Фрипп Хелен

Вдова Клико

Вдова Клико: [роман]

Хелен Фрипп

Посвящается Таре и Чарли.

Никогда не отчаивайся, преследуя мечту!

К чему искать счастья в мнении других, если его можно найти в нас самих?

Жан-Жак Руссо

Helen Fripp

THE CHAMPAGNE WIDOW

Глава первая

РЕВОЛЮЦИЯ

Реймс, 21 июля 1789 года

В это незабываемое утро Николь Понсарден, дойдя до перекрестка, остановилась в раздумье, какой дорогой следовать дальше. Идти ли по Рю-де-Фий Дье — пристойной тенистой аллее для послушных девочек, которая ведет прямо к монастырской школе, или двинуться через площадь запретным кружным путем, где над нагретой солнцем булыжной мостовой дрожало зыбкое марево?

Николь подбросила монету, поймала, прижав к тыльной стороне ладони, и крепко зажмурилась. Pile ou face — орел или решка? Все равно: всегда побеждала запретная площадь, тем более в базарный день.

Проходя мимо статуи Людовика XVI, девочка на счастье потрепала шершавую морду лошади, поприветствовала короля насмешливым реверансом и… застыла. Кто-то набросил петлю на королевскую шею, а под царственными глазами набрызгал красной краской. Кровавые слезы текли по лицу государя! Ну не мог же такое сотворить Ксавье! Иногда он подрисовывал королю усы углем или вставлял цветок под седло так, будто тот торчал из лошадиной задницы, но на подобную жуть не осмелился бы никогда.

Неужели правдивы те вести из Парижа, от которых буквально гудит весь город! Четырнадцатое июля — день, когда Франция перевернулась с ног на голову. Революция. Король низложен. Народная республика. Яростные споры на каждом углу и бесконечные слухи — и все они о кровавых событиях, что происходят за многие-многие мили отсюда. Петля и кровь — такое могло произойти в Париже, но только не в спокойном и сонном Реймсе.

Осквернение королевского изображения — серьезное преступление, за которое солдаты графа наверняка накажут. Эти вояки — распущенная орава скучающих громил, что прочесывают улицы и куражатся над прохожими, не пропуская даже таких богатых горожан, как Николь. Девочке захотелось поскорее оказаться на площади, там, где, как ей казалось, безопасно, и она прибавила шагу, но не слишком, чтобы не выглядеть подозрительно. Обычно в базарные дни там кишмя кишели местные крестьяне. Они раскладывали свои пестрые товары — будто пожертвования величественному собору, охранявшему площадь.

Но сегодня площадь пустовала. Возле пары потрепанных корзин с безутешным видом стояла лишь старая вдова из Аи. Из корзин торчали лохматая петрушка и жалкая горсть заплесневелых луковиц, которые давным-давно стоило пустить на маринад. Да еще старая торговка вареньем из Адлер — Виллерана, как всегда, восседала на привычном месте. На трех последних ярмарках ей не удалось продать свой товар. На всех кувшинах слово «клубника» было написано с ошибкой (видимо, всякий, кто мог прочитать, вежливо об этом промолчал). Николь страшно гордилась, что это заметила, хотя ей всего одиннадцать лет.

А вот мясника, продававшего освежеванных кроликов, она не знала. На лотке валялись ободранные тушки с головами, хвостами и лапками, по ним, как пьяные, ползали раздувшиеся мухи.

— Ксавье! — Николь заметила приятеля, стоявшего возле лотка с кроликами.

Она бы его за милю узнала по крепко сбитой фигуре и курчавым черным волосам.

Парнишка сделал вад, будто не слышит, смачно сплюнул — отправил по дуге на мостовую комок блестящей слюны. Николь, как всегда, впечатлила его залихватская выходка. Все детство они играли вместе, до тех пор, пока ее тело не стало обретать девичьи очертания. Сейчас же, когда у нее началась школа, а ему пришлось работать, Николь часто не хватало его общества. Кстати, почему он сегодня не на прядильне ее отца?

— Ксавье, посмотри, что я нашла!

Мальчишка продолжал делать вид, что не замечает ее, и Николь подошла ближе, протягивая руку. У нее на ладони лежал зеленый жук, сверкающий, как драгоценность.

— Он сидел на розовом кусте в винограднике мсье Моэта.

Ксавье улыбнулся было, но потом вспомнил, что рядом — ватага его приятелей.

— Ну и что? — спросил он свысока. — Что за ерунду ты притащила?

— Даже такой гроздеед, как ты, должен был бы знать, что это бронзовка! — огрызнулась она, обиженная его пренебрежением.

Ксавье фыркнул, тряхнул головой и попытался сделать вид, будто ему все равно, но Николь поняла, что ее слова задели приятеля. «Гроздеед» — самое худшее Оскорбление в краю виноделов. Так называют сезонников из долины Марны, которые ничего не смыслят в виноградарстве и только и умеют, что жрать молодые грозди.

— Аристократка! — крикнул один из его приятелей, так, словно это было ругательство.

— Оставь ее, она еще соплячка. — Ксавье мотнул головой в ее сторону. — Исчезни, laide.

Ксавье всегда к ней хорошо относился, да и сейчас ничего плохого в виду не имел. Но слово laide — «дурнушка» — считалось довольно обидным. Ну, так он же всегда дразнил подружку за внешность: она, мол, такая тощая — соплей перешибешь, серые глаза не девичьи, а волчьи, а волосы из-за легкой рыжины похожи на ржавчину.

— Что раскомандовался? Вы на этой площади не хозяева! — огрызнулась она.

— Теперь — хозяева! — крикнул один из приятелей Ксавье. — Давай, благородная, сбрызни отсюда. Va te faire foutre![1]

— Я ничем не хуже вас! — яростно возразила она, сжимая кулаки.

Пусть она маленькая, но она еще и быстрая, и сильная, не хуже любого крикливого мальчишки. Черт, почему именно сегодня мать, собирая ее в школу, завила ей волосы этими дурацкими девчачьими кудряшками?!

— Ты что, дура? — толкнул ее Ксавье. — Он же тебя как муху раздавит.

— С девочками деремся, молодой человек?

Это был граф д’Этож собственной персоной — от самого своего шато явился! Его красный шелковый кафтан, сияя на солнце, ярко выделялся на фоне унылой одежды рабочих на площади, смотревших на графа исподлобья.

Граф заломил Ксавье руку за спину. Наверняка тому было мучительно больно, но приятель даже не поморщился, и Николь почувствовала гордость за него.

— Ну-ка извинись перед мадемуазель Понсардеи, маленький мерзавец! — Граф вывернул руку Ксавье сильнее, и лицо мальчишки посерело от боли.

Николь испугалась, что граф сейчас вывихнет другу плечо.

