкой ураган сметёт с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту…

А в школе слушали про Тау Кета. Тогда нам было не наслушаться, не насмеяться. Крутили и крутили, пока магнитную ленту можно ещё было как-то склеивать с помощью ацетона или уксуса, пока вся лента не оказывалась в склейках. Про «баньку» слушали и пели. И про «польский город Будапешт»…

Как резало тогда не нейлоновые сердца наши: «Если друг оказался вдруг…»

А военный цикл. Мороз по коже.

На братских могилах не ставят крестов…

Нам и места в землянке хватало вполне,

Нам и время текло для обоих.

Всё теперь одному. Только кажется мне,

Это я не вернулся из боя…

И это:

Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал, что почём,

Значит, нужные книги ты в детстве читал…

Читали нужные мы в детстве книги. Смотрели нужное кино. Мы создали свой, правильный, кодекс чести.

Улица в деревне, двор в городе – вот наша школа жизни, наши университеты. Мы не терпим предательства, презираем трусов и не приемлем фальши. Ещё наши старшие братья и сёстры учили наизусть «книжки пионера». Мы отказались. Потому что написанное в них не соответствует жизни. Мы с первого взгляда определяем своих и чужих. Мы поступаем так, как вычитали из нужных книжек и увидели в нужных фильмах. В наших, не нейлоновых, сердцах возник конфликт с моралью системы, мы перестали её принимать. Но мы не перестали любить Родину.

И пытались постичь мы, не знавшие войн,

За воинственный клич принимавшие вой,

Тайну слова «приказ», назначенье границ,

Смысл атаки и лязг боевых колесниц…

Измождённые матери; работающие за «палочки» с раннего утра до позднего вечера, а то и сутками отцы. Прошедшие тюремными коридорами старшие братья и дядьки, жестокий футбол, когда нельзя струсить и убояться сломанной руки или ноги, крови из носа. Нельзя заплакать от ссадины и увильнуть от неизбежной драки, в которой побеждает тот, кто бьёт первым, а бить лежачего считается позором. И самое-самое страшное, что можно представить, это – доносительство, стукачество, ябедничество. Такое не прощается. Ни при каких обстоятельствах.

Блатных его вот, правда, не люблю. Блатные – это для Одессы. У той свой юмор, свои песни.

Нет, Галич – Галич мне чужой. Ну, Визбор – Визбор. И Визбора мы в школе слушали. «Ты у меня одна…» Не только слушали, и пели… «Вставайте, граф! Рассвет уже полощется…» Галича?.. Нет. Ну, разве что одну. Сказал я это, не сказал? Только подумал ли? Хоть так.

И тот же голос из угла, того, лица которого не различаю:

«Одни говорили, будто он застрелился. Другие: вскрыл себе вены. Будто актёр Валерий Золотухин кому-то рассказывал, что за несколько часов до встречи с Владимиром Семёновичем в Риге или в Таллине на каких-то съёмках ему, Золотухину, сказали, что Высоцкий подавился рыбной костью… За что, – говорит, – купил, за то и продаю».

Не надо продавать. И покупать не надо было. Не хазары.

Ох, не согласен я, ох, не согласен! Вслух заявил.

А про себя уже пропел:

Пугались нас ночные сторожа,

Как оспою, болело время нами,

Я спал на кожах, мясо ел с ножа,

И злую лошадь мучил стременами…

И погружаюсь на виду у всех в хроно-синкластический инфундибулум, где-то потеряв пса Казака, но слышу – лает где-то моя псина, моя ли юность так откуда-то загавкала.

А потом опять я обнимаю и целую Ночь. Такое, с Ночью, у меня впервые. И вязко думаю при этом: «Гурия!»

И громче думаю: «О, Гурия».

Она услышала и спрашивает:

«Ты это про меня?»

Я:

«Про тебя».

Она:

«Ну, продолжай же, продолжай».

Голова даже кружится – так обнимаю и целую. Не упасть бы. Но и сквозь это опять думаю:

«Ночь, но не Таня».

Камень преткновения. Когда-нибудь я от него освобожусь?.. А это надо мне, необходимо?

Обсессия, невроз, персеверация и руминация?.. Любимые словечки Яны, «каменщицы».

Ага! Всё разом… Нет, конечно. Просто люблю я очень Таню. А она, любовь, никогда же не перестаёт…

И никакая ни обсессия.

И сквозь Ночь как будто вижу:

Таня, моя бывшая одноклассница. Лаура, Беатриче. Без малого. Ну, тут понятно. Как один поэт, так и другой своей дамой сердца, выдуманной или реальной, обладал только в творческих грёзах. Бедственная судьба. Что уж тут. Правда, не знаю, у кого она более бедственная, у меня или у этих поэтов… Таня, настоящая, невыдуманная, реальная до пронзительного, продолжительного и совсем уж не платонического смятения. Пусть говорят, что дело, мол, нехитрое. А я скажу: какое ещё хитрое. От шёпота до вскрика. Попробуй вникнуть, тайну распознать. Ну, или таинство – не тайну. Ведь сокровенно. Таня. Только была, навеки ли останется моей возлюбленной? До смерти. Таня, напоминавшая своей внешностью кое-кому в нашем классе польскую актрису Полу Раксу. Может быть, Маузеру. Или Рыжему. Друзьям моим, из них кому-то. Ну и сам я не просто так пять или шесть раз смотрел советско-польский фильм «Зося», ревниво представляя себя на месте начальника штаба старшего лейтенанта Михаила, в мыслях превосходя его, героя главного, и считая себя более достойным героини. Мы даже обсуждали это сходство с Таней. Она его не находила. Сейчас и я скажу, ничуть не сомневаясь: слабая тень от Тани – эта Пола Ракса. Стихи и проза, лёд и пламень… Хоть и красивая, конечно, полька, что уж. Лежит моя возлюбленная на крутом высоком берегу Кеми. Навзничь. В ярком жёлтом платье. На коричневом хвойном ковре, почти сливаясь с ним по цвету загоревшими ногами, ступнями ярко выделяясь. Глаза закрыты, но неплотно, рот приоткрыт, зубы испачканы черникой. Солнце в зените. Зной. Ветви реликтовой сосны качает лёгкий ветерок. Тени от хвойных игл на Таниных губах… Какая Ракса?.. Как я мог сравнить?!

Мне тебя сравнить бы надо с песней соловьиною, с тихим утром, с майским садом, с гибкою талиною…

Самую далёкую, самую желанную…

С кем-то – нет, а с этим – можно.

Ещё – с сосной. Но – корабельной.

Таня – не Ночь, а – летний жаркий День.

А тут – прохлада. Пусть приятная. И влажность с Волхова…

Кричат.

Идём куда-то мы с Наташей. Я упираюсь. Мне хорошо и тут. И обещающе. Она:

«Пойдём, пойдём, Олег, пойдём!.. Случилось что-то».

«Нас касается?..»

Пришли куда-то.

Народ волнуется. Надежа Викторовна поясняет:

Скальд – смело раздевшись догола, с кличем воинственным «Славяне, братушки, за мной!» – сиганул вниз головой с мостков, мол, в Волхов. Да и канул. Хорошо, что тело, дескать, бледное, славянское у Скальда, а не смуглое хазарское, и, на счастье, месяц ярко светит – разглядели утонувшего среди водорослей.

Из воды вытащили. На руках принесли в трапезную полуживого. Положили, чтобы не простыл, в первый попавшийся спальный мешок. Тут же Скальд пришёл в сознание и, порывисто заёрзав в тесном заключении, начал восклицать что-то голосом нечеловеческим нечеловеческое. Как вещий.

Извлекли его из спальника. Посадили на соседнюю раскладушку, трясущегося, «как цуцик». Ничего никто понять не может.

Выяснилось после.

Поймали девушки где-то ужа и, долго не раздумывая, засунули его в Серёгин спальник. Над вологодским парнем так они решили подшутить. В отместку, наверное, за аппетитно проглоченного им на раскопе «шшура». И ждали – как они повеселятся, когда Серёга будет спать укладываться. Такими добрыми шампанское, наверное, их сделало. От роду ли такие.

Вытащили ужа из спальника, за двери его, пресмыкающего и чешуйчатого, выбросили – уполз куда-то, не заблудится.

Скальда нарядили. В сухое и тёплое. Надежда Викторовна ещё и свитером его накрыла с головой.

«Так посиди пока, согрейся».

Налили что-то ему в кружку.

Я возле них. И мне плеснули что-то. Выпил. Ого! Градусов сто, наверное, сто пятьдесят?.. Не спирт ли? Русские, помню, не закусывают. Это ж не «первая». Ну как не «первая»! Со спиртом – да! Как же ты прав – я про себя.

Скальд уже в норме. Видит меня и говорит:

«Диплом готов?»

«Почти».

«Ну, молодчина».

«Сдохну, но сделаю».

«Ну, так-то уж зачем…»

В воздухе как-то разрядилось.

Тогда же, сколько-то спустя ли…

Время для меня стало отсчитываться уже не стандартными и скучными секундами, минутами или часами, а поразительными и неожиданными моментами или мгновениями, и говорю поэтому: «тогда же», «сколько-то спустя» ли – таким размером.

Конунг тогда же, сколько-то спустя ли:

«…И прияд сначала к словенам, срубил город Ладогу. И сел старейший в Ладоге Рюрик…»

Но почему-то вдруг на берегу я.

Ох, Волхов, Волхов. И – волхвы…

Плетётся мне навстречу недотыкомка какая-то в виде строенного монголо-арийского лица Финна, Тувинца и Херкуса… Но от неё, от недотыкомки, я будто убежал. По крайней мере, больше мне на глаза она не попадалась. Чары волшебные, царящие кругом и заправляющие всем по случаю и во имя светлого праздника археологов, её отогнали.

Теперь совсем уж моя память представляет мне какие-то обрывки, как будто сломанные диапозитивы.

Она. Чертёжница. Людмила. Красивая, как этот самый Волхов. Или – как месяц молодой над ним. Или луна растущая – часть вижу – светлая, другая – будто скрыта, но тянет, тянет так к себе, как околдованного.

Подчинился. Как неизбежному. Как гравитации.

Ушная раковина. Нежная. Духами пахнет тонко-тонко. Губам моим уютно и удобно в ней. Как друг для друга будто созданы – сложились. Шепчу я жарко: «Люся, Лю… ся». Чтобы не говорить «люблю». В первый же вечер. И слово это – помню! – предназначено другой. Даже не гурии, меня обворожившей. А той, давно которую не видел. Имя другое там – не Люся. Волна и камень… И всё равно: густые волосы – в них пьяно задыхаюсь. Не так, как в Таниных, не так… Там – как на крыльях, в невесомость… Но всё равно…

И тут вдруг – щёлк! – да это же рассвет, это же утро.

И все моменты и мгновения сошлись в секунде: я – из воды как будто вынырнул, из беспроглядной глубины – проснулся, словно родился, только не кричу: «Уа-уа!»

В спальнике. Не в своём. И не один.

Лежу и думаю:

«Ох, ты, ох, я, ох, эта недотыкомка… Херкус, если он здесь, а не остался под курганом подремать или вальяжно не уплыл по Волхову в Валгаллу, вот-вот закукарекает, и всё пропало! Как я в глаза всем посмотрю?!»

Прежде всего – чертёжницам, конечно, – их это «угол».

Из спальника, стараясь не разбудить безмятежно и нежно уснувшую Люсю и особенно её подружек, кое-как выбрался – как мотылёк из кокона, как от чего-то отделился. От кого-то. Вылупился.

Оделся наскоро. Взял сумку. Двинулся на остановку.

Бреду пустынной Старой Ладогой. Когда-то славным, не таким, пожалуй, тихим Альдейбьюгоргом.

Пытаюсь вспомнить, где остались вёдра, в которых «дар» был принесён нам? Ох, если не найдутся, беспокоюсь… Серёга, как товарополучатель, останется тут без меня, один. Взыщут с него по высшей мере «викинги-хазары», принудят оплатить утраченную тару. Всё же, надеюсь, отобьётся отважный «мордвин». Не зря ж в тельняшке.

Ну, что ж поделать, извини, товарищ, не поддержать тебя мне. Не могу. К Одину или Тору обратись…

И тут мурашки побежали по спине:

«Это же трапезная! Это – храм!»

Плохо мне стало. Я не про похмелье.

Скоро не скоро ли – автобус подошёл.

Сел я в конце салона на свободное место, смахнув прежде рюкзаком с него дорожную пыль, достал из рюкзака «писательский» блокнот.

Л (ЛИДИЯ)

Куда: Исленьский край, Елисейский район, с. Ялань, ул. Луговая, д. 16

Кому: Скурихиной Лидии Александровне

Откуда: Петропавловск-Камчатский, в/ч 13 697

От кого: Белозёрова Ивана Степановича

Здравствуй, дорогая и любимая! Ненаглядная! Единственная! Необыкновенная! Ни одной девчонке в мире с тобой не сравниться! Ни одной! Как белке – с соболем. Как полевому лютику – с кемской саранкой. Как плишке – с ласточкой. Тонкая, стройная, чуткая, умная. Чистый ручей в лесу кедровом – ты такая же. Весной и осенью, зимой и летом. Помнишь тот, который я тебе показывал? На Ендовище, в Ганином распадке. И в январе не замерзает, в морозы злые. Золотоносный. С кем бы вот ни сравнил тебя, с тобой кого ли, всё в твою пользу. С любой артисткой. Сравнил впервые – в уме всех, кого вспомнил, перебрал, – раньше не сравнивал: рядом с тобой других не замечаешь. Нет тебя рядом, уж и вовсе.

Смотрю душевными глазами на тебя отсюда. Нас разделяет полстраны. С высокого берега Авачинской бухты и ещё больше в этом убеждаюсь. В том, что ты самая красивая! В том, что ты самая, самая из самых… И нет ни капельки сомнения. Ни на мгновение. Железно, как говорит Рыжий. Сто процентов, как говорит Маузер. Честное слово, я скажу. Ну и пишу вот.

Нашёл, помню, на чердаке нашего дома среди старых тетрадей, газет, каких-то «Блокнотов агитатора», брошюрок воспитательных и журналов «Работница» и «Крестьянка» перевязанную серой шерстяной ниткой запылённую стопку разного цвета треугольников-конвертов. По едва уже читаемому адресу – куда, откуда и кому – понял, что это письма маме от папки. С фронта. Часть написана чернилами, другая – простым или химическим карандашом. Вытянул и развернул один, что был сверху, блёкло-голубой, сильно по давности-то лет уже и вылинявший треугольник. Поздравление с Рождеством и с Новым, 1944 годом. У мамы тогда была ещё другая, девичья, фамилия – Вторых. Володька Вторых братом же троюродным доводится мне, и остальные Вторых нам родня, с Балахниной и с Половинки. Да ты же знаешь. Папка, тогда они ещё женаты не были, ей, «разлюбезной» своей, шлёт: «Письмо писано 06, 01, 44. Привет из далёкого края. Во первых строках своего пламенного послания спешу сообщить, что жив и здоров, не ранен, даже и не посарапан, живу хорошо, желаю ещё лучше…» Дальше я читать не стал, как-то неловко сделалось мне, как будто я подглядываю за родителями. Ненормально, против совести. Стыдно. Они ж ещё пока живые. Свернул конверт, как был он, по сгибам, под нитку аккуратно затолкал обратно и сунул стопку за стропилину. Там до сих пор так и хранится. Должна храниться. Никто, кроме меня, после не лазил на чердак, никто её и не заметил бы, так спрятал. С армии вернусь, быть может, прочитаю. Прочитаю. Чтобы с моими письмами к тебе их сопоставить. Не сопоставишь: там – с войны. У нас пока, хотя и очень напряжённо, всё же мирно. Маме сначала покажу. Меня попросит прочитать, видит-то плохо. Думаю, вспомнит, как она в первый раз эти «послания» читала. После, конечно, перечитывала. Вспомнит. Всплакнёт. Только когда ещё такое сбудется?.. Через двадцать три, страшно подумать и представить, месяца, через семьсот примерно дней. В календарике, который ты мне вручила на призывном в Исленьске, двустороннем, сразу на 71-й и 72-й годы, с обведённым тобой в кружок чёрной пастой днём моего отбытия, 7 мая, – сорок дней уже в нём перечеркнуто. Это – начало. Календарик на 73-й год ты обещала, не забудь, выслать мне в конце 72-го. На Новый год. Я-то уж точно не забуду, так буду ждать: ты где-то там, в родных местах, а тут – отсутствуешь. Не умещается. Ни в сердце, ни в уме. Ни во Вселенной.

Вот и я тебе – уже не в первых, получается, – строках своего пламенного послания сообщаю, что жив и здоров, «не ранен» и «не поцарапан», чего и всем своим родным и близким пожелаю. И тебе. Тебе, тебе. Больше – терпения, конечно. Оно нам так необходимо. Сорок дней и ночей, как я тебя не видел, сорок суток. Целая вечность. Долгой такой разлуки в нашей вроде как уже совместной, да никому другому, кроме ночных мотыльков, не известной жизни ещё не было. Но все золотые крапинки на бархатно-коричневой радужке в твоих порою грустных, порой смеющихся глазах – пересчитаю и сейчас. Не успел в своё время каждой из них имя отдельное присвоить. Как обнаруженной звезде. Или планете. Или общее для всех – как Млечному Пути. Все перечислю в памяти и нареку. Вслух обращусь отдельно к каждой, когда вживую прикоснусь к ним. Только – когда вот?! Истома, он же у нас библиотечный сказочник-читатель, говорил, будто те люди, у которых есть в радужной оболочке золотые крапины, потомки какого-то Гипериона. Вот ты его прапрапраправнучка, Гипериона этого, выходит. Как я люблю тебя, как по тебе скучаю. Тоскую, что уж там скучаю, скучают и скворечники, и кошки. Я – умираю от тоски. По твоим пальцам, мягким на кончиках, как жимолость, особенно прохладной ночью, почти без косточек, как мне казалось. На левом веке у тебя веснушка. Ты говорила: родинка. Веснушка! Переместилась как-то, заблудилась. Она такая же, как те, что на твоём носу, немного вздёрнутом. Неотличима. Их то четыре, то вдруг пять. На маковке. Вот нет её, вот снова появилась. Одна и та же, эта пятая. И я назвал её Гулёной. Больше других, когда замечу, что вернулась, я целовал её. Имя своё она срывала прямо с губ: «Гулёна». Будто прозрачные. Только начнёт смеркаться, вечереть, их и не видно – сольются с сумерками. Словно сумерки, наплыла тень… Помнишь, в клубе прошлогодний бал осенний?.. Когда Рыжий с Маузером, выпив у Маузера самогонки, которую гнала мама его, Маузера, Лотта Ёшковна, она же раньше была почему-то тётей Эммой, она же тётушка Пилять, так не поделили Валю Позднякову, что кое-как их и разняли… А ты с Истомой танцевала… И эти «Сумерки»… Но провожал тебя до дому я… Я не забуду, буду умирать. Мы у ворот стоим. Прижал тебя к себе, так осмелел. Или отважился. Ты, опустив руки вдоль тела и загадочно улыбаясь, отводишь лицо, уклоняешься, мимо меня неотрывно глядишь на луну. А Маузер, Истома и Рыжий на берегу Кеми, уже замирившись и добавив самогонки, орут – на языке у них или в зубах завязли эти «Сумерки», особенно у Рыжего – громкоголосый, зычный, и медведь ему по ушам потоптался усердно… Тогда мы первый раз поцеловались. 13 сентября. Я изловчился. Ты, заглядевшись на луну, не увернулась. Теперь наш праздник. И знаем только мы с тобой об этом – про этот праздник. Больше никто, никто, никто. Отметим нынче врозь и, как договорились там, на призывном, пошлём по воздуху друг дружке поцелуй, о точном времени условимся заранее. Разница в пять часов, не забывай. Ещё напомню. Поздравим мысленно друг дружку. Да? Ребят, когда отслужим, я и они, попросим «Сумерки» исполнить, запишем их на магнитофон. И каждый год 13 сентября мы с тобой будем слушать эту запись. До самой старости. А Рыжего во время записи заставим помолчать. Вряд ли он, правда, согласится. Пусть и «сдряшной маленечко», как обзывала его бабушка его покойная, Марфа Измайловна, и «заполошный» Рыжий, но хороший. Да парни все у нас хорошие. Девчонки тоже. Ну, одним словом, все яланцы. За редким-редким исключением. И нет такого исключения. С Камчатки для меня – оно и вовсе: так мне сейчас вас не хватает.

Лида!

Ещё в 72-м 13 сентября…

В 73-м… там… дожить бы.

Когда высадились с баржи на берег, успели лишь сойти, и началось землетрясение. Все мы попадали плашмя, так испугались – непривычно. В Ялани землю не трясёт, вулкан у нас не извергается. Остались живы. Теперь и вспомнить весело. Тогда нам было не до смеха, не только я, и все с сейсмически спокойных мест. Уже устроились в казарме. Пишу письмо вот. Вырвал двойной чистый лист из твоей толстой тетрадки в клеточку, по алгебре, где на последней странице ты написала: «Ваня! Я тебя люблю! Очень, очень. Ты настоящий. Без тебя не представляю своей жизни». Пишу, пишу, в конец тетради загляну и прочитаю по слогам эти слова. Что и читать уж вроде, знаю наизусть. И буква каждая, и каждый знак – сфотографированы будто. Все чистые использую на письма, этот последний лист оставлю. С ним и вернусь. Отдам тебе – будто твою расписку долговую. Никто и никому и ничего не будет тогда должен.

Перед глазами пробегает. Как на экране. В красках. Вижу, какой расцветки был у вас петух. Ярче игрушки новогодней, ёлочной. Ночью светился он, не знаю, или нет? Пёстрый, по выражению дедушки Рыжего, Ивана Захаровича, как шуликун. Вся наша улица его боялась. Атаковал всех без разбору. И на коров даже кидался. Рыжему на макушку залетел однажды. Хорошо, что у него, у Вовки, волосы плотной копной и грубые, как медная проволока, – до темени не только клювом, но и долотом, пожалуй, не пробьёшься. Спину подрал, когда на голову ему, крыльями колотя, взбирался. Бабушка Рыжего, Марфа Измайловна, «сарапины» намазала зелёнкой, так – «от чумы какой, заразы, от столбняка ли, Осподи помилуй». «От каторжанин, – помню, причитала, – от колодник! Как тебе зенки-то не выдрал красный депутат?! На суп пора яму давно, он ишшо бегат, пакось, и дярётся! И этот-то, мнучок, не чище!» Петух напал, а внук остался виноватым. Судьба у Рыжего такая – за всех отчитываться, отдуваться. Что бы кто и где ни натворил, ни напроказничал, а подозрения все на него. Как ни отнекивайся и ни отпирайся, не поверят. Он и оправдываться перестал. Мы, сейчас тебе признаюсь, вашего «красного депутата» пытались убить из рогатки. Не получилось. И попадали по нему, но не смертельно, он только больше обозлился. Его не стало, появился у вас белый, тот был совсем не боевой. Мы иногда его ловили и выдирали у него, смирного и безответного, из хвоста перья – для поплавков, и на обманки – пух. Терпел.

Вижу, как на Марье Григорьевне, твоей бабушке, что-то готовившей на летней кухне в вашей ограде, воспламенился синий фартук. Как вы все, вся ваша семья, всполошившись, на ней его тушили. Погасили.

Помню вашего кобеля, которого звали Полканом. Стал он совсем старым, но твой отец, дядя Саша, всё жалел его – не убивал. Сам он сдох, своей собачьей тихой смертью. Помню, как увозил его, околевшего, дядя Саша на телеге за Балахнину в ельник хоронить. Ты, помню, стояла возле ваших ворот, махала вслед рукой и горько-горько плакала. Под старость у Полкана бельмо на глазу настрогалось. Как сейчас вижу, сидит твоя вторая бабушка, Степанида Ивановна, на вашей завалинке. Возле ног её, обутых летом в валенки, лежит Полкан. И оба с бельмами. У него – на левом, у неё – на правом глазу. Оба моргают. И слёзы у обоих. Не плачут оба – слёзы сами по себе текут, для них привычно. Я тогда думал, что древнее, чем эти двое, людей и собак на свете нет и быть не может. Древнее Вечности.

Помню, как хоронили Марью Григорьевну. Как выносили из ограды и ставили возле ворот на табуретки красный гроб. «Чтобы простилась покойница с домом». Мы на могилы почему-то вслед за всеми не пошли. Крутились возле вашего двора, то, как воробьи, сидели на заборе, то валялись заодно с яланскими собаками на мураве. Поминки помню: заходил народ в ограду к вам и выходил – всем за столами места, «за один присест», не хватало, за три приёма поминали. Ты, с чёрной траурной косынкой на голове, выносила из избы на улицу блины и угощала ими нас, мальчишек. Говорила нам при этом скорбно: «Помяните, люди добрые, мою баушку Марию, пресветлую рабу Божию новопреставленную, она про вас худого слова за жизь не сказала». Мы знали правду, но – момент того, пожалуй, требовал – молчали. Много чего про нас Марья Григорьевна заочно и прямо глядя нам в глаза за нашу жизнь наговорила и в выражениях не стеснялась, с ребятишками она не церемонилась. Смешно кланялась ты перед нами трижды в пояс и крестила себя сложенной в щепоть ладошкой. Старушка старушкой, ссутулилась даже. Было тебе тогда лет восемь. Точно – восемь. А нашей дружной гоп-компании – от десяти до двенадцати. Как же в Ялани было, Лида, хорошо. Как сказочно. И даже это, похороны чьи-то и поминки, вспоминается с приятной, лёгкой грустью. Нам представлялось, что стариками мы не будем никогда, что старики так стариками сразу и рождаются, а потому и умирают, им так положено, а наша жизнь, как нам казалось, будет вечной. И день тогда был – год – так он тянулся, так он длился. Ну и помножь этот «год» на 365. Не Вечность?

А потом ты как-то вдруг исчезла с моего горизонта, из моего внимания или обзора. Не на неделю, не на месяц, а на несколько лет. И как так получилось? Не пойму. Словно надела шапку-невидимку, волшебную только по отношению ко мне. Жить оставались там же, никто из нас – ни ты, ни я – никуда не переехал, а вот тебя на нашей улице, убей меня, не помню. Мы по предложению Истомы решили, что заниматься будем только спортом, рыбалкой и охотой. Никаких девчонок. Сколько-то выдержали. Кто меньше, кто больше. Первым Рыжий уговор нарушил, с цепи будто сорвался, – влюбится «до бессознания» то в одну, то в другую, чуть ли не каждый месяц – в новую. В нашу, яланскую, или на лето к нам в Ялань приехавшую, на каникулы. Непредсказуемо. Ты это помнишь? Конечно, помнишь, все же мы друг у друга жили на виду, хоть я и потерял тебя на какое-то время, на одной улице, лучшей в Ялани. Все каким-то образом вынуждены были принимать участие в его «страданиях-любовях». То «утоплюсь», то «удавлюсь». «Ах, меня бросила!» «Ах, разлюбила». Ох, как мы с ним тогда намучались. Честное слово. А после плюнули: да делай ты что хочешь, топись, давись, опять влюбляйся. Ну, ничего, пока живой и невредимый. Угомонился. Женится он на Сладких Танюхе. Мало кто в этом сомневается. Та до всякого ещё замужества в оборот взяла его конкретно. Из своих цепких рук его не выпустит. И ладно. Можно быть за Рыжего спокойным.

Помню. Ребята уже учились в Полоусно, в десятом классе, я – заканчивал в Подтёсово ПТУ, а ты – в Ялани, значит, восьмой класс. Собравшись в Полоусно, пришли мы пешком – из-за распутицы, в половодье, дорога была перелита, ни машины, ни автобусы не ходили, – в Ялань, на выходные. Перед тем как разойтись до вечера по домам, стоим возле клуба, что-то обсуждаем, о чём-то договариваемся. Рыжий курит, хочет «накуриться впрок». При родителях он не смолил, стеснялся. День ясный, тихий, небо голубое. Снег рыхлый, зернистый. Ручей бежит по нашей улице к Куртюмке, радостно журчит. Скворцы прилетели – скворчат на все голоса. Воробьи чирикают звонко. Вороны каркают. Всех взбудоражила весна. И я вдруг вижу:

Девушка неземной красоты. С перекинутым на руку красным осенним пальто. С жёлтым портфелем. В коричневом платье с белым воротничком и в чёрном фартуке. В сверкающих на солнце резиновых сапожках. С развевающимися на бегу огненно-каштановыми волосами. Торопится в школу.

Меня как к воздуху пришпилило, дыхание перехватило.

И странно, друзья мои – те в твою сторону не смотрят даже.

Мне одному привиделось, причудилось?

Да, одному, наверное.

И это была ты. За школьной дверью скоро скрылась.

Чудом в меня проникла, чудом остаёшься.

Потом настало лето. Июнь. Ты уже не выходила у меня из ума. Ну, и из сердца. Из души. Остальных девчонок я перестал и замечать. И думать мог лишь о тебе. Просыпаясь, засыпая. Мама то и дело меня спрашивала: «Ваня, да ты, сынок, не заболел ли?»

Заболел, мама, заболел – счастьем, ожиданием, надеждой. Весь мир преобразился для меня. И этот новый мир стал называться Лида. Лида – луна, Лида – река. И Лида – небо. Вдох и выдох – тоже Лида.

В тот вечер после танцев вы, девчонки, пошли на берег. К Кеми. Там младшие мальчишки жгли костёр и пекли картошку. По всей округе пахло ею. А в огородах жгли ботву – и этот запах был повсюду. Я, взяв за руку, остановил тебя. Стал что-то говорить. А думаю о том, что я впервые в своей жизни держу девушку за руку, и какая она, рука эта, мягкая и тёплая, как воск подплавленный. Ты, улыбаясь, смотришь на меня, руку не отнимаешь. Так мы, от всех отдельно, и пошли.

Я проводил тебя до дому. Белая ночь. Долго стояли у ворот.

Говорили о школе. О кино, которое смотрели перед танцами. Какое, даже помню: «Анжелика и король». О родителях печалились, как они постарели и как поэтому их жалко, – об этом. Что ты пойдёшь в девятый класс в Полоусно, а я – в армию.

Потом – 13 сентября.

Не по порядку как-то получилось. Пусть уж. Пишу – как заново переживаю. А тут – всё дорого, любой момент, в какую очередь бы их ни выстроил, в каждый – как в омут. Погружаюсь.

В этом апреле, и опять же 13-го числа, у нас случилось всё, произошло. Не до минуты помню – до мгновения. И все их после опишу. Это спасёт меня – от времени: два полных года!

Ты тогда вышла проводить меня. Возле ворот. Молчишь, склонив голову и завесив лицо волосами. Не знаю, что сказать, не знаю, как тебя утешить. И у самого земля из-под ног уплывает и небо рушится. Будто нам очень близкий человек ушёл из жизни. И мне уйти бы, но стою.

Потом всё выровнялось как-то.

Всё помню. Слово каждое. И каждый взгляд. И – интонацию.

А после – призывной пункт. Уткнулась мне в грудь лицом. Плачешь. И говоришь: «Никогда, никогда в жизни и никому, никому другому строчки не напишу и фотографии своей не дам. Тебе пришлю, которую ты просишь, где на Кеми я, а снимал твой друг Олег Истомин… Что бы, говоришь, Ваня, ни случилось, я буду ждать. Мне и дня тут было без тебя невыносимо провести. Как же прожить эти два года?.. Ты отслужишь, Ванечка, вернёшься. Мы родим сыновей и дочерей и будем счастливы».

В ушах звучат эти слова, не умолкают. Колокол.

А фотографию пришли, пообещала. Твою маленькую, на паспорт, в поезде ещё украли вместе с конвертом, в котором три рубля лежало, – мама зачем-то сунула в дорогу. Деньги – ладно, фотку – жаль. Знал бы, кто это сделал, отлупил бы.

Отбой. Гонят из ленинской комнаты. В следующем письме опишу подробно второй наш день – 14 сентября. В должном порядке. Бабье лето. Мы тогда с тобой ходили на Яланское озеро в Монастырском бору. Держались не за руки, а за пояс твоего красного пальто, которое, было тепло, ты расстегнула. Под ним был серый тонкий свитер. Тот пояс нас соединял, разъединял ли? Не знаю. Но целоваться не мешал нам. Я за него к себе тебя притягивал… как минус к плюсу. Минус и плюс тут без оценки.

В другом письме – уже подробно. До расставания, до самого рассвета. Не пропущу ни вздох, ни взгляд – про каждый.

Пиши мне, родная и единственная, пока на этот адрес, который на конверте. Как поменяется, так сообщу.

Узнаешь, кто из ребят куда попал служить, куда кого увезли, сообщи. Ни с кем из них пока ещё я не списался. Знаю только, что Истому – на восток. Прутовых Вовку – на запад. А куда конкретно?

Крепко-крепко обнимаю твою тонкую и трепетную талию, с радостью задыхаюсь в твоих густых шелковистых волосах, долго-долго целую каждую клеточку твоего белого, как яланский снег, тела. Люблю, люблю, люблю…

Твой. Ваня.

3

Утро субботы. По́зднее.

Звуки приглушены – из-за погоды. Как тетива: намокнув – не звенит. Ну, вот и звуки.

Или – эстинто. Или – кьюзо.

После вчерашнего к тому же…

И:

Влажно. Пасмурно. Тепло.

Благоприятно.

Градусов восемнадцать. Или двадцать. По Цельсию. Свежо – дышал бы и дышал. Вдох глубокий, ноги шире. Дышу вот, радуюсь. Шагаю. Похмелье выветрилось, пока ехал. Возобновить, вернуть его нет ни малейшего желания. И пивом даже.

Отъезжая – размышлял о Старой Ладоге и обо всём, что с нею связано, что там происходило, минувшей ночью – так особенно; подъезжая – думать стал о Ленинграде. Там – уже прошлое, тут – предстоит.

Недели две отсутствовал, чуть больше. Наведывался обуденкой, чтобы – соседи по квартире газет и журналов не выписывают, писем никому не пишут, сами ни от кого не получают, потому и в наш почтовый ящик не заглядывают – проверить корреспонденцию, пришло что, нет ли. Не все же знают, что я в Старой Ладоге, куда мне следует адресовать (всё от кого-то жду и жду известия, много уж лет, но так пока и не дождался; а от кого я жду – вестимо). Да на кафедру надо было заглянуть, поговорить с руководителем научным, после в рюмочную с ним зайти, потолковать на тему новгородских погребений. И не только. Про нормандскую теорию, к примеру. Я про Скальда.

Почти с июля не был и соскучился. По Ленинграду.

Сразу же это и почувствовал – по тихому расположению, упокоению в душе, – когда из электрички вышел на перрон, прошёл к Обводному каналу и «по натоптанному» повернул направо.

Я – дома, ну, почти что – дома. «Дома» – сказать не получается. Не произносится. Язык готов – приказа нет. Пока вот так: я – в Ленинграде. Почти что дома.

Нравится мне в эту пору город. И быть здесь в это время радостно. Жалко, что редко удаётся. Даже и так могу сказать:

– О, как мне нравится.

Без всякой фальши. Сам же перед собой не станешь притворяться. Не притворяюсь. И в такую вот погоду. Особой, августовской нежностью. Середина последнего летнего месяца, и тёплый ситный дождь. Морось касается лица, оно, лицо, закрой глаза, с туманом слепо её путает; ресницы тяжелеют. Другие месяцы – другой и Ленинград. Только всегда – значительный, имперский.

Произнесу ещё раз:

– Нравится мне этот город.

Не «вреден север для меня».

В любую пору. Даже в слякоть. С кружкой горячего чая в руке в окно на улицу выглядывать – и то.

Со стороны залива, одна другую подпирая и подталкивая, наползают грузные серо-свинцовые тучи, клубясь упруго, переваливаются бесшумно по смазанным дождиком, как постным маслом, крышам, при этом заглатывая без разбору и пережёвывая запросто, как верблюд колючки, телевизионные антенны и печные трубы. Заводские и фабричные – подавно. Тучи пройдут, и труб не досчитаемся. Известно. Антенны – ладно, вид лишь портят. А трубы жалко – как без них?

Запах воды. Тянет всегда назвать его:

– Чухонский.

Называю. Дух «Калевалы». За лето пряно настоялась. В многочисленных каналах. Серёжки, листья, пух с деревьев. Да и с залива нанесло – от финнов, здесь недалеко, даже знакомый слышно глас, глас добродетельного Финна. В Сибири, около Ялани, вода в ручьях и речках пахнет хвоей – еловой, пихтовой и кедровой. И – серебром, в них растворённым. Может быть – Раем. Запах воды – как петрикор, запах земли после дождя – везде особенный и характерный. Один – на родине, другой – на чужбине. «Чужбина» тут – просто не «дом». Не в общем смысле, а – родительский.

Иду.

Высокое крыльцо. Службы трамвайного парка. Теперь. Когда-то – церковь. Если не ошибаюсь, Воскресения Христова. Золотые купола – Божественная слава. Была бы действующей, прямо сейчас бы вот зашёл и покрестился. Мысль такая у меня возникла почему-то. До сей поры не знаю, был ли я крещён в младенчестве? Если бы в детстве меня окрестили, года в четыре, даже в три, вряд ли забыл бы я такое. Пусть и, бывало ж так, тайком, секретно. Спрошу когда-нибудь у мамы. Строго было у нас с этим. Мама – верующая, из раскулаченных-расказаченных; отец – коммунист (стал членом партии в июле 1943 года, на Курско-Орловской дуге, не в «тучные» времена, надо отметить, не в самые подходящие для партийной карьеры), атеист, хоть и не воинствующий, но убеждённый. Деист, скорей всего, не атеист. «Что-то там есть, наверное, но я не видел, даже на фронте не встречал. Если и есть, ни до чего, ни до кого и ни до нас Ему нет дела». Икон в нашем доме, в отличие от многих других изб яланских, едва ли не всех, на божнице не стояло. Нет и божницы. Одна, небольшая, в размер записной книжки, икона Богородицы с Младенцем, и Евангелие, потрёпанное от долгой службы, без корочек, мама скрывала в комоде, под бельём, куда отец и «не совался». Что тайной для меня, конечно, не являлось. «Ох и Олег, всё-то везде ты и заметишь. Глаза сорочьи», – говорит про меня мама. Как-то увиделось – я не нарочно. Что-то искал в комоде, что – не помню. Точно не то, что она прятала. Может, лоскут цветастый – на обманку «харюзинную». Или сестра там книгу схоронить могла от Николая, и я рассчитывал её там обнаружить…

Теперь эта иконка стоит, не скрываясь, на круглом столике у мамы в изголовье, а Евангелие лежит открыто на комоде, ближе к окну, где мама и читает, надев очки и шевеля губами – шепотом. «Отец, – говорит мама, – к ним (иконе, книге) не касается». Скажет так и, улыбнувшись мне, добавит: «Терпит».

Я: «Хорошо».

Она: «Стареет».

Вместо того, наверное, чтобы сказать «мудреет». Ну, тут понятно.

У Ново-Московского моста остановился, постоял с минуту, раздумывая, к «Технологической» пойти мне или к «Фрунзенской»? Прошёлся бы пешком и до самого дому – одно удовольствие: людей и транспорта на улицах мало – выходной. Да и пешком бродить люблю. Всю страну и вдоль, и поперёк, Бог только б силы дал, измерил бы шагами, не заленился. Но за этот день немало дел управить предстоит, успеть бы, и подался к «Фрунзенской».

Иду.

Смотрю.

Вдыхаю.

На ум приходят пушкинские строки. О Петербурге.

Александра Блока.

В метро спустился.

Вагон едва ль наполовину занят. Пенсионеры, дачники. Я – исключение. На остановках поезд долго не задерживается. Быстро доехал.

Вышел на «Петроградской». Опять направо повернул. И тут «натоптано». Ещё бы.

Кировский необычно пуст. Сияет с мокрого асфальта неоновыми вывесками да то и дело меняющимися цветными полосами светофоров: «можно», «нельзя», «повремени́». На тротуаре я – мне не указ эти сигналы.

Иду, без удержу свободный.

В садике, напротив «Рима», среди акаций и сирени, будто являя собой детали реакционно-формалистической декорации, блуждают тени с нечётким, перетекающим в моросящий полусумрак абрисом.

Высится, поблёскивая матово по контуру, изобретатель радио. Сосредоточенный. И на каком вот, интересно, замысле? О чём задумчиво так размечтался? Я русский человек, и все мои знания, весь свой труд, все мои достижения имею право отдать только моей Родине…

Как руководство, принимаю.

За памятником изобретателю едва из морока проглядывает Первый жилой дом Ленсовета.

Отрабатывая свою «дворницкую», подметал я прошлой весной, пока в экспедицию не уехал, часть набережной Карповки за садиком и тротуар напротив. А метлу и совок оставлял в туалете, что между «Римом» и метро, платя за ключ и аренду сорок четыре копейки в месяц туалетчице тёте Соне, «татарке питерской», полнотелой, низкорослой, с густыми чёрными бровями, вскоре ушедшей досрочно на вечную пенсию из-за небрежного обращения с пивом и дихлофосом, – с «пропорцией переборщила», больше рассчитанного в кружку впрыснула. Работал ночью или рано утром. Насмотрелся на чудных и загадочных посетителей «Рима». Они с другой будто планеты. Не говорят – словно немые, общаются телепатически, один другому подавая знаки непонятные. Однажды я, оставив метлу и совок в туалете, закрыв туалет на ключ, направился было домой, но попал, как курица в ощип, в облаву. С двух сторон садика, по два с каждой, подкатили четыре жёлто-синих с зарешечёнными оконцами уазика, из которых проворно выскочили милиционеры, похватали всех, кто шарахался по садику, и битком в машины, как сельдей в банку, натолкали. Не забыли и меня. Привезли в отделение милиции, что на Монетной. До утра продержали. Меня первым, разобравшись, отпустили. Образу «хмыря» и тем более дилера я не соответствовал, в чёрных списках не числился. Но по «наркушным» садикам в такое время суток мне посоветовали строго больше не бродить «без документов», в другой раз так просто, пригрозили, не отпустят. Я там работал – не бродил. А им «неважно». В другой раз постараюсь не попадаться, без документов «не бродить» – пообещал. Пообещаешь.

Из садика, подавая мне рукой сигнал, чтобы я «притормозил», шурша кирпичной крошкой, плавно выплыл странный тип, полупрозрачный, как высохший за обоями клоп. Лет шестидесяти-семидесяти. Спросил, помогая себе вялыми жестами, не будет ли у меня закурить «для девушки» и «“Беломору” предпочтительно». С чувством неловкости и страшной и неискупимой вины ответил я ему: жаль, мол, простите, не курю. Тип безразлично повернулся и так же плавно поплыл обратно, к скамейкам под сиренью, где ждала его приятельница, лет тридцати, как с расстояния мне показалось. Хотя их возраст разбери-ка, все они здесь «девушки», от шестнадцати до восьмидесяти, все тонконогие, как цапли.

Прошагал сколько-то, кого тут. Только миновал пешеходный переход через Кировский, к ДК «Ленсовета», разглядел на тротуаре колечко. Наклонившись, подбирал его ещё, подумал: «Яне». Небольшого размера – мне на кончик лишь мизинца и налезло, – золотое, с маленьким белым камешком. «583» – такая проба. Спрятал его в нагрудный карман штормовки.

Иду.

Увидел и слежу издали, когда он шёл ещё по мосту через Карповку, а разминулся с ним я только что – тяжело пропыхтевшим мимо меня толстяком. Весь в карманах, в металлических клёпках и карабинах. Ещё бы лямки на спине, и сходство с набитым до предела рюкзаком условно довершилось бы. Я его так и называю про себя: «Рюкзак». Мы с ним знакомы в лицо. Живём в соседях, окнами наискосок. Ему тоже гости, проверяя, дома он или нет, чтобы зря не подниматься на пятый этаж, без лифта, кричат со двора. Мне кричат «Тома», сокращённо от «Истомин», ему – «Джек». Он, наверное, такой же Джек, как я Тома. Рукой в окно помашем, я – своим, а он – своим, только тогда уж гости поднимаются. В его окне на проволоку тесно – одна к одной – нанизанные висят рыбки, окушки да плотвички. Сегодня – есть, наутро – нет, к вечеру – снова, замечаешь, висят. Сам ловит, или кто-то снабжает регулярно. И на стекле его наклеены пивные этикетки. Пивные пробки собирает? Может быть. Таких я знаю собирателей. В комнате у него стоит огромный цветной телевизор, который иногда смотрю и я, но из своей, конечно, комнаты, а звук слышу из Машкиной, через стенку. Раздражает, когда Машка и «Рюкзак» включают разные программы. Она смотрит кино, он – футбольный матч, про спорт ли что-то. Тогда я оба «выключаю» телевизора – слушаю музыку или читаю книжку.

В такую погоду дом, принадлежавший когда-то – со слов Васи-Очкарика, покойного мужа Машки, моей соседки по коммуналке, – эмиру Бухарскому, выглядит солиднее, чем в ясную погоду. Под арку этого дома я ни разу ещё не входил, хоть и живу поблизости. Не был в его таинственном дворе, как Веничка – на Красной площади. Как-нибудь надо будет заглянуть. Хотя зачем? Все дворы в городе не задавался целью посетить, жизни не хватит. Не специально, по возможности, из любопытства – можно.

«Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше…»

Дальше…

Любить стал этот славный (странный) город. «Трёх революций».

Петербург-Петроград-Ленинград.

А раньше мне казалось, будто брожу я не по городу, а по туннелям или внутри сырых тёмных труб большого диаметра, кем-то вроде Дедала нагромождённых. Как в кошмарном сне, когда хочешь, но не можешь проснуться, бессильно ломишься с ложной, тупой надеждой, что вот-вот и вынесет тебя на свет божий, то есть, что касается меня конкретно, окажусь я вдруг каким-то чудесным образом не во дворе дома эмира Бухарского, а в светлой и родной Ялани и закричу от радости: «Я вырвался! Я вышел!» Ни разу чуда не случилось.

«И ангелы – засмеялись…»

Но не на мой пусть счёт. Уверен, обойдётся, и шило в горло мне, если и окажусь я когда-нибудь во дворе этого таинственного дома, никто не вонзит…

Теперь привык. Словно пригляделся в потёмках. Теперь что-то вижу, чего не замечал, да и не хотел замечать, раньше. Теперь город, особенно Петроградская сторона, которую чуть ли ни всю вдоль и поперёк исходил с совком и метлой, да и без них, ассоциируется у меня не только с трубами и туннелями. Но и с чем-то нематериальным. С нажитым уже здесь. С голосом, например, Билли Холидей, услышал который впервые здесь же, на Петроградской, в «Шестёрке», студенческом общежитии, у сокурсника Жан-Жака, но не француза, а чёрного, как дёготь, негра с Берега Слоновой Кости, занимающегося на нашей кафедре палеолитом. Как и Яна. Тот будет в Африке копать, Яна – в Азии или в Европе, то есть в Союзе. В пещере древней где-нибудь, как землеройные машины, и сойдутся. Ну, это так я.

А Билли Холидей в Ялани не стали бы слушать. Разве из вежливости только. Или в охотничьей избушке, зимовье, где радио играет сутки напролёт, не выключается ни днём и ни ночью. Так уж. Кому и нет, а мне известно.

Под мостом, в гранитном корыте, разгневавшись на моторную лодку, а отыгрываясь на помоях, беснуется Карповка. Нелеп её гневный вид, нелеп и смешон, тем более что виновницы её беснования давно нет и помину – торпедировала к Большой Невке, не так-то просто которую возмутить и рассердить.

«Чё ж там, Олег, в вашей речке, карпы одни водятся? Раз – Карповка. Щуки, окуня, ельца, ерша в ней, харюза, гольяна, что ли, нет?» – спросил однажды у меня отец. Нет, папка, ни окуня, ни щуки, ни ерша, а «харюза» – тем более. Хотя, кто ж знает, я здесь не рыбачил. Глянешь через перила – рыбы крупной не видать, мальки какие-то шныряют, а хламу много – сквозь воду грязную проглядывает.

Приснился мне как-то сон. Года четыре назад, не меньше. Будто выхожу я из квартиры, спускаюсь вниз, перехожу дорогу, подступаю к Карповке, смотрю и вижу: у речки сухое дно, заваленное велосипедными рамами, колёсами, битыми унитазами, дырявыми цинковыми и эмалированными тазами, металлическими трубами, чугунными ваннами и разным тряпьём, а по набережной, по тому и другому берегу, ругаясь, бродят сердитые сантехники и колотят громко по перилам «шведками». Назавтра вышла Карповка из берегов гранитных. И во дворе у нас была вода, во двор на лодках заплывали, и я из-за этого наводнения провёл две ночи не дома: одну – у Ильи, другую – у Яны. Так получилось. Сон, получается, был в руку.

Почти пришёл.

Дом наш, 25-й. Доходный. Построен в 1906– 1907 гг. По проекту архитектора Н. П. Козлова. В стиле модерн.

Когда-то в нём, как гласит мраморная табличка на фасаде, в одной из квартир, В. И. Ленин распивал с кем-то чаи, решая что-то очень важное для революции. Не в нашей, точно. Не в 25-й.

Где-то у меня в тетрадке «по палеолиту» выписано:

«С утра 5 июля Владимир Ильич уже скрывался на Петроградской стороне, в квартире Сулимовых (набережная реки Карповки, д. 25). Но оставаться ему там было опасно: вокруг шныряли ищейки Керенского».

Керенского знаю, Сулимовых – нет. Но информации с мраморной таблички, или доски, верю беспрекословно.

Ящик почтовый. Пуст. Окурок кто-то в него бросил. Скрюченный. И что бы это значило?.. Вместо письма-то долгожданного.

Вот что бы, думаю, ей взять да написать. Да просто так, об общем вспомнить: «Как хорошо, Олег, тогда нам было вместе…»

Нет ведь.

Волчица – имя ей одно.

Но не обсессия, не руминация.

Двор миновал.

Поднимаюсь по лестнице и думаю о ней, о лестнице, как о предметном знаке.

Ключом пытаюсь дверь открыть – не поддаётся: заперта изнутри ещё и на засов.

Звоню.

Открывает Машка. Всех почему-то просит называть себя не Машей, не Марией, не Маней, а – Машкой. Такая странность. Для меня. Язык мой поначалу не повиновался такому панибратству – она меня намного старше, «довоенная», – потом, после долгих, настоятельных уговоров и частых замечаний, привык: Машка так Машка – и язык мой наловчился. Даже и отчества её не знаю. В документах у неё оно, как и положено, прописано, конечно, но отца Машка «не знала и никогда в жизни не видела», и по отчеству не представляется. Ну, мол, какой-то дворянин. Не из Орловых ли?.. И ладно.

Открыла Машка дверь и, улыбаясь на все зубы, родные и вставленные, говорит:

– О, Олежка! Это ты! В такую рань, я думаю, кого там… Чё-то давно тебя не видно было. Всё в экспедициях своих, как партизан, в разведках?

– Да, – говорю. – Всё там. Какая ж рань?

– Я только поднялась – суббота, выходной – решила отоспаться. А как осунулся. Голодный? Уха есть вчерашняя, быстро разогрею. Покормить?

– Спасибо.

– Спасибо – да?

– Спасибо – нет.

Я – к себе, Машка – на кухню. И на ходу:

– Захочешь, скажешь.

– Непременно.

– Есть надо вовремя и регулярно. А то и девушки любить не будут…

Такая логика, такой вот вывод.

– И сам захочешь, но не сможешь.

Интересно.

Когда я по «страшному блату», с возможностью всё лето пребывать в неоплачиваемом отпуске, отдавая конторскому начальству за эту возможность начисляемую всё же на мой счёт зарплату, устроился дворником – «уборщик улиц» должность называется – в «Контору очистки Петроградского района», чтобы не слоняться по общежитиям, а иметь «свой угол», выдали мне, назвав адрес, «сопроводительную бумагу» и ключ от входной двери в эту квартиру. Дверь в мою комнату не запиралась, замка в ней не было, поэтому. И до сих пор не вставил я замок. Пришёл. Стал звонить. Раза три нажал на кнопку, с небольшими перерывами. Открыла женщина лет сорока, чуть, может, больше. Голубоглазая блондинка, в махровом китайском халате с драконами и в алюминиевых бигудях. Сказал, что буду жить здесь, в комнатке, что расположена, как мне в «Конторе очистки» объяснили, напротив входа. Блондинка, ничего не говоря, ушла по коридору, как я решил, на кухню – там что-то жарилось, скворчало, и вкусно пахло даже в коридоре. Вошёл в «свой угол». В «свой»! Голые, чёрные, без обоев, стены; голый паркетный пол. Патрон без лампочки свисает с потолка на грязном проводе. Лепнина – «ландыши». Пятна на стенах, как после стало мне понятно, от раздавленных клопов, которых я до этого ещё не видывал – пришлось вот, и натерпелся от них вскоре. Поставил посреди комнаты «дембельский», матерчатый, ярко-синего цвета, в клеточку, чемодан, приобретённый мной во Владивостоке. Посмотрел на видимую из окна часть Кировского проспекта с громадой дома, как я потом уже узнал, эмира Бухарского. Открыв окно и перевесившись через облупленный подоконник, в колодец «моего» двора позаглядывал. Постоял ещё немного, представил, как я здесь буду славно и «самостоятельно» обитать, и вышел. Направился к Илье. Отметить своё новоселье.

Поздно вечером прихожу, чтобы «славно» переночевать, а рано утром, едва проснувшись, побежать на работу, после – на занятия в университет. «Дембельский» мой, вижу, стоит на лестничной площадке. Застёгнут. Не распотрошён. Стал я в дверь настойчиво звонить. Открыл мужчина лет пятидесяти, немного, может, больше, в очках, седой, короткостриженый, в расстёгнутой рубахе и в тренировочных штанах, бегло и безразлично зыркнул на меня поверх очков и удалился. Это, что стало позже мне известно, был Вася-Очкарик, он же Олег Константинов, муж Машкин. Открыл Вася-Очкарик дверь и ушёл по коридору, словом меня не удостоив. По его виду явно было – не меня он ждал и не меня надеялся увидеть. Ладно.

На следующий день мой дорогой сердцу чемодан опять стоял на лестничной площадке. И так три раза. Ни в милицию, ни к начальству «Конторы очистки», которая обеспечила меня этим жильём, не стал я обращаться. Защиты не привык искать на стороне. Сам себе помощь.

Вскоре мы подружились, и недели не прошло. С Васей-Очкариком и с Машкой. Я их «поздравил» с их новым соседом пятью бутылками «Агдама», нужный напиток угадав интуитивно. Вечер на кухне прошёл задушевно.

Тогда же Машка рассказала, что в шестьдесят пятом году, устроившись работать на Полиграфмаш «намотчицей катушек» и получив комнату в этой коммуналке, она сюда вселялась точно так же. И её «вместимый баул» не один раз «вышвыривали» на лестничную площадку. Кто «вышвыривал», тех уже нет давно. «Поуносили их, царство небесное им, на Смоленское». Я не в обиде, мол, на них, люди и люди, все мы, дескать, смертные и все ошибки совершаем, пока живы.

Понимаю.

– Решила вспомнить с моей помощью, как это было, и те же чувства испытать повторно? – спросил у Машки.

– Ну, уж вселяться так вселяться, с боем, по-настоящему, чтобы потом себя не птичкой в клетке чувствовать невольной, а свободным человеком. Ты ж вот не сдался, значит, заслужил. Один кудрявый тут с пломбертом попытался…

– С мольбертом?

– С этим… И после первого же выноса альберта отказался. Так и не видели его здесь больше. Ты – молодец.

– Да уж куда там.

– Точно, точно.

Вася-Очкарик. Он же Олег Константинов. Он же Машкин муж. «Официально, по закону, с печатью в паспорте, не абы как». Это не Васи – Машкины слова, это она так говорила. Машка – понятно: вышла замуж – «ягодка опять». Васе – прописка постоянная была нужна да чтобы «не гулять по улице с метлой по ментовскому принуждению», ради чего легко и с Машкой «стыкался», мол. Меньше «лепихой» в «картинке», больше – «багажник не тянет». Как чужеземец иногда заговорит. А иногда – высоким стилем. С Машкой – бонжур-мадам-мерси-молчала-б-дура. За «дуру» тут же отвечал. Ногти у Машки – как у росомахи когти. Кончалось дело рукопашной. Дня два не смотрят друг на друга. Потом – портвейн, застолье – мировая. «Любовь-морковь». Оба отходчивые, зла друг на дружку долго не держали. До очередной схватки. Правила не менялись: дальше – как жизнь совместная установила – до первой крови. Случалось, я их разнимал. Мне подчинялись, как третейскому судье.

Отсидел Вася-Олег-Очкарик-Константинов, один из первых в Ленинграде фарцовщиков, появившихся после московского, оттепельного, фестиваля молодёжи и студентов, в общей сложности двадцать четыре года. Начал с обычной «хулиганки». Кому-то голову разбил «фугасом», бутылкой винной. Второй раз – за валюту, за доллары. Вася и сам мне рассказывал, и другие это подтверждали. Прихватили его с «гробом» – чемоданом, как я понял, – долларов, а доллары эти к тому же оказались фальшивыми, Отто Скорцени их когда-то напечатал для какой-то диверсии. Как они к Васе попали, не знаю. Теперь не спросишь.

«Оттянул» Вася восемь лет, освободился, а вскоре, через несколько дней, его снова «закрыли». Стосковавшись по женской ласке, «по ленинградским барышням», очаровал своим интеллектом и знанием русской и мировой поэзии «мягкую и сладкую» девицу в кафе «Север» (когда-то кондитерская «Норд»), что на Невском. Поехали они вместе к ней «на новостройку, к чёрту на кулички». Жила эта девица на двенадцатом этаже. Утром Вася вышел на балкон, полюбовался с высоты внизу раскинувшимся городским пейзажем новостройки, пощурился на вынырнувшее из-за горизонта солнце и помочился от нахлынувшего чувства безграничной свободы прямо с балкона. Попал, «не целясь», на чёрную «Волгу». В машине был водитель, ждал начальника. Вычислили «стрелка» без особого труда и снова «закрыли». Не говорил, с какой формулировкой.

Кстати, про этот «Север», про кафе. И ресторан ещё там есть, но я в нём не был. Так вот. Однажды в этом кафе какие-то грузины Васе и его приятелю по кличке Жжёный «начистили», по Васиному выражению, «фейсы». Конкуренты, как после, уже дома, пояснил Вася. В чём конкуренты, в каком «бизнесе», не сказал. И мне досталось. Первый (и последний) раз с ними туда наведался. У Васи с приятелем и «конкурентов» начались какие-то тёрки-разборки, я неразумно встрял и получил. Вася-Очкарик и Жжёный – «доходяги», хватило им и по шлепку, грузины (грузины, нет ли, я не знаю, кавказцы точно) – крепкие ребята, да и было их пятеро, так что и я недолго продержался. Поколотили без увечий: разбили нос да глаз подбили. Я без претензий – сам виноват, влез не в своё дело.

Когда «тянул» Вася очередной срок или ещё в следственном изоляторе, поведал ему сокамерник, что в Дзержинском районе города, в каком-то доме, в какой-то «дворницкой», замуровал он в стене десять царских золотых червонцев. Даже и план нарисовал. То ли правду сказал, то ли пошутил так коварно. Я-то думаю, что пошутил, а потом, скучая на зоне, ждал «интересных» сообщений с воли. Вышел Вася, устроился в нужную жилищную контору и поселился с Жжёным в этой «дворницкой». Сложилось. Продолбили они, трудясь без устали, в течение недели почти метровой толщины стену насквозь, но клад так и не нашли. «Подсел» Вася опять. За порчу коммунального имущества. И Жжёный с ним. Обе руки и левая половина лица у этого человека были обгорелые, поэтому и Жжёный. Где, когда и при каких обстоятельствах случилась с ним беда такая, не знаю. Бывал он много раз в гостях у Васи-Очкарика. Я его видел. И он был тоже будто не с Земли – с другой планеты. Так мне, «дремучему», казалось. В Ялани подобные персоны не встречаются, хотя и в Ялань каких только типов ни заносило и до сих пор ещё заносит бойкими русскими сквозняками. На службе тоже не встречались. А в экспедициях и вовсе. Там другой, как говорит Серёга, контингент.

«Откинулся». Устроился «по ментовской протекции» в нашу «Контору очистки», поселился в мою нынешнюю комнату Вася-Очкарик. Сошёлся с Машкой по-соседски, по-джентльменски «сводил её в загс, не обманул девушку». После этого уволился из дворников и перебрался в Машкины «апартаменты», мои освободив.

Есть за их комнатой ещё одна, смежная, напротив кухни, пустует временно. Машка на эту комнату давно «глаз положила голубой», хлопочет, документы оформляет. Удачи ей в её заботах.

Приносил домой Вася, «поднадзорный», едва поспевая к девяти часам вечера, ежедневно по триста-четыреста рублей, вытаскивая горстями из карманов, швырял их, мятые трёшки, пятёрки и десятки, следуя к себе по коридору, на пол и ложился, пьяный, отдыхать. Машка, ругая показно «добытчика», заметала деньги шваброй в совок и вываливала их в мусорное ведро, совком их плотно уминая. Но ведро на помойку сразу не выносила. Деньги ночью из ведра куда-то пропадали. Понятно, думаю, куда: портвейн сменился на коньяк армянский, рекою литься начал тот. Иначе пахнуть стало в коридоре. Благородней.

Организовал Вася сотоварищи в городе подпольное производство туши для ресниц. Коробка фирменная, что-то написано на ней как будто по-арабски, может, и в самом деле по-арабски, я не арабист, и нарисована девица волоокая семитской внешности. А в коробке – двадцать ровненьких брусочков, завёрнутых аккуратно в синюю, красную, серебристую или золотистую фольгу, и каждый брусочек ценою в два рубля. Ходили коробейники в основном по женским общежитиям и техникумам, где преобладали девушки-студентки, «провинциалки-лимита́». Делали они, «производители», эту тушь, как после выяснилось, из гуталина, может, и не они делали, они только сбывали. А после, когда Васе отменили комендантский час и ему «безрадостно» стало «работать» в Ленинграде, поехал он в Витебск с Машкой и ещё одним приятелем, отбывавшим вместе с Васей последний срок в одной зоне и поселившемся после освобождения в нашей квартире, сыном какого-то академика то ли медицинских, то ли биологических наук, «до посадки Колей, после отсидки Клавой». А там попался Вася и «закрылся» на четыре года. Приятель его, Коля-Клава, – на два. Машку отпустили. А когда вернулся Вася, Машка уже пригрела другого горемыку, Гену, невзрачного мужичка из бывшей Васиной свиты, по фамилии Попов, по прозвищу Поп. Но и Васю выгонять не стала, сердобольная. Вася, с утра до вечера где-то прослонявшись, ночи на кухне коротал, накрывшись курткой, прямо на полу. Подушку Машка ему выделила. Жил так, не претендуя ни на что, ни на постель и ни на бывшую жену, пока не замёрз однажды у пивного бара «Золотое Руно» на Кировском проспекте. Лесенка там есть, вниз ведёт, к двери, вот там, на лесенке, выкинутый охранниками из бара, и кончился один из первых фарцовщиков Ленинграда. Мне его жалко.

Колю-Клаву зарезал кто-то в арке нашего двора. Кого мог так рассердить этот тюфак, ума не приложу. Но вот случилось.

А когда жив был Вася, заходил ко мне часто после комендантского часа, я говорил ему: «Садись», – он поправлял меня: «Не садись, а присаживайся, присяду», – пристраивался на моём единственном стуле и читал наизусть «Одиссею». Что «Одиссею» – это точно, и точно то, что наизусть. «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен…»

Не только из «Одиссеи», и из Омара Хайяма. «Тайн вечных не поймём ни ты, ни я, Их знаков не прочтём ни ты, ни я».

Чьи-то ещё стихи, мне не известных авторов. Вполне возможно, что товарищей его по зоне. Всё о любви и о несчастной доле молодого заключённого.

Декламировал Вася – сначала с выражением, потом так себе – и засыпал. Голова его опускалась на грудь. Очки в толстой коричневой оправе сползали на самый конец носа. А из носа на свитер выползали две длинные зелёные змеи. Я их боялся.

Когда-то закончил Олег-Вася в Ленинграде кинотехникум. Работал короткое время на «Ленфильме». Хвастался: «Люсю Гурченко по попе хлопал». Поэтому, наверное, и трудовая жизнь его на «Ленфильме» скоро закончилась. Не надо было хлопать. Хотя не знаю. Скорей всего, Романтика его к иному призвала.

Раз-два в неделю, вне определённого, ради внезапности, графика, навещал Васю-Очкарика наш участковый, проверяя, не нарушает ли тот комендантский час, не дебоширит ли в квартире. Вася старался соблюдать режим – боялся «мусорков», те его «умело» били. Подвезут ночью к дому, напротив парадной избитого, но без синяков на лице оставят, пошевелиться тот не может. Не один раз заносил я его, «никакого», на себе к нам на этаж, дальше уж Машка над ним хлопотала. «За что били?» – спрашивал я его назавтра. «Да так, – отвечал Вася. – По пустяку. Про человечка спрашивают одного, а я, убей меня, не знаю, где он затаился». Ну, то есть Вася не «кололся». За что и били. Зубов у Васи давно не было. Вставлял в рот что-то, жевал чем-то, после опять куда-то это «что-то» прятал. Не золотое.

Наведывались к нему странные люди, напоминавшие мне героев Диккенса, собираясь на «сходки» и устраивая у нас на кухне шумные беседы. Были среди них и «инопланетяне». Конечно. Как без них? Когда я отсутствовал, заглядывали они мимоходом и в мою комнату, после чего бесследно и безвозвратно, как за «горизонтом событий», пропадали у меня книги, деньги, если я их беспечно оставлял на книжной полке, и что-нибудь из обуви или одежды, чем был богат. Я сообщал об этом Васе, Вася обещал разобраться и вернуть похищенное, но на его обещании всё и заканчивалось, без положительного для меня результата. И как бы, правда, он вернул из чёрной-то дыры? Или из лондонской трущобы?

Жалко, как память, бежевый плащ, который купили мне родители, когда я, демобилизовавшись, вернулся домой и мне, по словам мамы, «не в чем было ходить». Преувеличивала. И этот утащили. Если кому-то пригодился, спас хоть однажды от дождя кого-то, можно и смириться.

Постучалась в дверь Машка.

– Олежка, будешь суп? Новый сварила, с фрикадельками.

– Нет, – говорю, – Маша, спасибо.

– Опять он за своё!.. Не Маша, а Машка. Сколько раз тебе говорить?.. Машей меня когда-то мама называла…

– Отвык… Спасибо, Машка. Я не выспался.

– Будешь?

– Нет, – говорю. – Мне скоро уходить.

– Захочешь, сам себе нальёшь. Ещё горячий. Или, придёшь когда, согреешь в миске или в маленькой кастрюльке.

– Ладно, – говорю.

Осталась Машка в блокаду маленькой девочкой, «в три годика», одна, «всего насмотрелась». Мать её бросила, оставив ночью на санках возле парадной какой-то больницы. «Гуляла с моряками». Это она, мать Машкина, сама при мне рассказывала о себе, самой себе, пожалуй, и рассказывала. «Пила шампанское и ела шоколад». Слушал её я и ушам своим не верил. Но что ей было врать на старости-то лет? Зачем? То ли сама себя судила так, раскаиваясь, то ли хвалилась этим, было непонятно. Бог ей судья. Не я. В чужую душу не залезешь. И надо ли? В своей бы разобраться.

Видел её фото «довоенное». Ну, симпатичная, конечно, барышня на фото, модница, в шапочке с вуалькой набекрень, в перчатках белых. Показывая мне этот снимок, Машка сказала: «А! Посмотри-ка ты!.. Артистка». Я согласился.

Рассказывала это старуха, когда её, высохшую и одряхлевшую, два года назад в каком-то приемнике для больных и престарелых отыскала Машка и привела сюда. Любила вспомнить своё прошлое. С детства начнёт и смертью Сталина закончит, как будто дальше не жила, как будто двадцать с лишним лет из жизни её стёрлось. С впалым ртом, мутными, как у новорождённого котёнка, глазами, выгнившим носом и с полусгнившими пальцами. Из её рук валилось всё на кухне. То ложка, то вилка, то блюдце, то чашка, то что-нибудь ещё. Машка осколки только заметала. На «дочку» голос повышала, та терпеливо «маму» слушала. Умерла «артистка» прошлым летом. «Положили на Смоленском». Имя её было Варвара Андриановна. Кому угодно помолитесь за Варвару. «На Варвару, – сказала Машка, – родилась, на Варвару и скончалась». Была крещёная, звучало это в разговорах.

Как через треснутое и замутнённое стекло, смотрела на меня Варвара Андриановна – будто не видела меня, не замечала. Я же её внимательно, до оторопи, до мурашек, разглядывал, словно слепую, при этом нервно передёргиваясь. Что уж. В жизни подобной не встречал. Не приходилось. Лишь на картинах Босха. Или Брейгеля. То – на картине. В жизни – чума.

И за всё время: она ни слова мне, ни я ей слова. Обходились. Я, правда, с ней здоровался, когда на кухню выходил. Как с тенью. Тень же тебе не отвечает, что ей ни крикни, ни скажи. Сама с собой, бродя по коридору, – без остановки, матюгаясь. С Машкой: то суп горячий ей, то не солёный. Ох, и терпение у Машки. Со мной уж, что ли, поделилась бы. Не откажусь, нетерпеливый.

Меня не существовало для неё, Варвары Андриановны. Я не в обиде.

Она, Варвара Андриановна, почему-то считала, что Машке всего три года от роду, так и вела себя с ней соответственно. Раз Машке три, значит, меня и вовсе ещё нет, ещё я, значит, не родился. Этим вот всё и разъясняется.

А она, Машка, «молодая и глупая», в пятьдесят четвёртом году, отправилась с друзьями и подругами на целину. Но не доехала. Аборт ей «плохо» там же, в поезде ещё – «чуть ли не месяц добирались», – сделали. Выжила чудом, но детей после этого, «как ни пыжилась, как ни старалась», родить не могла. Чужих детей – чужих детей для Машки не бывает – она очень любит, всегда припасены у неё для них в сумке конфеты, пряники или печенье, всегда на улице девчонок и мальчишек ими угощает. Смотрит потом на них и умиляется.

И мне вот, «бедному студенту», приносит тарелку то супу, то ухи, то по-флотски макароны, хоть я и не прошу её об этом. «В войну, в блокаду-то, наголодалась». Всех до отвала накормить теперь ей хочется, чтобы, не дай бог, не страдали.

На кухне Машка. Шумит водой, гремит посудой.

Кастрюлю, в которой готовит, называет она вываркой. Говорит мне как-то: «Попок мой кореша привёл, сам спать упал, а этот швырчок всю выварку слопал. Куда влезло? Кастрюля ведёрная, а мужичок стакана чуть повыше. Съел-то и съел, не жалко, куда ушёл, там бы не лопнул». Уху Машка варит с килькой в томате, «суп рыбный», который Вася-Очкарик называл почему-то могилой, на фене, может. Изредка – с сайрой, тоже из консервной банки. К факту привык, к запаху не могу – и от него уже изжога: желудок начинает бунтовать, службу на флоте вспоминая.

До «выварки» была у Машки скороварка. Однажды поставила она варить в ней «могилу». Ушла в комнату. Выпили они с Васей-Очкариком портвейну и уснули. Я у себя сидел, готовился к экзамену. И чуть со стула не свалился. Грубее не скажу. Грохнуло так, что стены в доме затряслись и стёкла в окнах зазвенели. На кухню выбегаю. Вижу. Вася-Очкарик, без очков, глаза выпучив, веками хлопает, в чёрных трусах и в белой майке, и Машка, в расстёгнутом и распахнутом китайском халате на голое тело, стоят на кухне, очумевшие, не понимают, что произошло. Стены и потолок на кухне рыжие – от кильки в томате. Газом пахнет – конфорку взрывом затушило. Ох уж и похохотали Вася-Очкарик и Машка, когда сообразили, что случилось. Прохохотали до утра. И «с шоком справиться», портвейну им хватило. Мне предлагали – отказался. «Научный коммунизм» сдать предстояло. Сдал. Но с горем, правда, пополам. На очень слабую четвёрку.

Слышу, поёт Машка: «Не бродить, не мять в кустах багряных роз и не искать “Агдам”. Со снопом волос своих овсяных отоснился ты мне, мой Адам». Стихи, наверное, Гена придумал, «кореш» ли его какой, Машке не по таланту. Зато музыкальный слух у неё отменный – верно мелодию выводит, не фальшивит. Услышит по радио песенку, тут же её и напоёт. Любую, хоть и зарубежную. Радиоприёмник на кухне не умолкает.

В обеденный перерыв придёт Гена. Работает он рядом с домом. На мебельной фабрике. «Мельцер и компания» называет её Гена. Гудит фабрика днём и ночью. У дома с ней общий кирпичный забор. «Как в Берлине, – говорит Гена. – Работаю в Восточном, а живу в Западном». Служил Гена в ГСВГ, бывал в Берлине. Часто с тоскою вспоминает про гаштеты и про немок. «Гаштеты – здо́рово, бите, цвай биерглас, а у немок – голова из задницы растёт, сплошные ноги». Гена был в Германии, я – нет, что это за тевтонские чудовища, мне не представить. Высовываясь из окна, чтобы подышать уличным воздухом, во дворе фабрики я иногда вижу Гену. Тот часто поглядывает из «Восточного Берлина» в сторону «Западного», а замечая меня, улыбается и поднимает в приветствии руку, не как нацист, а по-простецки. Полку, на которой стоят магнитофонные бобины и книги, Гена вынес с фабрики, вынес в собранном виде, в светлое время суток и взял «за риск» с меня всего три рубля. Опилки какого-то «очень ценного дерева». Говорит: «Ну что ты! Стенки выносят. Понадобится, скажи, у нас по-божески. Ты свой, с тебя вообще за треть цены. Подумай».

Думаю:

«Вдруг не упала бы, меня, хуже того, гостей моих не задавила бы. Будто из золота. Или – свинца. Не из опилок».

Входная дверь – замок английский – чуть слышно хлопнула, когда рюкзак освобождал я, чтобы потом наполнить его новым содержимым. Пол в коридоре тихо поскрипел, как будто кошка по нему прошла, не кто-то больше, тяжелее. Гена. Некому, кроме него. Вася-Очкарик домой возвращался, кто там, не надо было и гадать, и уж на кошку не подумал бы. Ключи с собой он никогда не брал, «терять их только», привратницей служила Машка. В кнопку звонка упрётся лбом, так и стоит, пока ему кто не откроет, я или Машка.

Несколько минут назад, когда я переодевался, ругались они негромко на кухне, Машка и Гена. Из-за чего-то. Сейчас затихли. Обедают, наверное. С Геной Машка дерётся нечасто. Гена покладистый. И не прописан пока здесь. И без «печати». «В права не вступил». Только на днях они «подали». Машка в связи с этим напевает:

Если в мире этом два сердечка слюбятся,

Раз жених, невеста два, и счастье сбудется,

Раз сердечко, два сердечко – будет радуга,

Раз колечко, два колечко – будет свадебка!..

А тому, что она поёт дальше, здесь не место. Но я запомнил. Что бы путное, сказала б мама. Не для бумаги, хоть и стерпит. Для Ильи. Илье понравится.

Взял паспорт и деньги, собрался пойти в ближайшую кассу «Аэрофлота». На Кировском.

Пошёл.

Спускаясь по лестнице, думаю о ней как о предметном знаке.

Народу в кассе – как обычно: яблоку негде упасть. Не протолкнуться. И не рассчитывал я на иное. Тесно, душно. Занимать очередь и отстоять её чуть ли ни к вечеру – бессмысленно: вряд ли будет билет до Исленьска на сегодня или на завтра. Ещё за месяц, за полмесяца бы. Только спросить – да кто ж тебя пропустит. И без того все тут «на нервах». И до окошка не протиснуться.

Одна надежда – на Илью. Алкивиад. Везде знакомые, везде друзья. Повсюду у него по-нынешнему блат. Умеет. И из «среды». И не «дремучий».

Дошёл до первой телефонной будки. Дождался, когда освободится. Дядька звонил какой-то – скоро вышел.

«Только бы дома был, плейбой, на моё счастье, не на даче».

Подумал так. Звоню.

– О, старичок. Ты где? Привет.

«На моё счастье… не на даче».

– Привет. Недалеко от «Петроградской».

– Так заходи, – говорит.

– Некогда, – говорю. – Дел полно.

– А я тут с девочками познакомился. Как ты насчёт групповичка?

– Это ты с тем, с которым слушаешь пластинки…

– Тайга. Дремучий, – говорит. – Я ж их тебе даю переписать. Где наши принципы? Берёшь же.

– Билет мне нужен, – говорю.

– На стадион?.. Проспал. Турнир закончился. В театр?

– На самолёт.

– На самолё-ёт… Не в Сан-Франциско? Не в Париж? Не в Тель-Авив?

– Ага, в Израиль.

– Забудь. Тебя туда не пустят.

– А почему?

– А ты на нос свой посмотри… В тундру свою?

– Не в тундру, а в тайгу.

– Понятно. На какое?

– На сегодня. Вечером или в ночь. На завтра, в крайнем случае на послезавтра.

– А что я с этого буду иметь?

– Моё терпение, – говорю.

– Вот так всегда. Перезвони, – говорит, – через полчаса. И не затягивай, мне надо будет уходить. Сам понимаешь…

– Ладно, ладно.

Глянул я на часы, пошёл за подарками.

Выбрать подарок – для меня задача сложная, а то и вовсе нерешаемая. Маме – «празнишный» платок решил купить. Тут вроде просто. Отцу – брусок точильный. Просил он, вспомнил. У нас, мол, «путних» не найдёшь. И тут сложилось.

Купил брусок, не знаю, «путний» или нет. Платок цветастый. «Да на меня ещё зачем-то, на старуху, тратишься, себе бы чё-нибудь купил, всё в старом ходишь вон, в обносках, что только люди станут думать?» Это она про джинсы «модные», в заплатах. Так скажет мама. Подарок примет. В комоде его, бережно сложив, упрячет. Может, когда-нибудь наденет. «Может, когда-то и надену, наденут ли». К лицу ей будет.

Десять копеек разменял. Звоню Илье.

– Ну, что? – спрашиваю.

– А тебе точно не в Израиль?..

– Хватит трепаться.

– Какой ты строгий, археолог…

– Уж какой есть.

– Чувствует моё сердце, – говорит, – хлебну ещё с тобой, дружок, горя… В Пулково. Пятая стойка. Девушка Надя. Кстати, не замужем. Красивая. Увидишь. Рот не разевай, глаз не натягивай. Не приставай. Занята. Скажешь, от кого, и назовёшься. Билет взял, и долой. Нет пока, кто-то от брони может отказаться, кто-то раздумает лететь. Ты же счастливчик, тебе повезёт. С тебя «армянский».

– Обойдёшься.

– Ладно, «грузинский».

– Медовуха.

– Ну, медовуха. В прошлом году ты привозил, давай, такую же, побольше. Когда вернёшься?

– Дней через пять, через неделю.

– Возвращайся. Надо отрепетировать I put a spell on you. На факультете в сентябре бал будет – всех уложим. Девочки на лифчиках автографы будут просить оставить. И где-нибудь ещё. Есть там одна с «Истории КПСС»…

– Уймись, жеребчик, – говорю.

– Чья бы мычала, – отвечает.

– Не бреши, не наговаривай.

– Случай тут был смешной.

– Мне некогда.

– Послушай. Боря домой приходит в стельку пьяный, мама его в трансе. Боря: мама, я бутылку пива выпил. Один раз, другой. Спустился я вчера к нему, сходили в магазин, шесть бутылок пива «Адмиралтейского» купили, сидим у него, играем в шахматы. Слышим: мама Борина у телефона. Маме моей звонит, мы догадались. «Тамарочка, ты представляешь, какой ужас: они пьют уже по второй бутылке пива». Смешно?

– Смешно.

– Привет тебе от Бори.

– Спасибо. Ему привет. Ладно, пока.

– Вернёшься, сразу позвони. Счастливо. Кстати, свезло тебе: у мамы бенефис – мы не на даче.

Значит, свезло.

Съездил в аэропорт. На самом деле – «красивая», только брюнетка. Купил билет. Сдал кто-то. В половине четвёртого. Этой ночью. В полдень уже в Исленьске должен быть. Там – на автобус, и – до Елисейска. А дальше – можно и пешком – будто на крыльях. За сутки, было дело, добирался. От Ленинграда до Ялани. Двадцатый век, вторая половина.

Домой вернулся. Чаю попив, достал «писательский» блокнот.

А (АННА)

Идём. Неспешно.

Нога в ногу. Плечо к плечу. Дорожка узкая – поэтому. Приноровились. Не первый раз – ходим здесь часто. Нередко вместе, иногда, бывает, и под ручку, к чему я так и не могу привыкнуть – «по-городски», не по-ялански, – неловко чувствую себя. У нас под ручку ходят только пьяные. В Ялани. Или девчонки-малолетки.

Из общежития на факультет.

И вот обратно. После занятий – в общежитие.

Я и она.

У меня на правом плече висит тряпичная самодельная сумка, у неё – на левом – замшевая. В сумках – конспекты и учебники. В её – ещё и голубая, шёлковая, в синих чернильных пятнах косметичка на застёжке: тушь для ресниц, для губ помада, пудреница, пуховка, лак для ногтей, жидкость для снятия лака – чем-то из этого она не помню чтобы пользовалась, зачем-то всё же при себе всегда имеет, – ножнички, пилка маникюрная, кедровая расчёска и маленькое, круглое, в пластмассовой золотистой рамке зеркальце с фигурной ручкой. Да, ещё книжка записная – «для секретов». Много раз на стол при мне вытряхивала содержимое из сумки – видел. Искала ручку или карандаш. И так случалось – находила.

Синий болоньевый плащ на ней, куртка чёрная спортивная на мне. Нараспашку. Тепло. Почти как летом. Не надышаться. Последнее, скорей всего, по нашему-то климату. Со дня на день и снег может выпасть. Если и завтра – детей обрадует, взрослых не удивит. В Ялани, на четыреста километров севернее, может быть, уже и выпал. Одним глазком полюбоваться бы.

Листья на дорожке, жёлтые и красные, – сентябрь. После ночного заморозка их добавилось. Чуть не сплошным ковром асфальт накрыли. Пока нет ветра, не разносит. Шуршат, как мыши, под ногами.

Трава торчит по сторонам – сухая, жухлая, без ветра – присмирела. Шли утром – иней на ней тяжело серебрился, теперь легко ей – оголилась. Жгут траву где-то – дыму натянуло. С ней заодно палят отжившую листву – как водится. Тревожит запах – первобытно. Душа в такие дни мятётся. Как у кого, не знаю, – у меня. Весной и осенью – обычно.

Вот тот момент, вот то мгновение. Недолговечно.

Гуляют жители студенческого городка. Не за горами и ненастье. А там – зима, зима тут – век. Успеют дома насидеться. И я гулял бы, не учёба. Смотрел бы на Ислень до звёзд, потом – на звёзды. После – на то, как они гаснут. Кстати, и в плёсах Кеми отражаются звёзды; на шиверах её, быстринах, как ни стараются, они не могут удержаться – сносит. Метеоритный дождь – за ним вот тоже наблюдал бы. Зрелище.

Останавливаемся. По её требованию.

Поворачивается ко мне. Обними, говорит.

Не сейчас. Отказываюсь я не потому, что мне не хочется её обнять; назрело, накопилось – и обнял бы.

Вечереет. Трепетно. Птицы молчат – готовятся к ночлегу. Осипли за день. Утомились.

Пойдём.

Пошли.

Бог нас, говорит, свёл. Я как тебя увидела, так сразу это поняла.

Нет, говорю, не Бог, кто-то, скорей всего, другой – не называю.

Это ли, говорит, не знак судьбы?

Нет, говорю, это не знак судьбы, это – случайность. Так получилось. Вопреки.

Чему, спрашивает.

Здравому смыслу.

Насмешил, говорит.

И не пытался.

Ты – нет, а я, говорит, знаю, и мне виднее, говорит. Это – судьба.

Как, спрашиваю, может быть вместе – Бог и судьба?

Может, говорит. Не спорь.

Я и не спорю. Рассуждаю.

Бог так решил, исполняет судьба.

Ну, прямо – Бог? Прямо – судьба?

Да, прямо Бог, прямо судьба.

Останавливаемся.

Поцелуй меня, говорит.

После, говорю.

Когда?

После… Люди.

Что они тебе?

Кругом.

И что?

Да так.

Им не до нас.

Не в этом дело.

Идём.

Возле подъезда.

Я, говорит, каждую клеточку твоего тела…

Хлопнула дверь, пружина прозвенела – слова последние не разобрал. А в коридоре сразу разошлись: она – налево, я – направо, я – в свою комнату, она – в свою. В столовой встретимся – обычно.

Каждую клеточку…

Что дальше, знаю, и раньше слышать доводилось. Так она меня, мол, любит. Сильно-сильно. Как никогда и никого никто. Навеки. Когда-то слышал. От другой. Неточно по словам, по смыслу – то же… Сильно, мол, сильно. Как никогда и никого никто. Без исключений.

Ну, хорошо.