— Извини, — скривившись, выдавил Ксавье.

— А вы ведите себя как дама, а не как уличный сорванец!

Насколько же лучше быть уличным сорванцом, чем дамой!

— Отпустите его, он хотел мне помочь, — попросила Николь.

— Помните о том, кто вы, мадемуазель, и не роняйте достоинства, иначе этот сброд возомнит о себе слишком много и примется болтать о справедливости. Сколько вам лет?

— Одиннадцать. — Она не добавила «господин граф» — из упрямства.

— Что ж, вы еще научитесь правильно держать себя с простонародьем. Стоит дать им палец, они отгрызут всю руку. — Граф развернулся и зашагал прочь.

Николь состроила рожицу за его спиной, чтобы произвести впечатление на Ксавье, но тот уже вернулся к лотку и принялся заталкивать кролика в мешок.

Мясник почему-то не спросил денег, а вид у Ксавье был смущенный. Тут до Николь дошло: кролики — это подаяние бедным. Она пожалела, что обозвала своего друга гроздеедом.

Вокруг площади в вазонах сохли заброшенные герани, со стен домов осыпалась штукатурка и слезала краска. Значит, снова в этом году на полях гибнут посевы.

Николь уже не помнила, когда в последний раз праздновали сбор урожая, с вечерними танцами под большой желтой луной, как бывало в прежние времена. Каждую неделю весь город молился о хорошем урожае, но Бог не внимал их молитвам.

«Вот почему в Париже бунтуют, — говорил отец. — Аристократы обжираются, а рабочие голодают. Королеве Марии-Антуанетте хватило глупости предложить беднякам есть пирожные вместо хлеба». Но о самом страшном отец умолчал. О нем с живописными подробностями ей поведал Ксавье.

Рабочие в Париже восстанут, выловят всех благородных, притащат их на площадь Революции и отрубят им головы этой жуткой недавно придуманной штукой, которая называется гильотина. «На ней можно десять аристократов за час казнить, — восхищался Ксавье. — Там такое здоровенное лезвие скользит вниз по раме и — раз! — голову отрубает, а все прочие господа на это смотрят и своей очереди ждут».

Николь поежилась, не желая слушать и надеясь, что это неправда. Она глянула на свое платье — почти такое же алое, как графский кафтан, выкрашенное той же яркой, сочной и дорогой краской, которую люди на площади никогда не смогут себе позволить. Выходит, она тоже аристократка? Но ведь известно же, что король и королева уже не правят. Мир стал чужим, и Николь было страшно — даже здесь, на главной площади родного города.

Она уже жалела, что сразу не пошла в школу. На колокольне собора как раз зазвонил колокол. Она сильно опоздает, и монахини наверняка нажалуются папе, а если так, пусть ей хотя бы не зря влетит. На девятом ударе колокола толпа хлынула на площадь и выстроилась в очередь к прилавку с кроликами. В основном это были деревенские, слишком бедные и потому нечасто посещающие эту часть города.

Мясник раздавал каждому по кролику. У кого-то были с собой мешки, другие заворачивали тушки в передники, у третьих и лишней тряпки не оказалось, и они держали кроликов за уши. Девочка некоторое время за ними понаблюдала, а потом побежала в булочную.

— Николь, сегодня нет уроков? — спросил булочник Даниэль.

— Монета легла решкой, — соврала она.

— Опять? Ай-ай-ай! Монахини тебе линейкой всю шкуру с пальцев сдерут. Покажи-ка.

Она протянула руку и показала ему рубцы, оставшиеся от предыдущего базарного дня, когда прогуляла школу.

Он дал ей релижьос — пирожное в виде пирамидки из двух круглых булочек — большой и поменьше, наполненных кремом и политых шоколадом. Ну прямо толстенькая монахиня!

— Вот. Можешь воображать, будто ты им голову откусываешь.

Она впилась в пирожное зубами. Жена Даниэля Наташа дала ей потрясти любимую игрушку — прозрачный шар, внутри которого над золоченым бальным залом кружились снежинки. Наташа была стройной и смуглой, с загорелого лица смотрели проницательные карие глаза. Она носила широкие юбки, расшитые по подолу узорами и загадочными символами, как у цыганки, и приехала, как все говорили, из России — мира, бесконечно далекого от города Реймса. Николь любила послушать ее рассказы о ледяных пустынях и золотых куполах.

— Вкуснятина, — улыбнулась девочка с набитым ртом, и тут что-то со звоном влетело в окно булочной, превратив стекло в водопад осколков.

На полу лежал большой камень.

— Ах! — вскрикнула Наташа, начертив в воздухе восьмерки, которые были призваны защитить ее дом от беды.

Даниэль подобрал камень и, размахивая им, выскочил наружу.

— Какая сволочь это бросила?! — заорал он.

Николь вдруг увидела, что это вовсе не камень, а каменная шляпа со статуи короля.

На площади стояла на четвереньках старуха вдова, собирая в корзину рассыпанные луковицы. Торговка вареньем металась между разбитыми кувшинами, выкрикивая какие-то злобные угрозы.

Тем временем трое мужчин залезли на конную статую короля, приносящую Николь удачу, и яростно застучали по ней молотками. Сперва они отбили что полегче — уши коня, ногу короля, лезвие его меча. Собравшаяся толпа подбадривала их, кидаясь обломками.

— Коня не трогайте! — завопила Николь.

— Тише! Вернись, а то попадешь под горячую руку! — Наташа затащила девочку за прилавок и завернула в свои пышные юбки.

Но даже в этом хаосе очередь к кроличьему прилавку продолжала продвигаться. Измазанные землей рабочие с полей, вдовы в черных шалях, босые тощие дети, покрытые струпьями лица… Грянул выстрел, отдавшись эхом над площадью. Очередь замерла, завыл какой-то ребенок, мясник выронил кролика. Трое громил мигом слетели со статуи и притаились за ее разбитыми боками.

— Всем стоять! Ни с места!

На площади появился граф д’Этож, в пылающем, как огонь, шелковом кафтане. На этот раз за ним следовал отряд его личной охраны. Солдаты рассыпались по площади, перекрыли все выходы с нее. Они быстро скрутили разрушителей статуи, повалили их на землю и связали. По толпе пронесся рев протеста.

Граф, бледный, в напудренном парике, выглядел как зловещий призрак, и холодное застывшее выражение его лица пугало сильнее гнева толпы. Хоть он и не повысил голоса, но слова его разнеслись над всей площадью:

— Эти люди совершили преступление и поэтому будут гнить в тюрьме до конца дней своих! Все остальные, виновные в захвате чужого имущества, также будут сурово наказаны.

— Они голодны, пощадите их! — крикнул в ответ Даниэль.

— Тише, милый! — одернула его Наташа, обратившись к мужу по-русски и прижимая к себе Николь.

— Твое имя, мерзавец?! — Граф направил на него пистолет.

— Даниэль. Булочник. — Мужчина показал на разбитое окно.

За спиной Даниэля со скрипом распахнулись массивные двери собора. Показавшийся в них священник поднял руку.

— Сохраняйте спокойствие и милосердие во имя Христа! — воззвал он.

Кто-то швырнул в священника отбитым ухом каменного коня и бросился бежать, — солдаты не успели даже заметить, кто это был, не то что поймать. Николь зажмурилась: сейчас ударит молния! Оживут горгульи, изрыгнут пламя и всех тут сожгут адским огнем за камень, брошенный в священника!

Но Бог никого не покарал, сегодня он остался ко всему равнодушен. А священник отшатнулся и захлопнул дверь. Он должен был обуздать толпу, а оказался трусом!

Граф направил ствол пистолета на Даниэля:

— Ты! Скажи своим дружкам, чтобы расходились. Эти кролики — краденые.

Даниэль сложил руки на груди:

— Но люди голодают. А кролики все равно уже мертвы и гниют. Зачем они вам?

— Даниэль, берегись! — крикнула Николь.

Граф прицелился и выстрелил.

Булочник рухнул, схватившись за грудь. Наташа бросилась к нему, черные волосы разметались у нее за спиной. Рванув рубашку на груди мужа, она вскрикнула. Ее руки стали скользкими от крови.

«Не умирай, не умирай», — молила про себя Николь, скорчившись за прилавком.

Наташа оторвала лоскут юбки и, обняв мужа за плечи, прижимала к ране кусок материи, но кровь струилась у нее между пальцами. Старая вдова из Аи развязала шарф, чтобы сделать из него бинт, и, хромая, заторопилась к раненому.

— Стоять! — взревел граф.

Женщина остановилась, лицо ее словно окаменело. Все замерли. Наташа осталась одна, завывая в наступившей тишине как безумная. Николь тихонько выбралась из-за прилавка и побежала к ней.

— Вогdel de merde[2], стоять, я сказал! — заорал на нее граф.

Пуля просвистела возле самого уха Николь, и толпа снова заревела. Девочка обхватила Наташу за шею. Воздух сгустился и стал таким горячим, что дышать больно. Глаза у Даниэля оставались открытыми, но уже ничего не видели.

— Он умер? — шепотом спросила Николь.

Наташа не ответила.

— Целься! — приказал граф.

Солдаты приставили приклады к плечам и навели ружья на охваченную ужасом толпу. Но ведь теперь-то Бог вмешается?

Двери собора остались закрытыми. Наташа, пораженная горем и ужасом, держала голову мужа на коленях, как Мария, оплакивающая Христа. Николь обняла ее сзади.

— Иди домой и не оглядывайся, детка, — твердым голосом приказала Наташа.

Николь встала, оправила юбку и медленно двинулась к графу. Он держал в руке пистолет, и его дуло все время в упор смотрело на нее.

— Вы его убили! — бросила она в лицо графу.

Эти люди — воры, девочка. Я лишь осуществил правосудие.

— Я никогда этого не забуду, — отчеканила она спокойно. — И они тоже.

Не сводя глаз с графа, она двинулась дальше. Она здесь своя. Она в чем-то сродни и Наташе, и ее убитому мужу, и этим батракам с кусочками краденого мяса.

Спрятавшись за насос на Рю-де-ля-Ваш, она обернулась и стала наблюдать, что произойдет дальше, чтобы быть свидетельницей.

— Пусть это станет вам уроком! — крикнул граф. — Возвращайтесь к работе, а всякий, кто бросит вызов закону, подохнет так же, как этот ваш дружок. Уходим, ребята.

Осквернителей статуи забросили на телегу, утоптали прикладами и куда-то повезли, связанных и беспомощных. За телегой двинулись солдаты, за ними под хруст колес по гравию уехал в карете граф.

Первой к Наташе подбежала вдова из Аи, перекрестилась в память Даниэля и зашептала что-то ей на ухо.

Наташа кивнула и позволила двум мужчинам отнести мужа в булочную. Сама она шла рядом, прижимая его руку к своей щеке. А он смотрел, но не видел ничего вокруг, будто душа его ушла, — беззащитный, окровавленный, чем-то похожий на ободранного кролика.

Мужчины сняли шапки, женщины склонили головы, и толпа стояла неподвижно в почтительном, оглушающем молчании, пока импровизированная процессия, несущая Даниэля, не скрылась внутри. Очередь за кроликами словно взорвалась: опрокинула мясной прилавок и отбросила его на вазоны с увядающей геранью. Из относительно безопасного места за насосом Николь видела, как Ксавье выдрал факел из стены кузницы, ткнул в какой-то воз сена и над ним с удушающим жаром вспыхнули жадные языки пламени. Огонь проник сквозь стены винной лавки Моэта, охватил бутылки, и из них со взрывами стали вылетать пробки, лопаться стекло.

На каменного короля напала новая банда, на этот раз организованная куда лучше. Кто-то из мужчин принялся раздавать команды, и вскоре статуя рухнула и разлетелась на куски.

— Прощай, mon grand[3], — шепнула Николь.

Грустно было расставаться с разбитой лошадью, но зато радостно, что короля расколотили вдребезги. И графа тоже нужно бы вдребезги — vive la revolution![4]

Она вскочила, собираясь бежать через этот хаос.

— Развлекаешься страданиями бедняков, богатенькая девочка? — один из приятелей Ксавье преградил ей путь.

— Нет! Булочник был моим другом.

— Свою-то кровь граф пощадил, правда? Тебе пулю в живот не послали. Ты ему своя. Ты богатая, избалованная аристократка, готовая всех нас убить из-за паршивого кролика.

Он ударил ее по лицу наотмашь. Николь плюнула ему в глаза и бросилась бежать, срезая дорогу через узкий проулок. Его шаги звучали за спиной.

Она бросилась в сторону, в переулок Либержье, резко свернула на Рю-дю-Клуатр, к монастырю.

Дорогу ей преградила испуганная вздыбившаяся лошадь. Девочка обогнула ее слева, пробежала мимо разбитой витрины серебряных дел мастера, вильнула в сторону, чтобы не врезаться в женщину, волокущую ревущих малышей, и тут — бум! Кто-то обхватил ее руками, кто-то в серой куртке и грязных штанах. Николь заколотила ногами, отбиваясь.

— Ах ты, putain[5]l Угомонись, а то сейчас как врежу! — Он втащил ее в какую-то дверь. Николь отбивалась, царапаясь, как кошка. Дверь захлопнулась. — Да это же я, мать твою!

— Ксавье! Она, всхлипывая, рухнула наземь. — Даниэля убили!