До этого, за час:

Сидим на лекции, записку мне пересылает:

Будто ладонь в ладонь, я вложена в тебя – не разомкнуть. Я в тебя встроена, как драгоценный камень в золотую оправу, – не выпасть, накрепко. Заключена в тебе, как молодой и клейкий лист в берёзовой почке, как улитка в домике, как куколка в коконе, как сердце в теле. Так моё имя вписано в твоё. Буквы не вытравить, не выдрать, не стереть. Ни звук изъять. Вдох – выдох: Ваня – Аня. В-Аня. Ты – форма: «в…я», я – содержимое: «…ан…». Мы одно целое. Запомни. И поэтому мы, дорогой мой, не можем расстаться и нас никто не может разлучить. Ничто. Если такое, говорит, случится, то будет катастрофа, гибель. Как для меня, мой милый, так и для тебя. Учти. Для нас обоих. Да, обоих! Тело не может жить без сердца, сердцу вне тела смысла нет стучать. Как в песне: «Нет, ребята, не для нас определённо», помнишь? Вместе они – жизнь. Врозь они – смерть. И с нами так же. Нет, с нами будет ещё хуже, ещё страшнее.

Что, спрашиваю, может быть для нас страшнее смерти?

Быть не рядом, быть раздельно. Ты – корпус, пишет, я – мотор.

Отвечаю:

Нагородила, напридумывала. Скажи ещё: «Я – поршень, ты – цилиндр».

Присылает:

Тут можно и наоборот.

И вижу: смотрит в мою сторону. Смеётся.

Ямочки на щеках. Пока серьёзная, их нет, чуть улыбнулась – появились. Во сне, бывает, улыбнётся – так же. Они и есть, наверное, смешинки, эти ямочки. Под глазом родинка. Не косметическая мушка. Ресницы длинные, густые. Не подкрашивает. Тёмные у корней, на кончиках словно опалены, светлее. Глаза за ними – синие днём, чёрные ночью. Волосы – медь, алый закат сейчас – ну хоть туши, и их она не красит – от природы. Прапрапрабабушка, говорит, была осетинкой. Возможно. Кого тут только не было, в Сибири, кого только сюда не заносило.

Красивая, конечно.

Анна.

Но не в моей как будто жизни, а в кино. Как на афише. Смотришь: моё и не моё. Вроде владею, вроде нет. Кто-то отнимет у меня, себе возьмёт, вернуть мне не захочется. Переживу. Уверен. Сама уйдёт – не стану убиваться. Как-то, конечно, будет не хватать, но это возместимо… Если и нет, то тоже не беда.

Не возмещается лишь та, которую даже сейчас, после всего, что она сделала, легко назвать:

Единственная.

Отвечаю:

Нет в почке листа, нет куколки в коконе, нет никакой улитки в домике, даже и домика-то нет. Если про нас. Твоё имя – Анна, моё – Иван, и нет в моём имени твоего имени, каждое само по себе. Иван – одно, Анна – другое. Не целое – раздельно. Как сомкнулись, так и разомкнёмся, как встретились, так и разойдёмся. Куколка в коконе не вечно, и лист в почке, пока не распустится…

Деревья не расходятся, уж после лекции мне говорит. Рядом стоят и будут, мол, стоять. Пока их кто-нибудь не срубит. А в нашем случае – не разлучит насильно.

Говорю:

Моё – на правом берегу, если уж про деревья, твоё – на левом. Так разве не бывает? Лес, говорю. Полно в лесу деревьев, и каждое ждёт своя участь – сгнить на корню, упасть от ветра шквального или быть срубленным…

Полно. Бывает. Мы – не лес…

Ты же вот только что сравнила…

Я б тогда не стала гнуться и качаться, – вспомнила вдруг.

Знать, ей, сиротине, век одной качаться, – вспомнил и я.

Не про меня.

Согласен.

Ты о чём?

О чём?.. О чём-то.

Даже не намекай.

Не думал даже. Пропела ты, пропел и я. Из той же песни.

И когда ты, обжигая мне губами шею, шепчешь «Аня» или «Анечка» (никогда не шепчешь, кстати, «Анна»; вслух произносишь, так бывает), тогда я, говорит, включена, втиснута, вдавлена в тебя. Ванечка – Анечка. Хочешь не хочешь.

Отвечаю:

Пока шепчу – на это время. Как выстрел. Коротко. Без продолжительного эха. Шумно. Как взрыв. Потом опять не совпадаем, потом – по разным берегам.

Мы же не про деревья, не про лес… Ты никогда, даже когда шепчешь «Аня» или «Анечка» и жарко дышишь мне в висок, не говоришь «люблю». Ты, говорит, сильный, при этом не грубый, но совсем не нежный, не внимательный – как отстранённый, как не со мной всегда, а – с кем-то.

Отвечаю. Только не ей, а сам себе. Хоть для меня давно уже всё ясно.

Внимательный. В смысле – за всем слежу, всё замечаю, отмечаю. Почти всегда, даже задумавшись о чём-то, каким-то способом держу вокруг себя всё под контролем. В моём характере, в моей натуре. Я – из тайги, волей-неволей становишься внимательным там. А в смысле – обходительный. Не отрицаю. Да, в этом смысле не внимательный. Не говорю «люблю», и это правда. Не выговаривается. Будто худое слово, а не доброе. Костью в гортани застревает, только лишь из себя пытаешься его по просьбе твоей выдавить. Не из души. И не из сердца. Там его нет. Когда-то было. С тобой – не нежный. И это правда. Правда – не только для тебя, но и для меня горькая. Даже тогда, когда шепчу твоё имя – без глагола нужного, без прилагательных необходимых. Не получается. Себя заставить – воли не хватает. И совесть тут не исключаю. Той, которая меня не дождалась, мог это слово повторять с утра до вечера, с вечера до утра, очно, заочно, просила или нет она меня об этом, без принуждения. Слово «люблю» само срывалось с языка, а из ума оно не выходило. И, кроме этого, много других, мною придуманных и ей одной лишь предназначенных, – и те легко произносились. Теперь они – и не забылись, хранятся в памяти, словно в архиве, в папке под грифом «Не вскрывать сто лет, секретно совершенно». Я целовал её тело – от мизинцев до мизинцев, «каждую клеточку», – и делать это мне было сладко и радостно, как кусать с ней вместе на морозе с двух сторон одно яблоко, лоб в лоб, зрачок в зрачок. С ней – получалось у меня быть ласковее вечера июльского. Без затруднения, без напряжения. Когда с тобой – всегда декабрь: в доме тепло, натоплено, да даже жарко, пылко, а вышел лишь – душа опустошённая от стужи леденеет. И ничего я не могу с собой поделать. Ничего. Но продолжаю быть с тобой.

Это в то время, о котором пока речь. Теперь уже не продолжаю.

Ну и тогда же, в прошлой уже жизни:

Ты требовала целовать тебя в публичных местах – на лекциях, не ты решила так, а я: в своё спасение, в аудитории мы рядом не садимся, – в автобусе, в трамвае, в фойе кинотеатра, в кинозале во время сеанса, в студенческой столовой – при посторонних. И не едва коснувшись, а со страстью, в губы. Нет уж. Ну что, у нас на это нет другого места? И не найдём для этого другого времени? Поддавшись уговорам, поцеловал тебя на улице средь бела дня однажды – как вор, с оглядкой, и со стыда сквозь землю чуть не провалился. Ну не моё. Убей меня, ну не могу я принародно. Ладно ещё бы, встретившись на людях, чмокнуть в щёчку. Прощаясь ли. Не против. Не привлечёт внимания чужого. Ну не могу, и всё на этом.

Страсть, пока полностью не истратится, не истощится, до всего внешнего ослепшая и оглохшая, видит и слышит только себя, где бы она ни проявлялась, ни до чего другого нет ей дела. Любовь слышит и видит только тебя, другого, и чтобы лучше тебя видеть и слышать, ей желательно уединение.

Из книжки. Забыл название, забыл, кто написал. Галя Бажовых, одноклассница, давала почитать. Нет в живых её, во время родов умерла. В школе читал ещё, до армии, а вот запомнил.

Насколько я могу судить, похоже. Похоже, так оно и есть.

Влекло к тебе. Бывало так: до помрачения. И думать ни о чём другом не мог, скорее бы дождаться. Час до свидания с тобой казался вечностью. Стрелкам часов не доверял – так, не спуская глаз с них, торопил их. Как до прохладного ручья в невыносимую жару к тебе бежал. И дорывался…

Но, получив, вдруг делался пустым. Не наполнялся. Наоборот. Как будто кто-то взял меня и опрокинул, и из меня все чувства разом истекли, кроме желания, чтобы ты тотчас же исчезла, испарилась, открыть окно – в него бы птицей улетела, тебя пушинкой вынесло ли сквозняком, только бы близко от меня не оставалась. Лишь бы не видеть и не слышать. Не ощущать. До отвращения. До немоты. Ну что ж такое? Мне этого совсем не хочется, но это так. И власти нет моей над этим. И нет умения, чтобы исправить.

А с той, которая меня не дождалась, не отстраняясь, мне вместе быть хотелось до и после. Не отслоняясь. И вечность с ней не расставаться – так бы хотелось. С ней переполнен был и до и после… не истощался.

Потом:

Опять до помрачения…

И позже сколько-то:

Опять как опрокинутый…

С тобой.

Как так случается, не знаю.

Камень так нагревать и после остужать – рассыплется. Алмаз и тот не выдержит. Пожалуй.

Та вышла замуж. За кого-то. Не за меня. Никто от этого не умер. Земля с оси не сорвалась. Небо на землю не упало. Война ужасная не разразилась. Просто мне по-другому стало жить – мечты пришлось оставить в прошлом, забыть про них, мечтать мне стало больше не о чем. Померкло. Жизнь разделилась так: на до и после. А между до и после – никого. Кто-то мне: Лида. Я: а кто это такая?.. И смотрят, брови приподняв.

Собирался (мечтал) после службы поступить в речное училище, закончить его и ходить на катере-буксире по Ислени или по Верхней, а то и Нижней или Подкаменной Тунгуске. Куда направят, где возьмут. Гонять плоты, заработать столько денег, чтобы купить в Елисейске квартиру, жениться на той, которая не дождалась, и поселиться с ней в этой квартире. Или построить дом. На высоком и крутом берегу Кеми. Или Ислени. И жить в нём с самой любимой женщиной долго, как говорится, и счастливо. Завести детей. Не меньше пяти. Это её условие, и я с ним согласился. Своё условие поставил: чтобы все дети походили на неё. И ничего другого больше мне не надо было.

Глупо.

Но так сейчас мне это представляется. Тогда на всё смотрел иначе.

Может, надеждой лишь и жил (служил), что сбудется эта мечта. Надежды нет, но я вот жив. Значит, надежды (мечты) на жизнь и на смерть не влияют. Они – отдельно. Сами по себе. Значит, и жил я не одной только надеждой. Чем-то ещё…

Живёт же человек и без надежды. Существует – так иногда об этом говорят. Такой вид смерти?

Как-то сложно.

Не стал я поступать в речное училище. С ним и с квартирой в Елисейске мысленно простился – ненужным стало. Мне. Исключил. Ради чего? Ради кого? Одному, без семьи, и тайга – дом, как говорил мой отец, земля – постель и ветер – собеседник. Если уж так, и небо вместо телевизора и книги, добавлю в шутку.

Отец. Вот, вспомнил. Он воевал, надеялся на что-то. Но у него-то всё сбылось. Дети родителей не повторяют.

На службе ещё сдружился я с Лабиным Валеркой, нашего призыва. Били его «старики», я как-то заступился. Он отсюда, из Исленьска. Мать у него, рассказывал, преподаёт в недавно открывшемся в Исленьске университете, на юридическом факультете. Теперь-то знаю: Наталья Николаевна Лабина, процессуальное право и прокурорский надзор, строгий преподаватель, требовательный. И нормально. Дескать, поможет поступить. Если надумаешь, и документы вместе подадим, вдвоём, мол, парень, веселее. Но мне тогда до этого ли было? Мечты, надежды, их исполнение не за горами. Я отшутился: медведю из глухой тайги – да и в юристы, у нас, мол, свой закон – тайга, медведь тайгой назначен прокурором.

Вспомнил о предложении Валерки уже тогда, когда опомнился и отошёл от неожиданного. Как воду, водку пил. Но не спасало. Однажды утром, только свет, сквозь вязкое похмелье услышал слова матери: Господи, Господи, Господи, и Ты – Сын, и у Тебя есть Отец… Глаза открыл, за занавеской, вижу: мать на коленях, тень её…

Притормозил.

Месяц прозанимался, школьную программу вспомнил, носу из учебников не высовывал, чтобы ни о чём и ни о ком другом не думать, – поступил.

Весной, на первом курсе, поехали всей группой к Валерке на дачу в Саянах. День трудящихся отметить. Жарили шашлыки, пили вино, а кто-то и водку. Ушли мы с тобой к озеру. Целовались. Запах дыма. Прелой прошлогодней листвы. Берёзовый сок. Кукушка. Огненные волосы на фоне берёзового ствола. Вечернее солнце сбоку светит в твой синий-синий прищуренный глаз, луч отражённый преломляется в моём зрачке и проникает прямо в душу – так мне казалось. Был бы трезвый, по-другому бы на всё смотрел. Но это «был бы»… Как уж «получилось». Не Бог, конечно. Не судьба. Дым, озеро, запах прелой прошлогодней листвы, солнечный луч, кукушка, водка – всё это тоже влияет на линию жизни, а иногда и кардинально.

Все остались на даче. Мы с тобой вернулись в общежитие. В коридоре попрощались. Я ничего тебе не говорил. Ты мне ни слова. Лёг спать. Один в комнате. Не спится. Но не о даче думаю, не о кукушке, а… об Ялани. Слышу, что кто-то входит в комнату, не скрипнув дверью. Тихо – как кошка. Раздевается, бельё шуршит, возле моей кровати. И забирается ко мне под одеяло.

Взрыв. Или выстрел. Без продолжительного эха. Запах.

Лежу и думаю: зачем она здесь? Ну почему она ещё и что-то говорит, не умолкает? «Ваня – Аня». «Одно в другом». «Неразделимо». Была бы, думаю, такая кнопочка в кровати, нажал бы на которую – и катапультировало бы одного из нас, «Ваню» или «Аню», далеко-далеко отсюда… И желательно бы – «Аню».

Поднялся. Сел на стул, возле окна. Не курю, а закурил бы. И выпить нечего. А выпил бы. От неприятия, нахлынувшего вдруг.

Забрав с собой простынь и сказав, что через час её вернёшь, ушла в свою комнату.

Открыл я форточку – вздохнул всей грудью.

А год спустя, на майские, пришла мне телеграмма: заболел отец.

Прилетел в Елисейск. Пошёл пешком в Ялань. Распутица. Кемь перелила дорогу. Сняв ботинки и брюки, перебрёл. С полкилометра. Знаки дорожные – путеводители, да и саму дорогу хорошо помню, с неё не сворачиваю, чтобы не угодить в кювет или в яму. Благополучно.

Дом. Смотрю – будто состарился. Наличники поникли, как насупились.

Отец больной. Осунулся. Горько. Ваня, говорит, Ваня. Взял меня за руку. Глаза выцвели – светло-светло-голубые, как у новорождённого котёнка, мутные. Губы бескровные. Бледные руки с жёлтыми ногтями. Ладонь – сухая. Как прошлогодняя верба на божнице. Держусь. Папа, говорю. И чувствую, что горло крепко пережало. Сынок, отвечает, как хорошо тебя мне видеть. Успел, говорит. Куда успел, не понимаю. Успел, успел, какая радость.

Ладно.

Свечка горит в лампадке – мама засветила.

На следующий день приносит тётка Таисья, наш почтальон, телеграмму от Марины Фаст, одногруппницы нашей, которая живёт с Анной в одной комнате: срочно приезжай, Анна перерезала вены.

Жива, не знаю, не жива ли? Не сообщает.

Сказал маме. Сам не знаю, что и делать?

Езжай, говорит, сынок, беда такая.

А вы тут, спрашиваю, как?

С Божьей помощью, говорит. Господь не оставит. Ты ж, мол, вернёшься скоро?

Ну, конечно.

Отец: езжай, езжай, сынок, ну, чё уж, повидались. Надя ведь рядом, в Елисейске, мол. Моя сестра. Распутица – попасть пока не может. Там и Петро.

Папа. Папа.

Отец.

С Богом, с Богом, мой Ванюша. Тупай, тупай. Бог всё управит.

Сердце – как на полу осталось будто, дома – выпало. Как обмылок мокрый из руки – выскользнуло.

На лодке переправили меня друзья, Вовка Прутовых и Андрюха Есаулов, до свободного от воды участка дороги. Машины не ходят, дошёл пешком до Авиапорта, километров пятнадцать. Купил на вечерний самолёт билет, сдал как раз кто-то – так бывает.

Часов в одиннадцать я был уже в Исленьске.

Добрался на автобусе до общежития.

Иду сразу в комнату Марины. Дверь открываю.

Сидят за столом. Анна и Марина. Пьют вино. Смеются.

Марина, вижу, побледнела. Анну разглядывать не стал.

Развернулся. Вышел из комнаты. Из общежития.

Поймал такси, поехал в аэропорт.

Девятого мая отец умер. На моих глазах. Тихо, будто уснул. Так засыпают дети, набегавшись за день. Не смотрел на меня перед смертью. Будто не видел. Смотрел на маму. Потом – куда-то. Сказал последнее:

Иду, иду…

Ушёл.

К тому, наверное, кто звал. К Тому ли.

Не плакал, как обычно в этот день.

Похоронили.

Смерть отца многое заслонила, а что-то разрушительное для меня и вовсе из памяти стёрла.

Она, смерть, милосердна? Она есть? Её нет? Ну, если милосердна, значит – есть. Хотя у Бога все живые. Так, помню, кто-то говорил. Истома, может. Сказочник-читатель. А то и мать. Или – отец.

Не стал сессию сдавать, взял академический отпуск.

Работаю в Ялани на дорожном участке. Дистанция номер два. С друзьями. Весело. Спокойно.

В Ялани хорошо. Восход, закат. День, ночь. Пасмурно, ясно. Поляны, ельник, небо. Даль. Когда в дымке, когда чёткая. Не уезжал бы.

Но поеду.

В Исленьск.

Чтобы закончить то, что начал.

Правда, зачем – пока не знаю.

Но что-то: надо, – говорит.

4

Как и договаривались – сам на себя, что вовремя проснусь, не понадеялся я, – разбудила меня Машка в восемь вечера. «Как ты просил. Минута, – говорит, – в минуту». Знаю, что так, проверить мысли даже не мелькнуло. Она, моя соседка, обязательная. Не подвела ещё ни разу.

«Детдомовская, – говорит. – Там распорядок строгий. Быстро приучили. И человеком меня сделали. А то бы…»

Не договаривает, что «а то бы». Не спросил. Ну, что-то «то бы». Пусть уж.

«Мало ли, – говорит, – моих ровесниц и подружек по детдому по рукам пошло, а после сгинуло куда-то».

Я Машке верю.

На работу меня будит метроном – радио, прослушав музыкальную передачу «После полуночи», не выключаю, – а если днём решу вздремнуть и мне при этом надо непременно в определённый час подняться – Машка. Она теперь квартиру редко покидает, выходит только в магазин и ненадолго. Как замуж вышла за Васю-Очкарика и уволилась с Полиграфмаша, так стала домоседкой. А когда надо разбудить меня, и в магазин поход отменит, перенесёт ли на другое время. Ответственная. Слово держит.

Да, Машка – человек, а не «а то бы». Мы с ней ладим. Она мне: «Ты мне, Олежка, как сынок». Не отрекаюсь. Но «мама» ей не говорю. И в шутку даже.

Идти идёт, время показывает, но не звонит. Будильник. Сломан. Новый купить никак не удосужусь. Вышел на улицу и тут же про него забыл. А чтобы этот отнести в ремонт, всё не собраться. Починить самому – руки-крюки, растут не оттуда. Отец на это мне не раз указывал. Ему виднее. Правда, и он не мастер ювелирных дел. Тяжесть поднять, перенести – вот тут уж равного ему непросто подыскать. Возил он как-то на лошади, запряжённой в одноколку, брёвна еловые из леса. Для коровы стайку новую задумал до зимы поставить. И до сих пор стоит – поставил, кстати. Стайка. Корове в ней – как во дворце: тепло, раздольно. Вязьмин рýчей после ненастья долгого разлился. Увязла в нём по брюхо лошадь, рвёт постромки, но с места стронуться не в силах. Выпряг её отец, войдя по пояс в воду, и вывел на «твердо́е». После туда же одноколку вытянул гружёную. На берегу запряг опять, поехал дальше. Люди, бравшие в то время по ручью смородину и это наблюдавшие, рассказывали. Сам отец об этом и не помянул бы – было это для него обычно. Как после бани ковшик квасу выпить. Или побриться. Мама ему сказала после: «Коля, зачем и лошадь надо было брать, так на себе бы и таскал. Не надорвался?» – «Не надорвался», – только и ответил. Гирю двухпудовую через ворота он и нынче, в свои шестьдесят восемь лет, играючи перекинет. Я не могу. Как-то пытался. Ногу себе едва не отдавил. Скорбно отец тогда поморщился. Понятно. Наверняка подумал: «Не в Истоминских!»

Ну ладно.

Возраст назвал отца, и грустно сделалось мне. Старый. Мама его моложе на пять лет. И той уж много. «Старость не радость», – говорят. Я понимаю.

Выть порой хочется на Время (большая буква не случайна). Кому как, не знаю, мне – точно. По-настоящему. Голову круто запрокинув к небу, надрывая гланды. Так, как волк или собака воет на луну. Они вот воют, интересно, по какому поводу и на какую тему? И не на то, которого в быту хватает или не хватает. Не на то, которое «не замечаешь», если уж не «убить» которое, то как-то надо скоротать. А на то, которое течёт в одном лишь направлении – из прошлого, через настоящее, в будущее. Одну из двух координат вселенских. От безысходности. И от беспомощности перед ним, неумолимым и необратимым.

С другой стороны. Остановись оно, время, замрёт же всё, даже планеты на своих орбитах… Однажды видеть довелось: в прозрачный лёд по поздней осени в Бобровке вмёрз щурёнок – так же… Остановись оно, я и в Ялань не попаду. Это ж понятно. Тут вот, на Карповке, и «вмёрзну» в вечность, как щурёнок. И она, Машка, только что меня разбудившая, тоже «вмёрзнет» – в моей комнате. И Гена – тот с работы не придёт домой, так и останется, обернувшись на «Западный», в «Восточном Берлине».

Ну, уж как есть, пусть так оно и будет. Надо смотреть на время – как на звёзды. Не сдёрнуть с неба их, не погасить. Так же и время – не отменишь.

Вот что-то вроде.

А вспять пусти его… Только представь. Всё задом пятится. И все. Ну, кроме рака, тот… понятно.

До какого-то момента или какого-то промежутка времени попятился бы я. И с удовольствием. Пусть и неловко было бы физически исполнить это. До последних школьных летних каникул, например. Пережил бы их все заново, вплоть до секунды, до мгновения – от первой встречи… В десятом классе поучился бы. Недолго. Лучше не пятиться, а – перепрыгнуть. Из настоящего – и прямо на урок. Любой. И нелюбимой даже химии. И посмотреть налево, в сторону окна, там – Таня. Уже и вижу: записывает что-то, склонившись над партой, в тетрадь, глаза под чёлкой, чёлку то и дело отдувает. Поднимет голову и глянет в мою сторону – будто свечёй бенгальской заискрится… Потом – всё до секунды пережив – обратно. И тем же способом. А то опять служить придётся срочную, целых три года, опять экзамены сдавать. Причём два раза – пятясь назад и возвращаясь в современность. Перемещение свободное, вот это да, это по мне. И место выбрал по желанию, и время. Курт Воннегут, я думаю, мечтал об этом же. Не он, наверное, один.

А те, кто пятиться не могут? Змеи и птицы, например. Что будет с ними? Ну, может, как-нибудь и приловчатся.

Проблема? Да. Обдумать надо.

С другой координатой всё же проще. С ней как-то можно всё же справиться. На самолёт – и на Камчатке. Лучше – в Ялани. Сел на ракету – на Луне… Ох, сорвалось. Пример неподходящий подвернулся, мало того, и оскорбительный.

Разобрать я разберу, конечно. Тот же будильник. Но вот собрать… Всегда детали остаются лишние. Как говорится, каждому своё. На этот счёт не убиваюсь очень-то, не посыпаю пеплом голову и чуб на ней не рву в отчаянии.

Машка есть – и ни к чему пока будильник.

Ткнула рукой в плечо меня и спрашивает сразу:

– Кушать будешь?

– Чаю бы выпил, – говорю, едва глаза открыв и не придя ещё в себя, так разоспался. Чуть ли не сутки на ногах провёл – неудивительно.

– Чаю так чаю, – говорит. Пошла на кухню. И продолжает на ходу: – Только что заварила. Свежий. Не со «слониками», правда, тот закончился… арзербаржанский.

Умылся я на кухне, над раковиной – ванной в нашей коммуналке нет, – зубы почистил. Стою смотрю в окно на мебельную фабрику. Гудит та – слышно – трудится. В поте лица. И Гена где-то там. Не покладая рук. Alles in Butter.

Ja, ja, naturlich.

Машка возле своего стола, от моего, всегда почти пустого, отделённого её же тумбочкой, забитой латками и сковородками. В зелёном фартуке. В косынке синей. Стакан гранёный полотенцем протирает. Второй такой же на столе стоит, уже протёртый. Чай раньше пили мы из чашек вроде…

– Будь другом. Не могу одна, – говорит Машка, кивая на стол. – А чай потом. Если захочешь. Ждала, ждала, когда ты выспишься…

В центре стола бутылка возвышается. Жёлтая этикетка: «Семь-Семь-Семь». Уже, смотрю, и распечатанная, но, понимаю, непочатая.

«Ну», – думаю.

– А? – спрашивает Машка. Ещё «сынок» бы не сказала. Глядит на меня пристально. Словно узнала, но никак не может вспомнить моё имя. Выражение лица страдальческое, будто зуб больной её тиранит. – Перебрали вчера с Генкой… Опохмелилась бы давно, ещё как встала, одной… ну как-то западло. «Агдама» не было, взяла «Три клюшки».

– У-у, – вслух я это, про себя ли? Вздохнул ли, выдохнул ли?

«Ай, – думаю. – Я почему такой податливый?.. Как глина».

– Ладно, – говорю. – Ради здоровья твоего.

И сам себе уже:

«Конечно».

Как-то легко, без боя сдался. Утром казалось, что я твёрдый, как кремень, мало того, непобедимый, как Суворов.

– Давай, – говорю. – Чуть-чуть, наверное, не повредит.

– Да повредит-то почему?! – похоже, сильно удивилась Машка. И брови вскинула. И говорит: – Не повредит. Уж я-то знаю.

– Уговорила.

– Суп, – говорит. – Вчерашний – рыбный, из кильки в томате, новый – с фрикадельками.

– Нет, – отказываюсь решительно. – Пока не хочется.

Не говорю: изжога после будет грызть, – чтоб не обидеть.

– Сала кусок туда ещё закинула свиного… Ну, фрикадельки – рыбные с перловкой… Не натощак же, – говорит. – Не алкаши.

– Да нет, конечно, – соглашаюсь. – Не алкаши.

– Не эти…

Закусываем. Выпили перед этим. Я – полный стакан, до ободка, Машка – наполовину. Она сама и разливала, мне не доверила.

– Музыка поменялась в голове, другое дело… Как? – спрашивает.

– Нормально, – говорю.

– Ну так а я… Вот видишь…То-то.

– Было адажио, теперь – ноктюрн.

– Ночью умолкают, – говорит, – все птицы…

– Ночью фонари лишь, – говорю, – искрятся…

– Всю жизнь на Ригу посмотреть хотела…

– Кто не даёт?

– Не молодая уж.

– Да ладно.

– Откаталась, отмоталась… Опять куда-то уезжаешь? – спрашивает Машка, меняя резко тему. Щёки у неё зарозовели, словно испачкались в малиновом варенье, пуще обычного глаза заголубели. Цветущий луг, а не лицо. Любуюсь. Простая Машка. Как сукно. Ну и, конечно, очень добрая.

Ярче ещё как будто сделались на ней косынка синяя, зелёный фартук. Губы накрасила. Сразу и гжель, и хохлома.

– Уезжаю, – говорю.

– Ещё на Рим и на Париж… И на Берлин, конечно. Но не Генкин. На тот, который мы завоевали. На Рехстаг… Надолго? – спрашивает Машка.

– Нет, – говорю.

– Может, тебе поесть в дорогу приготовить что-нибудь?

– Не надо.

– Пирожки могу напечь… С минтаем.

– Не ем в дороге. Нет привычки.

– Кости одни вон, истощал… Даже ключицы выпирают.

– Не истощал, а укрепился.

– Ага. Живот, как у собаки гончей, подтянуло.

– Ну а висел бы, было б лучше?

– Лучше не лучше, но солидней было бы. Как Генка… тоже плоский. Как фляжка или просигар. Ветром-то, ходишь, не качает?

– Нет, не качает, – говорю.

– Батон да чай, вся и еда… Жениться надо тебе, мальчик. Жена готовить вкусно будет… Не в забегаловке и не в столовке.

– Как сговорились…

– Кто?

– Я так… Не убежит, наверное. Успею.

– Куда б ни шло ещё, если бы с сахаром да с маслом… один батон…

– Сахар и масло – вредные продукты.

– Да уж куда там!.. Жизни не вреднее.

Опустошили мы бутылку. «777». «Три клюшки» – так называет Машка этот «неплохой» портвейн. Но предпочтительнее для неё – «Агдам». «Водка – горькая, коньяк – клопами пахнет».

Не повредило.

– Есть у меня ещё одна. Такая же, – говорит Машка. – А мой придёт, там ещё третья… На выходные запаслась. Чтобы не бегать в магазин. А побежишь ведь… Как обычно.

– Да уж… Хватит, – говорю. – Спасибо, Маш… Спасибо, Машка. Уже поправился… после вчерашнего…

– Ты, что ли, тоже? – спрашивает.

– Тоже.

– Я и гляжу… что как-то это… Всегда весёлый, а тут кислый.

– Пойду. Я, – говорю, – ещё вернусь.

– Уснём, – говорит Машка. – Кастрюля с супом на столе. Если проголодаешься. Поешь перед отъездом. И фрикадельки будут в холодильнике, достанешь. Отдельно выложила их в тарелку, под жёлтым блюдцем.

– Хорошо, – говорю. – Если проголодаюсь. Ну, я пошёл.

– На верхней полочке, под морозилкой… Одна не буду, – говорит, – ещё не конченая, как последняя… Генку дождусь, тот скоро должен появиться. Ужин ему готов. В ночную смену он, с утра – на сутки… Тебе оставить?

– Нет, – говорю, – не надо.

– И не останется, – говорит Машка. – Скорей всего…

– А мне хватило, – говорю.

«Не ври, – думаю. – И не идти бы, не лететь… Ему – хватило! Когда ты врать так научился? Ещё бы выпил».

Заусило?.. А что, приятно было посидеть. С душевной женщиной-то, и особенно. Это же – Машка.

Вышел я из квартиры. По лестнице спустился, о ней как о предметном знаке не подумав. Прошёл двором. Стоит во дворе кто-то, кричит вверх: «Джек!»

Ну, думаю. Мне тоже, что ли, крикнуть? Поздно.

На улице уже.

Чувствую…

Как только вышел из квартиры и по лестнице спускаться начал, сразу и чувствовал. Из-за стола вставал – уже тогда. Если точнее быть, то – незадолго… Когда в честь Машки тост произносил.

Когда – неважно. Важно – как. Ну и, конечно, что – немаловажно.

Дождик. Мелкий. Ситный. Сеет, как из распылителя. Машка цветы домашние таким опрыскивает. «Бабьи сплетни» и фиалки. Буси́т, сказали бы в Ялани. И я подумал так:

«Буси́т».

Привычно. Ещё: мокро́тит. На тёмном фоне – нет, на светлом – виден.

«Он подаёт куда как скупо свой воробьиный холодок – немного нам, немного купам, немного вишням на лоток…»

Только вот тёплый. И не московский – ленинградский. Лицо ему с охотой подставляю – радует. Тучи низкие. Сплошные, без единого разрыва, словно сшиты или, как «столовские» пельмени переваренные, склеились. Не растянуть. Проткнуть – вот запросто. Не вилкой, конечно, нет, а палкой, лыжной, например, или зонтом дотянешься. Гонит их через залив, от Скандинавии, от «викингов», – пообтрепались. Снизу, серые, подкрашены разнообразно – фонарями и рекламой. Хоть и мрачные, но не страшат: грозы не будет – истощились. И ливня тоже. Но по мне-то…

Лишь бы рейс не отменили. Вряд ли. Шторма нет, погода тихая. Если только по загадочным «техническим причинам». Тех, надеюсь, не случится. А случится – так, как мама бы сказала, барин не велик, и подожду. Билет-то куплен.

Огни, огни. Они, огни, глаз веселят и с мокрого асфальта. Сейчас – и вовсе.

«…Огни, огни, огни. Оплечь – ружейные ремни. Электрический фонарик на оглобельке».

Ну, без «оглобельки» тут.

«Мне хорошо?» – сам себя спрашиваю. И сам себе же отвечаю: «Куда уж лучше!»

Маму вспомнил. И тут же – отца. На ум они поодиночке не приходят: он – тут же и она, она – следом и он. Я рад им. Как у него рана на ладони? От гвоздя. Ещё и ржавого, наверное. Или от проволоки. Зажила, нет ли? – беспокоюсь. В больницу он, конечно, не пойдёт, там – «коновалы». С фронта ещё почему-то медиков, не скажу про санитарок, недолюбливает. Если только «под конвоем поведут». Своими снадобьями лечится. Народными. Мама «пластырь» ему варит. С воском, маслом сливочным, смолой еловой, «серой». Лист герани, лук, обжаренный легко, и подорожник – не без этого.

И меня лечила она этим. Помогало. Как «пластырь» пахнет, помню до сих пор. Приятно.

Подумал:

«Мама».

И:

«Отец».

Двумя жизнями живут: одну – в Ялани, другую – в моём сердце. Пусть.

Вчера, позавчера и утром ещё сегодня было оно, это беспокойство за родителей, горьким, стало вдруг сладостным – им, беспокойством этим, наслаждаюсь.

Вот, человек. Да не подлец ли?

И понятно.

Чувствую…

Ну, так ещё бы. «Клюшки»-то три. По очереди подступают. Машка к тому же меньше вдвое себе наливала.

«Машка, ты чё?»

«А чё? Ничё. Ты не равняйся, я же не мужик!»

«Ты, Машка, чудо…»

«Чудо… в перьях!»

«Райских… За тебя!»

Пожалуй, с этого момента.

Направляясь к Яне, обычно следую по Кировскому. Так «натопталось». Сворачиваю на Большой. И там почти до памятника Добролюбову, чуть дальше тот и справа остаётся. С раскрытой книжкой, вряд ли – Библией, не на прохожих – в будущее смотрит революционный демократ. А тут – по Карповке решил пройтись, потом – по Чкаловскому часть пути проделать. И здесь пойду не в первый раз – с Яной не день знакомы мы и не неделю. Уже наметилась «тропа», пока ещё не «натопталась».

И тут, как в тайге, у меня «путики». Чтобы не плутать. По тайге бродить мне проще, чем по городу. И вместо самой высокой и приметной лиственницы мне здесь – телебашня.

Если в запасе, то есть до встречи с Яной, остаётся много времени, а занять его мне, непоседливому, нечем и – кому-то там семь вёрст не крюк, и мне вот тоже – совсем не терпится, могу и через Невский прогуляться. Через Крестовский остров. Через Охту. Люблю шагами город мерить. И усмиряет. И облагораживает.

Я тут про душу. И про плоть.

Сверну, размышляю, к Большому на Лахтинской. Или на Гатчинской. Можно и ближе тут – на Ленина. Как меня ноги понесут, у них свой компас. Одним маршрутом ходить скучно. Сейчас – и вовсе, говорил уж.

Песенка почему-то вдруг вспомнилась.

Ты уехала в знойные степи,

Я ушёл на разведку в тайгу…

Отец очень любит. Просит меня исполнить её под баян. Куда денешься, исполняю. Не подпевает – слух у него «мыши в детстве вместе с зубами мудрости утащили». Если чуть выпил, может и всплакнуть. И что, думаю, она ему далась, эта песня? Земледельцу оседлому, а не геологу-бродяге. Других нет? Любит ещё одну: «Шумел камыш, деревья гнулись…» Тут понятно. Как к другим песням и мелодиям относится, не знаю, внешне – спокойно. Но есть отдельная «любовь» – Пахоменко и Толкунова. Что бы они ни исполняли, весь репертуар. Когда услышит их по радио или телевизору, ухо у него трубочкой, как говорит мама, вытягивается.

Вряд ли, конечно, Яна дома, вряд ли она уже вернулась из сибирской экспедиции. Будет до сентября там, может, и до снега. «Камни» пока к рукам не станут примерзать. И ночью волосы – к стенке палатки. Но вдруг.

А если она дома, в гостях у неё может торчать вездесущий Оладушкин. Лёня. С нашей же кафедры, палеолитчик, «булыжник-каменщик», как я их называю. Младше на курс. И родом из Иркутской области. Хоть и не похож он совсем на сибиряка. На коренного-то – уж точно. Заезжий, наверное. С Рязанщины, Брянщины или с Костромской губернии. В первом, возможно, поколении. Ну, мне так кажется, по крайней мере. Настоящего сибиряка-чалдона я распознаю за версту, учую. Всё тихой сапой, не открыто. Частенько к Яне стал захаживать. После занятий провожать. Прямо как школьник. Только портфель за ней не носит. Или не видел я ещё?.. Неравнодушен Лёня к Яне. Очевидно. Придёт, сидит, сидит, сидит… Тортиком Яну угощает. Или пирожными. Какие нравятся ей, знает. «Картошка» вроде бы. Или – бисквитные. Мало что в этом понимаю. Слаще репы ничего не ел, как говорится. «Сладше», – сказали бы в Ялани. Всё «ориньяк», «мадлен» да «солютре». «Лев Самуилович», «Лики». Ну и так далее по списку. Но ничего пока не высидел, даже и тортики ему не помогли. И ни пирожные. Ни «солютре-мадлен». Ни «Самуилович».

Бла-бла, тру-ля. Из чашки в чашку. Пустопорожне.

А не беспечный ли чрезмерно я? Не легкомысленный, самонадеянный?.. Сейчас – и вовсе.

Нет, не беспечный и не легкомысленный. Хотя и чувствую… Я сибиряк. Причём во многих поколениях. Чалдон. Ну, то есть русский, но в сибирском исполнении: сложность меня мобилизует, я не пасую перед ней. Ну, довести меня, конечно, надо… взорвусь, как триста тонн тротила. Не доводите лучше, не советую.

Такой вот вывод навернулся. Явно в соавторстве… Я тут про «клюшку».

Была бы сложность, просто – Лёня. Хотя… Недооценивать противника не следует.

И если Яна дома, и если Лёня у неё, на этот раз и я так поступлю: войду, если разрешат, сяду, если пригласят, и буду сидеть напротив Лёни, глядя в его бесстыжие глаза, пока нервы у Лёни не выдержат и он не свалит восвояси. Далеко ему ехать – в Лигово. Может и не успеть на электричку, а уж пешком он фигушки пойдёт – не тот фрукт, то есть не я. Не меряет шагами город. И так не чувствует, как я… больно уж правильный, здоровье бережёт, «не потребляет». Чаёк только, и тот жиденький, да сок морковный или персиковый. Ночевать у себя Яна его не оставит. Уверен в этом почему-то я. Ну, просто не было ещё такого.

И тут же думаю: пока…

Что за сомнения? Откуда?.. Ты ж не расслабленный… чалдон, не малахольный. Своих бы предков не позорил…

Нет. Просто так не сдамся нынче. Нет уж. Решил. Твёрдо. Если приехала, конечно, Яна. И если дома. И если Лёня у неё. Будь он неладен. Живут такие, тише воды, ниже травы, скромненькие, а потом смотришь, высоко уже вознесся, в больших начальниках пари́т. И жён себе подыскивают тщательно. Не по любви, а по расчёту, для карьерного содействия.

Похоже – выбрал.

Не сдамся, Лёня, просто так. И не надейся. Другую партию подыскивай.

Стратегию продумал. Основательно, подробно. А обстоятельства подскажут тактику на месте.

Мне ж ехать в Пулково, сидеть я долго не смогу!..

Как душ холодный – отрезвило.

Ладно, по ходу дела разберёмся.

Карповкой пахнет. Её содержимым. Только не рыбой. И не тиной. А тут особенно – напротив бани. С этого берега. С другого – бар пивной. «Янтарный». И от того свой аромат.

Будто бельё нижнее с мыльной крошкой или стиральным порошком в ушате замочили, не спохватились вовремя, и то прокисло. Когда ещё там были и носки, в этом ушате, недельной носки. Знаем, знаем.

Баня кирпичная. Не оштукатуренная. Середины прошлого столетия постройки. Наверное. Труба рядом. Тоже кирпичная. Высокая. И так-то чёрная, вся закопчённая, сейчас и вовсе – на фоне тёмно-серых туч, провал в них будто, прорезь, бездна. В прихожей бани висит картина «Охотники на привале». Не сняли её ещё, наверное. Зачем снимать? Располагает. Женское отделение на первом этаже, мужское – на втором. Год уже не был в этой бане. В других теперь моюсь. На Большой Пушкарской. Баню эту, на Большой Пушкарской, соседка Яны называет почему-то Шаляпинской. Из комнаты Яны видна задняя стена бани. И её окна запотевшие. Если эта закрыта, если в ней «женский день», то – в Белозерской, которую та же соседка называет Шороховской, на углу Кропоткина и Ленина. Ни в той, ни в другой меня пока ещё не обокрали.