— Я все видел. Чтоб этому гадскому графу в аду гореть! — воскликнул он. — Давай за мной, пока еще во что-нибудь не влипла. Тут весь город с ума сошел, и ты тоже. Тебя же убить могли! Шевелись, я знаю местечко, где спрятаться.

Они пробежали по боковой улочке и через дыру в ограде проскользнули во двор, заставленный винными бочками. Ксавье отпихнул в сторону сложенные тюки сена и приподнял люк в полу.

— Ступай туда! — Ксавье указал на темные ступени. — Залезай и сиди там тихо. Я найду твоего отца и скажу, где ты. — Он сунул ей в руки фонарь: — Не зажигай, пока не запрешь дверь на засов. И не смотри так жалобно, я-то думал, ты ничего на свете не боишься. Лезь давай, мы за тобой придем, когда все успокоится. — Ксавье подмигнул, но и у него тоже был испуганный вид.

Николь замешкалась:

— А ты как же?

— Я не девчонка из богатой семьи, а такой же бедняк, как и все вокруг; и раз в жизни это мне на пользу. Давай, запирай эту чертову дверь, чтобы я уже отсюда смылся.

Николь шагнула в темноту и закрыла за собой люк на щеколду. Под ложечкой засосало от страха. Липкими от пота руками девочка зажгла фонарь. Прыгающий огонек осветил ступени, но до дна свет не доставал — там было темно и тихо, как в гробнице. Николь затаила дыхание. Ксавье ни разу в жизни ее не подвел. Однажды она застряла на яблоне, когда хотела доказать, что залезет выше любого мальчишки, и он помогал ей слезть. Еще был случай с крестьянином, на чьей телеге она без спросу каталась вокруг сада, и потом ей пришлось несколько часов прятаться от праведного гнева хозяина. Ксавье тогда вернулся, как обещал, и сказал ей, что опасность миновала.

Николь подняла повыше фонарь и спустилась по каменным ступеням. Внизу начинался длинный коридор. Девочка остановилась, прислушалась, не идет ли кто-нибудь. Нет, ничьих шагов не слышно, глухая тишина. Она вышла к другому коридору, снова повернула, углубляясь в лабиринт и с каждым поворотом успокаиваясь. В погребе оказалось на удивление тепло и стены выбелены мелом. Девочка их потрогала — теплые, как губка. Вдоль стен висели лампы, и Николь, оторвав лоскут платья, скрутила фитиль и зажгла две из них.

Оказывается, она попала в винный погреб. Здесь было красиво: на полках вдоль стен — бесконечные ряды бутылок, прямые проходы, высокие сводчатые потолки. Свет проникал через отдушины на самом верху, и бутылки поблескивали, зеленые, как река Ведь. После ужаса улиц тут все напоминало пещеру фей — тишина, спокойствие, порядок, алхимия.

Николь села на ближайшую бочку и закрыла глаза, вдруг почувствовав, как сильно устала. Нахлынули воспоминания о том ужасе и несправедливости, которым она стала свидетелем. Даниэль погиб, его пристрелили как собаку. Сейчас девочка всей душой была на стороне работников на площади, разделяла их ярость, горе, отчаяние. Плюнув себе на ладонь — как делал Ксавье, скрепляя спор, — она во имя Даниэля прямо на месте заключила с собой договор. Она тоже будет работать, добьется для себя богатства и власти и использует их на дело добра, на свою собственную революцию.

Глава вторая

АЛАЯ ГРОЗДЬ

Восемь лет спустя, сентябрь 1797 года

По республиканскому календарю: фрюктидор, год V

Все переменилось — и все осталось как прежде. Европа охвачена войной, ходят разговоры о блестящем молодом генерале по имени Наполеон Бонапарт, победоносно ведущем свои батальоны по Италии. В мирном реймсском захолустье трудно представить себе опустошительное войско, и Николь воспринимала эти разговоры как что-то очень далекое — только мсье Моэт хвастался, как он с великим генералом в школе вместе учился, да в пекарне живо и горячо обсуждали новости. Граф д’Этож, застреливший Даниэля на глазах у жены, тоже расстался с жизнью — на гильотине. (При этой мысли Николь перекрестилась.) Прав был Ксавье, описывая зловещее изобретение. Как же много погибло людей, как много перевернулось в мире вверх дном с того дня, семь лет назад, когда началась революция и Николь скрывалась в погребах.

У месяцев и лет появились другие, непонятные названия. Новое государство начало летоисчисление с возникновения республики и убрало из календаря все напоминания о чем-нибудь роялистском или религиозном. Нет больше октября или ноября, а вместо них — латинские или специально придуманные названия, отражающие погоду, свойственную месяцу: брюмер — «туман» или фример — «мороз». В этой путанице вязли все, а особенно — неграмотные работники, которые учились у своих отцов и дедов. Старый собор с горгульями и резным камнем теперь стал народным Храмом Разума, но люди втайне почитали старого христианского бога.

Николь прошла через площадь мимо стайки ребят, столпившихся возле новой статуи — Богини Разума — покурить и поулюлюкать. Раньше это была конная статуя святой Жанны д’Арк, но никто не смел напоминать об этом вслух. Молодые парни загасили сигареты о копыта коня и не спеша поплелись к ожидающим телегам — вместе со всем городом снимать урожай винограда. В этом жизнь Реймса осталась такой же, какой была всегда.

Но не для Николь. До последнего времени ее все воспринимали просто как строптивое дитя, которое любит шататься по улицам и абсолютно самозабвенно заниматься всякой чепухой — мчаться галопом, рискуя сломать шею, или мериться умом и находчивостью с мальчишками в их играх на площади. Сейчас ей тоже хотелось поехать с ними на телеге в виноградники, но дома требовалось ее присутствие.

В девятнадцать лет ее жизнь превратилась в скучный парад потенциальных мужей. Родители ожидали от Николь женственной покорности и весьма решительно таковой требовали. Хуже того, прямые гладкие волосы Николь вопреки их и ее воле каждый день закручивали в тугие локоны, на что уходили часы, а еще мать настаивала, чтобы вся ее одежда была плотно пригнанной и облегающей. Для девушки, которая всегда спешит, такие платья были как тиски.

Жозетта жалела Николь и завязывала корсеты свободно. Но сегодня даже мать согласилась, что новое платье имперского стиля, свободно сшитое из легкого хлопка и шелка, невероятно идет к миниатюрной фигуре дочери, так что хотя бы двигаться стало возможно. Такова ее сегодняшняя маленькая победа, как и то, что никто уже не мог ей помешать украдкой брать папины книги по виноделию и читать их по ночам при луне, учиться самой, раз никто другой ее учить не собирается. Каждый день она находила возможность нарушить какое-нибудь правило так, чтобы никто не заметил. Это единственное, что позволяло ей не сойти с ума, как-то ускользать, пока есть возможность, от неотвратимых женских пут, которые тем сильнее вокруг нее стягивались, чем старше она становилась.