Прошлым летом приехали ко мне мои одноклассники, Сашка Сапожников и Вовка Вторых. В отпуске оба пребывали и сговорились неделю-две, как им понравится, провести со мной в экспедиции. Ну, интересно же для них – раскопки. Мне телеграммой сообщили загодя: ну, дескать, можно? Чё ж нельзя-то. Руки рабочие нужны нам. Денег им не платить, начальство примет их с охотой. Не знают города, встретил их в Пулково, к себе привёз. Встречу отметили, конечно. Но без излишеств. Машку и Гену в гости пригласили. На следующий день, перед отправлением в Старую Ладогу, пошли мы в эту, ближайшую к моему дому, баню. После парилки – и я, дурень, с ними за компанию подался, хоть и с малых лет жар сильный не терплю, ни солнечный, ни банный, тут как на притчу – вернулись на наши места в раздевалке. Смотрю, нет на моей вешалке-крючке ни штанов моих и ни рубашки. Под лавку глянул – нет ботинок. Ребята – в хохот, пива уже выпили. Потом один заохал: нет туфель. Второй хватился: джинсы «сплыли». Шёл кто-то, удалой, мимо, прихватил ловко то, что под руку подвернулось. Может, и двое было их, воришек. Банда. Мы тотчас к банщику. Банщик клянётся, что не видел никого тут подозрительного. Кое-как заставили его вызвать по телефону участкового. Пришёл через час. Молодой. Серьёзный. Протокол составил. Опись украденных вещей, по нашим словам, составил. Сказал нам честно: вряд ли, ребята, вора, мол, найду вам. Искать, мол, будем, но будущее у таких дел, дескать, плачевное. Да, как-то странно. И такая мысль у нас разом возникла, что все они тут, и банщик, и участковый, и воришка, давным-давно друг дружку знают. Так в тот день и не уехали мы на раскопки. Кое-как дозвонился я из бани до Ильи. Тот раздобыл для нас по нашему списку какую-то одежду. Одному штаны, другому башмаки. Мне – весь наряд. Остались-то у меня на месте только трусы да носки. В тот вечер пили горькую мы от пропажи. Радовались ребята, что деньги и документы дома, в комнате моей, оставили. А у меня в заднем кармане украденных штанов был паспорт с вложенным в него извещением на денежный перевод от мамы. На двадцать пять рублей. Собирался я на обратном пути из бани завернуть на почту и получить эти деньги. Зашёл после, ближе к вечеру, с военным и на всякий случай студенческим билетами. А мне сказали: «Вы получили, гражданин. А вот и бланк, молодой человек, вами заполненный. Вот ваша подпись».

Почерк и подпись не мои. Подпись мою легко подделать – без горделивых закорючек, незатейливая. И почерк мой – кто же мог знать его на почте?

Лицом он, что ли, на меня похож, этот воришка? Раз ему деньги выдали. И безо всяких. Его подельник ли? Нашёл похожего дружка? Фото не метр на метр в паспорте, там разбери-ка. Одна – близко или, как говорит он сам, тесно – знакомая Ильи, блондинка, славянской внешности, в Караганду летать по паспорту казашки коренной, своей подружки, также близко знакомой Ильи, умудрялась. И ту я видел, и другую – совсем не сёстры.

Решил, лишился денег, обрету в любви, и заявление в милицию писать не стал. И разбираться с этим некогда мне было. Раскопки ждали. Да и друзей в Старую Ладогу – Альдейбьюгорг одних нельзя было отправить – не на родной земле, могли б и заблудиться. Где их искать потом?.. И без меня они бы просто не поехали.

Обидно то, что деньги эти собирала мама. Как говорится, из последних крох. Мои бы – ладно. Может, мошеннику они нужнее оказались. Подумал так я и утешился. Хоть деньги были и немалые. По крайней мере – для меня. Всё соразмерно.

Вор так в моих штанах, наверное, и ходит. Там и штаны-то – «самопал». Скроил и сшил мне их за одну ночь из крепкой и дешёвой «тряпки» специально для экспедиции знакомый кореец, как скандинавский Один, одноглазый, из Академии художеств, с архитектуры. Так вот и жил до осени без паспорта. Ну, в экспедиции-то – ладно, в разведке – тоже. И в сентябре я уже новый получил.

Жалко широкий ремень. «Офицерский». Что на украденных штанах был. Фронтовой. Отец отдал мне. Как на память. И с намёком.

Дорог он был мне ещё и тем, что принял в своё время добросовестное участие в моём нелёгком воспитании. Кем бы я был без этого ремня? Да, разгильдяем.

И у меня, надеюсь, дети будут, и…

Пригодился б «инструмент». Про сыновей я, не про дочек. Правда, и дочки разные бывают. Знаю таких. В гости придёшь, на шею тебе лезет, как обезьянка или кошка. Её родители – нормально всё, как будто так оно и надо, и, поразительно-то что, они ещё и умиляются. Всыпать ремня такой – за милу душу. Но как воспитывать чужих? И кто ж позволит? Терпишь, молчишь, будто неимоверно счастлив и доволен и век бы с деткой этой нянчился. Прости, Господи, меня, великодушного и доброго, как мать Тереза.

Надо своих уж заводить. Пока не время.

Не дотянуть бы…

Можно другой ремень приобрести. Но тот – отцовский, фронтовой – проверен был на опыте, результативный. Вроде «намоленный». Но не «наплаканный». Я от обиды мог заныть, а от ремня – ни в коем случае, сносил безмолвно и беззвучно. Осознавал: не просто ж так я получал, а «зарабатывал», законно.

Перешёл Карповку по Геслеровскому мосту, вышел на Чкаловский.

Вспомнилось вдруг. Как у нас, во время службы на ТОФе, Владивосток ребятами именовался сладострастно.

«Город дождей, шнурков и проституток».

Про дождь знаю, про шнурки знаю. Ни там, во Владивостоке, ни тут, в Ленинграде, про проституток – ничего. Но не большое упущение, так полагаю.

К чему вдруг вспомнил?.. А, к погоде. В Ялани в дождь я это тоже мог бы вспомнить. И вспоминал. Шнурки увидев.

Иду.

Всё так же чувствую. Даже чуть больше. Вторая «клюшка» подоспела.

Полно прохожих. Как на Невском. Будто откуда-то их только что и всех одновременно выпустили. С работы, может, – сверхурочные. Одни туда, другие встречь им. Кто-то с зонтиком, а кто-то без. Вглядишься в лица их – угрюмые. Есть среди них флегматики, холерики, сангвиники. Конечно. Тут, вижу, всех погода превратила в меланхоликов. Что-то ещё, кроме погоды. Но я всем рад. Погоде тоже. Я кто тогда, холерик, что ли? Просто весёлый человек. Сейчас – и вовсе.

В продуктовом магазине перед закрытием, в окна видно с тротура, и не протолкнуться. Около винного отдела мужики – будто отдельные капельки ртути стягивает и сливает в одну – по трое собираются. По «клюшке» на человека, получается. Если «Агдам» не завезли. Но ведь и тот с умением-то можно справедливо разделить. И делят. Всем им, ищущим и жаждущим, удачи мысленно желаю. И в вытрезвитель, главное-то, не попасть, та́м не проснуться.

Иду.

Вовремя, оглянувшись, отступил, к стене прижался. А вот женщину, неосторожно приблизившуюся к проезжей части, облило с ног до головы «зеленоглазое» такси. Стоит женщина, ругается в сторону уехавшей машины, сумкой грозит ей вслед хозяйственной. А толку? Теперь на хрип хоть изойди, хоть тресни. Но вспышку гнева надо как-то выплеснуть. Я понимаю. Я вслед машине бы и камнем запустил, под руку камень подвернись. Надо смирению учиться. Гордыню надо унимать. Не сей же час, конечно, в перспективе…

Обогнал меня трамвай. Гремучий. Скрежеща и дребезжа противно, до мурашек на моём загривке. И плечами даже передёрнул я – так неприятно. Вихляет пугающе, будто умело маневрирует, уворачиваясь от встречного воздуха, тремя вагонами, особенно последним, – не оторвался бы, не завалился. Мчится в сторону Зеленинского сада. Без остановок. Пустой. Но свет не выключен в вагонах. Номер не виден. Сбежал откуда-то, куда-то удирает? Встречный прогромыхал. У этого не три и не один, а два вагона, и пассажиров в них – битком. Тут всё понятно – сороковой – по верному маршруту движется, вне подозрений.

Куда-то едут люди, едут… Пусть едут, доброго пути.

«Язык трамвайский» понимают.

Возле завода «Измеритель» – где находилась когда-то церковь вроде бы Алексия, Человека Божия, и говорят, была красивая, – перебежал я проворно на другую сторону проспекта. Вернее – двух.

«Ватрушка». Рядом с домом Купермана. Между Чкаловским и Левашовским. В месте их пересечения, на стрелке.

Подметал я два года назад тротуар вокруг неё, этой «ватрушки». Выходил на участок рано утром, когда на улицах народу ещё не было. Обнаружил как-то, подметая, весной, в апреле или в мае, уже не помню, возле мусорной урны ворону с подбитым крылом, принёс домой её, беспомощную и покорную. Сделал для неё из ящика домик. Сидеть ей в этом домике не нравилось, а сказать она мне об этом не умела, но объясняла это так: вся сплошь измажется своим помётом и смотрит на меня в щель из ящика жалкими глазами-картечинами: обижаешь, дескать, дяденька; все вороны, мол, на веточке (считай, что на помойке), а я, бедняжка, в тесной клеточке.

Дверцу открыв, выпущу её, мою иждивенку, на волю, под стол, на котором я работаю, громко, изображая из себя ветерана Франко-прусской войны, приковыляет, в одну минуту вся себя очистит до сияния. А только в ящик посажу, опять вся от головы до хвоста, смотришь, выпачкалась. В ящик селить её больше не стал.

Спать не давала. Ладно – когда вставать мне рано надо было на работу – и Машку не было нужды просить, вместо будильника служила. А в выходные?.. Хоть изолентой рот ей склеивай. Чуть свет – она кричит во всё своё воронье горло, одеяло клювом с меня тянет. Догадался я её прятать в печку-голландку, давно уже нерабочую, пока не высплюсь. Посажу её туда – там ей всё ночь, ни звуку от неё. Молчит, пока не открою. Только освобожу, тут же и завопит, размахивая крыльями, – злится на то, что одурачили её, разумную не в меру; клюёт при этом меня больно в ногу: вот тебе, дескать, получи. Зычно закаркает: жрать, мол, давай – проголодалась.

Но и она меня однажды развела в отместку.

Я за столом, печатаю на машинке. Она сидит в углу, на меня, как на дурачка, лукавым взглядом смотрит. Фаянсовая тарелка, в которую я клал для неё корм, стояла возле печи-голландки на куске крафта, чтобы пол ворона не пачкала.

Попечатаю я, попечатаю, пойду на кухню чаю попить. Только устроюсь, слышу: ну, что за напасть, моя машинка заработала – кто-то по клавишам стучит. Иду в комнату, вижу: возле машинки никого, ворона там же, где сидела, – в углу, хвост себе самозабвенно чистит, на меня не глядя даже.

Иду на кухню, и опять – моя машинка, слышу, заработала. Не слуховая же галлюцинация. И я не пьяный, чтобы чудилось мне.

Заподозрил я ворону. Ну, думаю, подловлю тебя, зараза. Пью чай, слышу «работа» началась. Поднимаюсь осторожно, чтобы не скрипнуть, со стула, иду по коридору тихо к комнате, заглядываю: увлеклась, не слышит, как я подступил, выбивает носом дробь по крафту – звук один в один, как шлёпает моя машинка.

Ох и рассердилась же она, когда вдруг поняла, что не всё ей, но и её перехитрили, – на «курсовую» мне со зла нагадила. В моё отсутствие, конечно. И верхний лист пришлось перепечатывать.

Крыло у неё зажило. Улетела она от меня. В открытое окно. Я не препятствовал. Несколько раз наведывалась после в гости, на подоконнике сидела, на стол ко мне захаживала, но ничего на нём вредного и оскорбительного не оставляла. Руку протянешь к ней – несильно тюкнет в неё клювом, как поздоровается. Потом не стала прилетать – потеряла интерес ко мне, наверное. Много и без меня забот ли появилось: детей, к примеру, завела.

Ластик розовый лежал на столе, возле машинки, потерялся – она, наверное, стащила. Может, на память обо мне. Ну, ладно.

Жива, пожалуй, – живут они, как говорят, долго. Как щуки. Как черепахи ли гигантские. И пусть живёт, мой век не заедает.

Дошёл до Гатчинской, свернул к Большому.

Кинотеатр «Молния». Кино здесь смотрим иногда. Порой и «фестивальное». Очередь с утра занимать надо. Ещё и купишь ли, хоть и отстоишь, билеты. Афиша, вижу: «Леопард на снегу». Великобритания – Канада. Скажу Яне, может, сходит. Если ещё сейчас её увижу. Три дня кино будет идти, если и вовремя вернусь, я не успею.

Живёт Яна в доме под номером тридцать один. Второй двор. Парадная направо. На последнем, шестом, этаже. Снимает комнату.

Во дворе, слева от парадной, от стены и до стены другого корпуса низенькая, всего в полметра высотой, перешагнуть её легко, чугунная решётка-ограждение. Дальше забор кирпичный, тоже невысокий, за которым – баня. Та – Шаляпинская. Первый этаж её забором этим скрыт. Из всегда, даже и в стужу зимнюю, отпахнутых форточек второго этажа вытягивает густой пар и доносятся неразборчиво возгласы и перекрикивания моющихся: пар-то такой, немудрено и заблудиться. «Ау» услышишь, странным не покажется. Я там Илью однажды потерял. Скоро нашёл его, конечно. Спорил наш Алкивиад с каким-то мужиком в парилке. О жёнах Генриха Восьмого. Казнил какую, а с какой развёлся, какая мирно умерла. Потом они ещё и в раздевалке спор вели научный. Уже о Фридрихе Великом, Старом Фрице. После чего уж водки выпили в Введенском садике. Не подрались.

Между забором и решёткой небольшая площадка. Без асфальта. Цветы, что ли, на ней когда-то выращивали? Капусту ли сажали во время блокады? Может быть. Теперь общаются на ней коты и кошки. Не меньше тридцати. И все – на самом деле! – косоглазые. Как «привлекательные» дети Майя. Честное мореманское, не сочиняю. Кто здесь живёт или кто хоть один раз заглядывал в этот двор, могут, изрядно впечатлившись, подтвердить. Больше такого чуда я нигде не видел. Нормальных нет тут. Соседка Янина сказала, что у них страбоз. Не знаю, что это такое и отчего он возникает? Ещё вопрос: сразу у всех?

Подобрал там как-то бледно-рыжего котёнка, почти молочного, с коричневой, как мушка, родинкой около носа. С блёкло-жёлтыми и тоже косенькими глазками. Ну, значит, местный, издалека журавль не принёс. Слякоть, пробрасывает снег. Взрослые коты и кошки в тёплые подвалы скрылись, не улетели же на юг. А этот, всеми забытый, жалкий, сидит возле решётки. Трясётся. Пожалел я его, сунул под куртку, молнию расстегнув, чтобы немного отогрелся. Поднялся на лифте. Звоню. Открывает Яна. Я, опуская на пол перед ней котёнка: вот и подарок, мол, тебе к Восьмому марта. Она: ты что?! да у меня на них же, дескать, аллергия. Ну ладно, говорю, тогда пойдём мы. Я на выход, котёнок, задрав тонёхонький, как тесёмка, хвост, шажками мелкими за мной. Засмеялась Яна и сказала: «Что с вами делать?.. Оставайтесь».

Долго она его, котёнка этого, не вытерпела. «Чихать устала, кашлять и чесаться». Пришлось нести к себе, на Карповку. У Машки и у Гены нет на кошек, к счастью, аллергии.

Вырос в огромного кота. Таким стал хамом, каких и свет, наверное, не видывал. Всю обувь пришлось прятать от него в тумбочку, чуть только зазевайся – не отмоешь. По просьбе одной знакомой перепечатывал я в трёх экземплярах «В круге первом». Так эта сволочь рыжая промочила своим ядовитым аммиаком стопку в количестве семисот листов неплотной бумаги насквозь. Перепечатывал всё заново. Ночи не спал, уж потрудился. Ушёл кот от меня. Характером не сошлись. Поселился он, «устроился», в соседнем гастрономе, на углу Кировского и Профессора Попова. Видел я его, чрезмерно разжиревшего, в этом магазине как-то. Узнал по хамской роже и по родинке. Развалился, свесив хвост, на залитом солнцем подоконнике. Глаз страбозный приоткрыл, глянул им на меня презрительно: ну, мол, где ты и где теперь я?! – и снова сладенько зажмурился. Уел, зараза, уязвил. До сих пор не отойду. Жалею, что не научил, не попытался даже научить его, пока он, косоглазый, у меня беспечно квартировал, выговаривать слово «неоколониализм».

И по сей день, пожалуй, в том же гастрономе обитает – работник ценный. Зайду как-нибудь, справлюсь о его бесценном здоровье, если уж сразу на его «рабочем» месте, тёплом подоконнике, паршивца, не увижу. А вдруг и тут появится колония страбозных. Надо к котятам будет присмотреться. Заполонят весь город косоглазые.

Не всё.

Не было его уже. Сбежал. Вроде и грешить стало не на кого. Как только сяду за машинку, задыхаюсь. Под стол заглядывал, углы все осмотрел. Чуть ниже склонишься к машинке, дух спирает. Разобрал её – весь поддон, по край, в кристаллах аммиака. Едва отмыл.

Ну не подлец ли? Настоящий.

По странному совпадению в этом же доме, только парадная другая, что налево, жила когда-то ещё одна моя однокурсница. Таня Оскольцева. С кафедры искусств. Изучала древнерусскую архитектуру и иконопись. В Ленинград она приехала из Белоруссии, с Гомельской области, из какого-то военного городка. Отец у неё был то ли полковник, то ли генерал. «Ракетчик».

Снимала она в тихой коммуналке комнату, тоже на шестом этаже, где, кроме неё, жила только глухая и полуслепая, с будто нарочно оттянутыми долу, вывернутыми наизнанку нижними веками и выкатившимися на них мутными глазами, почти лысая, с фиолетовым теменем в коричневых пятнах старуха. «Петербурженка». В торжественных случаях Зельда Соломоновна, в обиходе Зинаида Степановна. «Дружившая» когда-то «с дочерью купца Рукавишникова» и отмечавшая у них «в особняке её», подружки, «дни ангела». Курившая папиросу за папиросой. «Беломор». Натолкав прежде в гильзу папиросы спичкой вату, обычно торчавшую из всех карманов её «больничного» халата или «домашнего» платья. И бесперечь трубившая прокуренным басом про своего мужа, «тала-а-антливейшего» кинорежиссёра, умершего в эвакуации в Алма-Ате на съёмках художественного фильма от «разрыва сердца» – актёр какой-то там запил не вовремя. Полагавшая, ничтоже сумняся, что в сибирских городах люди заодно с волками и медведями ходят, держась за канаты, а в магазин за водкой исключительно и изредка, когда ослабевают морозы и утихают метели, да на работу ездят верхом на монгольских – «маленьких, косматых» – лошадёнках. В чём переубедить её было невозможно – и не слышала, и не слушала – вещала; после я только ей поддакивал, то есть кивал на всё согласно, и если бы не была она, Зельда-Зинаида Соломоновна-Степановна, совсем глухой, ещё приврал бы что-нибудь вдобавок – язык чесался у меня, – когда «беседовали» с ней на кухне.

Какая бабушка ей в детстве песни напевала? И какие?

К Тане я приходил в гости и оставался у неё ночевать – чаще, реже – она ко мне и оставалась у меня. Всё было так, как и, тогда мне думалось в душевной скудости, должно быть – мы не одни так поступали, то есть – «жили», не узаконивая отношений. А потом с моего молчаливого и вялого неодобрения сделала Таня аборт. Когда через несколько дней она вышла из больницы, её будто подменили.

Стала она избегать меня, к телефону не подходила, дверь мне не открывала – затворилась. И я с ума будто сошёл – света белого невзвидел. Сошёл наверное – не будто. «Разум» мой сделался «бессилен перед криком сердца» – так уступил ему, поддался. Начал я следить за Таней, как сыщик, хотел подслушивать – если бы мог, так бы и сделал – все её телефонные разговоры, прочитать её дневники и записную книжку – в душу залезть и осмотреть её всю изнутри тайком, в том, что касается меня, с особой тщательностью.

Каких только подозрений и предположений в моём замутившемся от ревности мозгу не нарождалось – как в горячке, – громоздилось. Будто и понимал, что мерзко думаю и низко поступаю, но ничего не мог с собой поделать – так омрачился. И что способен на такое, раньше я о себе и не подумал бы. Стал много пить, больше обычного. Всё тогда мне, помню, безразлично сделалось – заберут меня в милицию, изобьют там до смерти, зарежет ли кто меня в драке, попаду ли под трамвай. Этого будто и искал, бродя по городу. Да, слава богу, не нашёл.

Вроде и понимал, что не вернуть прежнего и отношения с ней, с Таней, уже не наладить, но как выйти из этого состояния – отчаяния и бессилия, – не знал; ходил – как без кожи. Страстно молился, но в церковь не заглядывал. Просил, просил – не исполнялось – «не на добро»-то.

Заперся как-то у себя на Карповке. Дождь лил на улице, хлестал в окно порывами – и днём, и ночью, – давно начался и никогда, казалось, не закончится. Что солнце есть, уже забылось. Сизый голубь – больной, наверное, – мок на карнизе подоконника нахохлившись, потом куда-то улетел – не видно его стало, может – упал на дно двора-колодца, околев. На кухне радио бубнило – о наводнении чаще всего. Метроном – ночной и утренний. Сел я на пол в узком проходе между диваном и стеной, в стену упёрся туго и тесно теменем, словно в утробе. Пробыл так почти сутки, изредка лишь и ненадолго, как лунатик, покидая своё место. Выпил, не закусывая, литровую бутылку водки «Столичная». Машка кормить меня пыталась рыбным супом, я отказывался. Ничего не лезло в горло, кроме водки. Та – как по маслу заливалась.

И изменилось тогда что-то – вдруг осознал среди кромешного – как осенило, что день Таню не видел, не слышал и не знаю, с кем она, где и что сейчас с ней происходит, но не умер. И двое, трое суток после, четверо – живой.

Это как бросить курить – самые трудные первые три дня. И тут вот так же. По крайней мере – у меня.

Потом уехал в экспедицию. Пробродил месяц по Ленинградской области, забираясь на территорию Новгородской, в археологической разведке. Слетал на две недели в Ялань. Время и вылечило; стал вспоминать Таню спокойно – сердце уже не заходилось, как от утраты неизбывной.

Вылечить вылечило, да не окончательно – и по сей день мучает загубленная по моему немому согласию жизнь, «моя кровиночка».

Не вернёшься, не исправишь, хоть сам иди туда – за нею, не появившейся на свет, хотя бы только для того, чтобы крикнуть, объявить мне и Богу: вот, мол, и я – «Анастасия». Так бы я дочь, если бы дочь была, назвал. Не появилась и не крикнула. Чуть зародилась и утратилась. Скукоживаюсь до сих пор, как только вспомню. Сейчас – и вовсе.

Не забываю.

Перешла Таня с дневного на заочное. На факультете стала бывать редко. Но мы и там с ней не встречались. Её подружка рассказала мне, что ей, Тане, вскоре после аборта приснился Сатана, и она, подавленная его явленной ей во сне потрясающей мерзостью, на следующий же день отправилась в Князь-Владимирский собор и покрестилась.

Где она теперь, не знаю. Кто-то говорил, что вышла замуж за престарелого иностранца и уехала жить в Швейцарию. Кто-то будто видел её в Псково-Печорской лавре в монашеском облачении. Её ли? Или обознался?

Большую роль, наверное, сыграло имя. Таня. Звали бы как-нибудь её иначе, я на неё, возможно, и внимания не обратил бы. Узнал, что Таня, – сразу как ослеп. Ещё и волосы – по цвету. По ощущению – не то, конечно.

То не любовь была, то было – наваждение. А имя – манка лишь, ловушка, и я попал в неё. Так оправдаюсь.

Стою возле парадной. Гляжу на косоглазую и разномастную живность. Те косо смотрят на меня. Сидят – как не живые, а фарфоровые.

«Страбизм, – думаю. – Ну, ёлки-палки».

И третья «клюшка» подоспела.

Яны дома нет – окно её комнаты тёмное. В потёмках Яна не сидит, не любит. В дверь позвонить и у соседки спрашивать – бессмысленно: к двери она, как мышка, затаившись, не подойдёт – всего боится, «хулиганов и насильников», этих особенно.

И тут мне «клюшка» подсказала.

Не возвращаться же домой с найденным мной днём колечком с мелким камушком. Оно же Яне предназначено. Вдруг потеряю. Или другой, первой встречной, чуть выпью где, и подарю – жалеть же крепко после стану.

Поднялся я на лифте на шестой этаж. Успел, поднимаясь, нацарапать ребром монеты двухкопеечной на стенке лифта, и без того разными надписями и тайными знаками испещрённой: «Яна + Лёня = любовь». Яна заметит и поймёт, что приходил я, а не Лёня. Лёня бы этого не сделал – правильный, «не потребляет», «клюшки» – особенно. Чай, компот, кисель – его напитки. А уж колечко в форточку она увидит, тогда и вовсе…

Дальше – по лестнице, на чердачный этаж.

Дверь на чердак закрыта на замок. Замок – на ключ. Ключ, скорей всего, у Яниной соседки. У жильцов ли ниже этажом. На чердаке бельё постиранное сушат, так опасаются, что, дверь не закрой они, его своруют.

Лифт уже занятый, спустился вниз пешком. И постоял послушал: а вдруг да Яна в лифте поднялась?.. Не Яна. Кто-то на пятом этаже.

Зашёл в другую парадную. Наверх по лестнице взбежал. Дверь на чердак, смотрю, распахнута. Вылез через слуховое окно на крышу. Пошёл в сторону Яниной квартиры, громыхая кровельной жестью. На фоне неба, озарённого огнями, понимаю, меня видно. Но нет до этого мне дела. Сейчас – и вовсе.

Догромыхал до места.

Под капюшоном штормовки, как и у каждого бродяги, пристроена иголка с ниткой. Нитку освободил. Иголку без нитки на место воткнул. Колечко к нитке приладил.

Не к чему привязать другой её конец.

Лёг, голову свесил, вижу:

Под самым карнизом, над окном Яниной комнаты, торчит железный крюк. Зачем тут нужен? Когда-то нужен, значит, был – не зря же вбили, во время кладки заложили ли. Как для меня предусмотрели.

Но с крыши до него не дотянуться.

Тут же и водосточная труба. И рядом с Яниным окошком. Как специально для меня, опять так думаю. На самом деле.

Сделал петельку на нитке. Взял нитку в зубы. По трубе спустился до окна. Петельку нитки накинул на крюк. Кольцо напротив форточки повисло.

И ладно, думаю, заметит.

Не за что зацепиться – бортик гибкий – вверх по трубе мне не подняться. Вниз стал спускаться, думая о трубе как о предметном знаке. Об этом только. Чтобы не думать о другом.

Между вторым и третьим этажом вырвалось цинковое звено трубы, и полетел к земле я с ним в обнимку. И приземлился с жутким громом.

Мне ничего – дуракам и одновременно пьяным, дело известное, везёт, – а трезвое звено трубы расплющило в лепёшку весом моим и гравитацией, с той не пошутишь.

Коты и кошки, вижу, брызнули с площадки во все стороны, как сок из сжатого апельсина. И не расшиблись как-то, косоокие. Так испугались.

Я испугаться не успел.

Встал, отряхнулся. Вверх глянул – только тогда и содрогнулся. Пошёл на выход из двора.

Машина милицейская навстречу мне. Во двор проехала под аркой. Милиционеры из машины ко мне внимательно присматривались. Но не остановились и личность мою не стали проверять. Так я держал себя, наверное, спокойно и уверенно, что подозрения им не внушил.

Вернулся домой. Старым маршрутом – с Большого повернул на Кировский. Во двор дома эмира Бухарского и на этот раз не стал заходить – торопился, так только, с тротуара сквозь арку внутрь глянул.

Карповка. Колодец. Лестница. Всё как обычно.

Машка и Гена уже спят.

Взглянул на будильник – пора.

Сунул в рюкзак журнал «Иностранная литература» с «Башней из чёрного дерева» Фаулза.

Пошёл к метро.

На эскалаторе уже и вспомнил:

«Крышки-то жаберные и забыл!.. Вот ты, безмозглый!»

Так и лежат под спальником на раскладушке. Ладно, подумал, в другой раз.

И не до крышек, правда, было. Какие крышки?!

Успел – на последний, похоже, – автобус 39.

В аэропорт приехал. До вылета ещё много времени.

Сел в кресло в зале ожидания и задремал.

Приснился сон. В который раз уже его я вижу.

Кемь. Белая песчаная коса. Берег крутым, высоким гребнем. От реки вбегать, взбираться в него надо. Небо синее, с одиноким на нём облаком, круглым, как шар. В небе коршун узкой чёрточкой – парит. Дали в белёсо-сизой дымке. Сопки в курчавых соснах, в долгоствольных лиственницах. С кромки белого песчаного берега видны мне только изящные ступни Таниных ног. В песке, как в сахаре, – шла из воды когда, прилип. Ничком лежит там, загорает. Я выбредаю из реки, пытаюсь подняться в песчаный бархан, руками помогаю сам себе, но не могу – срываюсь и срываюсь…

Проснулся. Думаю: «А почему ничком-то?»

Отдал бы многое за это – так случись:

Встречаюсь с Таней, прилетев в Исленьск. Случайно. На аэровокзале. Вместе летим до Елисейска, вместе пешком идём в Ялань…

После – я провожаю Таню до Черкасс.

И слышу:

Объявили регистрацию.

Прошёл.

Сев в своё кресло в самолёте, пристегнулся, достал из рюкзака «писательский» блокнот.

М (МАРИНА)

Одноклассника моего, замечательного человека и – «с ним бы любой пошёл в разведку» – надёжного, верного друга Ваню Белозерова, скромного, умного – «было всегда с ним интересно и спокойно», – толкового парня, хоронили третьего апреля. В прошлом году. Почти семнадцать месяцев назад.

Уже! Семнадцать!

«Без ног, но ходит?»

Одна из двух координат.

Не только ходит – бежит, ползёт, летит и утекает. Иной раз тянется. Не как резина. Как река. Или дорога. К милой. К дому.

«Да-а, стоит только умереть».

Так говорят в Ялани, вспомнив вдруг и вздыхая о давно, недавно ли «преставившемся». Как он в стремительном потоке и в неизвестном направлении уносится от нас, а мы на месте будто остаёмся, на берегу, – об этом. То есть, как понимаю это я, мы продолжаем жить по привычным для нас часам – стенным, наручным и настольным – и по будильнику, конечно, а усопшие переключаются на вечные, которые вручают им при входе. Без стрелок и с одной лишь цифрой, обозначающей отсутствие разряда. Имя ей, этой цифре, – Ноль. И:

Время Ноль.

И Ноль Пространство.

Или всё это есть, присутствует, но сжато, стиснуто неимоверным образом до знака – до нуля. Ходи-броди себе туда-сюда каким-то чудным способом в этом нуле-овале, как в своём, к примеру, палисаднике, маленьком и уютном подобии рая, куда «глаза глядят» перемещайся. И своим ходом, без какого-либо транспорта, не покупая на него билет, не предъявляя паспорта.

Сверхсветовая скорость.

Но это не для нас уже – для Бога. И палисадником Ему – Его весь мир, который – необъятен.

А как для нас? Для нас:

Нет Вани.

Для нас – отсутствует Иван.

И в палисаднике своём, подобии уже не рая, а чего-то другого, едва ли не противоположного, его не встретишь, не увидишь. Только подумаешь об этом, тут же и сердце кровью обливается – рана на нём не заживает и твёрдой коркою спасительной не покрывается, чуть бередил, закровянило. Только бы сердце – и душа. Душа уж вовсе. Без оболочки та – сплошная и сквозная рана. И так живёшь уже – как будто ты немного тоже умер. Следом за Ваней.

Да, и про скорость. Бог не нуждается ни в чём, также и в скорости. Спешить и перемещаться ему некуда – сразу и везде Он.

Я, воспользовавшись праздничными днями, приехал позже, на Радоницу, которая выпала на Первое мая. Провёл в Ялани до десятого числа, набродился с утеху по весеннему лесу, попил берёзового соку, кукушку послушал, посмотрел на ледоход, что-то по дому сделал, по хозяйству, с отцом отметил День Победы. И уже после, под напутственные и тихие слёзы мамы, затосковав душой смертельно, отбыл в Ленинград. Заканчивать сессию и дописывать курсовую работу. От майской демонстрации отлынил. За что меня на кафедре немного пожурили, но оргвыводов не стали делать. Что с меня взять – не комсомолец, беспартийный. Из пионеров в школе выгнали. Но не за дело, правда, – по навету. Теперь-то что уж, восстанавливаться поздно.

Похоронили Ваню рядом с его отцом, дядей Стёпой, Степаном Ивановичем, и недалеко от могилы нашего общего друга детства Лёхи Стародубцева, учившегося нас с Ваней на класс младше. Застрелился Лёха ещё молоденьким пареньком, закончив на отлично восьмой класс и собираясь осенью поступать в елисейское ГПТУ на шофёра, жарким летним днём, за огородом, чуть не сказал «за палисадником», своего поместья, обидевшись на свою мать. Когда его нашли, лежал Лёха возле изгороди с открытыми в небо глазами – как будто пристально смотрел на что-то, на кого-то; ружьё висело на колу. Губы сомкнутые – всё, что хотел, уже сказал. Из-за какой-то «мелочи», как говорили. Ну, дескать, мало ли что мать в сердцах сказала. Ему тогда не показалось это пустяком, раз поступил так, «ведь не псих же». Ранимый возраст, беззащитный, так говорили школьные учителя. Оно и может. Но ведь душа, я слышал, не имеет возраста…

Обдумать надо. Не сейчас.

Ваня и Лёха, теперь уже Иван и Алексей, были троюродными братьями. Ими, наверное, и остаются. У Бога все живые, мёртвых нет. И «там, – по уверению нашей яланской «блаженной», тоже одноклассницы моей, Кати Голублевой, – родство не отменяется, оно навечно, до праотца и до праматери». Катя нормальная, «уж шибко только щедрая, до простоты, людям последнее отдаст, хлеба корочкой поделится и рубашку с себя снимет, чтобы голому надеть». Такая. Я подтверждаю: Екатерина – добрая душа. Рядом с ней постоишь – перед иконой будто помолился. Пошёл – и больше не греши. Только куда нам, не «блаженным».

Мы были тогда, что называется, оторви голова, озорными, «колодниками», «фулюганами», «чуть не бандитами», а они, Ваня и Лёха хоть нас и не сторонились, в играх и сборищах наших участвовали, на рыбалку и на охоту с нами ходили, с заезжими из города или других посёлков парнями, у которых «кулаки вдруг зачесались», дрались, не «отлынивали», но держались всё-таки особняком. Что-то строгали, мастерили, паяли, фотографировали, проявляли, конструировали и выпиливали. Между собой, из дома в дом, по «радио переговаривались». Лёха собрал из подручного материала для нас, для нашего школьного ансамбля «БИС», музыкальную систему с мощными динамиками. И «погремели» же мы с её помощью на танцах. Как в школе, в клубе, так и на открытой танцплощадке. Долго исправно нам служила. Где теперь она, не знаю. Посмотрел бы на неё. Слезу бы горькую пустил.

И тут про время.

Сходили с ребятами, кто был в Ялани в это время и срочно не занят был чем-то другим, с утра на кладбище. Как Бог велел, помянули, повторяя за стариками, «всех православных яланцев, от веку почивших», попросили их похлопотать за нас. Они же там – как «чёрные», мол, «ящики». Всё у них записано, всё у них запомнено, и «мелочи» не пропадёт. И кто нас знал, нас так и помнит, и те, кто и в глаза даже не видел, во времени с кем не сошлись, знает о нас – от «вновь прибывших». Это про здесь и про сейчас. Если про Вечность, где мёртвых нет, – и мы все там уже, общаемся. После обдумаю и это. Как люди – выпили за них по стопке водки, за «ушедших». После по стопке – за «оставшихся». Ну и по третьей – «чтобы для муравьёв и бурундуков не оставалось, а то запляшут, захмелев-то, закурлыкают».

Вернувшись в Ялань, попрощавшись с друзьями и договорившись вечером встретиться в клубе, зашёл по пути к Белозеровым – проведать тётю Шуру, Ванину мать.

Под шестьдесят ей, тёте Шуре. Тут уж, смотрю, и вовсе – постарела. Моей мамы младше только на пять лет, но выглядит теперь старше. Похоронила мужа, нынче – сына. И постареешь. Ну, так и годы, те своё берут.

«Не семнадцать».

На утреннем автобусе приехали из города Пётр и Галина, родные брат и сестра Вани. Пётр – бывший одноклассник моей сестры Нины, а Галина – бывшая одноклассница моего брата Николая.

Только что, сойдя на перекрёстке с дневного автобуса, прямо передо мной, заметил издали её, зашла в ограду Белозеровых девушка. Мне не знакомая. Может, и просто не признал.

После, в доме, уже разглядел. Высокая. С толстой, пепельного цвета косой. Большие серые глаза. Как показалось мне, заплаканные. Подумал мельком так: «Красивая». Я никогда её до этого не видел.

Вошёл и я в дом, постучавшись.

Тётя Шура сидит за столом. Девушка стоит возле неё. Склонилась, обняла. И обе плачут. Тётя Шура тихо и насухо – «все слёзы выплакала», девушка – всем телом и навзрыд.

Молодая ещё, подумал я, – поэтому.

Тётя Шура в чёрном платье, в чёрной кофте и в чёрном платке, повязанном «по-татарски». Девушка в синих джинсах, тёмно-буром свитере. И в длинных чёрных сапогах. На шее газовая чёрная косынка вместо шарфика.

Пётр помог раздеться девушке. Заметно, что они знакомы. Пальто её и лисью шапку положил в передней на диван. Вешалка занята в прихожей. И попросил её не разуваться – «ноги застудишь, пол холодный, да и натопчешь на носки».

И меня познакомили с девушкой.

Марина Фаст. Невеста Вани. Жена несостоявшаяся. Сегодня прилетела из Исленьска в Елисейск. «Едва успела на автобус».

Трапеза «поминальная».

Усадили нас за стол.

О том о сём поговорили. Как у кого дела идут – об этом тоже. О людях, общих знакомых, земляках, кого не видели давно. Обычно. Кто кем работает и кто где учится. Кто служит, кто куда уехал.

Выпили. Не чокаясь. «Ну, чтоб там всем им… Вечный им покой».

«И Ване, Божьему рабу».

«Ивану».

Мы с Петром – «беленькой», женщины – «красенького».

Лишь «тока губы намочила, один глаточик» – тётя Шура.

При этом, сморщившись, плечами даже передёрнула.

– Ох уж и кислое-то, а!.. Как будто это…

– Да где же кислое?.. Ничуть, – говорит Галина.

– Тебе – ничуть, а мне – как уксус… Отцу, тому ладно, не дожил, – говорит тётя Шура, пригубив и обмахнув рот уголком платка. – Мне вот пришлось. На старосте-то лет такое горе. Ваня мой, Ванечка, сынок. Уж не утешусь, с этим и сойду. Господь никак не призывает…

– Мама, не надо…

– Чё не надо?.. Как умолчишь?.. Одним глазком бы глянуть на него, кровиночку, как там он, в том-то мире?.. Не страдает?

– Тут уж не знаешь, как и думать…

– Чё тут?.. Нечего и думать.

– Папа, с его-то сердцем и душой, не перенёс бы.

О дяде Стёпе вспомнили. Отдельно.

«Ни когда жил, ни когда умер, никто о нём дурного слова не сказал. Ни за глаза и ни в лицо ему не молвил. Да и за что бы?»

Хороший был человек, свидетельствую. Мы: «Дядя Стёпа, – в детстве, – дядя Стёпа». А он: «Ребятушки мои».

«Ни на кого он голоса не повышал, даже к скотине-то и к той всё с лаской, та к нему льнула, бегала за ним. И гуси даже, те по пятам за ним ходили».

И я таким запомнил дядю Стёпу.

«Ещё бы жил… Кусок железа был под самым сердцем от немецкого снаряда. От ран и умер, был, как мишень, изрешечён, живого места на нём не было».

Я в «общественной» бане дядю Стёпу видел – правда, в теле его – как в пластилине будто – ямки были выдавлены. От пуль, конечно, и осколков.

– Ну, давайте, – говорит Пётр. Разлил по рюмкам. Нам – из одной бутылки, женщинам – из другой.

Ваня был русый, «в Белозеровых», Пётр – в родню по матери, «во Вто́рых», смуглый, или «тёмный». Галина тоже русая, как говорят в Ялани – «светлая».

– Да мне и хватит, – говорит тётя Шура. – Больше не наполняй. А то и так вон захмелела. Ещё напьюся, упаду.

– От рюмки-то? – говорит Пётр.

– Да если век-то капли не пила, дак и от рюмки…

– Тринадцать градусов, кого тут, – говорит Пётр. – Сироп. – На этикетку посмотрел. – Как угадал, тринадцать, точно.

– А мне хоть сколь… раз не привыкла. От киселя вон опьянею.

И они, Пётр и Галина, были на кладбище, я там недолго с ними пообщался. Тётя Шура не смогла: «Ноги отказывают, не идут. А так хотела. Тока поправлюсь – и наведаюсь. Да и дороги нет пока – пойду, ещё и завалюсь, ищи меня потом там всей деревней. В сопровождении уж если, под руку с кем-то…»

На машине не проедешь – снегу намело много, грейдер всю зиму не пускали, дорогу к кладбищу не чистили. Люди «ругаются на власти»: «Дела нет никому, штаны лишь в сельсовете и в райёне протирают. Долго ли тут прогнать туда-обратно тракторишко?! Нет, не отправят!»

И мы на «власти» поворчали. Не без этого. Зря только, ни за что деньги получают, мол. Оно и верно.

Стает снег скоро, долго ему не жить, дорога просохнет.

«Тогда».

Всех яланцев, «ушедших» за последний год, за разговором перебрали. С добром о них. О каждом. О ком-то больше, а о ком-то меньше. Ну, как бывает. Вновь прибывших, новорождённых то есть, в Ялани нет. Радоваться не за кого.

Солнце в окно уставилось – пошло на вечер, но далеко ещё ему до ельника. Задёрнул, чтобы не слепило, Пётр занавеску. То уворачивайся от него, от яркого, весеннего, да жмурься.

Дымчатый, лохматый, в жёлтых клочьях, линяющий кот, с «обглоданными соперниками в бурной молодосте» ушами, сонно выбрел из передней. Под стул «хозяйки», на котором сидит тётя Шура, спрятался. Мяукает оттуда сипло.

«Полно народу – оробел, а так-то ворюга нахальный».

– Парень, не до тебя, шуруй отсюдова, – говорит тётя Шура. – И так жрёшь бесперечь, как конь, скоро уж лопнешь. Полную чашку молока, днём наливала, вылакал. Не напасёшься. Но. Хошь специально для тебя держи корову. Барин.

– Мышей ловил бы, – говорит Пётр.

– Ага! Дак как же, – говорит тётя Шура. – Мышь-то, догнать ещё её надо, сама не сдастся в лапы… Брюхо своё едва таскат вон. – И из-под стула выгнала кота ногой, не глядя. – Давай-ка, друг, шуруй отсюдова.

Не обломилось, не перепало. Грузно уковылял кот обратно, туда, наверное, где спал. Его не слышно.

Скоро они, Пётр и Галина, словно вдруг спохватившись, засобирались торопко на остановку, автобус ждать, «а то проскочит». Живут они в Елисейске. Минутах в сорока езды от Ялани. Три раза в день автобус ходит. Елисейск – Чалбышево. Ялань как раз посередине.

«Ночевать уж не останемся. Внуки одни там, домовничают».

– Ну, до свиданья. Мы пошли.

– Когда приедете-то? – спрашивает тётя Шура.

– Я на неделе, – говорит Галина. – Отгул возьму, а там ещё и выходные.

– Скоро, – говорит Пётр.

– Не забывайте уж старуху… Хошь молока бы взяли, простокиши.

– Пока не надо, – говорит Галина. – Старое скисло.

– Творог сварила вон…

– И творог ещё есть.

– Ну, с Богом, – говорит тётя Шура.

– Пока, – ей, матери. И нам: – До встречи.

Ушли. Ворота хлопнули за ними.

И мы с Мариной стали собираться: попросила она меня проводить её до кладбища – «постоять у Вани».

Я не прочь.

– Со стола не убирайте, Александра Сергеевна, – стоя в дверях уже, Марина говорит. – Вернусь когда, и уберу. И посуду, – говорит, – помою.

– Я, девка, обессилила, ли чё ли? – говорит Александра Сергеевна. И улыбается. – Сама управлюсь. Тупайте с Богом. Ване привет там передайте. И мои слёзы… сердце никак пока всё не уймётся… как птичка на морозе, сжалось.

Дома осталась тётя Шура. Мы подались.

Идём.

Погода солнечная. Не очень холодно, но очень ветрено. И дует с севера. Как говорят в Ялани, «с ночи». Напирает. Так часто в первой половине мая бывает у нас. Стая ворон болтается без дела в небе. С утра наелись, сытые, наверное, – и развлекаются. Молчком. Галки ещё не прилетели – не досаждают им, воронам. Скворцы скворчат, всех передразнивая, – хорошо им тут, на родине, гнездятся весело. Собака рыжая, худая, подшёрсток ей на брюхе ветром шевелит. Сошла с дороги, уступая нам проход. Хоть и хватает места – разошлись бы. Глядит на нас, как будто в чём-то перед нами провинилась. Бросил её, наверное, хозяин, городской, проезжий. Сезон охотничий закончился, она без надобности ему стала. Сама, пустая, потерялась ли? Бывает.

«Привет, собака».

Хвост в землю. Веками мигает. Вопрос в глазах: с собой не позовёте?

И стыдно нам, и мы как будто перед нею в чём-то виноваты, но вот забрать с собой её – никак. Хозяин, может быть, объявится.

«Надейся».

Снег на дороге зернистый, рыхлый, ноги по щиколотку в нём проваливаются, от колеи чуть в сторону – и по колено; уже не розовый, не белый, а зелёный. Ручьи журчат. Под снегом некоторые, скрыто. Не угодить бы – накупаешься. Проталины уже обширные на склонах, на полянах. Между полянами и синим небом – ельник. С виду – густой и непролазный. Зайдёшь в него – тропинок, как на пересохшей глине трещин, сеть – исхожен.

– Как вы, Марина, познакомились? Когда?.. Ваня про вас рассказывал, были с ним прошлым летом на рыбалке. На Кеми.

Переходя через ручей, подал Марине руку.

Она:

– Спасибо.

Перешла.

С кладбища люди возвращаются. Кто тут, домой, кто на автобус, кто на машине прибыл, тот к машине – оставил где-то, ближе к тракту, чтобы на ней где не застрять. Тем, уже встречался с кем, только киваю. С кем не встречался, с тем здороваюсь. С Мариной тоже все раскланиваются. Как и с любым бы незнакомцем. У нас так принято. Да и Марину многие здесь видели. На похоронах Вани, на поминках. Марина тоже всех приветствует.

– И мне про вас он говорил. Вы с ним друзьями были? – спрашивает.

– Да, – говорю. И говорю: – Да он со всеми был в хороших отношениях.

– Давно, – говорит Марина. – На вступительных ещё экзаменах.

– Понятно.

– Валера Лабин… Знаете такого?

– Нет.

– Вдвоём ходили неразлучно. Потом узнала, что они служили вместе в армии. Уже учились. Казались взрослыми мне. Я же ведь сразу, после школы… Один, Валера, среднего роста, коренастый. Другой, Ваня, высокий, стройный. Длинные волосы соломенного цвета. Серо-зелёные глаза. Уравновешенный. С первой встречи мне понравился. Обратила сразу на него внимание.

– Неудивительно, – говорю.

– Ну да, – говорит.

– Девчонки в его сторону неровно дышат, – говорю. – Дышали.

– Ну и на нашем курсе все заглядывались…

– Он относился к этому спокойно, – говорю. – Казалось даже, с безразличием.

– Возможно… Потом, пока он не исчез, – говорит Марина, – занимались в одной группе. Дружил с моей подружкой. Анькой. Не знаю даже, как так получилось. Вроде и пара, посмотреть. Но по характеру, по взглядам – земля и небо… Анька красавица, конечно. Там одни волосы – гнедая, огненная, грива, глаза… даже косметикой не пользовалась. Мы в одной комнате с ней жили. Она – с Казачинска. Я – с Алтайского края. Есть город Славгород – оттуда. Отец у меня немец, мама русская. Поэтому и Фаст. Ваня меня не замечал как будто. После признался, что и он меня отметил сразу, на вступительных же. Двоих – меня и Аньку. Замкнутый. Задумчивый. Среди всех этим выделялся. А он рассказывал про Аню?

– Да что-то, помню, говорил, но что – не помню.

– Стыдно мне до сих пор.

– За что?

– Да случай был…

– Какой? Если не тайна, – говорю.

– Может, и знаете. Ваня рассказывал, быть может. Так же вот, на майские праздники, – говорит Марина, – уехал он домой, сюда, к родителям. Отец его сильно болел, я это после уж узнала. Анька обиделась. Сидим с ней в комнате. Вина купили, выпиваем. Говорит: «Уж как просила я, не уезжай. Уехал. Давай дадим ему, Маринка, телеграмму, будто я вены перерезала себе. Из-за него. Тогда приедет, интересно, или нет? Проверю, как он меня любит». Сходили с ней на почту, отбили телеграмму. Он тем же вечером приехал. Сидим. Взяли ещё одну бутылку, допиваем. Я чуть сквозь пол не провалилась, когда вошёл он, нас увидел. Развернулся резко, вышел.

– Ясно. Проверила. Нет, Ваня мне не говорил.

– Да, он такой был… Ваня… скрытный. Даже со мной не очень откровенничал. Хотя уж…

– Ваня хороший… был.

– Конечно.

– Слово такое… как свинец. Язык с ним кое-как справляется.

– Какое?

– «Был».

– Ну да, согласна.

Прошли сколько-то. В гору. На Ялань оглянулись. И та на взгорье. Мы из низины только выбрались.

– Красиво?

– Да. Как много неба.

Чуть спустя:

– Анька диплом защитила, вышла замуж, по её словам, удачно, в Томск уехала, – говорит Марина. – Работу предложили ей. Условия её устроили. Так и работает. На повышение пошла. Мы с ней созваниваемся изредка. Я осталась в университете, секретарём в деканате. Ваня восстановился. Год его не видела, чуть даже больше. А как увидела, и сразу поняла…

– Ну да, он был в академическом, работал тут, в яланском доротделе, – говорю.

– Да, знаю… Иду потом как-то по Мира. В Технологический. По делу. На перекрёстке с Вейнбаума, – говорит Марина. – Люди стоят на светофоре, ждут. Бабка какая-то, с хозяйственной сумкой в руке, по сторонам не оглядывается, чуть не бежит на красный ходом, расталкивает всех локтями, шустрая. Парень, вижу со спины его, ещё не узнаю́, высокий, выдернул её за воротник куртки из-под машины, прямо из-под колёс. От смерти бабку спас. А бабка его сумкой… По голове хотела, не достала. Ругается: бандит, разбойник, сумку хотел вырвать. Народ стал парня защищать. Это был Ваня… Стоит, ни в чём как будто не бывало. Улыбается.

– Очень похоже на него.

– Посмеялись, – говорит Марина. – Зашли в кафе. По чашке кофе выпили. О ребятах с нашего потока ему рассказала. Встречаться стали. Всё.

– Ваня мне говорил, что «однокурсница».

– Ну, вот… Иногда, забывшись, о чём-то задумавшись, называл меня вдруг Лидой. В какие-то моменты. Вы Лиду знаете?

– «Не зря с одобреньем веселым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она…»

– «Хорошая девочка Лида. Да чем же она хороша?»

– На улице нашей жила… Конечно, знаю. Пока Ванька был в армии, замуж вышла тоже за солдата, служил на «вышке-локаторе» тут, недалеко. Уехала на Украину с ним. Больше с ней не встречался, – говорю. – Росли мы вместе. Как всё случилось? – спрашиваю.

– Ваня защитился, устроился на работу. В адвокатскую контору. Купил машину. «Москвич». Поехал в Кирсановку, в детскую колонию. Вёл по какому-то подростку дело. Позвонил мне поздно вечером, что выезжает. Ехал назад. Уже глубокой ночью. В Гвардеевке. По трассе. Увидел: горит дом. Остановился. Спас двух детей, девочку и мальчика, лет десяти-двенадцати. Они и рассказали после. Полез за бабушкой. Пол провалился, упал в подполье вместе с ней, и завалило их обоих потолком обрушившимся… Мы с Петром его сюда и привезли.

– Понятно. Господи помилуй.

– Помилуй господи… Четвёртого мая должна была быть регистрация и наша свадьба. Ваня купил мне свадебное платье, себе – костюм. Так в нём его, в костюме этом, и похоронили.

– Я бы приехал, поздно сообщили.

– Да.

– Теперь вот тут.

Пришли на кладбище. И никого уже. Бурундуки да птицы только.

«Постояли». Я и Марина. Молча.

И рядом с нами, может, кто-то.

А может так, что… мы одни.

Но в это чувство не даёт поверить… как будто всё же – кто-то.

Солнце за ельник закатилось.

Вечереет. С неба ворон как ветром будто сдуло. Те на ночёвку в ельник подались.

На небе ало-зеленеющем белый след оставили два самолёта – крест «андреевский». Будто на море где-то реет тот и расплывается, редеет.

Пошли мы с Мариной обратно.

Вдвоём.

Снег подстыл – хрустит сухо под ногами. Где были лужицы, теперь – ледок тонкой корочкой, закат оранжевый в котором отражается. Как в зеркальце. Много их на дороге, этих «зеркальцев».

На перекрёстке разошлись: я – домой, Марина – к тёте Шуре.

Марину после я не видел.

Десятого мая я покинул Ялань. Меня – как лист от ветки ветром оторвало и по сей день по воздуху кружит.

Я уезжал, Марина ещё оставалась.

«У тёти Шуры с сердцем плохо было, пришлось немного задержаться. Пока Галина не приехала», – после звонил ей, так она сказала.

Ялань стоит ещё. Без Вани. Без Белозерова Ивана.

Хотя… кто знает? Ещё ж на ком-то как-то держится.

Часть вторая

1

Аэровокзал. Разноголосо. Людно. Шумно. Гул – под высокий потолок, оттуда – сумятица эха. Я никогда пустым не видел этот зал. Ни днём ни ночью. Во все стороны света – такой тут вектор направлений. Как пчёлы в жаркую пору медосбора над непрестанно трудящейся пасекой, снуют над городом «стальные птицы» – самолёты. Туда-сюда, туда-сюда. Центр страны всё-таки. Географический.

Если по справедливости, то центр в Ялани. И ось Земли через Ялань проходит. Кому надо, тот знает.

Но не об этом.

Кто-то, имея на руках билеты, сутки ждёт вылета. А то и двое, а то и трое. Расположились в креслах основательно, с застольем. Семьи. Неполные и полные. Ну а особенно – вахтовики. Одни – с вахты домой, другие – из дома на вахту. Кто куда, по выражению лиц и внешнему виду можно догадаться.

Яблоку упасть – найдётся место, человеку – присесть негде. Рой детворы – конец каникулам. Обычно. Детей, как ос, стараюсь избегать. А дошколят и старшеклассников – как шершней.

Нашёл свободный уголок возле стены. Стою и думаю. А поразмыслить есть о чём. Тут уж и вовсе.

Хоть и привык я к почти всегда в близких и далёких путешествиях благоприятно для меня складывающимся обстоятельствам как к должному, но тут впервые озадачился. И что вдруг?

Гладко уж очень стелется дорожка. Куда? К чему?

Понятно – к дому. Ещё к чему-то. Но к чему? Futurum dicam (латынь сдавал на первом курсе, ещё вот помню).

Смутное ожидание чего-то необычного. Раньше такого не испытывал. Нет, ожидать-то ожидал неисполнимого, что-то предчувствовал, но без тревоги. Не сбывалось. Сердце и ровно вроде бьётся, а душа, как часто повторяет мама, не на месте. В чём причина?

И про душу (коли уж речь о ней зашла): если она бывает «не на месте» – где её место?.. Не собака же, которая, с цепи сорвавшись, убежала из ограды…

Обдумать надо. Не сейчас.

Сложилось так, как я и не мечтал. Удачно.

Везёт. В картах-то ладно. Нет нужды. На интерес, на деньги, не играю. Если иной раз, в приятельской компании, за разливным пивом в эмалированном ведре в центре стола, и соглашусь принять участие в этой «осмысленной непродуктивной деятельности», то лишь на спички или щелбаны, и не на мелочь даже, и только в «пьяницу» да в «подкидного», и потому «непродуктивной». Кое-кому пообещал. Не потому, что вырвут ноздри или железом заклеймят калёным, нравы и времена не те, а потому что – да, «фартовый», но и азартный я, как Парамон Ильич Корзухин, в чём моя «слабая струна». Было однажды – проигрался в пух и прах. После первого, ослепившего мой слабый ум и уловившего меня, как щуку на живца, значительного выигрыша. С хлеба на чай пришлось перемогаться. Целых полгода. Всё отдавал, что зарабатывал на «дворницкой» работе, подчистую. Илья подкармливал, ну и подружки с голоду не дали помереть. Домой приехал на неделю. Отец, тот будто ничего и не заметил, молча кивнул, здороваясь, тут же подался по своим делам – что-то чинил «в тенёчке» под навесом. Мама, всплеснув руками, ахнула: «Кожа да кости!» – так, мол, отощал. Не смог обманывать, признался. Ей и пришлось пообещать. И слова данного не нарушаю. Уже три года. Смотрю спокойно на картёжников, и сесть за стол с ними не тянет. Что карт касается, тут, значит, «вылечился». Тот же «катала», что меня «до нитки обобрал», сын известного ленинградского актёра театра и кино, студент с нашего факультета, с истории КПСС, по имени Сергей, после негра рослого из Конго или из Нигерии, с нашего же факультета, по имени Патрик, за карточный долг в «рабство» на год заимел. Таскал проигравший, следуя неотступно за выигравшим, его портфель в баню на Фонарном и на занятия в университет, хлестал в бане веником, в баре ему коктейли подносил, сахар в чашке чая ложечкой размешивал, ладно, не пальцем. Чайную ложечку Сергей всегда с собою, кстати, носит. Талисман его, наверное. В кармане рядом с авторучкой. Старинная, серебряная. «Из сервиза князя Александра». Какого – не уточняет. За несколько часов до окончания «рабского» срока, улетая в Сочи, продал «рабовладелец» негра в Пулковском аэропорту какому-то весёлому гостю из Узбекистана. Как негр отрабатывал остаток долга, я не знаю. Кажется, только вещи нового хозяина доставил до гостиницы, и срок невольничий закончился. У Ильи надо спросить, Сергей его приятель давний. Знаю, что в карты больше Патрик не играет. Во всяком случае – с Сергеем. Теперь «свободный».

Рыбалку тоже исключаю. Вне обсуждений.

В любви бы так вот…

Радужные грёзы.

Ну, хоть погрезить. Не пребывать в них, грёзах, постоянно. Лишь иногда. Чтобы отсутствие заполнить. Невосполнимое. Как у меня. Ничем. Никем. О чём, о ком я тут, понятно.

Глядел внимательно вокруг – на привокзальной площади, внутри вокзала, – на каждой стройной девушке задерживая взгляд, её нигде не обнаружил. Про одноклассницу я, Таню.

И даже близко на неё похожую. Понятно. Сердце не ёкнуло ни разу. Ну, разве сжалось – от тоски. Тебе и грёзы.

«Я знаю: век уж мой измерен; но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…»

Не то что день, уже шесть полных лет её не видел, случайно даже не встречались, но, несмотря на это, «продлевается». И пусть. Ни в коем случае не покушусь. Хоть и «другому отдана» и будет «век ему верна».

«Ну, застрелюсь. И это очень просто: нажать курок, и выстрел прогремит. И пуля виноградиной-наростом застрянет там, где позвонок торчит… А дальше что? …О, безвозвратная! О, дорогая! Часы спешат, диктуя жизнь: «ку-ку», а пальцы, корчась, тянутся к курку».

«Ку-ку». Вот именно. Не малахольный.

Стою, думаю.

Никак в голове не укладывается. Ни «отдана» и ни «верна». Если бы мне, тогда-то ладно. А вот другому… Как бесконечность, уложи-ка. И вечность тоже, с той управься. Не умещается. Я до сих пор как будто с Таней… Ну, не больной ли?

Не руминация, я повторяю. Ну и, конечно, не невроз.

Просто порой дышать без Тани тяжко.

«Татьяна, помнишь грёзы былые?.. Помнишь дни золотые?.. Весны прошедшей мы не в силах вернуть…»

Опять про время.

Грёзы – мираж, навязчивый ли бред… Как там у Баратынского?.. Есть бытие; но именем каким Его назвать? Ни сон оно, ни бденье… И сны – обман. Но как без них? Ну, если только перестанешь спать, даже дремать. Совсем. Как совесть честного, порядочного человека. Не муравьи мы, не дельфины, а только люди – не получится. Муравьи, те и живут всего-то ничего, неделю, две ли, ещё и на сон им время тратить, ещё и грезить – некогда. А дельфины, и спят сколько-то, но с открытым то одним глазом, по очереди, то другим. И это сон?

Не говорю уж о деревьях. О траве.

О камнях, кстати.

«Не могу унять стремленье, я не в силах не желать: эти грезы – наслажденье! Эти слезы – благодать!»

Про слёзы лишнее, конечно. Это туда – для девятнадцатого века. И не «унылый» пусть, но всё же романтизм. Двадцатый век на дворе. Соцреализм. Гагарин. Атом. Космос. И синхрофазотрон на целых 10 ГэВ. Ну, это ж надо. Техника. Наука. Люди вон потоптались невесомо по Луне, по ней попрыгали. Жаль, что не мы. Американцы. С отцом я полностью согласен: нога нашего, советского, человека должна, даже обязана была б там первой чётко отпечататься, на лунном грунте, и наш красный, а не звёздно-полосатый, вездесущий до назойливости флаг должен был… немного «реять» не сказал… там, в лунном грунте, установлен. Теперь-то что уж, после драки… но вот осадочек остался горький и у отца, и у меня, и, может быть, у большинства небезразличных соотечественников – давит на дно сознания «нерастворимым твёрдым веществом». С этим живи теперь, пока не высадятся наши космонавты на Венере. Или на Марсе. На Меркурии. Что на виду у нас, землян, не за далёкими парсеками. Поближе. То полетят, и не дождёмся. Тогда осадок этот растворится и дно сознания очистится, станет прозрачным. Кто как, не знаю, даже не знаю, как отец, но я-то жду и буду неустанно ждать, когда мы нос утрём тем, кому надо. Пусть начинают беспокоиться.

Наступит время.

«На душе и легко, и тревожно: мы достигли чудесной поры – невозможное стало возможным, нам открылись иные миры».

В таком, стою вот, русле рассуждаю.

«Надежды юношей питают, отраду старцам подают». Так, прямо к месту. Наше всё.

Ну, интересно: на этой стороне Луны, к нам обращённой, или обратной они, американцы, побывали? К отцу с вопросом этим не полезу, не стану рану бередить. Илью спрошу, тот должен знать. Тут что-то с этой… как её… орбитой.

На той, наверное. На этой-то – мы из Ялани, самые зоркие из нас, дедушка Серафим Патюков, к примеру, – увидели бы их, конечно, астронавтов, не всё же небо было в тучах. Но у Ильи я всё-таки спрошу.

И наслажденье неуместно. И неуместна благодать. Уместней, может быть, тоска. Что до меня, так это точно. Уж как навалится, как нападёт… Пока не выпьешь, не отступит. Так и сопьёшься, археолог. Ни в коем случае. Уверен? Рыжий сказал бы: «Гадом буду». Чеславлев Вовка.

– На сто процентов, – говорю. – Ни вином, ни водкой тоску надолго не отгонишь. С удвоенной силой нападёт вскоре.

В дороге мне, как правило, фартит – с погодой, транспортом, попутчиками – за очень редким исключением. Как будто молится кто за меня усердно где-то. Неудивительно. О каждом человеке, даже и самом непутёвом вроде меня, кто-то печётся, не без того. Я даже знаю кто. Но тот, кто нынче мог бы помолиться о том, что я в пути, ни сном ни духом. Родным об этом я не сообщил, отцу и маме. Внезапно нравится нагрянуть. Предпочитаю. Не как снег на голову или гром средь неба ясного, а как нечаянная радость. И после службы срочной так вернулся. Через три года и без малого два месяца. Видеть, как кто-то возликует, когда ты неожиданно окажешься с ним рядом, – разве не счастье? Когда с любимыми и дорогими, тогда и вовсе. Глаз бы от них не отрывал. Не выпускал бы из объятий. Как раз то редкое, что – наполняет. Временно.

Ну и рыбалка. Не о ней здесь. О ней – когда-нибудь подробно.

Не про отца я, а про маму. Молился, нет когда-нибудь отец – до революции, ещё мальчишкой, уже на фронте ли, красноармейцем, – мне неизвестно. Теперь не молится, и знаю это точно: он – коммунист, «стал в сорок третьем членом партии, под Курском», и там он «немцев видел, Бога не встречал». А мама – бывшая кулачка. Смеются оба: и угораздило же вот, век доживаем вместе, мол, непримиримые враги, как-то пока друг дружку не убили. Не растерзали.

Но вот друг в дружку «проросли».

Ещё бы век вам пожелал прожить, «враги» такие. Стареют – горько, безотрадно. До слёз. С каждым своим приездом отмечаю. Невыразимо.

Кстати. Не выпускал бы из объятий – это уж так, ради красивого словца, как говорится. Гипербола. У нас объятия не приняты. И поцелуи. Между родными. Ну, только выпивши изрядно – тогда бывает и с любым, встречным прохожим или собутыльником, больше того, и даже со столбом. При встрече: «Здравствуйте». Прощаясь: «До свидания». На этом всё. Я не про сердце, не про душу. Про внешнее. В душе-то… ясно, то светит солнышко, то волки воют лютые. Своих покойников, конечно, в последний провожая путь, «чмокаем». Не о себе я – мне не приходилось.

Вспомнилось вдруг из детства раннего, ещё дошкольного:

Зима. На улице едва светает, в прихожей мягкий полумрак, бархатно-синий. На стёклах внутренних и наружных оконных рам толстый и узорчатый куржак. Нарос за месяц крепких сретенских морозов, нарисовался. Не надо шторки задвигать – почти непроницаем. На нём, на этом куржаке, можно гвоздём картинку нацарапать поверх узоров. Я и царапаю, бывает. Танк, пушку или самолёт. Или Чапаева с тачанкой. Или Будённого с усами. Воздушный бой. Как потеплеет, и исчезнут. Весной – и вовсе: не станет наледи, тогда и «рисовать» не на чем будет. Не скрябать же по голому стеклу – и бесполезно, и противно. Старая щелястая буржуйка с покрасневшим боком жарко топится, гудит привычно; на потолке и стенах розово-золотые блики пляшут, завораживают. Но отрываюсь. Мои старшие брат и сестра, Колян и Нина, в школе – пусты кровати их, заправлены постели ровно. Проснулся только что, минуту-две назад, и вижу. Стоит мама в горнице на коленях, крестится на голый угол, без божницы – икон открыто в доме не имелось, при отце-то, рьяном коммунисте, друзья партийцы бы его не поняли: «Бог в доме, парень, ну даёшь!» – отец «сгорел бы со стыда, такой партейный». А сам он, мой отец, в очередной командировке, полагаю, находился, дома его не было, при нём мама не осмелилась бы встать на колени и креститься. Не побоялась бы, не робкого десятка. Не захотела б огорчать, вдруг он увидел бы, застал – да и расстроился бы крепко. Зачем? Молилась тайно. Что я подглядывал, подслушивал нечаянно, догадывалась: «Глаза и уши у тебя, Олег, сорочьи, везде увидишь и услышишь». Я отвечал: «Так не нарочно получается». На что она лишь улыбалась. Мы с мамой на одной волне, как говорится, изначально, читаем друг у дружки мысли, на расстоянии передаём и принимаем их.

«Плавающим сплавай, путешествующим спутешествуй; сущим в нужде и гладе буди Питательница…»

Эти слова вписались в мою память, точнее – врезались. И до сих пор… без искажений. Знаю теперь: «Нечаянная радость».

Ну и ещё, конечно, «Отче наш…».

Ещё и «Чаю воскресения…».

Подслушал в детстве.

Угол пустым был для меня – разве что страхи в нём в потёмках копошились, – для мамы был он чем-то полон, а то и Кем-то.

Сейчас лишь в голову пришло, в то утро зимнее и мысли не возникло. Да и возникнуть не могло – кого там, без году неделя, ещё ж и в школе не учился. «Вот хорошо-то – папки нет!» – подумал так тогда я, остро это помню. И помню остро потому, что всякий раз, когда отец, разгневавшись на что-то, на кого-то ли, начинал запальчиво ругаться, я умирал душой, как в бездну падал. Пусть и нечасто, но бывало. Когда он, отец, как «власяница, мрачный», «не с той ноги вставал» и был «с утра не в духе». «Серчал» на нас, детей своих, на маму. И на порог мог «осердиться», запнувшись в спешке об него. И на дверной косяк, локтем нечаянно ударившись. Кот, зазевавшись, мог попасть ему не под «ту ногу». Или петух. Тем доставалось. Но на чужих, посторонних людей, односельчан, он и голоса не повышал, чтобы с кем ссорился, я не припомню. «Теперь утих немного, остарев, – как мама скажет, улыбаясь. – То ж был как порох». И всем нам ладно, что «утих». Не исключаю – и порогу. Ну и, конечно, косяку.

Отец тоже обрадуется, не сомневаюсь, вот только виду не подаст. «Сдержанный в чувствах», не признаёт «телячьих нежностей». И не припомню, чтобы когда-нибудь он их открыто проявлял. Во всяком случае, по отношению к нам, своим сыновьям – мне, Коляну и Геннадию, самому старшему из нас. Таких мужчин достаточно в Сибири. Во всей России, может быть. Не удивлюсь. Если столицы миновать, где много размягчающих «припарок». Мне так, по крайней мере, представляется. Но не исследовал – не социолог, этнопсихолог ли, кто занимается характером национальным? Может, заняться? Нет, однолюб я, археологии не изменю.

У нас какой характер? Русский. Тут и исследовать не надо. Русским назвался, ну и, sapienti sat, вроде как описал себя, вполне.

«Глаз узкий, нос плюский, а сам русский». В детстве у нас так говорили. И в Ленинграде от известного современного учёного Льва Николаевича Гумилёва я поговорку эту слышал. Забегаем иногда на географический факультет, на нашей кафедре не признаваясь в этом, его лекции послушать. Интересно. И сам он дядька необычный. Лев Николаевич. Энциклопедия. Ну, все они – то поколение. Только на нашем факультете сколько их, и все светила. Но вот в общении простые и доступные. Им и война, и лагеря. Не нам чета. Мы будто выветрились. По сравнению. Не за войну я, не за лагерь. Ещё запишут в сталинисты, мало того, и заклюют.

Строгость и сдержанность. Нежность и ненависть – для тесноты, как-то с просторами не совпадают. Климат, конечно, повлиял. Немаловажно. И Гердер, Иоганн Готфрид, это подтверждает. Немец. «Идеи к философии истории человечества». Усидчивым рекомендую. Сам я с трудом, честно скажу, осилил этот труд. Дочитывал из русского упрямства. Если открыл, даже и самую занудную, пройду книгу от корочки до корочки. Потом и думаю – зачем?

Ещё один немец, Бисмарк:

Славян, то есть нас, русских, невозможно победить. В чём они, немцы, убедились не за одну, мол, сотню лет. Доходит долго до тевтонцев, ве́ка им, «гордым», не хватило. И получают каждый раз. И поделом им. Государство русской нации, мол, нерушимо, и сильно оно своим климатом, пространствами и скромностью в потребностях. Так, приблизительно тут, не дословно. По сути – точно.

Вот ведь далась же им Россия!

Сидят, сидят, как мама говорит, да и вставать, делать что-то надо.

А я стою. И толку в том?

Думал, придётся добираться на попутках. Почти полтыщи километров. Прямо на север и почти без поворотов, левым, равнинным берегом Ислени. Забоялся: вдруг никто не остановится? Случается и так. Ещё бы в день, с утра, а тут – пока за город выберешься, на Елисейский тракт, и ночь наступит – не июнь. С моим-то видом в ночь: джинсы в заплатах, полинявшая штормовка, волосы длинные, потрёпанный рюкзак – не душегуб ли, не грабитель? И в рюкзаке-то не тесак или обрез?.. Кто же осмелится попутчика такого взять, случайного, какой отчаянный водитель? Не на просёлочной дороге и не у нас на севере, там подбирают все и всех, – а тут, южнее и на федеральной, как на «большой». Один раз шёл пешком, под утро только подобрал меня, заиндевелого, обындевевший лесовоз. Замёрз как цуцик. Малых щенков так называет Вася Рубль, однокурсник. Дрожат они, щенки молочные, на зыбких ножках. И я тогда потрясся, как щенок, едва унялся. В тёплой кабине лесовоза. И губы отвердели так, что говорить не мог, а только мыкал, как телёнок. Ладно шофёр понятливый попался, вопросов много мне не задавал, а только, щурясь хитро, улыбался: мол, знаю, знаю, к девке так стремишься. Ага, к девке бы… К родителям. Домой вошёл, отец, взглянув сначала на моё лицо, а после на мои ботинки «с рыбьим мехом», водки стакан налил, заставил тотчас выпить. Я подчинился. И как убитый после спал, утром здоровеньким поднялся. Ну что тут скажешь? Зло не в водке.

Не «отвердели» губы на морозе, а «отерпли». В Ялани каждый старый человек так скажет.

Только пришло на ум, язык озвучил, повторив:

– Отерпли.

Приятно слышать: к дому приближаюсь, язык мой на «материнскую» речь перестраивается.

И вдруг на ум явился Ахиллес. Да не один, а с черепахой. А у меня всегда с ним так: как ни стараюсь мысленно придерживать храбрейшего героя, но он не только быстро догоняет черепаху – и обгоняет в один миг.

К чему бы это? Ни к чему. А просто потому, что в голове моей неразбериха, когда в дороге. И Ахиллес уже куда-то подевался. И черепаха вместе с ним.

Ни парадокса, ни апории.

Ну и дела, думаю.

На теплоходе – опоздал, тот спозаранку отплывает. И на автобус вряд ли сесть получится. Желающих попасть на автобус не меньше, чем на самолёт. Станций, селений много промежуточных по тракту, куда не залетает самолёт, не заплывает «Метеор» или «Ракета», куда доехать можно только на автобусе, – туда и едут в основном, билеты скоро разбирают.

Без какой-либо надежды встал, отыскав не сразу «крайнего» – никто «последним» быть не хочет, – в разветвлённый, как метёлка, хвост длинной, как в универмаге «Пассаж» за женскими финскими или итальянскими сапогами, за другим ли «выброшенным» дефицитом, очередь – вроде не шевельнётся та, не сдвинется. Больше, пожалуй, лишь на фильмы фестивальные выстраивается: телом голодным медленно вползает с улицы в фойе, не выползая из него, ест ненасытно там желанные билеты. В кинотеатр «Великан», к примеру. В «Молнию». «Экран» и «Свет». Это что ближе. Другие реже посещаю. На Невском – «Баррикаду». «Кинематограф» на Васильевском. С Яной туда ходили раза три. На «Земляничную поляну», на Бунюэля и «Затмение». С Ильёй пропили перед этим ночь, с его друзьями и подружками, я всё «Затмение» проспал. Яна меня, когда я начинал сопеть, под бок локтем толкала. Я открывал глаза, таращил сколько-то и закрывал их снова. Разные, выходит, у нас с Яной тогда получились затмения. Сеанс закончился, на Петроградскую, домой, не обсуждая фильм, пошли – проснулся: дождь ледяной косил в лицо – взбодрило.

Надо пересмотреть – пересмотреть, конечно, Яне, если компанию составить согласится, мне – как впервые, так оно и есть, посмотреть эту «чёрно-белую экзистенциальную драму, наиболее отчётливо отражающую состояние душевной пустоты, неприкаянности и обречённости на одиночество».

Не отстоял ещё и полчаса, услышал: билетов нет и не предвидятся. Кто-то там впереди спросил, у самой кассы, ему ответили через динамик. Толкаться дальше смысла нет. И блата нет, к кому тут обратиться? Нет у меня в Исленьске такого Ильи, у которого везде «всё схвачено». Надо заранее приобретать, чуть не за месяц. Задолго так я не планирую. Нынче и вовсе как-то вдруг. Решил, что, прежде чем на пеший ход отважиться, подамся на автовокзал и попытаю счастья там.

Уже на улицу едва не вышел, и тут вдруг объявляют, что через Елисейск до Хатанги и Тикси отправляется почтовый самолёт Ил-18 и всех желающих сегодня же в одном из этих пунктов оказаться просят подойти к окну администратора. Я даже охнул: «Ох!» – так неожиданно и кстати. Секунда-две, покинь я зал, дверь за собой закрой, в троллейбус сядь, и прогадал бы.

Как кто ведёт меня и когда надо останавливает: опять удача.

Ведёт, ведёт. К чему вот только?.. Жизнь покажет.

Сколько нас собралось, около дюжины, всех, «обилетив», осчастливили. «Ждите, – сказали каждому. – Вылет объявят. Будьте внимательны, не пропустите».

Не поручусь за каждого, конечно, но у меня-то ушки будут на макушке.

Молится кто-то за меня на самом деле. Ну, уж молитесь до конца, пока в Ялань нога моя не вступит, на полюс мира, пуп его. Или уж так: перешагнёт порог родной избы. Не буду против.

А может, бабушки мои родные – те с того света?

Настасья Абросимовна, по матери, о которой я много слышал, но никогда которую не видел, ещё до моего рождения она скончалась за полярным кругом, в ссылке. И Авдотья Митрофановна, по отцу, которую один раз в жизни лицезрел. Оттуда им обзор широкий, и я у них, внучок, – как на ладони.

Допускаю.

Тани и тут не оказалось.

Грёзы.

В восемь часов вечера по местному времени неторопливый красно-серебристый четырёхмоторный турбовинтовой лайнер Ил-18 мягко и благополучно приземлился на небольшом и тихом северном аэродроме небольшого, но не очень тихого уездного в далёком прошлом Елисейска. Когда снижался, плавно накренившись и развернувшись круто над Исленью, одним крылом чуть по земле не бороздя, другим по небу, шёл на посадку самолёт, уткнувшись лбом в иллюминатор, искал глазами я среди тайги Ялань. Нашёл. Солнце над ней висело низко-низко. И, опускаясь, будто задержалось, ход-то замедлило свой, точно. Так и понятно. Имей возможность я и был бы парашют, из самолёта выпрыгнул бы. Запросто. Это про то – как не терпелось мне, как стосковался. Чуть не полгода на «чужбине» отбывал, и тут вдруг вижу…

Это уж так я – про «чужбину», как говорят, для красного словца. Город, в котором я сейчас живу, мне пока нравится. Умом люблю его. И очень. Как не понравится – величественно распростёртый. Ялань душе и сердцу ближе, вся без остатка в них вмещается, они с ней ладят, ей в них уютно. Только бы вот в Ялани не сбылась моя мечта – стать археологом. А Ленинград осуществиться позволяет ей. И я ему за это благодарен. Просто.

Так и друзья ж там, и приятели, обрёл их.

Как бы вот совместить Ялань и Ленинград, чтобы лишь дверью, видимой только для меня, они в пространстве разделялись? Дверь открыл, ступил, и ты в Ялани, дверь открыл, ступил – и Ленинград. Лекцию отсидел, проголодался, поесть – к отцу и к маме… Ну и рыбалка, как вдруг вздумается…

Уймись, говорю сам себе. Унялся.

В Исленьске ещё, раньше нас, пассажиров и экипажа, незаметно забравшийся в салон самолёта воздух – или то, что выдыхает и вдыхает сутками напролёт индустриальный мегаполис, – тут застеснялся даже высунуться. Скромно в салоне затаился. Ну и понятно. Оробел. Так городской, разжиревший на дармовых, легкодоступных кормах, разнеженный домашний кот оторопел бы, окажись он перед деревенским, ведущим вольный и здоровый образ жизни, добывающим себе пропитание отважным воровством или в бою кровавом, беспощадном: кругом враги: коты-соперники, вороны и собаки – не разжиреешь, не разнежишься.

Такое в голову пришло, только по трапу стал спускаться. Совсем неверное сравнение. Неподходящая метафора. Но что поделаешь, каким явилось мне на ум, таким и выдал. И для себя же, не для города и мира.

Стою внизу уже, вдыхаю полной грудью. Не надышаться. У моих лёгких тоже так – будто нечаянная радость: наконец-то!

Хоть и, мечтал о чём, не встретил Таню, дух мой ликует, на подъёме. Не в смысле храбрости – пока в ней нет необходимости, – а в смысле сладостного упоения. Что уж скрывать, почти блаженства.

«Слушай, юноша любезный, вот тебе совет полезный: миг блаженства век лови…»

Оно во мне уже, само поймалось, и не заметил я, как заглотил это блаженство.

Ну вот, и много ли мне, человеку, надо? Пустяк – на землю малой родины ступил, и счастлив.

Крылья, как из набухшей почки лист, из-под лопаток прорываются. Столько уже преодолел – осталось тридцать километров, – уж и без крыльев доберусь. Ну, если только символически.

Вот и прорезались – взлетаю.

Как там?..

«Когда ж постранствуешь, воротишься домой, и дым Отечества нам сладок и приятен!..»

И дымом пахнет. Сладко и приятно. Чувства древние во мне вдруг всколыхнуло. Я про детство. И про отрочество. Кто-то из дачников, наверное, нетерпеливых, вроде и рано, картошку выкопал, ботву теперь сжигает. И из тайги – смолистой «вечной» хвоей – наносит пряно. Пока иду, и прокопчусь. И в Ленинград вернусь пропитанным тайгой. Как кто, не знаю, сам-то я не против.

Народ кругом, боюсь смутить, а то запел бы: «Скоро осень, за окнами август, от дождя потемнели кусты…»

Запел бы громко, во всю ширь, во всё таёжное раздолье.

На танцах в клубе песню эту исполняли. Мы. В «своей интерпретации», конечно. Ансамбль «БИС». Балахнин – Истомин – Сотников. Истомин – я, а Вовка Балахнин и Пашка Сотников – мои друзья и одноклассники. Как говорят теперь – медляк. Когда просили нас настойчиво из зала сыграть и спеть какую-нибудь выжимающую слезу «обжиманскую». После отплясываний твиста, от которых пол в клубе сотрясался, качалась люстра и у неистово танцующих, «ноги ломающих», ребят рубашки было хоть снимай и отжимай – так от седьмого пота намокали. Помню начало песни и концовку. Потому что там слова одни и те же, первый куплет в последнем повторяется.

«Скоро осень, за окнами август…»

Да, так оно и есть. Я про реальность: скоро осень. Несколько дней, и «до свиданья, лето, до свидания».

Вот и спою начало и конец, как только отойду от города подальше, на ухо чутких филинов и сов перепугаю. Мышей летучих – те снуют. И этим вроде ещё рано, не их пора – и вечереет, но не сумерки. Проголодались? Засиделись? Или, вернее, зависелись? На чердаках их раньше видывал – вцепившись в перекладины или стропила, висят, а не сидят, не «по-людски»: вниз головою. В руки возьмёшь её, в ладонь – трепещет. Как мотылёк. Как мотылёк и весом. Чем-то мне ласточек они напоминают – глазки-дробинки, и – как у тех, так и у этих – неприятные. А в сотню раз их увеличь, мышей и ласточек, – мороз по коже. Брр. Лучше не представлять в дорогу-то да к ночи.

Всё соразмерно Бог устроил. Только парсеки вот пугают… Но это где-то. А я тут.

Иду.

Про саксофон подумалось: я так его и не купил. Куплю. Когда-нибудь. Послушал тут японца одного, и чем я хуже? Про Чарли Паркера я промолчу. И про Колтрейна. Так не смогу при всём желании. Что-нибудь русское, протяжное.

«Вот уж вечер, а я у порога…»

«Не для меня…»

Ну, или – танго аргентинское. А что?

В «своей интерпретации». Конечно. Чтобы душа… Душа, понятно.

Здесь нет дождя в отличие от песни и небо ясное. Солнце вот-вот закатится, и звёзды скоро засияют. На юго-западе, почти над самым горизонтом, Юпитер ярко заблестит, словно начищенный, – путеводитель: прямо под ним – мой отчий дом; не потеряюсь.

«Как хорошо-то, хорошо», – подумал так. И говорю:

– Как хорошо-то.

Как будто мало и неубедительно, и добавляю:

– О, как прекрасно.

Месяц. Торчит рогами за деревьями, как молодой бычок на привязи. Подрос, смотрю, за эти дни. Несколько суток, и луною назовётся. Последний раз я видел его в Старой Ладоге. Вчера. Да нет, уже – позавчера. Как время смялось.

Подумал: «Ещё не вечер там, начало пятого». И в Ленинграде.

Отсюда, с Ислени, Альдейгьюборг на Волхове и Ленинград на Неве кажутся рядом, в одно целое сливаются, без «разделительной» двери. Я не про время, а про расстояние.

Ещё подумал: «И Люся там. И Гурия. И остальные», – мельком.

От посёлка, микрорайона ли, Авиапорт: в город – налево, мне – направо. Здесь много раз бывал, не перепутаю, не заплутаю. Ну, и Юпитер… доведёт. Уж не парсеки. Туч, по закату судя, не предвидится.

Иду, рюкзак накинув на одно плечо. Привычно. Даже иной раз кажется, что с рюкзаком я и родился. И с рюкзаком… как Розанов Василий Васильевич – с платочком носовым…

Об этом рано.