Дойдя до перекрестка и скрывшись от людских взглядов, Николь развязала ленту чепца под подбородком, встряхнула волосами, освобождая их от шпилек, и подставила лицо солнцу.

Соборные часы пробили час. Ее хватятся, если она не поторопится, и все же перед тем, как свернуть в сторону дома, Николь остановилась и потрогала нос каменного коня — он стал ее талисманом вместо разбитого Людовика Шестнадцатого. На мече святой Жанны торчала пробка от шампанского, а на сгибе локтя кто-то установил пустую бутылку. Нравы не изменились.

— Святая, а напилась, вместо того чтобы за лошадью смотреть, ай-ай-ай. Кто бы мог такое учудить?

Николь обернулась и увидела Ксавье — низкорослого, крепкого, загорелого, с секатором для сбора винограда, висящим на поясе. Он отвел со лба густую черную прядь и загасил сигарету рядом с другими окурками. Николь мотнула головой в сторону статуи:

— И что это такое?

— Искусство.

— Скорее, Этьен сегодня рано выставил тебя из пивнушки и ты воспользовался возможностью поддразнить своего хозяина.

— Кстати, о нем: вон он идет, ползет к тебе, как дерьмо с лопаты.

К ним приближался внушительный мужчина. По бокам его головы спадали расчесанные на прямой пробор седые волосы, щедро смазанные маслом, как подобает человеку богатому. Ксавье успел испариться, а Николь уже не смогла так же ловко избежать встречи.

Мсье Моэт поклонился:

— Ваши родители меня известили, что этот конь — ваш любимец.

— Он приносит мне удачу.

— Она вам понадобится, если будете водиться с крестьянскими парнями, да и вообще вам не следует выходить из дому без сопровождения. Хорошо, что я оказался здесь, n’est-ce-pas?[6] Пусть это будет нашей маленькой тайной.

— Мне нет необходимости заводить с вами общие тайны, мсье Моэт. Мои родители вполне доверяют мне и отпускают одну погулять на площади, соврала Николь и улыбнулась мсье — натянуто и недружелюбно.

Но он не уходил.

— Ваши глаза получше моих, мадемуазель Понсарден. Взгляните, не моя ли там пробка? — спросил мсье, вглядываясь в навершие меча.

— Боюсь, что на ней действительно написано «Моэт», — ответила Николь, хотя ей видна была лишь заглавная буква «М».

— Надо проследить, чтобы этих шутников как следует наказали. Вы здесь с Ксавье Жумелем говорили?

Он человек не нашего круга, не следует его поощрять, мадемуазель. Уверен, что намерения у вас добрые, но существует порядок вещей. Подобные люди могут забрать себе в голову ненужные идеи, и что тогда будет? Пойдемте, — велел он. — Вопреки вашим словам, мне известно, что ваши родители предпочли бы, чтобы вы тут не бродили в одиночку. Они меня послали вас привести. — Он изогнул руку, предлагая Николь на нее опереться.

Она вежливо отказалась. Это уже третий его визит на неделе, и теперь ее ожидал бесконечный день рассказов о его досточтимом друге и товарище Наполеоне — как долгое путешествие по пыльной безликой дороге.

Для человека, который обычно спешит, он возвращался к дому мучительно медленно, показывая по дороге на дома и магазины, которые ему принадлежали, так, как будто Николь это должно быть интересно.

Проходя мимо чьей-то изгороди, Николь сорвала несколько веточек лаванды. Медленно разлетелись пчелы. Мсье Моэт в свою очередь неловко сорвал пион — больше половины лепестков осыпались — и протянул ей. Она неохотно присоединила его к букету, надеясь, что никто не увидит их с мсье вместе.

— Подобное братание со слугами не подобает вашему положению в обществе. Что подумают люди? Тем более сейчас, когда вы вошли в брачный возраст…

Вокруг Николь смыкалась западня, которую она даже точно назвать затруднялась.

— Вы же хотите замуж? — настойчиво спросил он.

— Если честно, я бы предпочла братание, мсье Моэт.

— Вы еще передумаете. — Он внимательно посмотрел на нее довольно двусмысленным взглядом, словно один его глаз что-то оценивал, а другой о чем-то предупреждал. — Нельзя оставаться одинокой вечно, и мне было бы очень неприятно видеть вас в союзе, вас недостойном. Или хуже того: чтобы вы роняли свою репутацию, разговаривая с уличными мальчишками. Если бы вы согласились, я был бы вам надежной защитой и оплачивал бы любые платья, которые вы захотите, — если они будут должным образом женственны. Ваш отец разрешает вам бегать на свободе, но даже он согласен, что для вас настало время войти в общество. Я мог бы стать вашим учителем, помог бы сгладить ваши острые края, хотя они и очаровательны. Должен заметить, что у вас действительно есть определенные достоинства. И это ваши большие, необычайно светлые глаза, полные жизни. А ваши волосы! Когда на них светит солнце, оно придает им красноватый оттенок, и они сияют, как… как…

Ясно было, что он запутался, поэтому она снова надела шляпку и убрала под нее волосы, чтобы избавить его от необходимости договаривать застрявший комплимент. Как ответить ему вежливо, но так, чтобы не поощрять ухаживания?

— Я настроена сохранить свои острые края, мсье Моэт. Мне нравится это платье — оно легкое, удобное и в нем можно бегать. И должна вам сказать, что изменить меня невозможно: монахини в монастыре доблестно пытались это сделать, но, боюсь, безуспешно.

По его самодовольному виду чувствовалось, что он ждет от нее благодарности за это завуалированное предложение. И, по всей видимости, ее мать и отец знали о его намерениях и не возражали — не сказав ей ни слова.

— Конечно, как диктует традиция, вам нужно какое-то время подумать, — уверенно произнес мсье Моэт.

До дома они дошли в неловком молчании. Хорошо хоть, Ксавье не видел ее унижения — этого она не перенесла бы.

— Я за него не пойду! Ему нужны только ваши виноградники.

— Ты ведешь себя совсем как твой отец, — раздраженно вздохнула мать, — но не забывай, что он — мужчина. К чему все эти разговоры о независимости и деловая оценка предложения? Да за такую партию другие девушки двумя руками ухватились бы!

— Мсье Моэт меня на двадцать лет старше. Он собирается запереть меня в своем огромном доме, чтобы я командовала слугами, одевалась для развлечения его друзей и пыталась произвести впечатление на Наполеона.

— Слишком у тебя много мнений. А они ведут лишь к беспорядкам и гибели. Их выкрикивают на улицах, за них убивают, они побуждают отрекаться от церкви! Мой тебе совет, Барба-Николь, — хотя знаю, ты его не примешь, — держи свои мнения при себе.