Припоминается: конец июня, ликующим дембелем, напрочь отвыкшим от гражданки, до Елисейска также долетел на самолёте, а до Ялани двинул на своих двоих. С «дембельским», не очень лёгким чемоданом – полным длинных, написанных мелким, убористым почерком и страстных писем от моей возлюбленной – все сохранил. И до сих пор. Не перечитывал – боюсь. Но не обсессии. Сердце сожмётся от тоски – не разожмётся. Страшно утрату заново и остро пережить. Поэтому. Может, когда-нибудь перечитаю. Старый мост через Кемь в половодье разрушило, снесло, а новый ещё не начали строить – тракт был пустой, машины не ходили. Всем восторгался – летним, «уже почти яланским», ветерком, ласкающим лицо, жарками яркими, медунками, черёмухой, ещё цветущей. И воздух, воздух… Так же тогда чесались и лопатки: как зубы в детстве, крылья прорезались. А на уме одно крутилось:

Таня.

Да неужели я дожил?! И совсем скоро то мгновение…

И представлялось: как побежит она навстречу мне, увидев неожиданно, как обниму, крепко прижму к себе, запах её волос и кожи, опалённой жгучим солнцем, втяну в себя, а после долго поцелую в губы – как совмещусь. И неразлучно.

Тысячу сто с лишним суток я её, любимую свою, не видел.

Скорей, скорее бы… как мысль. Но мысль действительность опережает. Как черепаху Ахиллес в моём воображении.

«С лёгким вздохом тихим шагом через сумрак смутных дней по равнинам и оврагам древней родины моей, по её лесным цветам, по невспаханным полям, по шуршащим очеретам, по ручьям и по болотам каждый вечер ходит кто-то…»

Иду. И думаю: «А что такое очерет? Не знаю». У нас и слова нет такого, я не слышал. Даже от наших стариков.

Думаю об ином уже, забыв про «очерет». Про свои чувства: как мне легко – реже и реже так случается. Ловлю момент – и наслаждаюсь.

Туман в низинах расстелился. Не расстелился, а завис. Как в невесомости. Бесформенно. Под ним стога и пожелтевшая уже отава. Стога видны до половины, вершины спрятаны в тумане, и из них редкая высовывается – торчит, как кочка на туманном, будто снежком засыпанном лугу. Был бы художником, изобразил бы, но не продал бы никому картину, хранил бы дома у себя.

И думаю:

«Когда последний человек улетит с нашей планеты в дальний космос, осваивая и колонизируя его, я, твёрдо решил, останусь здесь. С голода не умру – рыбачить буду. Как же расстаться со всем этим?.. Не представляю. Зачем мне Марс? Зачем Венера? Зачем мне то, что за парсеками? Я тут родился, тут прижился. Солнце остынет, дескать. Пусть. В лёд вмёрзну здесь, как тот щурёнок».

Только мост через Кемь миновал, уже про «август» петь собрался, догоняет меня новенький тёмно-зелёный КамАЗ. Напылил за собой на грунтовке. Плотный шлейф пыли взвился выше леса, бледно-розовый от заката угасающего. Не оседает. И не смещается – без ветра.

Тормозит машина резко, гравием скрежещет. Остановилась, облако пыли пропустив вперёд. Водитель высунулся из кабины. Смотрю:

Андрюха Есаулов.

Высунул голову в окно.

– Олег! – кричит. – Издалека узнал походку – косолапит. Думал – похожий. Это – ты! Ну, мать честная!

– Я, – говорю. – Привет, Андрюха.

– Как твой отец. Одной ногой – бредёт и – заплетает. Или медведь… Бич, чё ли, думаю, какой-то… А чё одет как оборванец? Не из тюрьмы сбежал?! – хохочет. – То тут бывает. Одни бегут, другие ищут.

– Да не успел переодеться, – говорю. – Так получилось. С работы и на самолёт, – зачем-то вру, и сам не знаю, нет в этом никакой необходимости.

– Чё, только, чё ли, прилетел? С Авиапорта?

– Только что.

– А вон протопал уже столько, прокосолапил… Залазь, – говорит Андрюха. – Как раз домой на выходные. Свезло тебе. Рабочий день давно закончился – машин мало, и все в город возвращаются. А в нашу сторону – и вовсе… я вот, наверное, один. Сейчас уж кто туда поедет… в ночь-то.

– Свезло, – говорю. И думаю: «Опять удача».

– Дверью не хлопай сильно, – говорит Андрюха. – Давай заскакивай.

Заскочил. Дверью не хлопнул.

За руку поздоровались.

– Ну ты даёшь! Ха-ха! Попёрся пёхом… Мог бы и попросить кого-нибудь, ребят-то наших много в городе, подвез бы кто-то. На мотоцикле хоть… всё не ногами.

– Ну, так вот ты и подвезёшь.

– Ага! Не задержался бы я в гараже, чуть раньше выехал бы и проехал. Ты бы немного запоздал… Домой, не ближний свет, в потёмках бы и заявился.

– Не привыкать.

– Ну, ты… Истома. В школе пятёрочником, помню, был, а ума, смотрю, так и не набрал.

– Где наберёшь его?.. Не купишь в магазине.

– Да наберёшь ещё, какие твои годы.

Смеётся – весело ему. Я – улыбаюсь.

Отрастил усы Андрюха. «Как у Будённого». Бакенбарды. Как у Собакевича. Со спины их видно – как затычки из пакли торчат из ушей. А поведением и внешностью походит на Ноздрёва. Такой же шумный. Спектакль видел с Луспекаевым – ну, точно. Видеозапись. У Ильи.

«Брат Чичиков! Какими же судьбами?..»

Я – будто Чичиков… Да нет. И не Ноздрёв.

После армии устроился Андрюха водителем на самосвал ЗИЛ-130 в яланский Доротдел, Дистанция номер два, где и я после десятого класса трудился «чернорабочим», «на подхвате», пока не «забрили» на флот. Дистанцию в Ялани упразднили, перевёлся Андрюха в Елисейск, на Дистанцию номер один. Квартиру получил. «В двухквартирном, брусовом. Три комнаты. Нормально».

– В городе будешь, забегай. По Магистральной, десять, два. Да у любого спросишь – знают… каждая собака.

– Спасибо.

– А чё спасибо-то?!

– Зайду.

– Ну, то-то, парень. То – спасибо.

Чудной Андрюха.

Гравий возят, дорогу на Лиственничную заимку отсыпают. Загрузился – от Ялани ехать ближе. У родителей проведёт выходные. Сено не поставили ещё – поможет. Ногу сломал отец – по дому бродит с костылём да по ограде.

Женился Андрюха. На Наташке Меньшиковой. Всё время они, ещё с детского возраста, «цапались», как кошка с собакой, мир их не брал. Такая, может быть, была влюблённость. Младше она Андрюхи на три года. Вернулся с армии он, начал с ней дружить. «Как-то гуляли на Седьмое – получилось».

Да, получается. Не только на Седьмое…

– И теперь, – говорит Андрюха, – дерёмся. Пьяным вчерась завалился домой, так отлупила.

– И ты поддался?

– Ну ты даёшь, не драться ж с бабой?.. Только руками закрывался, чтобы глаза не выдрала когтями, не расцарапала лицо.

– Пьяный-то что пришёл после работы?

– Да каждый вечер в гараже после работы… Раньше завгар ругался, теперь – нет. Но за компанию с нами… даже не предлагай, а то получишь… мужик здоровый, в стенку вмажет.

– Утром-то похмеляетесь?

– А как? Как на больную голову работать?

– Да уж.

Полоусно проехали. Я здесь оканчивал школу, десятый класс. Андрюха в Полоусно не учился. С горем пополам окончив восьмой класс, после того как закрыли в Ялани десятилетку, поступил он в Елисейское ГПТУ на шофёра. Говорить о Полоусно нам с Андрюхой нечего, переживаний общих нет. Проехали – забыли.

Детство и юность вспомнили.

– Как здорово мы раньше жили. Как было весело в Ялани, – говорит Андрюха. – Теперь не то. Да и народу сильно поубавилось.

– Теперь не то, – соглашаюсь. И спрашиваю: – КамАЗ что, новый у тебя?

– Новьё, – говорит. – Мы в Доротдел пригнали десять. С завода прямо. Этот я гнал. Мне и достался.

– Здорово, – говорю.

– Нормально, – говорит Андрюха.

– В дороге, гнали-то, не пили?

– Нет, там не пили… уже доехали когда.

– Что, обмывали?

– Ну а как?!

На Крестах остановились. Кресты – гора. В двух километрах от Ялани. Здесь две дороги под прямым углом пересекаются. От Потапихи к Мордовской. Нет уже этих деревень. Провожали сельчане до Крестов – раньше казаков на сборы в Елисейский казачий полк, теперь – новобранцев в армию, куда придётся. И здесь, на горе, провозглашались заключительные «на ход ноги», «на посошок», «стременные» и «седельные».

– Открой-ка бардачок, – говорит Андрюха.

Открыл.

– Бутылку видишь?

– Ну.

– Баранки гну. Дак доставай! Ну ты даёшь!

Достал.

«777».

Так почему-то и подумал я, ещё не видя этикетки.

– «Агдама» не было, – говорит Андрюха. – В три магазина сунулся – нигде. Весь разобрали.

– Ну интересно, – говорю.

– Чё интересно?

– Да я так.

– Он так… Стаканы там же. Закусить.

Сало «слоёное» в просаленном насквозь двойном листе из школьной тетради в клеточку. С двух сторон лист изрисован. «Война». Танки, пушки и летящие снаряды, самолёты. Взрывы мощные. Атаки. Свастики чёрные и красные звёзды. Долго не надо вглядываться в панораму битвы, ясно – враг будет повержен, звёзды побеждают.

Извечно.

– У сына вырвал, – говорит Андрюха. – За первый класс. Уже закончилась, не пригодится.

– Сколько ему? – спрашиваю.

– Семь лет.

– Большой.

– Не по годам. Всех выше в классе. Дылда. Рослый казачок.

– В папку.

– В папку. У них, у Меньшиковых, тоже мелких нет… И по моим стопам пошёл в учёбе: тройка – лучшая отметка. Не заподозришь, что не мой.

– Как, – спрашиваю, – зовут?

– Витька.

– В честь кого?

– В отца Наташкиного! Чё, не помнишь?

– «Плесё, псэниса, лосадёнка».

– Он. Зубов совсем не стало, так и вовсе… Не разберёшь, чё говорит, ещё частит-то… Наташка, ладно, переводит.

Выпили. Закусили. Поехали дальше.

Минуты три – уже в Ялани.

Стемнело быстро – «скоро осень». Только под Большой Медведицей, над ельником, ещё светлеет небо.

– До дому довезти? – спрашивает Андрюха.

– Не надо, – говорю. – Пройдусь. У клуба.

Вылез я из машины. Стою. Андрюха к дому своему направился.

В клубе музыка «гремит» – стёкла в окнах звенят. Не наша ли там музыкальная система, которую сделал когда-то для нас Лёха Стародубцев? Давно я тут на танцах не был.

Много изб пустых на нашей улице. Как и во всей Ялани. Горько. И без войны. Хоть и идёт война, наверное, и не заканчивается. Но в разной форме.

Вот и берёза родная в родном палисаднике. Листьями всё вокруг себя осыпала опавшими. Обычно.

Буска узнал меня, лежал возле ворот. Быстро поднялся. Льнёт к ногам моим, не лает. В глаза, мигая веками, заглядывает – соскучился.

Треплю его за уши, на дом смотрю.

Дом «осунулся». Врос в землю северной стеной, задрав в небо передний карниз.

Окна голубые в горенке, всполохами, – телевизор работает. Синие занавески, тюлевые шторы.

Мама уже спит – вставать ей рано.

Дверь на крючке. Стучу. Не слышат. Постучал громче.

«Кто там?» – мамин голос. Сердце моё сильнее застучало.

– Я, – говорю.

– Кто – ты?

– Мама, ну это я.

– Кто – я?

– Олег!

– Олег… Какой ещё Олег?

– Да мама, я это!..

– Олег… Олег!

Вошёл в сени, с мамой вместе – в дом.

Мама всё охает, не успокоится. Сердце, мол, чувствовало, а сама не ожидала. Так вот.

Отец в горенке, «Время» досматривает. Комментирует, слышу. Есть что: «К власти в Америке пришли наиболее реакционные силы империализма». Как тут спокойно реагировать?

– Голодный с такой-то дороги? – даже не спрашивает мама – утверждает.

– Голодный, – признаюсь.

– А мы с отцом совсем недавно вот отужинали. У нас картошка лишь в мундире да грибы, не жареные, а солёные.

– Давай, – говорю.

– И молоко, – говорит.

– И молоко, – говорю.

– Мальчишкой всё набегаешься, день-то целый, в избу войдёшь, едва не валишься с усталости. Есть-то чё, труженик, будешь, спрашиваю, или сразу спать? Буду, говорит. А чё будешь? Молока, сахару, хлеба. Вся и еда. А на чеснок говорил «насаснок». На сахар – «сахай». Чё давно было, помню, чё было вчера – нет… И за столом сидишь, почти что засыпаешь.

Ушла на кухню. Поесть мне собирает.

Выложил из рюкзака подарки. Фаулза оставил в рюкзаке. Крышки жаберные осетровые забыл – опять об этом вспомнил.

Вышла мама. С тарелкой картошки в мундире и чашкой груздей, бычков и подъеловиков. Солёных.

– Хлеб, – говорит, – вон, на столе, под полотенцем. Отец ночью встанет, есть захочет, чтоб не искать. А не найдёт когда – осердится, – смеётся тихо.

Села за стол. Напротив. На меня смотрит.

Подаю ей платок.

Опять заохала.

– А это чё?! Да надо же! Подарок. Зачем ты на меня, старуху, ещё тратишься! Сам ходишь вон… штаны в заплатах. Хоть бы купил себе каки-нибудь, полутше. В таких ходить не стыдно, милый?

– Нет, – говорю. – Модно. Чем больше заплат, тем моднее.

– Модно. А нагишом станет модно ходить, пойдёшь и голым, если модно?

– Пока не модно, я не знаю.

– Ну, это разве хорошо? Разве так можно? Нас бы с отцом хошь не позорил.

Отец «Время» досмотрел. Вышел, сел на стул. Будто вчера с ним виделись – молчит. Ладонь в красной перевязке. Пахнет пластырем. Понятно.

– Как рука? – спрашиваю.

Поднял руку вверх, повертел ею.

– Ничё, – говорит. – Токат.

– Ну, подживат, значит, – говорит мама, – раз токат. Сильно нарывало… Всё ж чё-то делат, не утерпит, и бередит, уже давно бы затянулось. В больницу надо, говорю ему, даак ни в какую.

Подал отцу брусок.

– Ну, – говорит. – Брусок, ли чё ли?

– Брусок. Как обещал.

– Я и запамятовал уж.

Мама:

– И чё ты тратишься на нас, сынок? Зачем? Сам на еду себе бы оставлял… осунулся… да на одёжку.

Взял отец со стола хлебный нож, ощупал лезвие его пальцем. Прищурившись, точить начал. Поточил, опять пальцем лезвие ощупал.

– Ну, вроде точит…

– Ну, и ладно.

Сам себе думать запрещаю: постарели. И всё же думаю: «Стареют».

– К Кольче и к Нинке-то не заходил в Исленьске?

– Нет, не успел.

– Гена и Валя, те давно не пишут чё-то. Чё не случилось ли у них?

– Напишут, – говорю.

– Заняты, наверное, – говорит отец. – Письма тебе ещё писать, удумат чё-то. Делать им больше нечего, пиши ей…

– Я, – говорю, – созванивался с Геной. Там всё нормально. И у Вали.

– Слава богу.

Поел я, насытился.

Постелила мне мама в моей спаленке, с окном в огородчик. Когда-то через это окно, скинув заранее крючок с петельки, влезал я в комнату свою с ночных прогулок. Она, мама, иной раз, увидев, что крючок скинут, окно нарочно закрывала – чтобы узнать, во сколько я вернулся. Час с лишним тратил я на то, чтобы проникнуть в дом. Да чтоб никто при этом не проснулся. А способ был. Мама наутро только усмехалась.

Ушел я в свою комнату. Разделся. Лёг под одеяло.

Уснул – как умер.

2

Окно без ставни (была когда-то, помню, одностворчатая, сорвало ветром, отец не стал её на место возвращать, я в ней и вовсе не нуждался) – ну и проникло. И не проникло – ворвалось, едва от Камня оттолкнувшись. Сразу ко мне. Да шторку с вечера, ложился спать, забыл задёрнуть – так за дорогу утомился, от Старой Ладоги и до Ялани, не ближний свет. Яркое солнце в моей комнате, и, в своём доме будто, расхозяйничалось. Нет ничего здесь необычного. Всегда так. На восходе. Когда не пасмурно. А на закате – кухню озаряет. Стену белёную и старенький ковёр с двумя оленями старательно обшарило, как что искало. Приоткрывал один глаз – наблюдал. Меня нащупало давно, целенаправленно пытает – острым лучом мне веки беспощадно колет, как иглой, пытаясь до зрачков проникнуть. Зачем настойчиво-то так? То от него подушкой закрываюсь. То отворачиваюсь от него. Под одеяло прячусь с головой. Знаю, что всё равно добьётся своего и окончательно меня разбудит. Не впервые. Уже изучено – за столько лет.

При этом я – как будто недоволен – лежу и млею: где я? – дома.

С ноября по март, кстати, ни у меня в комнате, ни на кухне оно, солнце, не появляется – короток в глухозимье путь его по небосклону – не достаёт, не успевает. Только взошло, уже и падать.

Сорока битый час трещит в берёзе, не уймётся. От ястребка, пожалуй, прячется. Обычно. Вороны дружно расшумелись – на ястребка того же, на кота ли – дело известное, коты их сильно раздражают. Собак они не замечают будто, так презирают, но клюнуть в хвост их то и дело норовят, когда те дремлют, на поляне распластавшись. А с ястребком они на ты, вороны. Отпор дадут ему, не постесняются, с таким оружием-то – «шнобелем» увесистым. И в солидарности им не откажешь. Отец досужими их называет и говорит на них: «Страмовки!» Именно так, но не «срамовки». Ласточки в стаи собрались – щебечут: вит-вит-чивит, вит-вит-чивит. Тесно, одна к другой вплотную, на проводах рассядутся, галдят, вдруг в небо взмоют, словно по команде. Вот-вот на юг отправятся, прощаются с Яланью. Сегодня-завтра. Я понимаю их. Как мало кто.

Заходит мама, говорит:

– Ну, поднимайся, парень. К тебе гость. Долго сидит уже, как царь… неловко. И не уходит. Дать молока ему попить хотела – он ни в какую, отказался.

– Кто? – спрашиваю.

– Сам не спит и другим не даёт, – говорит мама. – Данила Коланж… Да и пора уж, выспался, наверное. Скоро вон восемь.

– Вы-ы-ыспался, – говорю, зевая и потягиваясь.

– Лучше уж вечером пораньше лечь.

– Не знаю, мама.

– Чё тут знать?

– Что знать, не знаю.

– По девкам сразу побежишь? И до утра?

– Какие девки?!

– Какие девки… Да всё те же. Ещё и новых подросло… Как на дрожжах… Кровь с молоком – на них посмотришь, ещё накрасятся – как куклы… Сытно едят и сладко спят. Где они шибко уработались?

– Где им теперь, конечно – негде.

– Вон на тебе штаны едва лишь держатся…

– Пока трусы.

– Оболокайся.

Ушла мама.

Встал я резко, натянул штаны скоро, рубаху – в руки, раскрыв окно, на улицу привычно выбрался, на солнце щурюсь. Вышел из огородчика в ограду. Разломав кулаком тонкий ледок, стылой водой из бочки деревянной, что специально под поточным желобом поставлена, умылся. Рубахой вытерся. Тут же озяб, её накинул на себя. И огляделся. Вокруг всё в инее. Хватило солнцем где, исчез. Мокро на досках – от него. Пар над досками лёгкий курится, едва заметный, – подсыхают. Мурава у стены – ещё седая. И на неё луч только упадёт – как изумруд, зазеленеет.

Спроси, где я, отвечу:

Дома.

Ладные дуплянки и дощатые скворечники на долговязых, но негибких жердях – пока ни ветерка, – поскрипывая, не шатаются, чуть только дунет – закивают. Дачники, съёмщики, скворцы, потомство на крыло поставив, давно уже жильё покинули, и вместо них там поселились воробьи, аборигены, – и будут рады до весны, пока залётные, «варяги», не выгонят их снова. Звонко чирикают. Не из «квартир». Уже повсюду разлетелись, по всей Ялани. Дрозды за баней – рябину, меж собой ругаясь, обирают. Калина там – её не трогают. И никакого нет от них спасения. «Грабители, – говорит на них мама. – Всё склюют. Ягодки на лекарство не оставят, на сердешную настойку». Всё-то, конечно, не склюют, мама и для себя собрать успеет, это уж так она, для правила. Отец на них же, на дроздов: «Засранцы. В лесу идёшь, возле гнездовий, обдрищут с ног до головы». Ну, это правда, хоть и грубо. Подтверждаю.

«Для души поют, а не для славы…» – пропел я про себя.

Подался в дом.

Сидит Данила около входной двери на стуле. В солдатской фуражке, без пружины в тулье, смятой, подбородный ремешок под подбородком – чтобы не сдуло ветром, ураганом, кто бы не сдёрнул нехороший, мало ли, – с голубым околышем и с покосившейся на нём кокардой «золотой». Штаны синие спортивные, с «пузырями» на коленях. Рубашка в клеточку, зелёная, навыпуск, «тёплая». Совсем босой – и без носков. Сапоги снял и оставил на крыльце, я, заходил когда, их видел. Яловые. Дёгтем ядрёно, смачно пахнут: сутки броди по лужам – и не протекут. Торчат из них портянки байковые, белые, словно букеты.

Положил руки ладонями на колени. Замер, как неживой. Моргает только, но нечасто. Ресницы – как у девушки-красавицы – густые, длинные: хлоп-хлоп.

– Здорово, – говорю, – Данила. Завтракал, нет? Садись со мной.

– Сижу.

– За стол.

– И тут не за версту, рядом… Стихи, – говорит, – сочинил. Верный на Кемь за отцом чуть свет увлёкся – послушать некому. Не расскажу сейчас – забудутся. И ты, услышал я, приехал.

– Новые? – спрашиваю.

– Новые, – говорит.

– Ну, почитай.

Смотрит Данила прямо перед собой – как в раскрытую невидимую книгу. И будто нет меня – ни разу взгляд не бросил в мою сторону и не отвёл его от «книги». Строки незримые – на них сосредотачивается. Губами под усами шевелит. Пока беззвучно. Глаза – как небо за окошком – синие. А борода – как огненными всполохами-языками окружающее лижет – рыжая. И не ухожена. Уж как растёт. Такие же усы.

Вышла мама с кухни. Говорит гостю:

– Чё у порога-то, будто батрак, давай за стол. Поешь с Олегом.

– В гостях не ем, – говорит Данила.

– А чё так? – спрашивает мама.

– Устав не позволяет, – отвечает Данила.

– Так отмени его, устав такой.

– Нельзя.

– Да почему?

– Да потому что – дисциплина. Без дисциплины никуда.

– Ладно, сидите тут, беседуйте… раз дисциплина.

С полным ведром «управочным» в руке из дому мама вышла – телёнка, наверное, поить.

Я:

– Ну?..

Данила начал:

– Раньше меня подняться?

Состязались.

Не раз, не два – сколько живу.

В детстве – особенно.

Я – Данила.

Оно – Солнце.

Сопоставимы.

Случается – просплю.

Чаще – оно.

С крыльца глядишь когда – понятно.

Тужится.

Переползая –

Через Камень.

С его брусникой. И черникой.

Бурундуками. Белками.

И птицей – рябчиками, глухарями.

Не оторваться –

Загляделось.

И день, конечно, ходу-ходу.

А там, глядишь, и вечер.

Вот-вот – закатится.

Закономерно.

А после жди.

И если – пасмурно…

А если – ночь…

Тогда – кромешно.

– Это одно, – предупредил Данила, – а сейчас другое.

– Читай, читай.

Помолчал Данила сколько-то. Поморгал нечасто. Позу не поменяв, уставившись глазами в ту же будто «книгу». И будто из неё чуть погодя продолжил:

– По Ялани хожу – жизнь.

Какая-никакая. Худо-бедно.

Не как когда-то.

Тогда – полно́.

В ельник вошёл – смерть.

Она – как ельник вниз верхушками.

Корнями – в небо.

Отец – всё больше дома, остарел.

Мать молодая, но – на кладбище.

Ну, иногда, конечно,

Перемолвимся.

Я – ни о чём.

Она – о чём-то.

Оттуда – гулко стало доноситься: дело к зиме –

Поэтому.

А скоро снег, тогда совсем уж.

Вышел тут как-то.

За ворота.

На угоре Балахнинском – корова.

Уставилась. Как в точку.

Думает.

Рогами туда – в тучи: подпирает.

Мудрая – и издали заметно.

Щипать перестала траву –

Пережёвывает.

Потом – отрыжка.

Доят её – ногой не мечет, не сучит,

Хвостом не машет.

Послушно отдаёт. Парное.

Смотрим.

Она – в мою сторону.

Я – на неё.

Сопоставимы.

И небо.

Возвышается.

А Бох над всем.

Хотя и нет.

То есть не видно иногда.

Он маленький.

В ладони спрячешь.

Оттуда видит всё.

Как совесть из души.

Не скрыться.

Замолчал Данила. Смотрит в одну точку. Как его корова поэтическая – «думает».

– Здо́рово, – говорю. – Долго, – спрашиваю, – придумывал?

– Долго, – говорит. – Пока к тебе от речки шёл.

– Уже на речке побывать успел?

Молчит Данила.

– Почитай ещё, мне нравятся твои стихи. Всегда, – говорю, – нравились. И в прошлый раз читал мне интересные. Про облака и про ворону.

– Потом, – говорит Данила.

– А сейчас?

– Надо их наново придумывать. Пойду опять к тебе когда-нибудь – тогда… И слышно.

– Что?

– Отец с рыбалки возвращается. Рыбу несёт. Поймал. Налим – мягкий, язь – костлявый. Не бери, говорю, язя. Берёт. Хоть кошке.

Встал Данила со стула. Стоит. Не уходит. Пальцами на ногах двигает – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Как он? – спрашиваю.

– Как он, – отвечает.

– Проведать его надо.

– Проведай.

Привет с ним не передаю – не передаст Данила. По дороге «потеряет». Знаю.

Отец Данилы – Артур Альбертович Коланж, учитель истории и наш бывший классный руководитель. Мы всем классом с ним дружили. И теперь, когда возможность появляется, в доме у него собираемся.

Ушёл Данила. Дверь сенная и ворота скоро за ним хлопнули.

Смотрю в окно на Данилу: марширует, обутый по «уставу», вдоль палисадника, чуть отошёл и честь кому-то отдаёт, приложив к козырьку солдатской фуражки левую руку. Столбу. Тут больше некому и нечему. Хотя кто знает? Может, кто рядом с ним летит, с Данилой, ему сопутствует? Ну, мало ли.

«Сопоставимы».

Сел за стол. Ем: молоко парное, с мёдом «кипрейным», с хлебом «оржаным». По еде такой соскучился. Насыщает. Как пчелиную детку – пчелиное молочко.

Мама входит.

– Телёнка, – говорит, – поила. Травы дала ему – не ест, куражится. Температуры вроде нет, нос не сухой. Ну, хоть попил.

– Устав ему, – говорю, – запрещает.

– Наверное, – говорит мама.

– А где папка? – спрашиваю.

– На покосе. Пошёл остожье городить.

– А на какой покос?

– В Култык. Там мы сметали нынче два зарода.

– Пошёл… с такой рукой-то?

– Скажи ему, он разве подчинится?

– А про меня он что сказал?

– Если бы партия вот приказала, дак и послушался бы… Нет, о тебе не поминал. Ну, ты сходи уж, помоги.

– Схожу, конечно.

– Надо загородить. Куда тянуть уж?.. Гнуса нет, коровы в лес попрутся, зароды станут подъедать, больше истопчут, чем съедят… В печи твоя любимая томлёная картошка. Поел бы.

– Сыт, – говорю. – Потом.

– Потом, потом, – говорит. – Когда потом? Когда остынет.

– Разогреем.

– Она такой уже не будет вкусной.

– Так я промнусь, и вкусно будет.

– Ну, проминайся, несговорчивый. С собой тебе уже не стану собирать, когда вернётесь – пообедаете. Часов в двенадцать суп варить поставлю… И тот, старче, отправился, куском перекусил… ну и кого там? Всухомятку.

Куртку надел, подался на покос. Нет комаров – пора их отошла, – без сетки. А от мошки и сетка не спасёт. Мошки и мокреца, наверное, не будет – ясно, погодисто. Если и будет – потерплю. Мама сказала бы: не барин.

3

Кое-как отбившись от воинственного петуха, передо мной возникшего как чёрт из табакерки – мирно до этого в сухой земле копался под навесом, ни на чью жизнь не посягал, а на меня, будто на курицу с чужого двора, вдруг возбудился, – из ограды выскочил я шустро за ворота, тут же громко хлопнувшие за моей спиной, пусть не в морозном, но достаточно прохладном воздухе, сразу направо, вниз спустился, как говорят в Ялани – под угор. Или разложек. И, несмотря на злого петуха, атаковавшего меня внезапно, в очень хорошем пребываю настроении, приподнятом. Но от реальности не отрываюсь, а растворяюсь в ней доверчиво. Ещё бы.

Иду. Могу с закрытыми глазами – каждая пядь знакома здесь моим стопам, – да наглядеться на всё хочется, глаза по родным местам стосковались, за мелочь каждую цепляются, как за желанную, не по средствам тебе, игрушку дорогую на витрине – можешь смотреть, но вот с собой не заберёшь. Ну и гляжу, словно навек запечатляю, чтобы потом по памяти разглядывать картинки эти. Там, в Ленинграде. Уже испытано, работает. Спасает.

От уныния.

В юности, с восьмого по десятый класс, «ночь напролёт где-то прошлявшись» и не выспавшись, шёл рано утром на покос и на ходу неспешном досыпал, пока, споткнувшись, где-нибудь не падал. После уж силой воли векам не давал слипаться и полусонно убеждал себя при этом, что как только вернусь к вечеру домой с покоса, так тут же рухну, как убитый, спать, и даже ужинать не стану. С покоса бодрым шагом возвращался, чуть не бегом – в кино опаздывал или на танцы, где мне играть и петь в ансамбле нашем приходилось, – полный немереной энергии, которой мне хватало до рассвета. Замкнутый круг. И так всё лето.

Да, было дело, не секрет.

По улице Турпановской – «двухуровневой»: один ряд изб пристроился в низине, где и дорога пролегает «конная, велосипедная и мотоциклетная», другой теснится на бугре, рулетом вытянутом, валом ли военным, можно и там идти вдоль самых палисадников, дороги нет, но есть тропинка, и тесовые четырёхскатные да желобниковые одно– или двускатные крыши изб нижнего ряда находятся на высоте подпольев верхнего, – широкой, но не длинной и когда-то уютной, многолюдной, многодетной, теперь вгоняющей в тоску заколоченными фанерой или досками – как будто «все ушли на фронт», – а то и «пустыми», без рам и стёкол, окнами, за околицу вышел, мало кого встретив, с кем поздоровался и словом перебросился. Все как один: «Чё, парень, мать с отцом приехал попроведать?» Ну, мол, конечно. «Надолго ли?» Да, дескать, нет. «Вот, молодец, родителей не забываешь». Обыденно. И постоянно. В этом, как мне сейчас почувствовалось, вечность просквозила. Сквозит где хочет. Как ей угодно, так себя и обозначит, не запретишь. Ну, это к слову.

Односельчане – или в лесу они, на разных промыслах: травы «цалебные», лечебные, орехи кедровые, ягоды, грибы, рыбалка, мох на болоте ли дерут, кто в осень строить что собрался, хлев или баню, окна ли на зиму им утеплить. Или сенокосом ещё заняты, сено поставить вовремя дожди им затяжные помешали, ещё в валках накошенное сгнило, и не успели подобрать, надо теперь искать угодья, где можно заново скосить, не так-то просто, «разве что некось где, дурнину». Не катастрофа, но хлопот не оберёшься. И мы до октября, до снега «бились по кулижкам, чтобы хоть на копёшку где набрать». Случалось так, как лето-то ненастное.

В длинный, пологий «тягун» поднимаюсь. Не тороплюсь, и всё равно дыхание спирает. Не от усталости. Не от нехватки воздуха. А от его избытка. От красоты. От радости. Ну и – восторга.

На самый верх взошёл. Остановился. И поступаю так всегда. Тут «смотровая» – для меня – площадка. Как ни спешил бы я, какая бы погода ни была, не изменяю своему обычаю. Ну и сейчас вот.

Стадо коров пасётся на поляне, разномастных, вдоль её кромки, на границе с ельником. Не только взрослые, с телятами. В поход нацелились – к нашим зародам, чтобы рогами потрепать их: «есть не надо, им и травы хватает, напакостить бы только» – известно: «така уж вредная скотинка», хоть и «кормилица». Не к нашим лишь, но и к другим зародам и стогам, какие попадутся на пути, им тут раздолье. Свободные, без пастыря, сами себе «хозяева́», куда «переть, башку задрав», им не заказано. Чуть подкрепятся, и – вперёд! И задержи их. Один медведь в тайге им сторож – того боятся. Ну, понятно.

Вспомнил, хоть и гора эта не Балахнинская, а Култыцкая. Балахнинская выше и круче. И Балахнинскую отсюда видно. За Куртюмкой. Эта – на север, та – на запад от Ялани, откуда пришли сюда почти четыре сотни лет тому назад остяцкими тропами первопроходцы-казаки. Там тоже улица была когда-то, осталось только две избы – пустуют. Пал подкрадётся из тайги, или траву сухую рядом подожжёт кто – сгорят и эти. Или испилит кто-то на дрова, пока совсем не истлели. А в них когда-то люди жили и в остальных, которых нет уж и в помине, а их там дюжина стояла, то и больше. Со мной учился в одном классе друг детства Вовка Балахнин, с Балахниной он. Сейчас в Исленьске, шоферит. Кстати, давно его не видел.

А вспомнил вот что:

На угоре Балахнинском…

Уставилась. Как в точку.

Рогами туда – в тучи: подпирает.

Мудрая – и издали заметно.

Щипать перестала траву –

Пережёвывает.

Стихотворение. Данилы. Я бы не смог такое сочинить, не получилось бы, уверен. Но больше нравится мне у него другое.

«На столбе сидит ворона.

Под столбом шагаю я.

На меня корова смотрит.

У коровы вверх рога.

Над рогами солнце встало.

Это значит – день начался.

А когда – тогда уж ночь.

Или такое:

Бежит собака,

Я – за нею.

Кошка за забор упала.

То ли так, а то ли – знает.

Почти что хокку – на яланский лад. Всё тут у нас – на яланский.

Стою любуюсь. Ялань в белёсой дымке. Топятся печи в селе спозаранок. Кому шаньги с творогом или картошкой, оладьи или «свой» хлеб испечь, не «магазинный», кому воду нагреть понадобилось «для управы», кому завтрак приготовить, а старикам, так и согреться, «не греет кровь» их. Над Яланью Камень возвышается – тот и вовсе в сизом мареве – как от дыма, так и от воспарений. Между Камнем и Яланью – Кемь живописная течёт, она отсюда не видна – сосновый бор её скрывает. Но воскурившийся над ней туман обозначил чётко все её излучины, изгибы – выдал. Хоть и оторвался он, легковесный, от не отпускавшей его всю ночь кемской воды, но так пока и не рассеялся: в тени крутых, высоких сопок – его ещё и солнцем не хватило. Час-полтора, и уж никто о нём не вспомнит – в облако превратится, улетит. Ну и счастливого пути. Если погода не изменится, вернётся к ночи. Вроде меня, обжился тут, возле Ялани, по руслам рек, ручьёв и по мочажинам. Ну и саму Ялань не избегает: даже домов не разглядишь – порою так её окутает.

И как подсунул кто:

«Ёжик в тумане» на память явился. Мультфильм.

Лето у нас – так это только на листках календаря, а климатически – как только пророк Илья «написает в воду», второго августа, который без дождя, а то и грозы проходит редко, сразу и осень наступает. Короткое оно у нас, лето, – июль. Обычно жаркий, медоносный. За редким исключением: иной раз и июнь оно захватит, лето, а то продлится аж до сентября – «народ балдеет: счастье выпало такое». Год году рознь, как скажут старики. И это мы уже отметили, мы – молодые. Имеем опыт, переняли.

Лес начинает расцветать. Тёмно-зелёный. Ну, этот «вечно» вид свой не меняет и не пытается, «зимой и летом одним цветом». Хвойный. Жёлтый, сиреневый и красный, разных оттенков. Лиственный и почему-то – чернолесье. Какой он «чёрный»? Этому малый срок в году покрасоваться выделен, в новом, «празнишном», наряде постоять, летний, обыденный, не в счёт, краски его угаснут к октябрю, и оголится, «багряный свой убор» уронит, увянет прежде. Самое буйство будет бабьим летом. Я здесь до той поры не доживу. И мне от этого печально.

Таню вдруг вспомнил…

А если честно-то – не забывал, память мою она никак не покидает, но я не против. На фоне леса вдруг лицо неповторимое возникло. Часто её такой фотографировал, в альбом с названием «Она и осень». Был и другой: «Она и лето». Ну и естественно: «…весна», «…зима». Да и так просто, не в альбом. Глаза зелёные (даже на чёрно-белом фото кажутся такими). Веснушки-точки на носу. И волосы – прядь, как только что сжатая овсяная солома, светлая, прядь – чуть темнее – как та же солома, но пережившая в ворохе на поле зиму, прелая. Знаю: не красила, такие от природы.

Ладно. Как бы там ни было, жизнь продолжается. Хотя… Но только не «ку-ку».

Может, случайно встретимся, когда назад поеду? Ох…

Вот и опять они, эти несбыточные грёзы. Какой-то Фет, какой-то Афанасий…

Зачем мне надо?.. В глаза бы только заглянул. Вдохнул бы запах. Губами бы волос её коснулся. А дальше что?..

И заболел бы ещё больше. Но не обсессией, да будь она неладна, а тоской смертельной, безысходной.

«Молчите, твари! И меня прикончит, по рукоять вогнав клинок, тоска…»

Нет уж.

Не сводит Бог теперь или судьба, оно, наверное, и лучше…

Но как смириться?

Кто подсказал бы, я не знаю.

Рябчики оперились, распятнались и собрались в большие табуны. По сотне курочек как минимум. Разлетаются, меня увидев и заслышав, во все стороны, знакомо фьюрикают, тут же и падают в траву, найди их. Ещё непуганые и нестреляные, стремглав и далеко, как пули, не уносятся, в густых зарослях черёмухи или в пихтачах не прячутся – знают, что не сезон ещё, что люди ходят в эту пору без ружья и не охотятся. Я и с ружьём бы шёл, стрелять не стал бы – жалко. Другой кто – пусть, только не я.

И наш покос уже, идти от дома километра полтора всего-то. Раньше здесь был горельник труднопроходимый, вдоль и поперёк заваленный колодником, заросший кипреем, пыльным пыреем, жгучей крапивой и колючим малинником. Мы с братом Николаем за неделю под покос его разделали, «чтобы на осень сено рядом с домом было». Начали с трёх копён, теперь тут ставим целых два зарода.

Все закоулки чисто выкошены – «опушены». Отава ровная, нигде ни хохолка, листом осиновым засыпана, мышкам-полёвкам есть где скрытно промышлять, и только шорох предал бы их подло, будь здесь лиса или собака, кошки досюда вряд ли добираются. Зароды – истые красавцы. Великаны. Иной раз в сумерки проходишь по покосу, в них видишь мамонтов, в зародах этих, очень похожи, – будто оттаяли и выбрели из вечной мерзлоты далёкого отсюда Путорана, пасутся тихо. Когда снежком прикроет их, тогда и вовсе. Вершины острые – как по линейке выложены, без бугорка и без единой ямки. Лбы неширокие, бока «обкатистые» – дождём, как бы ни лил до ноября, эти зароды не промочит. Опорами со всех сторон, с боков и лбов, обжаты и подпёрты – стройные. И без торчащих во все стороны «мочалок и будылин» – гладкие.

«На загляденье».

Выйдут из ельника коровы на покос, зароды точно не минуют, сена из них надёргают, не столько и съедят, сколько стопчут. В толк не возьмут, что дурно поступают, себе к тому же и в ущерб. Тут же и наша Зорька будет непременно. И объясни им. Палкой лишь по хребту, но догони их. Сломаешь ноги. Ни за что.

Буска навстречу мне бежит, хвостом виляет. Дальше уж следуем с ним вместе. Он впереди, как поводырь, а я, ведомый будто, сзади.

Вижу отца.

Не маскируется. С природой пёстрой, как волк, не сливается. Скорее – выделился – как медведь. Того-то точно вот напоминает, во всяком случае – походкой. И телом – «кряжистый». И силой. И мама говорит о нём: медведь медведем. А он в ответ: какой, мол, есть. Какой уж есть на самом деле. Отец, и всё тут. В расстёгнутом и широко распахнутом – сопрел, наверное, работал – старинном пиджаке, как его сам он называет, повседневном, линяло сером, вроде твидовом. Под пиджаком рубашка ярко-голубая, трикотажная. В не менее, чем пиджак, древней кепке-восьмиклинке, когда-то чёрной, теперь бурой, на солнце выгорела так. Без сетки, как и я, – нет ни мошки, ни комаров, ни мокреца – «вот красота-то!». За лето так они изводят. В кирзовых сапогах отец, с расправленными голенищами, без заворотов, с давным-давно стоптанными на внешнюю сторону каблуками. Я, кстати, снашиваю так же, правый – особенно, на нет, подковки даже не спасают, кто будто стачивает наждаком их. В тёмно-синих, заправленных в сапоги, «шавьётовых» штанах. Сидит на кочке, едва заметно улыбается мне – чуть только губы растянул – серо-зелёными сейчас глазами. Бывают серо-голубыми. От освещения зависит. От настроения – не меньше.

Сердце моё возликовало тихо или не сердце, а душа:

Отец!

А с языка слетело:

«Папка!»

Как я люблю их. Отца и маму. Пусть и по-разному, но сильно.

Низко, на самой кошенине, даже и подстелив траву или фуфайку, как поступаем мы обычно, сидеть – из-за простреленных на фронте ног – отец не может. Устраивается он как можно выше – или на кочке земляной, или уж на колоде, в лесу которую отыщет и, на плечо взвалив, доставит к табору, к костру. Но чаще стоя «перекуривает». Мама ему: «Коля, ты сядь, перед лицом-то не маячь, ноги не мучай, они так разве отдохнут». Молчит отец, не отвечает.

Разобрал он уже оба старых остожья. Нарубил новых заместо сгнивших жердей, кольев и таловых прутьев для оплётки. Стаскал к зародам. Колья из-за больной руки вбивать не стал, не смог, вернее. Но, не дождись меня, он сделал бы и это. И одной рукой как-нибудь управился бы – «настырный сибиряк».

Снял я куртку, взялся за работу.

Земля после дождей влажная, воды в лунки подливать не надо, колья в неё и без того, как в масло, входят. Отец их остро надрубил.

Я колья вбиваю. Отец оплётку делает и жерди кладёт.

Когда вместе трудимся, не разговариваем. Только «подай» или «возьми», и то если кивком или жестом не обойтись. По делу, на «пустое» слов не тратим. Всегда так. Это когда мы с братом, Николаем, совместно что-то делаем, тогда почти не умолкаем. И Николай, когда работает с отцом, безмолвен. Не в нас, значит, дело, а в отце. Но и о чём, подумаешь, ему с нами толковать?

Вбил я колья вокруг первого зарода, пошёл к другому. Колья и тут уже заострены, как пики.

К обеду управились.

Взявшись здоровой рукой за изгородь, начал отец её шатать. Обычно.

Пошатал и отступился. Доволен, нет ли, определить по лицу его трудно.

– Коровы, – спрашивает, – не завалят? – хотя и сам знает ответ.

– Какие, – говорю – коровы… Трактором не спихнёшь.

И повторяется всё это ежегодно.

Люди наши копны, зароды и остожья называют «истоминскими». Это как знак качества. Отцу благодаря. «Либо совсем не браться, – как он говорит, – а взялся делать, так уж делай». Ну и понятно. Я с ним не спорю. И я, чтоб честь семейную не уронить, стараюсь. Как могу.

– Пойду, – говорит отец. Топор под мышку сунул, зажал рукой его – не выпадет.

– Я, – говорю, – спущусь в согру, смородину проверю.

– Нет там смородины.

– А ты как знаешь?

– Был.

– На кедры гляну, шишка есть?

– Маленько было… Кости намять, иди, раз хочешь.

Пошёл отец, с ноги на ногу переваливаясь. Смотрю ему вслед. Старый. Сердце заходится. И думаю:

«Медведь медведем… И я, наверное, такой же, со стороны ж себя не вижу».

Не бывают от осинки апельсинки…

Сходил я в болото. Шишка какая и была, её давно кедровка сбила. Не нашёл даже и паданки, гнус растащил.

Значит, зимой будет бескормица. Сюда и соболь «баргузинский» не придёт из-за Ислени. Бить будут местного охотники.

Домой вернулся.

Отец уже и в бане побывал. Сидит за столом. С жёлтым вафельным полотенцем на плечах. В белой распущенной нижней рубахе. Волосы мокрые, причёсаны на правый бок. И вид счастливый у него – явно, что «медоухи» уже «тяпнул». Зелёная эмалированная кружка, с золотым от перги краем, на столе перед ним – доказательство. И на здоровье. Дело-то сделано – загородили.

– Ну вот, – говорит мама. – Слава богу. То хоть самой сиди там, карауль. Эти коровы…

– Сломают, наверное? – говорит отец. И на меня взглянул. Не улыбается.

– Ага, сломают, – отвечает мама. – Смеёшься, чё ли?

– Кто его знат…

– Да ладно уж… Загородили. Теперь спокойно на душе.

И это повторяется из года в год. И повторялось бы, и повторялось – не надоест.

Тебе и вечность: смотрю на них – на маму и отца, – не наглядеться. Отец и мама.

Пообедал я. И медовухи кружку прежде выпил. От ещё одной, предложенной отцом, отказался. Напиток хитрый и коварный. Вроде и трезвым, выпив, пребываешь, а ноги ватными становятся – пойдёшь куда, и подведут, – и нападает на тебя веселье беспричинное. Кто настоящую не пробовал, тому не объяснишь. А остальное – просто бражка, пусть и с мёдом.

Мама:

– И хватит ему. Ему ж идти.

Отец:

– Да чё уж там, пока парная-то… так, для жалутка в качестве лекарства.

– Но, я и вижу, – мама говорит. – Если язык уж заплетается… Лекарство.

– Не сочиняй-ка… Заплетается. Наскажешь.

Вытер ладонью с губ отец пергу и говорит:

– Она всё видит… ну и баба.

А я сижу и думаю:

«Как хорошо-то».

В баню, решил, схожу вечером. Если и выстынет совсем, отец подбросит дров, пообещал. Пошёл к двери.

И мама:

– Опять куда-то?

– На рыбалку.

– После работы, отдохнул бы.

– Вот на реке и отдохну.

– Ну, неуёмный. Не будь там долго.

– Как получится.

– Не как получится, а постарайся…

– Постараюсь.

– С Богом.

В кладовке спиннинг взял, отправился на Кемь.

Спустился под крутой, высокий яр, обсыпанный хвоей сосновой, меньше зелёной, больше бурой. Сел на бревно, изрезанное письменами: «А» плюс «Б» – равняется любви, конечно. Сижу и млею. Здесь бы и жил, не уходил бы. Вода в реке – как изумруд. «Цветёт». Тину лохмотьями проносит. Будет мешать блесну проводить, думаю, за якорем тащиться станет.

Прыснули мальки на середине плёса, словно сок из сжатого лимона брызгами. Окунь, понятно, или щука их гоняет.

Собрал спиннинг, стал прокидывать. Сразу же, со второй проводки, и взяла. Леска крепкая, не заморачиваюсь, ходом вытащил на берег рыбину, до усталости её не изводил. Три или четыре килограмма, нормально.

Тут же, на этом плёсе, вытащил ещё одну, такого же размера. И как обрезало.

Камешником береговым поднялся выше. В курье Лешего, так её в народе называют, ещё двух выловил. После схватил какой-то «крокодил» и, несмотря на леску прочную и крепкий поводок, блесну «уловистую» оторвал – дзинькнула леска, как струна, и только. Другой блесны с собой не захватил. Домой подался.

Блесна была такая – «черноспинка». С нею в губе теперь походит хищница, а то и в пасти. Ладно, что не таймень с блесной уплыл, тому так навредить было бы жалко. Буду искать такую же. Там, в Ленинграде.

Щук, чтобы Буска их не растерзал, в сени занёс, спиннинг поставил в кладовку. В дом захожу.

Отец в горенке, телевизор смотрит. «Международную панораму». С чем-то, слышно, соглашается, а с чем-то – нет, категорически.

– Утешился? – спрашивает мама.

– Не совсем, – говорю.

– Так на реке, наверное, и жил бы?

– Жил бы, – говорю.

– Дак оставайся.

– Не могу.

– А чё так?

– Дела великие ждут в Ленинграде.

– Ну, раз великие, тогда – конечно… Друг твой к тебе заходил, – говорит мама.

– Какой? – спрашиваю. – Андрюха Есаулов? Или Рыжий?

– Да нет, не эти. Витя Гаузер.

– Он что, приехал?

– Был-то раз здесь, приехал, значит… Ждёт тебя дома, баню топит.

– Вот и отлично… Там щуки, в сенях. Выпотрошишь?

– Хорошо.

– Можно поджарить.

– Разберёмся. А ты-то будешь есть?

– Да я же к Маузеру, в баню.

– И до утра?

– Да ну, ты что? Дверь, – говорю, – закрой, чтобы не ждать меня, на всякий случай, а окно моё оставь открытым.

Улыбается:

– Так, значит, парень, до утра.

– Ой, мама, мама, как получится.

– Когда, Олег, ты повзрослеешь?

– Старик уже. Куда взрослее?

– Ну, остарел, как мы с отцом… А как получится, я знаю. Красивыми-то мы, может, и не были, а молодыми быть пришлось.

– Вы и сейчас ещё ничё.

– Дак и понятно.

– И красивее нет вас.

– Кто бы спорил.

– Ну, я пошёл.

– В таких штанах?

– А чё штаны?.. Штаны нормальные.

– Сынок, хоть нас бы не позорил.

– Скоро стемнеет, кто увидит?

– Как не стемнело бы, а разглядят. И в клуб, наверное, пойдёте…

– Мне, мама, не во что переодеться. Я ничего с собой не брал.

– Нашли бы чё-нибудь уж. Кольчины… в шкафу какие-то висят.

– Не надо Кольчиных.

– Или отцовские вон, от кустюма…

– Мне ж не на свадьбу… Я пошёл.

– Вредный какой… Иди, иди. Не загуляйся.

– Буду скучать.

– Давай, давай… Он не на свадьбу… И пора бы.

– Чё, мам, созрел?

– Не перезреть бы… Холостяком так и останешься.

– Холостяки не люди, что ли?

– Ладно уж, иди.

Пошёл я.

Вышел за ворота. Стою. И думаю. О чём-то.

О том, наверное, что скоро вечер, сумерки…

Конечно:

«Словно сумерек наплыла тень…»

В Ялани вечер. Где-то – день. О том, что где-то уже ночь, о том не думаю.

О том, что Маузер приехал; замечательно.

Буска лежит возле ворот, сопровождать меня не собирается. Только хвостом махнул: пока, мол, парень, до свидания, знаю, что до утра слоняться будешь.

– Пока, пока.

И почему-то вспомнилось, как иногда поём мы с мамой:

«Ах зачем эта ночь так была коротка…»

Иду.

Иду я.

Распираюсь.

От… от… да мало ли. Понятно.

4

Мой одноклассник и друг детства Витя Гаузер, он же и Маузер, он же и Витька Лопоухий, Невозмутимый тоже он (с ним мы с яслей ещё знакомы), – держит, самодовольно демонстрируя, в одной руке пупырчатый солёный огурец махорчатого цвета, взяв его только что с тарелки, в другой – гранёный, с ободком, стакан – собрался выпить.

Ну, молодец, гляжу, чем не гусар – мизинец оттопырил.

– Это не муттер, – говорит, – а я солил, вообрази. Лично моей засолки, друг любезный. Незаменимо. В качестве закуски. Оцени-ка.

Я оценил:

– Нормально, – говорю.

– Нормально он! Ну ты даёшь… Да зашибись, а не нормально… Рецепт дать? – спрашивает.

– Зачем? – говорю.

– А вдруг понадобится…

– Солить мне негде…

– Здесь.

– Здесь и у мамы получается неплохо…

– Так то у мамы. А ты своими ручками попробуй… другое дело.

– Когда понадобится, попрошу.

– Бери сейчас, то передумаю.

– Сейчас возьму да потеряю. И устно дашь, забуду тут же.

– Дам на бумажке. Напишу.

– Пока не надо.

– Не врал бы уж. Забудет он… Тебе, отличнику, грешить на память.

– Старею, Маузер.

– Ну, да. Маразм.

– Она у меня избирательная, – говорю. – Память. На рецепты, разные расписания, телепрограмму и имена – её как будто нет, совсем уж никудышная. А вот какого цвета глаза у человека, если я его один раз и давным-давно в жизни видел, спросишь – скажу, и сто процентов, что не ошибусь. Я у одного парня в Ленинграде спор выиграл, а спорили, какого цвета у его отца глаза. Не моего – его!.. Он утверждал, что синие, а я – что карие… И выиграл.

– Да ну?!

– Да. Три бутылки коньяка. Я, правда, не люблю коньяк. Он любит, этот парень. Илья зовут его. Ты представляешь?

– А он?..

– В глаза отцу ни разу не заглядывал?.. Возможно. Или заглядывал, да мельком.

– Надо же. А у меня – на даты и на языки… Немецкий вот никак не выучить.

– Он тебе нужен?

– Как сказать?.. А может, просто притворился, вдруг ему выпить очень захотелось…

– Кому? Илье. Да нет, конечно. Выпить бы захотел, он и без спора этого напился бы. По-настоящему проспорил.

– Бывает же. Ну и дела.

Большая чёрная осенняя муха, звеня надсадно и нудно, по стеклу окна елозит вяло, не останавливаясь и не затихая. Я на неё посмотрел. Маузер – тоже. О чём Маузер подумал, не знаю. Может о том, что разносит заразу?.. Я:

«Отличная наживка. Раньше поймал бы, в пустой спичечный коробок посадил, и на Бобровке или на Песчанке был бы мне харюз обеспечен».

– Чё-то немного подустал, – загрустив вдруг, говорит Маузер. – Да и нервишки зашалили, а мне никак нельзя с дрожащими руками, ты ж понимаешь…

– Понимаю.

– Выпросил у начальства отпуск за свой счёт, прожил у матери неделю в начале августа, тогда и засолил… Ха-ха.

– Хе-хе. Ты чё?

– С полка́ тебя как ветром сдуло.

– Не ветром. Па́ром. Чё смешного?

– Рыжего, – говорит, – вспомнил.

– При чём тут, – спрашиваю, – Рыжий?

– Боится пара, как и ты. Чуть лишь подкинь, и Митькой звали…

– Я не боюсь, а не лю-блю. Я задыхаюсь…

– Рука стакан держать устала…

– Но не трясётся.

– Не трясётся… И Рыжий задыхается, не любит. – Маузер выпил, хрустнул огурцом и продолжает: – Два сапога пара, не зря же жили по соседству… Как пуля, вылетел из бани… Только воды плеснул на камни, оглянулся… Олега нет. Олег, ты где?

Я тоже выпил. Говорю:

– Не мазохист.

– А я?

– А ты… Если так паришься, до умопомрачения… не знаю. Тогда ты садомазохист.

– До просветления…

– Ага. Уши особенно… на фоне солнца… просветлели.

– Уши как уши…

– Да, я вижу.

– Ну, как огурчики? – опять спрашивает Маузер.

– Перца бухнул, – говорю, – не пожалел. Ядрёные.

– Не ядрёные, а ядерные. По мне, так мало. Дать рецепт?

– Пока не надо.

– Потом просить станешь, умолять, не дам. Из принципа.

– У тебя буду пробовать. Из принципа.

Выпили. Закусили. Кровяной колбасой. И ливерной. В китайском тазике икра чёрная – и ею.

– С такой закуской, – говорю, – всё выпитое обнулится… Стерляжья или осетровая? – спрашиваю.

– Стерляжья, – отвечает.

– С низовки? – интересуюсь.

– Наша, тутошняя, с Усть-Кеми… Разве не кайф, – говорит Маузер, – прогреться тщательно и веничком берёзовым себя отшлёпать?

– Ага – отшлёпать. Отхлестать.

– Ну, отхлестать. Одно и то же… Или пихтовым…

– Еловым лучше.

– Шутишь?

– Нет. А ещё лучше – из колючей проволоки.

– Да уж… Но не сидеть же на полке́, не мёрзнуть. Зачем ты в баню-то припёрся?

– Ты ж пригласил.

– Ну, я.

– Помыться.

– И успел?

– Пока ты пару не подбросил. И до того уже свариться можно было или зажариться, так натопил.

– Да как обычно. Согрелись только… В чём-чём, а в этом нам с тобой, Олег, не столковаться.

– И с Рыжим тоже.

– Да, и с ним… Давай, – говорит Маузер, – за Рыжего.

– Давай, – говорю.

За друга детства чокнулись и выпили.

– Пусть ему будет.

– Пусть.

Сидим закусываем.

– Давно его видел? – спрашиваю.

– Давненько, – отвечает.

– И я давно с ним не встречался, – говорю. – Никак не сложится… Я бы и рад, когда бываю здесь, но он всё занят.

– Занято́й… Друг наш ответственный служака, семьянин заботливый, типичный подкаблучник. На службе зверь, а дома паинька, – говорит Маузер. Как Кот Чеширский улыбается: улыбку можно разглядеть, а самого его – непросто. Я лицом к солнцу, Маузер – спиной. Солнце пока, гляжу и щурюсь на него, над самой занавеской, за ней, вдали – над ельником замедлилось, но скоро скроется, начнёт смеркаться быстро – август. И эта муха…

И этот свет-то…

Как у Фолкнера. Чем он на самом деле отличается, к примеру, от июльского, сказать мне трудно, слов не хватит. Так же прохладно в это время, как и в Миссисипи, и, может, так же уже пахнет осенью. Допустим. «Словно доносится из глубины времён» – так он у Фолкнера сверкает. Там, в Миссисипи. Или в его Йокнапатофе. Ну а у нас: он и в июле так же может «доноситься», и в октябре. И в каждом месяце в Сибири.

И всё равно ловко придумал он, американец: «Свет в августе». Модерн.

Ну а у нас тут с Маузером:

Предвечерие.

Обычно.

Сидим пируем. В не по-летнему уже долгую ночь провожаем солнце и надеемся, что завтра утром, соревнуясь с Данилой Коланжем, добрым человеком и поэтом, из-за Камня оно вовремя покажется, пусть проиграв поэту несколько минут. Закат багряный – им любуемся. Наш свет не менее чудесный, удивительный и августовский, чем в том же штате Миссисипи. Сейчас и вовсе. За окном. Ялань – вокруг неё всё в мире вертится. Конечно.

– Ну, что типичный, я не знаю. Но то, что так оно случится, предположить, – говорю, – можно было. Ещё ж и Таньку надо знать.

– Ну да, при ней не забалуешь… Танька в семье начальник, он – в тюрьме.

– Пока по кадрам.

– Но всё равно начальник, пусть по кадрам. Майор по званию, по должности полковник. Он сам мне это говорил.

– Не за горами подполковник… А ты?

– Что я?

– Насчёт женитьбы…

– Пока свободный.

– И на примете нет?

– Да есть… но как-то так…

– Ну, как и я, как у меня… Фолкнера, – спрашиваю, – читал?

– Немец?

– Американец.

– Нет, – говорит. – А чё?

– Да так… А Чурускаеву не видел?

Молчит Маузер.

– Таню, – говорю.

Солнце спряталось за занавеской, мне от него не надо теперь прятаться, и вижу Маузера чётко. И его уши – не слепят.

Молчит. С лица чеширскую улыбку будто смыло. На меня, как через прицел, смотрит. И говорит:

– Еловый веник… Ты к чему?

– Да кайфу, думаю, получишь больше.

– Шутка… Хотя, не знаю, надо испытать… Давай-ка, друг любезный, выпьем.

– Да выпьем, выпьем. Но ты же, Маузер, не партизан?

– Нет, немец Маузер, не партизан.

– А не фашист?

– Ну, тоже скажешь. Ты же не Рыжий.

– Может, к тому же и советский офицер? – спрашиваю.

– Медик, – отвечает. – Лейтенант запаса.

– Ну, тогда что… такая тайна?

– Вместе с ней прилетели в Елисейск, – говорит Маузер как о чём-то заурядном.

А у меня температура тела будто резко подскочила. До сорока. Или пятидесяти градусов. И вжало в стул, словно меня к нему винтами туго-туго снизу притянули, – потяжелел так будто сразу.

– Она у матери, в Черкассах, – продолжает Маузер. – На выходные. Отца же нет… давно.

– Я знаю.

– В порту с ней встретились. Случайно.

– Здесь?

– Нет. Там ещё, в Исленьске.

– А чё ж ты раньше не сказал?

– А ты не спрашивал. Ну и узнал, что, легче тебе стало?

– Легче. И как она?

– Всё так же вроде.

– А дети есть?

– Да вроде нет… Из-за аборта.

– Я не при чём.

– Да знаю, знаю.

– А ты сказал ей, что я здесь?

– Нет, не сказал… Олег, наверное, не надо…

– А что не надо?

– Всё не надо…

– Всё-то, конечно, мне зачем…

– Ты меня понял…

– Ты о чём?

– Не притворяйся, друг Истома… Давай-ка выпьем.

– Наливай.

Налили. Выпили, конечно.

Пришли из бани, а по мне – из замка Чиллингем; чудом живым остался после «пыток». Теперь у них, у Гаузеров, в доме. Расположились на уютной кухне. Пьём самогонку. Не первый раз тут этим занимаемся. Привычно. И раньше было. В девятом и десятом классе. Но больше бражку пили, «сладенькую», не сивуху. Я только пробовал, «не увлекался». Это теперь – «по праздникам», «за встречу» или «расставание» да срочную и необходимую «поправку» головы. Надо совсем на нет сводить, до полной трезвости. Но не сегодня. Ну и, наверное, не завтра. Точно сказать могу – когда-нибудь.

Про экспедиции забыл… Но не об этом. Там – то промокнешь, то простынешь. То разболится зуб. А врача, в отличие от данного момента, и больницы рядом нет. Так вот – как действенное средство. Ведь помогает, что скрывать.

– Не моя, – держа в руке пузатенький графинчик, говорит Маузер. – А я и спирту, кстати, баночку литровую привёз, желаешь?

– Нет, не желаю. На флоте, в учебке ещё, как-то технический отведал – и стошнило. После во рту противный привкус долго ощущался, будто язык проткнул и мне его заклеили сырой резиной. Способ-то этот… как его?

– Вулканизация.

– Ага.

И не стошнило, а выломало, как сказал бы Серёга. Серёгу вспомнил. Как он там? Отбился от хазар или варягов? В тельняшке парень – отобьётся.

– Так это ж, друг мой, – медицинский! А не технарь. Вулканизация. Сравнил!

– К спирту душа пока не расположена. К любому. Не созрела. А эта чья?.. Сказал, что не твоя.

– Да дядька гонит помаленьку, – говорит Маузер. – Угощает. Радует племянника.

– Карл или Яша? – любопытствую.

– А они оба производят, – с гордостью и готовностью отвечает моему любопытству Маузер. – Но эта Яшина, мне она больше нравится, чем Карловская. Тот всё химичит, опыты проводит, настаивает на траве или на ягоде… под ром, коньяк или под виски. У Яши – да, у Яши – как слеза. Пришёл Яша к этому после разных экспериментов… Теперь такая – только чистая, без всяких примесей… А кровяная колбаса – это уж только дяди Карла. Великий мастер дел колбасных. Был тут у матери с гостинцами… Ну, как она? – спрашивает.

– Да вроде крепкая, – говорю. – И запах не шибает в нос…

– Про колбасу я…

– Тоже на перец-то расщедрился.

– Ну, малость, может быть, переборщил. Но мне по вкусу.

– Под самогонку, так вполне: пламя на пламя.

Вспомнил «Пламя». «Я» осталась. Уж допишу. Правда, о чём, о ком, пока не знаю.

– Пламя на пламя, так давай.

– А за кого?

– За встречу пили?

– Нет.

– За встречу.

Яков Гаузер и Карл Брестер – родные дяди Маузера. Один по матери, другой по отцу. В футбол когда-то в районе за Яланскую МТС «Полярную» играли, и выигрывали часто, хорошо помню, и «в край» даже ездили однажды на какой-то матч, и там «легко» второе место «выхватили». И гетры их отлично помню, только у них такие были – «самовязанные», в бело-красную полоску. Остальные яланские парни – для нас тогда, конечно, мужики – носились по футбольному полю с голыми ногами, без всяких гетр, в длинных трусах и белой майке. Не босиком, конечно, – в каких-то тапках или башмаках. Жили они, Карл и Яков, тут же, в Линьковском краю, от Гаузеров неподалёку, в разных квартирах щитового двухквартирного барака, а как МТС при Хрущёве ликвидировали, работы в селе не стало, перебрались из Ялани в Усть-Кемь, где только что отстроился и начал действовать шпалозавод. Яков и Карл нас с Маузером лет на двадцать старше. Маузер тут уже родился, в Волчьем Бору, возле Ялани, они, Яков и Карл, Поволжье ещё помнили.

– А ты-то как узнал, что я приехал? – спрашиваю.

– От мамы, – говорит Маузер. – А ей сказал Андрюха Есаулов.

Дом Есауловых наискосок от дома Маузеров, «листвяжный», пятистенок. Там и КамАЗ, гружённый гравием, возле ворот сейчас стоит. Андрюхин.

Мать Маузера, тётя Лотта – тётя Эмма, работает уборщицей на почте. И Виктор часто из Исленьска с ней общается по телефону, когда она приходит на работу – «в три часа дня и минута в минуту». Когда тётя Лотта, разговаривая с сыном, кричит в трубку, слышно её в любом конце Ялани. И даже в ельнике поблизости. «Лотта на почте, – люди говорят. – С Витькой её соединили, с сыном».

Со мной приехал повидаться Маузер. И мать проведать заодно. Он её «сильно-сильно» любит. А как иначе? Хоть мать, хоть муттер. Отец его, дядя Карл, человек добродушный и мастеровой, три года назад перестал быть человеком и ушёл из нашей жизни – в иную. Ушёл с концами. Не вернулся. Видел, как Витя плакал над его могилой. Горько. Мелко всем телом трясся и ушами, невмоготу было смотреть. И невозможно было оторваться. А после пили до утра с ним…

Но это в прошлом.

В краевой больнице «орудует» Маузер. Хирург. «Да уж, делов-то, разрезаю-отрезаю-пришиваю», – шутит. Каким он был, таким и остаётся. И не зазнался, нос не задирает. От старых друзей не отказывается, не прячется от них и даже выпить может с ними. Пример – сегодня. Не располнел, не полысел. Борода и усы у него, у «арийца», «монгольские» – не носит. «Усы туда ещё сюда, а борода – три волосины. Только появятся, дня три побудут – и сбриваю. Чтобы народ не смешить». И уши у него такие же, какими были в детстве. Теперь, после Олимпиады, можно сказать: как у Чебурашки. На просвет мармеладно-розовые. Как катафоты. Или поворотники. Похоже. Сейчас налево должен повернуть, левое ухо ярче правого – на солнце дольше, значит, было, или натёр его сильнее полотенцем, сидит, никак не может «повернуть», лишь угрожает. Ни один, наверное, мальчишка в нашей школе раньше мимо Маузера не прошёл и, повернувшись, сзади по уху его не хлопнул. Привык к этому Маузер ещё с яслей и с детского сада, вроде как и внимания не обращал. Да и теперь не обращает. Спокойный и Невозмутимый. Внешне, по крайней мере. Ни с кем в Ялани он не дрался, такого не было, ну, только с Рыжим. Да и дрались-то: Рыжий, обзывая «фашистом», таскал Маузера, как щенка, за уши, а Маузер, обзывая «колодником», Рыжего – за волосы. За что там тоже было потаскать. Как только ладони Маузер о них не протыкал, об эти волосы, такими были они грубыми, «как проловока медная»; стакан воды мы ради интереса на них ставили – не проминал, ну, разве чуть. Вот вся и драка. Мирились тут же. И бо́льших не было друзей, чем Маузер и Рыжий, только под ручку не ходили по Ялани. И до сих пор живут, не ссорятся, видеться реже, правда, стали. Тут уж не их вина, а обстоятельств.

В дом тётя Лотта – тётя Эмма с улицы вошла – «утка и гусь кормиль, голодный собака», – тут же на кухню к нам и говорит:

– Петух, шопа, подох. Башка отрубить, пилять, не успель.

– Мама, не ругайся.

– Я не рукайся.

Вижу, и тётя Лотта постарела, сетка морщинок возле карих глаз сплелась. И прядь седая появилась. Смотрит на нас и улыбается.

– Ви кушай, кушай, надо хорошо питайся. Не один вотка… Я не сказаль?.. Гертруда Майер самуш вишель?

– За кого, мама?

– За русский.

– А, за Серёгу, что ли?

– За неё.

– Свадьба была?

– Та, сватьба биль, я на нём не биль… тёлка отелился.

Гертруда Майер – её племянница и двоюродная сестра Маузера, дочь Карла, с Усть-Кеми, но теперь живёт в Елисейске, закончив там педагогический институт. Учителка, как говорит Маузер.

– Матеус – немец. Фольк. Гертруда, шопа, отказался…

В присутствии чалдонов, то есть русских, тётя Лотта изъясняется по-русски как умеет, как уж получается, на этот счёт ничуть «не беспокоится», нужным запасом слов она владеет. Без русских – только на своём, на «дойч». Маузер по-немецки понимает, но говорить не говорит. В школе у него как с «родным», так и с языком предков не ладилось, с «двоечки с плюсом» на «троечку с минусом», шаляй-валяй, и был доволен: в четверть на тройку гордо выходил. Как только в медицинский умудрился поступить? И, впрочем, с первого захода. Без самогонки и особенной кровяной колбасы дяди Яши да красной рыбы и чёрной икры дяди Карла, думаю, не обошлось. Так на благое дело и простительно. Специалиста Гаузера хвалят. «Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой», – балагурит. Кто ж его знает, может, и пройдёт. Но зато в химии неплохо «тямал». В школе уже «химичил» с самогонкой. И получалось. Для этих опытов ему хватало двух кастрюль и фляги бражки. Так что у нас, друзей его, проблемы с «выпить» не было. Перед «танцульками». И «помаленьку». Было и так: перебирали… Но это в прошлом.

Не в избе, а в избах, как говорят в Ялани, имея в виду две или несколько смежных комнат в доме, прибрано, чисто и разумно: каждая вещь имеет своё место, переворачивать весь дом, чтобы найти ту, какой вдруг хватишься, не надо. И ограда у Гаузеров обихожена, в «образцовом порядке». И пристройки все ладные. И за оградой порядок. И в огороде «ранжареи». Гусей держит тётя Лотта, матеря их то и дело, уток, кур, корову и «один вредний-развредний молодой швайн».

Он и на самом деле вредный, этот поросёнок. Пока я был в бане, он мой «полевой» ботинок, и так-то сношенный на один бок, едва не изжевал, но за ворота уже вытащил, «пожулькал». Тётя Лотта увидела и отняла у него, у «ширной шопы», мою обутку вовремя.

О том, кто где и как сейчас из наших одноклассников, поговорили.

– А Вовку, – спрашиваю, – видишь?

– Балахнина?..

– Ну да.

– Встречаемся, – говорит Маузер. – Заходит изредка ко мне. К нему нельзя – соседка злая.

– Так и играет в том ансамбле?

– Нет, не играет. С кем-то характером там не сошёлся… Пока что только шоферит. А ты не знаешь?

– Что не знаю?

– Ты его брата Петьку помнишь?

– Конечно, помню, – говорю. – За нами бегал следом и вопил как резаный: «Вовка, возьми меня с собой!» – голос писклявый. В одних трусах или без них, босой – и чешет по крапиве, только башка белёсая мелькает. Мы с Вовкой от него всё время прятались – куда «парням» десятилетним с ним, пяти-то летним «сосунком»?.. И при тебе, наверное, бывало…

– Припоминаю…

– Не забудешь.

– Погиб Петя в Афганистане.

– Ты что?!

– На сверхсрочную там оставался, – говорит Маузер. – Думал, ты знаешь… Вовка за ним поехал в Краснодар. Вроде ещё живого привезли, а уже в госпитале умер.

– Вот ни фига себе!.. Как жалко парня. Красивый, статный.

– И жалко мать.

– А как она?

– Давно не видел тётю Груню. Не ходит вроде… Тамарка с ней так и живёт.

– В город не хочет к ней?

– Не хочет.

– А мне и дома не сказали…

– Не знают, может?.. Да и откуда?.. Это ж на днях вот тут случилось… Доставляли его уже один раз из Кабула в Краснодар или Ростов, в начале июня, с ранением каким-то, чуть подлечили и обратно…

– Я и не слышал, – говорю.

– А кто тебе там, в Ленинграде, сообщил бы, – говорит Маузер. – В газетах вроде не писали… Вовка сказал, что повезёт тело на родину, в Ялань.

– Куда ж ещё…

– Двадцать два года нынче вот исполнилось. И всё на этом, нет Петра.

– В Петров день, – говорю, – родился в пятьдесят восьмом. Хорошо помню, как дядя Коля, Царство Небесное, песни всю ночь на Балахниной пел, радостный, а Вовка, небольшой же ещё тогда, пяти лет от роду, на аккордеоне одним пальцем ему подыгрывал. А потом он, дядя Коля, на коне в телеге вёз тётю Груню с новорождённым из больницы домой, а мы стояли на угоре и смотрели…

Затихла муха. Не звенит. Нашёл её взглядом – в углу рамы. Успокоилась на время. Не шевельнётся. Как умирает. И называют их «сонными». Возникают вдруг откуда-то, когда другие их бесцеремонные сородичи перестают досаждать своей вездесущностью животным и людям и куда-то пропадают. Не все же на «липучках» остаются или на отравленном варенье.

– Мухи, – спрашиваю, – на юг не улетают вслед за ласточками?

– Если и улетают, – отвечает Маузер, – то лишь как корм для них, для ласточек, попутный. Природа. В каждой мелочи практична.

– Да уж, – говорю. – И сбежавшие уголовники…

– Да уж, – говорит Маузер.

– Я про «попутных»…

– Слышал. Рыжий рассказывал.

– Ещё приврал, наверное…

– Рыжий не врёт, а фантазирует.

– Фантаст-писатель. Знаю, знаю. «Меч богатырский» с ним выкапывал, «доспехи рыцарские» на Балахниной…

– Не ври. Твоя была идея…

– Ладно, моя. Я с ним искал подземные ходы.

– Все мы искали. И с толку ты сбивал всех, а не Рыжий.

– Ну ладно, ладно.

Сидим после, молчим какое-то время. Задумались. Об общем, каждый о своём ли, и как ворота хлопнули, не слышали.

Друг наш, Андрюха Есаулов, забегает, дверь нараспашку отмахнув. Прикрыл её за собой тут же. И говорит, сверкнув глазами:

– А то замёрзнете, сидите!

– Олег замёрз уже, – говорит Маузер. – В бане.

– В бане-то запросто! Не за столом же! Правда, Истома?!

– Правда, – говорю.

– Вот это дело!

И:

– Ох, растак-мастак! – говорит Андрюха. – Ну вы даёте!

Весёлый, шумный, как всегда. Сейчас и вовсе: даже нам, тоже уже нетрезвым, видно, что он, Андрюха, хорошо поддатый. Разулся на крыльце, наверное. Не за воротами же. В носках, косматых от сенной трухи. В «геологических» штанах. В вылинявшем светло-голубом «десантском» берете без кокарды. Сорвал его с головы, в боковой карман распахнутого пиджака засунул. Усы и бакенбарды, как глухарь хвост на току, распушил, ветром ли, шёл когда, взъерошило их. Обнимает тётю Лотту – та собралась на улицу идти, – жарко целует её в щеку.

– Мила моя! – ей говорит.

Потерялась тётя Лотта в объятиях Андрюхи – маленькая, он – под метр девяносто, широкоплечий.

– Вотка пахнет, не любить, – пытается от него безрезультатно оттолкнуться тётя Лотта, смеётся. – Уйти, колючий борота.

– Маму не задуши… в своих объятиях, – предупреждает Маузер.

– Ага, дак как жа! Задушу. Обнять-то можно тётушку-соседушку!

– Можно, – говорит Маузер. – Но осторожно.

Принёс Андрюха бутылку водки. На стол её громко выставил.

– Вот она, милая! – кричит.

– У тебя сегодня все милые, – говорит Маузер.

– Не сегодня, а всю жизь!

– Да знаем, знаем, не ори ты.

– А я тихонько. Если я крикну, вы под стол завалитесь.

– Не надо.

Не стали мы бутылку распечатывать. Самогонкой помянули Петра Вторых. Уже не парня – мужика. Жена, вдова теперь, и сын остались у него в Верхне-Кемске. Не знал о его смерти и Андрюха. Повосклицал, повосклицал и присмирел. Но ненадолго. Пустился бурно, глотая слова и размахивая руками, рассказывать, как медведя возле своего покоса, в малиннике, сегодня видел. «Ох, напугал-то, напугал! Дак там зверина! Встал на дыбы, а я ему по пояс».

– По ремень, – говорит Маузер.

– А?! – говорит Андрюха.

– Я говорю, давайте выпьем.

– Ну дак давайте! Кто мешат?!

За детство выпили, за юность. Ну и конечно – за Ялань.

Взял Маузер гитару, запел «Paint It, Black». Я, вспомнил что-то, подвываю.

Андрюха ёрзает на стуле. Терпел, терпел и говорит:

– Давайте русскую. А эту, ну йё…

Исполнил Маузер душевно, расходясь незначительно в тональности с инструментом и привирая немного в мелодии, про Ланку. «Заметелил окна снег белый, раздвигались, как во сне, стены». Слова у песни вроде бы другие, но мы давно привыкли к этим, так и поём, их не меняем. После – «Ты у меня одна, словно в году весна». Я помогал, Андрюха – нет.

И я мурлыкал-напевал когда-то под гитару эти песни моей Тане, вспомнилось. Бывало, что и под баян. Аккордеон я так и не освоил. Не одолел и саксофон, признаться стыдно. Есть оправдание: он, саксофон, мне в руки так пока и не попал. Вот попадёт когда, тогда-то я уж…

Но не об этом.

Помрачнел Андрюха. Стал, не поднимаясь из-за стола, с нами навек будто, слезу пустив, прощаться: просыпаться ему завтра рано, на покос пойдёт, мол, – гре́би много, копён на пятнадцать.

Сидит пока и не уходит. Скрипит зубами по своей привычке. У нас мороз от этого по коже – столько знакомы с ним, не притерпелись.

– В город, к Наташке, счас рвану!

– Да ты куда?! – унимаем его. – На ночь-то глядя. Да и пьяный!

– Ага, я пьяный!.. Как стекло!

– Бутылочное! – говорит Маузер.

– А?! – говорит Андрюха.

– Тебе же завтра на покос!

– Мне час туда и час обратно! Я ей скажу, какая она дура!

– Сходи на почту, позвони.

– Закрыта почта! И телефона дома нет! Куда звонить?.. На кофемолку?

– А у соседей?

– А у соседей тоже кофемолка… Ну их!.. Я ей в глаза хочу взглянуть! Вчерась мне шшоку рассарапала!

– Где расцарапала?.. Не видно.

– Под бакенбардом!

– Под бакенбардом-то, так ладно.

Посидели ещё сколько-то, ушёл, обидевшись на нас за что-то, Андрюха. По-английски. Тётя Лотта спать в горенку отправилась: «День не присел, кроватка ждёт».

И мы с Маузером вскоре, чтоб не мешать ей отдыхать, в клуб подались.

Вышли за ворота. Оглядываемся. Вверх и по сторонам. Небо в тусклых и немногочисленных пока звёздах. Воздух свежий. Под утро явно подморозит. Андрюха вроде не уехал – хоть и темно, но можно разглядеть: возле ворот стоит его машина. Катафоты её, как уши Маузера, на свет фонарей откликаются.

– О, не уехал! – радуется Маузер.

– Ну, слава богу! – радуюсь и я.

До клуба тут недалеко. Идём. Под ручку. Пошатывает нас немножко, в меру. Просто ходить под ручку не умеем. Пока идём, возможно, и научимся.

Чей-то безрогий ещё телёнок, отстав по глупости, наверное, от стада, запозднился, бредёт от Балахниной в Городской край. Там его, конечно, потеряли.

– Заблуда, – говорит Маузер.

– Ещё какой, – говорю я.

– Му, – говорит телёнок. Нам, самому себе ли.

– Вот засранец, – говорит Маузер.

А я подобное подумал.

Где-то песни поют – с сенокосом, наверное, управились – на радостях отмечают. У кого-нибудь, возможно, день рождения – и тоже повод. К кому-то гости, может быть, приехали – чествуют.

Подростки на мотоциклах носятся, «как угорелые», по всей Ялани. Ладно гудел бы транспорт их, а то ж ревёт остервенело. Сняли глушители нарочно и выпендриваются, не давая старикам забыться в зыбком сне. Но не нам с Маузером осуждать их за это, сами когда-то то же вытворяли.

– Злодеи, – говорит Маузер.

– Ещё какие, – говорю.

В клуб пришли.

Шумно. В фойе, терпеливо отстояв очередь, «тупым кием вооружились», сыграли партию в бильярд. «Игра настоящего русского офицера», замечательная. «В походе, например, придёшь в местечко – чем прикажешь заняться?» Ну и продули. Мальцам каким-то. Ладно, я простой матрос, пусть и советский, а Маузер-то – «медик, офицер». Ну, хоть не «насухо», и хорошо – что не на деньги: на интерес я не играю – не нарушаю обещания.

Когда снова очередь до нас дойдёт, ждать не стали. Пошли в библиотеку. Работала здесь раньше библиотекарем мать нашей одноклассницы, Бажовых Гали, иногда Галя подменяла мать, тогда я частым гостем был там, записным читателем. Умерла Галя при родах. Теперь новенькую какую-то прислали. Из Елисейска. Не впечатлила. Совета, книжку почитать какую, не спросили. Ну, бука букой. «Городская».

Ничего, значит, и никого интересного для нас в библиотеке не обнаружили, в фойе вернулись.

А тут и кино «для взрослых» закончилось. Индийское. Пожилые зрители, обсуждая выжавший слёзы «переживательный» фильм, но не задерживаясь, стали по домам в разные края, улицы, забегаловки и заулки села, а также «за Бобровку» расходиться. Молодёжь кресла-диваны к стенке бросилась энергично сдвигать, освобождая место для «танцулек».

– Всё как раньше, – говорит Маузер.

Не согласись с ним, соглашаюсь.

– И десять лет как будто не прошло, – говорит Маузер.

Молчу.

Парни, старшеклассники, инструменты настраивают на сцене. Значительные. «Раз-два, раз-два». Ну, кто бы спорил. Аппаратура у них, вижу, не наша – новая, но тоже самодельная. Не переводятся умельцы.

Побренчали, побренчали. «Из советской и зарубежной эстрады». Покричали, похрипели. И не заладилось у них что-то. Смолкли. Сами же включили магнитофон, пустили звук через усилители, ушли в гримёрку.

«Отель Калифорния».

Ну!

– Потанцевать, что ли, – говорит Маузер, вяло оглядывая зал. – Пообжиматься.

Смотрит на меня. Пристально. Как близорукий.

– Со мной?

– Тьпу на тебя!

– Тогда танцуй.

– Определяюсь.

– И лучше целься, Маузер, а то промажешь.

– Уж попаду, так попаду.

– Ага. Без промаху. Как Рыжий. Тот уж как выстрелит, так насмерть. Потом ходи его спасай. «Ой, разлюбила – утоплюсь!»

Мало кого узнаю. Правит бал уже другая поросль. Те, кому в наше время было годков семь-восемь, то и пять. Не так ведут себя, как мы, не так танцуют. Мы для них уже «древние». Как на мамонтов или динозавров на нас смотрят. Совсем не смотрят. Так ну и ладно. Переживём. Сейчас – и вовсе. И спирт в запасе ещё есть.

Среди танцующих, в полупотёмках – свет включён только на сцене – проходит девушка, и моё сердце замирает:

Галя.

Бажовых Галя.

Один в один. Рост, волосы, походка, внешность.

И обернулась…

Галя. Галя.

Онемел я на какое-то время. Душой и телом.

А после:

– Кто это?

– Что-что? – наклоняя голову и приближая ко мне своё красное ухо, спрашивает Маузер. – Бормочешь что-то…

– Кто это?! – повторяю.

– Где?

– Да мимо сцены вон проходит…

– Не знаю, – говорит Маузер. – В гости, наверное, приехала к кому-то. Что, друг ты мой, желаешь познакомиться?

– Не против.

«Галя, Галина… Подруга юности и детства… Как не хватает мне тебя».

– Ближе хотя бы разглядеть…

– Так знамя в руки и вперёд! Вроде и я определился.

Только направились мы к «своим» девушкам-избранницам, но тут как будто из ничего и ниоткуда возник перед нами Паша Сотников, наш одноклассник, один из «БИС», ансамбля школьного.

«О!» – говорит.

И мы: «Ого!»