Николь возвела глаза к небу. Никто никогда не называл ее полным именем — Барба-Николь, только мать. Да и то, когда всерьез злилась.

Клементина, старшая сестра Николь, усмехнулась.

— А он красивый, хоть волосы у него и седые, — заметила она застенчиво.

У матери даже глаза засветились от желанного признания старшей дочери.

— Вот! Единственный род мнений, который приличествует выражать девушке. Николя, ты можешь внушить своей дочери немного здравого смысла?

Отец понял намек (хотя Николь не сомневалась, что родители оговорили все заранее), кашлянул и произнес:

— Бабушетта, нельзя же тебе вечно здесь оставаться. И ты хочешь свободы. Тебе девятнадцать лет; чтобы получить свободу, женщина должна выйти замуж. Его деньги тебе дадут все, что только душа пожелает.

— И золотую клетку, чтобы всем этим наслаждаться? Не могу я вручить свою жизнь человеку, которому нужна лишь красивая кукла для гостиной!

Отец не сумел сдержать улыбку.

— Николя! Ты ей потакаешь! — возмущенно воскликнула мать.

Николя Понсарден, здоровенный грубый медведь, пробившийся своим трудом промышленник, составил для своей семьи состояние на прядильнях и виноградниках. Он взял дочь за руки со словами:

— Ты должна хотя бы обдумать его предложение, всерьез и беспристрастно, как умеешь только ты. С Моэтом твоя жизнь будет удобной и обеспеченной. Он хороший человек, и это отличная партия. Может быть, тебе трудно в это поверить, но он к тому же к тебе неравнодушен. Это можно даже назвать любовью. Будь практичной. Но окончательный выбор все-таки за тобой.

— Она всегда на все возражает, ей это доставляет удовольствие! — подала голос мать.

Отец обернулся к ней:

— Просто она умеет думать, только и всего. Нашей дочери нужно самой оценить все преимущества этого союза, не мешай ей.

Николь воспользовалась возможностью сбежать.

Ну и неразбериха! Что, если это единственное серьезное предложение, которое ей суждено получить? Во всех сказках, которые она читала, красавица соглашается стать женой чудовища или целует лягушку — и это вознаграждается. Что за чушь!

Дом семьи Понсарден был одним из самых больших в городе. В нем даже имелись комнаты, куда вообще никто никогда не заходил, и свет всегда заливал его через большие застекленные двери, выходящие в обширный сад, но сейчас Николь вдруг стало в нем темно и тесно.

Быстро шагая по полированным шашкам паркета, она устремилась к выходу. Заговорщицки подмигнув, Жозетта открыла перед ней массивную дверь — наружу, на волю, в утренний воздух, по Рю-де-ля-Ваш обратно на площадь.

Николь уважала мнение отца, но как-то все получилось неправильно. Едва ли возможно выйти замуж и продолжать преследовать свою мечту — самой зарабатывать для себя деньги. Она никогда такого не видела. Мужья владеют своими женами, а те, когда им что-то нужно, должны просить или интриговать. Надо зайти к Антуану и Клодине — старым верным друзьям семьи: она — мамина портниха, он — управляющий погребами ее отца. Это поможет взять себя в руки и поставить голову на место. Всегда помогало.

Возле булочной она остановилась. Теперь Наташа работала здесь одна. С того страшного дня семь лет назад она постарела сильнее, чем заслуживала. Губы высохли, лицо заострилось, смуглая кожа покрылась сеточкой морщин, черные цыганские волосы припорошило сединой, а ее доброта растворилась в усталой целеустремленности.

И все-таки Николь глядела на Наташу с завистью. Она — хозяйка всего, на что ни кинешь взгляд. На тщательно отмытом прилавке громоздились аккуратные подносы блестящих фруктовых тортов, глазированных пирожных, нежнейшего миндального печенья. Тонкие батоны, хрустящие багеты и круглые деревенские хлеба торчали из корзин, выстроенные к продаже как солдаты, готовые вступить в битву. Самой что-то делать, иметь цель и получать удовлетворение от плодов собственных усилий — что может быть прекраснее!

— Bonjour![7]

— Николь! — Наташа устало улыбнулась, отчего у нее на лице еще отчетливее проступили лучики ранних морщинок. — У тебя сегодня огонь в глазах. Собралась устроить собственную революцию?

— Всего лишь зайти к Клодине и Антуану.

— А, bon[8].

Наташа тут же выбрала три пухлых заварных пирожных, похожих на толстых монахинь, — знала, что предпочитают Клодина и Антуан.

— Как раз для них и испекла, — улыбнулась она. — Первые пирожные, которые меня научил печь муж, когда привез из Петербурга.

Она рассыпала на пол щепоть соли, сказала по-русски какое-то заклинание и посмотрела в небо.

Николь сочувственно кивнула. К чему лишние слова и соболезнования? Но Наташа и без слов правильно поняла выражение ее лица — сочувствие ее потере и понимание.

— Мне доставляют удовольствие такие мелочи. Не волнуйся за меня.

Наташа не одна такая. Слишком многих женщин в этом городе революция оставила вдовами — и бедных, и богатых. И даже сейчас Наполеон воюет с Австрией, и ненасытен его голод: отправлять души молодых мужчин с поля боя в рай или в ад. Без мужа ты становишься гражданкой второго сорта — это если тебе еще повезет не оказаться на улице. Но Наташе повезло. У нее есть ее пекарня, друзья, постоянные покупатели, и едва ли день проходит, чтобы Николь не заскочила сюда за булочкой или просто скоротать время.

Девушка взялась за нитяную ручку аккуратного пакета из вощеной бумаги: вся выпечка Наташи — маленькое совершенство, повторяемое сотню раз на дню.

— Спасибо, Наташа, хорошего дня. — И… замешкалась.

— Что-то не так, моя маленькая?

По правде сказать, кое-что было совсем не так. Хотелось спросить у подруги совета насчет мсье Моэта, но если Николь ему откажет, то нехорошо, чтобы кто-то еще об этом знал. Даже если у него хватает самоуверенности думать, будто он вылепит из нее воображаемую идеальную жену.

— Нет, все хорошо. До завтра!

— Ну, расскажешь, когда захочешь! — крикнула Наташа вслед.

Иногда Николь казалось, будто та действительно читает мысли.

Через Рю-де-л’Этап, вдоль по Рю-де-Кордельер, налево от ржавого крана, который каплет столько, сколько она себя помнит, в переулок и сквозь дыру в изгороди — на уставленный бочками двор, где Ксавье прятал ее в день революции. Вход в другой мир, в мир вина и погребов, мир настоящего дела. Она почувствовала то же волнение, какое испытывала на ткацкой фабрике отца. Стучат станки, бегают служащие с пачками бумаг, уверенные пальцы женщин направляют нити. А с другого конца ткацкого станка выходит на свет тонкая ткань — результат работы целого дня.