О том о сём. Чуть погодя:

– Так что, в гримёрку?

Мы не против.

Не «пустой» Паша. С бутылкой «хоть и не крепкого, но креплёного». Ещё не начал, мол. Как чувствовал, говорит, что вас встречу. То всё какие-то чужие, дескать, незнакомые.

– Незнакомые… В другом опасность, – говорит Маузер, улыбаясь, как Чеширский, но не Кот, а котяра, что не к лицу ему и для него не характерно. – В основном – опасность, малолетки.

– Если ты про девушек, – говорит Паша, – все они теперь скороспелые. Акселерация. Ты по развитию для них почти что ровня. Ещё и форы могут дать.

– Да?!

– Да. Отстал от жизни.

– Вот беда. И оглянуться некогда – работа…

– Не «семь-семь-семь», – говорю я, глядя на бутылку. – Странно.

– «Айгешат», – говорит Паша.

– Армянское, – говорит Маузер. – А чё тут странного-то?

– Ничего.

– Есть что-то странное… В тебе, Истома. Правда, Пашка? Какой-то странный он сегодня… Вдруг танцевать со мной удумал.

– Ты ничего не путаешь?

– Я?!

– Ты!

– Да вроде нет, – говорит Пашка. – Истома как Истома… Немного выпили – заметно.

– Чё, и по мне?!

– И по тебе.

– Не может быть… Это – иллюзия, – говорит Маузер. – Искажение пространства.

– И времени, – говорю.

Быстро управились. За разговором.

Паша куда-то удалился. Туда, где кто-то его ждёт. Кто – не сознался. Да мы и не пытали его сильно, так, для приличия, спросили. Я, взяв за грудки и глядя в ускользающие в сторону от моего прямого взгляда глаза, пристал к Маузеру:

– Маузер, – говорю.

– Ну, Маузер, – говорит.

– Витька, – говорю.

– Ну, Витька, – отвечает.

– В глаза смотри.

– Смотрю.

– Не смотришь.

– А сейчас?

– Веки-то подними!

– Поднял. И чё?

– Отвези, – говорю.

– Нет, – говорит Маузер. – Не за чем и не на чем.

– А твой «Урал»?.. Ты покупал же.

– «Урал» продали.

– А мой «иж», – говорю, – Колян сломал. Коробка полетела… И что мне делать?

– Пойдём, – говорит Маузер, – ко мне в баню.

– Ты что, с ума сошёл?!

– Да нет, не париться. Не бойся. Выстыла…

– Я не боюсь, а не люблю. Запомни.

– Да, ты не любишь, как и Рыжий… Мы посидим там, чтобы маме в доме не мешать, и выпьем спирту… Медицинский… Запомни! Память у меня плохая.

– Да хоть технический… Так я тогда пешком пойду.

– Друг, не безумствуй, – говорит Маузер. – И отпусти меня, не дёргай. Глаза просверлишь…

– Нет, я пойду.

– И я с тобой.

– А ты-то мне зачем там нужен?

– На всякий случай… А вдруг медведь… этот, Андрюхин. Где-то же бродит. А в темноту выходит на дорогу…

– И ты ему ногтями, как Наташка Андрюхе, морду расцарапаешь?

– Я укушу его… За лапу.

– Он тебя за ухо…

– Ну, пусть.

– А я мальчишек попрошу… бензин зря жгут, катаются кругами. Им прошвырнуться, что мне плюнуть…

– Нет, – говорит, – Маузер. – Пойдём к Андрюхе. Согласится. Он безотказный, когда пьяный.

– А если спит?

– А мы разбудим.

– Разбудим… Выстрелом из пушки?.. Кстати, ты, Маузер, зачем в Черкассы рвёшься?

– Я разве рвусь?.. И чё я там забыл?

– И я об этом.

– Есть с чем, и тут бы посидели. Спирт медицинский, огурцы… икры навалом. Даже баклажанной.

– Ты вот сегодня точно странный.

– Странный я, странный, я – нормальный, я по ночам по барышням – чужим, заметь! – в такую даль не шастаю… Днём бы ещё!.. По-человечески.

– Ты за меня не беспокойся.

– Да и один…

– Ты ерунды не городи! Она мне, Таня, не чужая.

– Была когда-то, – говорит Маузер.

– Что значит «была»? – говорю. – Была, есть и будет.

– Ну, хорошо, была и будет… Пойдём к Андрюхе.

– Мы идём.

– Идём? А я и не заметил.

– И прилетели почему-то вместе…

– Случайно встретились.

– Случайно разошлись.

Идём. Под ручку. Уже как будто лучше получается, шатает меньше, наловчились.

Телёнок среди улицы. Другой или тот же, не стали разбираться. Сказали ему:

– Засранец.

Он нам:

– Му-у.

Не струсил. Лоб безрогий в нашу сторону направил: мол, забодаю.

– Ты посмотри-ка!

– Да идём!

Подошли к дому Есауловых. Подкрались тихо, будто к вражескому стану. Помним, где раньше спал Андрюха, в какой комнате, по-ялански – избе. Забрались в палисад. Стоит Маузер возле куста смородины, жалуется: самые любимые штаны из-за меня, дескать, порвал, «выходные, почти джинсы». А я ему: вот уж нашёл, хирург, о чём жалеть, куплю, мол, новые тебе, никаких денег не пожалею, только не хнычь. К окну подступили, скребёмся оба, как замёрзшие на улице коты, в стекло, если подумать-то, напрасно: Андрюху и трезвого-то разбудить непросто. Открывается окно. И голос точно не Андрюхин:

– Кто тут?

Хоть и не сразу, но узнали: Людмила, младшая сестра Андрюхи.

– Мы, – шепчем мы.

– Кто «мы»? – тоже шёпотом спрашивает Людмила.

– Маузер и я, Олег Истомин.

– Ко мне, что ли? – смеётся. – Наконец-то.

– Нам позарез Андрюха нужен.

– А я, дурёха, размечталась… Давно не виделись, соскучились?.. После покоса с отцом выпил, добавил с вами, спит в подсобке. Ворота, выйду, вам открою.

– А ты тут как?

– Приехала на выходные.

– Какое счастье.

– А уж мне… Уснуть не дали при луне.

– Мы благодарные – отплатим, – шепчет Маузер. – В следующий раз сюда же, но к тебе уже залезем.

– Сюда не надо. Через дверь.

Выбрались мы из палисада. Направились к воротам.

– Совершеннолетняя, – бормочет Маузер.

– Ты о чём? – спрашиваю.

– Да так.

– О сокровенном.

А где был месяц?.. «При луне»… Мы – я и Маузер – её не видели. Только от нас она скрывалась где-то?..

5

Париж – Дакар.

Трансконтинентальный ралли-марафон.

Только глухой о нём не слышал. Мы, слава богу, не глухие. Во всяком случае – пока. И дай-то боже…

Но это очень далеко. И нас касается лишь косвенно – только по форме: из пункта А в пункт Б, конкретно. В пустыне где-то.

У нас:

Автопробег Ялань – Черкассы. Тоже континентальный. Но не «транс-», а «резко-». И одиночный. В тайге сибирской. Имеет к нам прямое отношение.

Наш экипаж: Андрюха, Маузер и я – как змеи на зиму в клубке, сплотились. В кабине тесной.

Едем. Глагол достойный, но неподходящий.

Слов вроде ворох в голове, и ворошу, просеиваю – нужного не выбрать.

Как будто смерть за нами гонится, а мы пытаемся удрать. Наоборот ли.

Но не до шуток. До мурашек.

Пусть будет:

Едем.

За рулём – Андрюха Есаулов, никто иной. «Общеизвестно: десять лет стажу, без аварий». Это не он, товарищ наш, сам про себя сказал, похвастался, а Маузер о нём, когда к машине только шли. Пусть и польстил, но это правда. Нам не доверил «порулить». Был бы, мол, «старенький зилок», тогда бы ладно, дал бы прокатиться, а тут «новёхонький КамАЗ». И ни в какую. Мы не обиделись: не очень, дескать, и хотели. Нам лишь бы ехать. «На посошок», «седельную», и – в добрый путь.

В «седле».

Я – возле дверцы пассажирской, больно в неё вминаюсь то и дело правым боком и ощущаю остро все её неровности. Маузер – между нами, как перегородка, – между водителем и мной. Туда-сюда его, как в проруби, болтает – опоры меньше у него, жёстко ничто его не подпирает. Андрюху и меня едва не задевает «габаритными огнями» – уши его и тут, в кабине, светятся, как огоньки, но нам привычно: и замечаем, но не шутим. Какие шутки?.. Андрюха руль из рук не выпускает, ему и ладно, а мы – я и Маузер, – стиснув зубы, чтобы не раскрошить их, не прикусить ими язык, не клацать, крепко-накрепко вцепились в поручни. Если б могли, и задницей бы за сиденье ухватились, чтобы не биться головой о верх кабины или, разбив стекло, не вылететь в окно. Как уж там Маузер, не знаю, а я читаю «Отче наш» чуть не на каждом повороте, на каждой горке: «Помилуй, Господи, спаси и сохрани» – умом и сердцем. И он, Маузер, вспомнил – так мне показалось, – как по-немецки будет русский Бог, бормочет что-то еле слышно: «Майн, майн…»

«Ага, – думаю. – Радистка Кэт… Вот и тебя, хирург, проняло, вот ты и выдал сам себя. А то спокойный, безмятежный».

Неудивительно, и выдашь. Не только мову близких предков вспомнишь, но и далёких – обезьян, а то и глубже – инфузорий, голосом глины завопишь.

Но поседеть-то точно можно. За поездку. Если доедем.

Андрюха не в счёт – он что выпивший, что нет, всегда «маленько заполошный, взбудораженный», – за Маузера сказать затрудняюсь, в чужую голову и душу не влезешь, но из меня хмельной восторг заметно вышибло и вытрясло: чётко осознаю, где я и с кем. А куда едем, это уж и вовсе. Особенно на спусках с крутолобых сопок отрезвляет. Скоро, наверное, и то, что мы обильно и легкомысленно «приняли» у Маузера на кухне, после беспечно в клубе с Пашей Сотниковым и «на ощупь» в тёмной подсобке у Андрюхи, потеряет всякий смысл. Оно и к лучшему, быть может. Не про друзей я. Про себя. Не им встречаться с бывшим счастьем…

Так вот и хочется провозгласить: бывшего счастья не бывает – с настоящим.

Провозгласил. Не вслух, конечно.

Тугой свет фар двумя лучами, как прожектор в песне на военную тему, шарит по – из-за месяца не очень-то и тёмному – пространству, то в одну сторону упруго ткнётся, то в другую – словно паук, мелькая лапами умело, сплетает сеть, – выхватывает из темноты то одиночную высоченную лиственницу, редкий строй сосен, елей или пихт, то опору электрическую с ярко-белыми или зелёными рядами изоляторов, то вниз, под самые колёса, на мгновение заглянет, то вовсе пропадёт в безбрежном небе среди звёзд, рассеявшись, а то опять, глядишь, кивает каждой выбоине на дороге, словно приветствуя их вежливо и кланяясь им низко.

Ну, значит, ралли-марафон.

Говорить Андрюхе сейчас, чтобы он хоть немного сбавил скорость, бесполезно, это как подливать в огонь солярку, только газку ещё добавит и посмеётся нам в лицо. При этом выдашь, что страшишься, тут уж его и пуще раззадорит. Сидим, притихшие, как мышки под курятником, не провоцируем кота – знаем давно его, Андрюху, и «норов» друга изучили: неукротимый. Но ведь мы сами, следует заметить ради справедливости, напросились «прогуляться» до Черкасс, и он не сразу дал согласие, сопротивлялся: спать, мол, хочу, вставать мне завтра рано, – пока «за дружбу» тост с ним не подняли. Тогда уж сам вскочил: «Друзья! Вперёд!»

«Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе! Штыками и картечью проложим путь себе». Это уж Маузер пропел, крепко Андрюху обнимая.

Молчим, водитель (в данном случае – почти пилот, или космонавт) поёт с оглушительным выражением:

– «Не страшны тебе ни зной, ни слякоть, резкий поворот и косогор!..»

Да уж. Уместно, как нельзя. Это, наверное, единственная песня в репертуаре Андрюхи, которую он, разбуди его среди ночи, от начала до конца может исполнить. В школе он был примерным и беспечным двоечником по всем предметам, кроме труда, пения и физкультуры. Третий и пятый классы дважды повторил, не унывая. Начал с нами, а потом отстал, но дружить и играть в футбол с непременным мордобем во время или после «матча» из-за категорического несогласия одной из команд с результатом или по любому другому поводу, – разгорячённым-то, искры хватало малой, – с бывшими своими одноклассниками не прекратил. Восьмой закончив, поступил Андрюха в ДОСААФ. И в армию ушёл уже шофёром. Служил в Хасане. Написал мне оттуда всего одно, но на удивление длинное и патриотическое письмо (дело-то было вскоре после Даманского), когда я познавал азы морской службы ещё в «чистилище», то есть в карантине, хранится где-то. Не среди Таниных – отдельно.

Вот мы и… тут, в «седле». А так бы с кем? И кто б мы были без Андрюхи – пешеходы. Бродили бы, как малолетние барышни, под ручку с Маузером по Ялани, пока до бани бы его не добрались.

Едем. Летим. Или несёмся.

Я всё не мог понять, что это странно сзади нас скрежещет. И только до меня дошло, что это гравий в кузове так беспокоен. Сколько же за борт его вылетело на обочины и на дорогу, а было «с горкой».

– «Я хочу, шофёр, чтоб тебе повезло!..»

И не то что дальше ехать не хватило смелости, хватило бы, просто пешком пройтись мне захотелось. Срочно.

– Здесь тормозни! – кричу Андрюхе.

– Чё?! – отзывается, но смотрит на дорогу и продолжает голосить:

– «Выйдет к перекрёстку любовь и жена!..»

– Выйдут, выйдут! Обе выйдут!.. Тормози!! – кричу.

– А?! Чё случилось?!

– Ничего!

– Так чё тогда?!

– Останови!

Песню, начатую в который уже раз, прервал, отвлёкся от дороги и, широко раскрыв глаза, Андрюха смотрит на меня, как будто я, как птица, хищница ночная, только что вот влетел к нему в кабину, готовлюсь клюнуть его в лоб. И лишь не спрашивает: «Ты здесь откуда взялся и ты кто?!» Берет у него на затылке, чудом на голове держится, усы и бакенбарды, как шерсть на испуганном кем-то или пугающем кого-то коте, распушились. Громко зубами заскрипел.

«Прямо как гравий в кузове», – подумал я и нервно передёрнулся.

– Останавливай! – кричу.

Затормозил Андрюха резко – как перед пропастью. Протащило машину ещё метров пять, а то и десять по грунтовке – вышли когда, не замеряли.

– А чё стряслось-то?!

– Всё нормально.

– Это мы чё, уже в Черкассах? Быстро, – чуть не расплющив о лобовое стекло нос, спрашивает Маузер и, напряжённо щурясь, пялится в окно. И сам себе: – Не узнаю… Да вроде нет… кругом вон лес.

– Нет, – говорю.

– А чё? – спрашивает.

– Приспичило, – говорю. – Отлить надо.

– Да! Надо! Надо!

– Надо! Надо!

Будто очнулись они, Андрюха и Маузер, разом.

Распахнув широко дверцы, спустились на землю. Мы с Маузером – как на обетованную. Стоим, в шеренгу выстроившись, спиной к машине, к кювету грудью, и шелестим пронзительно и дружно.

– Ох, красота-то!

– Красотища!

– А воздух-то!

– Не надышаться!

– И как люди, – то ли сам себе задаёт этот вопрос, то ли нас спрашивает Андрюха, – в городах живут?! В больших-то, а не в нашем Елисейске. Наш – деревня.

– Живут как-то, – отвечает ему Маузер.

– Легче уж сразу удавиться, чем так жить, – говорит Андрюха.

– А?

– Да я не про тебя…

– Так и понятно.

– Тебе-то всё равно, где резать…

– Ох, попадёшь ты мне под скальпель…

– Лучше уж ты под колесо мне!

– Ну вы даёте… Не ругайтесь.

– Да мы любя, мы не ругаемся.

Любя, конечно. Не ругаются.

Ни ветерка. Ночь. Звёзды. Месяц. Фары светят на дорогу. И в неподвижном свете фар мелькают совки расторопные. И войско мошек мелко вьётся. А в сами фары мотыльки стучатся глупо. Кругом безбрежная тайга. И в километре от дороги, по ходу слева, Кемь протекает, что нам известно, – едва-едва, но её слышно.

– Кемь?

– Кемь.

– Она, родимая. Она.

Инверсионный след от самолёта, его обрывок, плавно и медленно сдувает горним сквозняком к ясному месяцу, скоро согнётся, зацепившись за него, в скобу, но не порвётся, – с запада на восток, мигая, пролетел. Гул отстаёт, надсадно догоняет.

Утих и гул.

Где-то лисята звонко звягают. В кемской низине, спрятанной туманом, неведомое существо бубнит уныло и однообразно: «Уп-уп, уп-уп».

– Заело.

– Ну.

И филин ухает, мышей пугая. Всё как обычно.

– Пешком, – говорю, – дойду.

– Да тут осталось-то, уж довезём! Ты чё?! Два поворота – и деревня! – не говорит, кричит Андрюха. – Хреновиной-то, парень, не страдай!

– Нет, – говорю. – Так мне, ребята, надо.

– Я с тобой, – говорит Маузер.

– Нет, – говорю. – Пойду один.

– А вдруг медведь!! – дуэтом вскинулись.

– Скажу ему, что вы тут рядом, вас позову – он испугается.

– Ага!

– Смешно… Так сколько ждать тебя?

– Не ждите.

– Ну, на дорожку.

– Нет, не буду.

– А мы, – говорит Андрюха, – малёхо примем. А, Витёк?

– Обязательно, дружище, – говорит Витёк. – Обязательно примем. И не малёхо, – шутит, – по чуть-чуть.

Обнялись за плечи. Лыбятся. Как объективам многочисленных фотоаппаратов, на них нацеленных. Просто красавцы в свете месяца. Блестят глазами и зубами, как голливудские актёры.

– Ваше дело, – говорю. – Ковбои. Я бы и вам, конечно, не советовал… Не день. Темно.

– Да ладно! – говорит Андрюха. – Помимо не нальём! В кабине свет…

– Я не об этом…

– Холодно чё-то, – говорит Маузер. – Иней вон на траве… В одной рубахе.

– Нормально, – говорит Андрюха. – Дёрнешь водки и согреешься. Да и в кабине-то тепло!

– А там что, водка?

– Не моча же!.. Ты чё, забыл?!

– Припоминаю. А спирт? – спрашивает Маузер.

– А спирт – на опохмелку, – говорит Андрюха.

– А мы не выпили его?

– Ты ж не принёс, только хвалился…

– Ну – на похмелку.

– Не прокиснет.

Залезли они в кабину. Дверцами за собой одновременно хлопнули. Смотрю, у Маузера и стакан уже в руке, а у Андрюхи – бутылка. Срывает он с неё зубами пробку. Смеясь, о чём-то говорят. Может, о том, что я «того маленечко»…

Пусть не «маленечко», а много.

Крикнул Маузеру:

– Витька, ты Бисмарка читал?!

Опустил стекло Маузер.

– Я не расслышал, – говорит. – Ты там о чём?

– Бисмарка, спрашиваю, читал?

– Немец?

– Немец, – говорю.

– Нет, не читал, – говорит Маузер, поднимая стекло. – У тебя всё?

– Всё.

– Шуруй. Дорогу знаешь, не заблудишься.

Помахал друзьям рукой – не до меня им, не ответили, не проводили даже взглядом, – пошёл я.

Чувствую… Не «клюшки». Как от меня душа моя взмывает.

Представляю.

Боже…

Сколько тут хожено-исхожено. В любое время года и суток. Во всякую погоду, в мороз, метель или грозу. Пару-то каблуков сточил о полотно дороги, подошвы валенок протёр. Сколько тут езжено-изъезжено. На мотоцикле и велосипеде, на попутках. Один раз даже прискакали вместе с Рыжим верхом на лошади, которую угнал он, Рыжий, специально для меня у каких-то кержаков, приехавших в Ялань к единоверцам. Он же, Рыжий, и вернул её, лошадь эту, под утро и привязал к столбу, где она стояла ещё вечером. Никто о краже, об «угоне», так и не узнал. Крепко, похоже, выпив медовухи, гость и хозяева уснули.

Одет легко я – зябнуть начал. Не без добра – зато трезвею окончательно.

Ускорил шаг. Не только для того, чтобы согреться, – вроде железный я – вперёд меня будто магнитом тянет.

Магнитом бы, а то… и не упрёшься, медью, свинцом… чем там ещё… не заслонишься.

Словно плотину в прошлом прорвало, воспоминания нахлынули. Честно сказать, не отступали. С ними живу и как-то договариваюсь, в ладу я с ними. Без них себя и не представлю, без них – я был бы и не я.

Но не обсессия, конечно. Ну йё, Андрюха бы сказал.

И вдруг из общего потока вынырнуло, всё остальное оттеснив, ясно, отчётливо предстало.

Солнечный жаркий день. Июнь, конец его, начало ли июля. Яр кемской, высокий и крутой, между Яланью и Черкассами. Так он и называется: Верхний Крутой. Есть, соответственно, и Нижний. Есть и Средний. Этот самый примечательный – с выходом скальника, почти отвесный. Сосновый, пряный бор. Пахнет удушливо багульником, терпко смолой. И – чем-то… как от оттаявшей после зимы и просыхающей земли – от тела. Тела желанного, любимого. Кемь далеко внизу, слепит с шумного и длинного переката острыми, как битое стекло, отблесками. Из «Спидолы», висящей на сухом обломке старого сука толстой реликтовой сосны, поёт испанский Рафаэль. «Пусть говорят». Томительно. Стоит Таня – ленивый ветерок качает прядь её волос возле виска – спиной к обрыву, в шаге от него. Тонкими и ловкими пальцами медленно, еле заметно шевеля при этом чуть припухшими, обветренными бледными губами, отщипывает у ромашки лепестки, глядя то на меня, то на ромашку. Лепестки не роняет на землю, а, зажимая, складывает их в ладони. Оторвала последний лепесток и говорит: «Не любит». Подставляет раскрытую ладонь ко рту, лепестки сдувает мне в лицо. Мне бы сказать: «Не верь какому-то цветку. Люблю». Не получается. «Я, – говорит всерьёз, не знаю, или в шутку, – сейчас назад ступлю. Одно движение, одно мгновение, и… – Пристально смотрит на меня. Зрачки расширились, узкие, в тонкую нить, лишь ободки оставив от зелёного. – …ты меня больше не увидишь. Или увидишь – неживую». А у меня мурашки по спине. Взял её за руку и, притянув к себе, крепко обнял. Как расставаясь. Или – встретившись. Ощущаю запястьями на её нагретых солнцем лопатках прилипшие к ним жёсткие крупинки песка и колкую сосновую хвоинку. Целую чёрствые, горячие губы и влажный, тревожный язык. А её пальцы – на моём уже затылке… Теряю волю и самообладание… Вверзаюсь в магму: Таня!

Таня.

И этот клёкот… как из недр; сразу из времени и из пространства.

И из чего-то, нам уж и вовсе неподвластного, о чём и речь не стоит заводить.

Всё, что с ней, с Таней, связано, уже подробно стало пробегать перед глазами, поочерёдно, не толкаясь. От первой встречи – на танцах в яланском клубе, где и яблоку негде было упасть, после восторженного просмотра радостной кинокомедии «Кавказская пленница», шедшей «по просьбе зрителей» потом ещё чуть не неделю, – до последней в фельдшерском пункте деревушки Масленниковой, что тоже тут неподалёку, по Кеми, где она, Таня, проходила практику, – когда я, отслужив, вернулся с флота. И от веснушек-точек на носу до пятнышка родимого с гречишное зерно на шее. И как она ко мне бежит, широко раскинув руки, и от меня уходит, не оглядываясь.

И каждый вдох, и каждый выдох… Как по-другому?

Побежал. Мог бы летать, и полетел бы.

Показались из-за поворота редкие тусклые огни – Черкассы. Поселение, основанное в середине семнадцатого столетия ранее сосланными «тишайшим» царём Алексеем Михайловичем в Елисейский острог черкесскими казаками, «черкашинами», от затянувшегося безделья да горького отсутствия «жёнок» запьянствовавшими там и, мало того, пустившимися, «чиня обиду» смирному коренному люду, в «разбой и воровство». После чего елисейский воевода Фёдор Угаров ради спокойствия в остроге и «посадил» их подальше от баловства «выше Большой Ялани, Сретенского острожка, на прикемской землице, угожей для пашни, с сенными покосами и с рыбной ловлей». И их потомки до сих пор здесь проживают – Бачуровы и Черкашины – с явно неистребимыми черкесскими чертами: «звёзды сияют во мраке их глаз», чёрных, «как у горной серны». Так и у Тани есть в родне Черкашины. Кровной, нет ли, я не спрашивал, она не уточняла. Деревня маленькая, и не странно: за три-то с лишним сотни лет все породнились. Но внешность не черкешенки у Тани, а славянки. Как, говорил уже, у Полы Раксы, актрисы польской. Они похожи – не мне, другому можно спутать. Жилых изб в Черкассах осталось мало. Не наберётся и десяток. Когда-то было дворов сорок. А то и больше. Ток зерновой, магазин и начальная школа. И тоже – были, нет теперь.

Смотреть печально. Ночь – особенно. Тоска такая, что под ложечкой сосёт.

Не отвернёшься, и смотрю – так близко…

К душе и к сердцу.

И в позвоночник, в тот впиталось. В корни волос.

Вошёл под редкий и ленивый лай собак. Свернул на перекрёстке в сторону Таниного дома. Гляжу – на месте.

Боже, боже…

«Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: “Нет!” Далёкие, милые были!.. Тот образ во мне не угас. Мы все в эти годы любили, но, значит, любили и нас».

И не иначе.

Подступил к палисаднику. Как будто сам его и мастерил – изучен до каждой штакетины. Немудрено за столько посещений… Там, где сокровище… Конечно. Стою – как проваливаюсь. Или – взлетаю. То есть не чувствую опоры под ногами. Кедр – сибирский, не ливанский – виден на фоне блёклого звёздного неба, месяц, будто играя со мной в прятки, в кроне его затаился, но безуспешно: от меня не спрячешься – я зоркий, как ночная охотница-птица. Сейчас – и вовсе. Обострённо. Крыша под обомшелым уже шифером. Чердак… Сколько ночей коротких летних провели там с Таней. Там и случилось очень важное, непоправимое, хотя…

Она вот помнит?

Я – до смерти. Будто не я – в меня тогда через молчание её, через зрачки, как дыры Чёрные, проникло. И что-то вытеснило безвозвратно.

Невинность?

Или безмятежность?

Ну, что-то вытеснило – стал неполным. Или, точнее-то, нецелым.

Так и живу, в таком вот состоянии. Когда привыкну?

В окнах, что в улицу, темно.

Сердце колотится в груди, как у пойманной и зажатой в ладони синицы. Ласточки. Летучей мыши. Есть у них сердце?.. Есть, разумеется. Не у меня же одного. Хотя…

Боюсь, что кто-нибудь услышит, – так неуёмно. Но кому тут?..

Кому, кому. Да уши и у стен… И у деревьев.

Сердце – как пулемёт. Сейчас заклинит, перегревшись.

Только куда вот он строчит? В пустое?..

В живое, самое что ни на есть живое: или тут смерть приму, или навек останусь полоумным, – то есть в меня же и строчит, ни пули мимо, ни осечки.

Который раз уже твержу в уме в ритм сбесившемуся сердцу из песни, что мы часто распеваем с мамой, строчку:

«Ах! За!-чем! Э!-та! Ночь! Так! Бы!-ла! Хо!-ро!-ша!?»

«Ах зачем эта ночь так была хороша?..»

Одну и ту же. Привязалась, не избавиться – как клещ в язык вцепилась, и не сплюнуть.

Через забор перебрался в ограду. Собаки нет. Если не лает. Не спит же. Когда-то Соболь у них был. Давно. Помню.

На кухне свет.

Во все глаза высматриваю. Вижу:

Сидит Таня (Татьяна) за столом, ноги под собой сложила по-турецки. Знакомо. Как знакомо. Мне так не сесть, и раньше, подражая ей, пытался – не получалось, теперь и вовсе уж – закостенел. В плавках она. В расстёгнутой мужской рубашке. Без лифчика. Такая же, не располнела. Разве что грудь – бережно не укроешь под ладонями, не уместишь…

Соски.

Чуть к ним внимание проявишь – и возрастают, лишь отвернулся – никнут. Переменчивы. Как месяц. Как луна. Но не по цвету…

Сердце моё, будто нащупывая выход, в виски протиснулось, громко колотит в них, как молотком, – не помереть бы. От счастья, слышал, тоже помирают. Но очень редко.

И так ещё:

Будто я своё ухо приложил к своей груди, как стетоскоп, – ох, перепонки чуть не лопаются.

Всё «будто», «будто», думаю…

И думаю: это не просто так, это же – время или его потаённое, из иного измерения, из параллельного, свойство. Не «будто» – так оно и есть.

Но лучше – «будет».

И это – время.

Вот не избавиться никак, не уклониться…

Разглядел:

На столе разложены и в руках у Тани игральные карты.

«Пристрастилась. Гадает, – думаю. – На что-то. На кого ли?..»

«Неужели?! Король червовый там не выпал?»

Короткая причёска… Постриглась, значит. Под Мирей Матье.

Да, интересно.

И тут меня как будто, улучив момент и со всего размаху, в дых ударили – дыхание перехватило:

Волосы у неё не пегие, а чёрные. Как уголь.

Она покрасилась!.. Покрасилась?!

Ну, не парик же.

Стою. Не двигаюсь. Как столб. Телеграфный. Или электрический. Вроде и провода к ушам моим, как к изоляторам, прикручены – громко гудят, всё заглушая. Не понимаю сам себя. Не узнаю. Чувства во мне как будто выжгло разом сильным током. Ты это? Я. Олег? Олег. Истомин? Вроде. Да – Истомин!.. И без сознания. Как бабочка. Как «шшур». Родился только что – так будто. Хочу кричать – и не могу, ударить некому меня, чтоб закричалось, как новорождённого, шлёпнуть. Лучше б, конечно, по лицу. Наотмашь.

Или как будто кто-то мощный и великий взял меня за плечи аккуратно, крепко встряхнул, и из меня всё высыпалось. Дно прорвалось, и вышел дух…

Или иначе:

Я вдруг почувствовал свой настоящий возраст. Будто до этого момента чересчур тугая, неподатливая пружина, соединяющая меня с моим прошлым, не позволяла мне оторваться и отдалиться на должное расстояние от моей юности, лопнула только что – я повзрослел. В одно мгновение. Так иногда седеют люди.

Детство давно прошло, а юность – только что закончилась.

И что настало?..

Век железный?

Да. Я пережил век золотой, я пережил, выходит, и серебряный.

Долго, не двигаясь, стоял – словно вкопали. И не во весь рост, а по шею. Не подавленный – опустошённый. Глядя в окно. Но не на Таню. Как ни во что. И никуда.

Осознаю вдруг (кто-то шлёпнул?):

Отпустило.

Осознаю душой, а телом – ощущаю. Всем естеством своим, своею сущностью.

И сердце – из живого сделалось нейлоновым – его я слышать перестал. Так затаилось. Или обмерло.

Что, это всё?! И выпал камень преткновения?! Мерка моя, как эталон, утратилась, неверной сделалась и непригодной?

Так неожиданно, внезапно.

Бывает разве?

Отстранился взглядом от окна, от ничего ли, ошеломляюще для себя равнодушно. Пошёл, куда-то глядя и не оборачиваясь. Как на дурное. Прочь, прочь, прочь. Как от дурного же.

Но это разве правда? Нет. Не от дурного же…

А от чего?..

Что заполняло меня доверху. И выше. Теперь – как полый глобус, я: ударь по мне, и отзовётся внутри гулко.

Выбрался из ограды.

Прошёл мимо палисадника – не рая. Хотя и кедр, пусть не ливанский, и месяц ясный в его кроне. И тихо, тихо.

Бреду. Гравий ритмично скрежещет под подошвами ботинок. Слышу. Но слышу так, как будто кто-то сообщает мне: «Это, Олег, не где-то… Под ногами».

Сверкает иней. Холода не чувствую.

И кто-то в голове моей поёт:

Давай простимся, пока с улыбкой;

Придут ли слезы, то, знай, твоя вина.

Тебя любил я любовью тихой,

Скорей простимся навсегда…

Пропел этот кто-то и выпал из моей головы – опять опустела.

Бреду.

Заметил издали ещё:

КамАЗ стоит, кабина светится, но фары выключены.

Андрюха спит, откинувшись к одной дверце, Маузер – к другой.

Вскочил на подножку. Дверцу открыл и закричал:

– Эй, сони, живо просыпайтесь!

– Ох, напугал! – взревел Андрюха. – Думал, медведь!.. Я из машины чуть не выскочил!

– Ничего, – говорю. – Штаны в Бобровке постираешь.

– Чё, уже утро? – спрашивает Маузер.

– Утро, – говорю.

– А чё темно так?

– Такое утро, значит. Раннее.

– Пасмурно, что ли?

– Хмуро-хмуро.

– А звёзды?

– Звёзды.

– Выпьешь?! – спрашивает Андрюха. – Тебе оставили… тут с полстакана. В бардачке…

– Нет, – говорю, – не буду.

Вопросов мне не задают. Я ничего не говорю им.

Развернулись. Поехали в Ялань.

Живыми добрались.

Пожелав друзьям спокойного сна, вышел у клуба. В клубе уже никого, музыки, пения и топота оттуда не доносится. Внутри света нет. Только над крыльцом, над входом горит лампочка-пузырёк – чтобы всегда читалось, днём и ночью, то, что ниже, на плакате белым по красному гласит: «Доверие партии подтвердим делами!»

Дверь на замок закрыта – видно.

В наше бы время, думаю… И что бы в наше время? Ну, разве что-то изменилось? Да, изменилось что-то. И значительно.

Всё, сказано, течёт, всё изменяется. И тут вот… Спать люди больше, что ли, стали.

КамАЗ покатил в Линьковский край, я – тихим шагом – в Луговой подался.

К дому приблизился.

Встал под берёзой. Будто обмер. Она тянулась вверх все эти годы, и я тянулся, глядя на неё. Теперь такие мы – я и берёза – взрослые. Лист на ветвях не шевельнётся. Но кто-то непоседливый в её редеющей уже и пожелтевшей кроне копошится. Жуки, возможно, мелкие, а то и птички, населяют землю и такие – чуть больше жужелиц. Или бронзовок. Но не колибри.

Вспомнил:

Есть у меня в Ленинграде один знакомый – всепланетных жуков коллекционирует. Даже герб Российской империи из них составил. Не Илья.

Отвлёкся от берёзы.

Буска. Дремал возле ворот, поднялся, хвостом виляя, подтрусил ко мне. Заискивает – ластится. За влажный – от росы, тумана ли – загривок потрепал его. Хвост даже опустил – от благодарности.

– Стареешь, парень, – говорю.

Куда деваться, мол, старею, согласился «парень».

– И я вот тоже.

«О, время, время», – обречённо отметили оба.

Буска – старик, по меркам-то собачьим, тринадцать лет… А я?

Старость не радость, мама говорит.

Посмотрел на месяц. Подрос тот. Рога у него затупились. В луну на днях превратится, «неполную» сначала, пол будто сменит, с мужского на женский. К закату направился, от солнца убегая. На Ялань, им, месяцем, слабо, но трогательно освещённую, полюбовался. Не налюбуешься. Как перед смертью.

На Балахнинской горе кто-то небольшой костёр развёл. Влюблённые. А то и – испекли в костре картошку на закуску – выпивают.

Ох уж.

Часто завидуешь светло – кому-то… тому, кто там, где хорошо… потому что нас там нет.

Но не пойдёшь же – будешь там нежданным, нежеланым – всего скорее.

Перелез в огородчик. Мелочь тут разная сидит. Не картошка. Картошка – в «большом» огороде. Без меня родителям выкапывать её придётся. Стыдно. И не останешься – там Один, он же – Во́тан…

Окно моё закрыто, не на крючок.

Подумал:

«Мама».

Влез в свою комнату. Разделся. Лёг.

Проговорил:

«Отец…»

И вижу:

Точит отец месяц. С удовольствием. Язык прикусив. Новый у него брусок точильный. Рога – особенно стараясь, тщательно правит. Отложив брусок, большим пальцем правой руки на острие проверяет – ответственно…

В пустое что-то провалился, бессловесное.

Не умер. Как мистер Уинстон Найлс Румфорд, никуда, скоропостижно дематериализовавшись, не переместился.

6

Там, где уснул, меня и разбудило солнце – в доме родительском, в своей постели, не в какой-нибудь параллельной вселенной, не на спутнике Плутона и не в чужом и тесном, как чёрная дыра, спальном мешке.

Маузер с Андрюхой, чуть лишь над Камнем, соснами и лиственницами, небо озарилось, но уже в понедельник, ночью ещё горячо попрощавшись со мной, на КамАЗе укатили в Елисейск. Оттуда – вместе, возможно, с Таней Чукрусаевой, моей возлюбленной когда-то, «бывшей», казалось, вечно, – Виктор улетел в Исленьск. В среду ему необходимо появиться на работе – «пообещал». Так же, наверное, и Тане. Он – хирург. Она – педиатр.

Вечером в воскресенье с Маузером и Андрюхой устроили отвальную. Умеренно. Не шумно. И без ралли-марафонов. До рассвета не сидели. В клуб не ходили. И – кто «как Галя» – я не выяснил. Но буду о ней думать – о загадочной и неизвестной, давшей мне от Гали важный знак.

Галина. Галя.

Сердце сжалось…

Сбегал на рыбалку: в воскресенье – на Бобровку, в понедельник – на Песчанку. На Кеми уже «был». Поймал небольшого, килограммов на пять, тайменя – отпустил. Наловил два капроновых кана хариусов, как говорят в Ялани, «харюзов». Крупных. Мама их засолит в большом жёлто-янтарном берёзовом туесе, проложив листом смородиновым, чесноком и укропом. Поедят зимой «в охотку» с отваренной «рассыпчатой» картошкой, о рыбаке доброе слово промолвят, а мне легко икнётся в Ленинграде.

Ох уж.

На воскресенье приехала к своим родителям Светка Шеффер, одноклассница. Работает она в кассе «Аэрофлота» в Елисейске. Пообещала мне на вторник оставить билет до Ленинграда через Исленьск, прямой тут только до Москвы.

Утром, но уже во вторник с тяжёлой, как свинец или уран, душой, растрёпанной, как огородное чучело от дождя и ветра, попрощался с отцом и мамой – она как убитая, он как обычно: пожал мне молча и некрепко руку, глянув скоренько в глаза, подался «новости смотреть» по телевизору, – на рейсовом, пыльном внутри и запылённом снаружи автобусе доехал до города.

Зашёл в агентство. Выкупил билет.

Предложила мне Светка угоститься портвейном. Увела в какой-то тесный закуток с небольшим столом и двумя стульями. «777», раскупоренный. Я уже на это и ни слова, но подумал: «Клюшки». Выпил стакан, но от второго отказался. Светка – «на работе», пробку только за меня понюхала. До крыльца агентства проводила.

Ну, мол, счастливого пути.

Спасибо.

И:

Приезжай.

Я:

Да. Куда ж я денусь?! Я же без вас умру…

Не умирай.

И без Ялани.

О. Мы без Ялани помрём вместе.

Замужем Светка. «За русским». Четверо детей. Две дочери, два сына. И «пятый, кто-то, на подходе».

Обнялись. Беременная. Рассмеялись.

Отправился на маршрутном автобусе в Авиапорт.

А всё собрал? – вдруг вспоминаю. Да вроде всё. И медовуху. Пятилитровую канистру. Для Ильи. Ничего дома не оставил?

Оставил.

Сердце. Или – душу.

Думаю:

Когда летел сюда из Ленинграда, ночь, как кусок парного мяса, выхватив у меня из рук, собака будто проглотила. Ну, ничего. Сейчас легко преодолею я пространство. Пусть не парсеки. И время вроде как оставлю в дураках. Поднимусь высоко-высоко, и пусть не до Луны, не до Плутона, не до «дома» Маленького принца, в небо из Исленьска в восемь часов вечера и приземлюсь почти во столько же благополучно в Пулково. Не квиты будем?

«Будем».

Дождался своего рейса. Прошёл регистрацию и досмотр на местной, елисейской, таможне. Свои, знакомые ребята, и с медовухой пропустили. Прошагал неторопно к самолёту. Як-40. Отметил: небольшой, но грациозный. Поднялся, надышавшись прежде полной грудью, по невысокому трапу.

Как неживой.

Живой же.

Сел в своё кресло, достал из рюкзака «Иностранку» с Фаулзом. Понял, что Фаулза читать сейчас не в состоянии. Сунул журнал обратно в рюкзак. Вынул «писательский» блокнот. Сначала вспомнил:

У Катаева в «Кубике»:

«Не повесть, не роман, не очерк, не путевые заметки, а просто соло на фаготе с оркестром – так и передайте».

Ну, что-то вроде этого и у меня с моим романом «Пламя». Только не на фаготе соло, а на саксофоне. Так и передайте.

После написал:

Я (ЯНА)

«Непросто с ней, зато нескучно. Здесь не про магму. К тому же волосы не красит. И делать этого не будет, я уверен. Тёмно-каштановые. С золотой искрой на солнце. Такими пусть и остаются. Бог даст, привыкну. Полюблю. Уж не помешает эталон… и этот… камень преткновения.

Чуть не забыл: и не стрижётся Яна под Мирей Матье. Ни под Ирину Понаровскую. Ни под кого-то.

Католичка, инославная – чинопоследовательно и с открытым сердцем присоединим любовно к православию.

Вот восстановится в Ялани церковь Сретенья Господня или там, в Ленинграде, Воскресения Христова лет через десять, и исправим.

Я постараюсь.

А Оладушкин?

А что Оладушкин?.. Не крепостная же стена, и сдвину. Пусть пребывает там, в своём палеолите. Только без Яны.

Яна.

Яна.

Конец романа (романов).

Июнь – август 1980».

7

Я – в самолёте. Курс – на запад. По ходу ночи. Теперь никто её не съест.

Дома не выспался, уснул.

Во сне обдуривая время.

Под саксофон – в моих мозгах наигрывал слащаво, dolce.

Но перед этим кто-то мне шепнул в духе совсем «унылого» уж романтизма:

– Ах, грёзы, грёзы.

Гнусно, картаво, не попав в тональность.

Не мистер Траут?

Нет, не он.

Но кто-то ж сделал это…

Кто-то.

Февраль 2018 – февраль 2019

Content

Василий Аксёнов
Пламя, или Посещение одиннадцатое

Часть первая

Часть вторая