Николь постучала в дверь дома, выходящего окнами во двор.

— Клодина, Антуан, это я!

— А, маленькая дикарка! Поднимайся, заходи!

Николь взбежала по лестнице, перепрыгивая ступеньки и громко стуча каблуками. Тут не надо «вести себя, как положено даме».

— Прошу убежища от брака и медленной смерти! — закричала она с порога и… осеклась.

Антуан и Клодина сидели у огня на своих привычных местах, но в комнате был еще и третий, и этот третий сидел на ее стуле! У этого человека на коленях лежала скрипка, и он явно чувствовал себя как дома. Он небрежно то ли кивнул, то ли поклонился Николь.

— Убежище предоставляется, хотя и с сожалением, — произнес он, откидываясь назад, и скрестил длинные ноги.

Он не был похож на горожанина из Реймса. И на землевладельца-охотника не похож, и на крестьянина тоже. Темные волосы спадали до плеч, худощавое лицо становилось необычайно выразительным, когда он улыбался. Расшитый кафтан придавал ему богемный вид, будто у венгерского поэта.

— Подойди к огню, сегодня холодно, садись поближе. — Антуан поманил ее рукой. — И не шуми. Брак не такая уж плохая штука, даже для такой девчонки-сорвиголовы.

Но сесть было негде, незнакомец и не подумал встать, чтобы уступить ей место. Клодина поспешно подошла и взяла у Николь пакет с пирожными.

— Merci[9]. Сейчас сварю кофе и принесу тарелки.

Она подмигнула Антуану, и тот скрылся в кухне вслед за ней, оставив Николь наедине с этим молодым человеком, даже не представив.

— Но их всего три… простите, — пробормотала она, бросив на него виноватый взгляд.

— Франсуа Клико. Очень приятно. — Он быстро встал и, не выпуская скрипки из рук, расцеловал ее в обе щеки. — Вы никогда не задумывались, как это выпечка с таким благочестивым названием может быть так искуси-тельна и так восхитительна?

— Монахине необходимо искушение, иначе с чем ей бороться? Впрочем, все релижъос[10], которых я знала, истово исповедовали только одну заповедь: лупить меня линейкой по пальцам.

— Ленивая ученица? — Сине-зеленые глаза с темными бровями поразительно выделялись на фоне ослепительно-белой кожи.

— Вечно сбегала с уроков.

— Предпочитаете опасную свободу безопасному рабству?

Эта цитата любимого автора выражала ее чувства практически ко всему, включая и мсье Моэта. Николь зарделась.

Клико пошарил в скрипичном футляре и вытащил потрепанный экземпляр «Общественного договора» Руссо.

— Всегда ношу его с собой.

— Да сядь ты, sauvage[11], — сказал Антуан, внося кофе на подносе.

Пришелец усмехнулся, а Николь выругалась про себя в адрес Антуана за то, что назвал ее детским прозвищем при незнакомом человеке. Теперь она вспомнила Франсуа Клико. Ее отец был дружен с его семьей. Да и вообще они жили по соседству, только он учился далеко, в пансионе.

Клодина подала «благочестивые пирожные». Франсуа взял свое, разломил пополам и предложил Николь, но девушка отказалась. Клодине и Антуану даже в голову не приходило заполнять паузы разговором, и все молча пили кофе. По сравнению с домашней обстановкой здесь было куда проще: начисто отмытые половицы, истертые деревянные стулья и лежащая перед печью рогожка, которую Николь в детстве помогла Кдодине сплести. Нет слуг, никто не суетится. Простота и легкость — вот зачем девушка сюда приходила, и Франсуа, кажется, тоже это почувствовал, поэтому не стал нарушать молчания. Николь смотрела на огонь, но при этом ощущала, что молодой человек смотрит на нее.

Кофе был изумительный — горячий, с ореховым привкусом, но любопытство пришельца заставляло Николь чувствовать себя неловко. Она осушила чашку одним глотком.

— Мне уже пора возвращаться.

— Уверена? — Антуан загадочно посмотрел на нее. — Мы вместе с Франсуа собрались понаблюдать за сбором урожая в Верзене. Поедешь с нами? Наших запасов для пикника вполне хватит на четверых. Поедем, посмотришь, что происходит с виноградом до того, как он попадает в погреб. Это тебя отвлечет от мыслей о низложении-через-брак, — улыбнулся он.

— Я даже готов отдать вам свою долю, — поддержал его Франсуа. — Поехали, нас ждет великолепный день!

— Родители будут волноваться, — неуверенно возразила Николь.

Ведь уже второй раз за день она украдкой ускользала из дома одна. Ее хватятся да еще будут переживать.

Но она видела несколько часов назад, как уезжали на виноградники Ксавье и другие работники, и ей тогда так хотелось поехать с ними. А сейчас ей именно это и предлагают. К тому же Антуан — один из самых уважаемых мастеров виноделия в Реймсе, и чего он не знает о производстве вина, того и знать не стоит. Наконец-то можно будет поучаствовать в сборе урожая, а не читать об этом в книжках. Папа никогда не брал ее с собой на виноградники. Это мир мужчин, говорил он. Женщине там делать нечего, разве что работнице, но уж никак не благородной даме. Это слово — «дама» — Николь терпеть не могла. Оно означало только то, что ты заперта в позолоченной клетке с невидимыми границами, и не то что выйти из нее нельзя, а даже спрашивать о такой возможности неприлично.

— Я пошлю мальчика, чтобы предупредить ваших родителей, — пообещал Франсуа. — Ведь я у вас в долгу, потому что съел эту вашу религиозную булочку.

— Как раз сегодня утром Резо матю[12] открыл сбор урожая, — вставила Клодина. — Все выйдут на уборку.

— Это совсем не то, что сидеть в карете и смотреть издали. Сейчас вы пойдете между лозами со сборщиками гроздей, пальцами ощутите упругость созревших ягод. Этот запах опьяняет, — добавил Франсуа.

— Но ведь сборщики не любят, когда владельцы путаются под ногами? Я слыхала, они косо смотрят на «сборщиков из господ» и бурчат насчет любителей поразвлечься.

Франсуа рассмеялся — легким, теплым смехом.

— А вы наблюдательны для плохо выученной прогульщицы! Мы поедем на виноградники моего отца, а там я работаю как вол, сколько себя помню. Для меня это не развлечение, а моя жизнь. Когда меня услали в пансион, мне даже зимой снились голые лозы. А летом в классе это была пытка — я знал, что там, дома, они цветут, завязываются бутоны, наливаются грозди под ясной июньской луной. Если однажды испытаешь радость, прививая лозу, это захватит навсегда, могу вас заверить.

Домой, к вышивке, к брачному загону — или скакать по раскаленной дороге на виноградники, оказаться в самой гуще рабочих с этим загадочным человеком? Выбор был ясен.

На подъезде к Верзене часы на старой церкви пробили двенадцать. Виноградники тянулись во все стороны, на ярком солнце под лозами лежали синие тени. Виноградари и рабочие обсуждали предстоящий день, топали мимо ослы с завязанными мордами, готовые везти наполненные телеги к давильне. Дети срезали грозди рядом с матерями. Бабушки выбирали бракованные ягоды — работали все, спеша собрать урожай до дневного жара. Революция освободила этих людей, и кормили их сейчас лучше, чем когда-то при старом режиме, но все равно была хребтоломная: мужчины сгибались под весом тяжелых корзин, женщины закрывали лица головными платками, спасаясь от солнца.

При выходе из лаццо Франсуа протянул Николь руку и одним движением поставил девушку на землю. Мир крутанулся каруселью неба и лоз.

— Серое с синим, — произнес Франсуа. — Как море в Кале. Цвета неба и облаков.

Она заморгала, не понимая.

— Я имел в виду ваши глаза, — пояснил он.

— Увидимся через час, — сказал Антуан, спрыгивая из ландо. Клодина взяла его под руку. — Нам нужно посмотреть, как дела в давильне.

— Пойдемте со мной. В винограднике на Горе есть кое-что удивительное, что вам обязательно надо увидеть, — предложил Франсуа. — Но туда идти порядочно.

Николь приподняла юбку и пнула землю крепким ботинком:

— Армия Наполеона могла бы в таких всю Австрию пройти.

— Я помню вас ребенком, вы тогда почти всех мальчишек обгоняли. Идемте.

Они поднялись на холм, направляясь к лесу, поднимая по дороге тучи мела. Пыльные бабочки порхали по макам и василькам, пели жаворонки.

Подойдя к далекому полю, Франсуа показал рукой:

— Вон, видите там вдалеке желтую розу? Да-да, именно там.

Возле этой розы он отсчитал три лозы, всмотрелся в листву, поднял темные листья и открыл букет алых гроздей. Не фиолетовые, не белые, не какие-то еще, а зрелые гроздья цвета ягод падуба. Николь никогда ничего подобного не видела.

— Я надеялся произвести на вас впечатление, — улыбнулся Франсуа.

— Вы же меня едва знаете.

— Но я вас помню. — Он взял две грозди.

— Не трогайте! Они же единственные!

— Они умрут и увянут, и никто их никогда не попробует. Это же куда грустнее? — Он закинул в рот одну ягоду. — Анис, миндаль… — он распробовал, — …и клевер. Попробуйте.

Николь заколебалась. Ягоды были ядовито-красные.

— Давайте, давайте. Мы будем единственными, кто знает, каковы они на вкус, а они восхитительны.

— Кислятина! — скривилась она, сплевывая.

— Вы притворяетесь, — рассмеялся он.

— Ничего подобного. Никогда не могла говорить не то, что думаю.

— Вы прошли первое испытание дегустатора вина, — объявил Франсуа. — Будь честным, не пытайся потакать виноградарю, действуй как покупатель — и никогда слишком сильно не ошибешься. Пойдемте, я найду для вас сладкие.

Они вернулись на людные виноградники, и Франсуа дал Николь плоскую корзину для сбора.

— Первыми выбирайте лучшие гроздья, и так вдоль всего ряда. Это виноградник гран крю[13], так что собирайте тщательно. Эти красавицы все лето старались, медленно накапливая в себе сладость.

— Как моя идеальная сестрица. Лично я предпочитаю собирать, а не чтобы меня собирали. А что с ними делают потом?

Она видела спелые ягоды, тяжело висящие на лозах, ощущала липкий сок на руках, вдыхала резкий аромат. Попасть сюда, увидеть все, что здесь происходит, по-настоящему — это несравнимо с сухими учебниками, которые она, щурясь, читала при луне.

— Это очень красивый процесс, дикарка, — ответил Франсуа. — Все, от сбора и давильни идо выдержки вин. Я люблю его весь целиком и каждую отдельную частицу — смешение сортов, закладку бутылок в погреба, то, как их медленно и аккуратно поворачивают. На здешнем терруаре[14] в Верзене растет самый лучший виноград для шампанского. Вы сейчас собираете выдающийся виноград сорта «пино нуар». Потом его смешают с «пино менье». Черный виноград лучше всего растет здесь, на Горе. А третий виноград для моего шампанского — «шардоне». У нас еще есть другой виноградник по ту сторону, на Котэ-де-Блан, там мы выращиваем «морийон блан». Там мой дом, мое сердце, там я счастливее всего.

Николь кивнула, вспомнив, как впервые попала в винный погреб в день революции, вспомнила темнозеленые бутылки, такие ровные, надежные, чарующие при свете лампы. Они начинают свой путь вот здесь — со сбора созревшего под солнцем винограда.

— Мадемуазель Понсарден! — Мсье Моэт спешил, широко шагая и оправляя на ходу разметанные ветром седые пряди, желая поскорее добраться до Николь.

А ей хотелось, чтобы он оказался за миллион миль отсюда.

— Без зонтика вы завтра проснетесь с солнечными ожогами! Виноградники — для рабочих! А вы, я полагаю, наверняка предпочтете оказаться сейчас дома с родителями, чтобы должным образом обсудить мое предложение. Моя карета здесь неподалеку, пойдемте.

— Я полагаю, вы знакомы с мсье Клико? — холодно произнесла Николь, решив не обращать внимания на его замечания.

Мужчины без всякого дружелюбия пожали друг другу руки.

— Вас сопровождают?

— Да, мсье Моэт. Меня сопровождает Клодина, мамина портниха, так что не переживайте. Я вовсе не увядающий цветочек, который нужно защищать от палящего солнца.

— А где же она сейчас? Было бы неосмотрительно с моей стороны оставить вас одну…

Присутствие этого человек создавало ощущение душного замкнутого пространства. Будто вокруг тебя неумолимо смыкаются стены комнаты без окон и дверей.

Франсуа вмешался, улыбаясь:

— Мсье Моэт, за ней отлично присматриваю я. Мы близко знакомы с ее семьей, наши отцы старые друзья.

Мсье Моэт посмотрел на Франсуа оценивающим взглядом, и зрелище ему явно не понравилось.

— Ваша бедная мать очень взволновалась бы, если бы узнала, что Клодина оказалась столь небрежна. Пожалуй, сейчас мне стоит пойти и отыскать ее. — Мсье Моэт застегнул кафтан и двинулся к давильне, не отвечая на приветствия рабочих.

— Обсудить мое предложение, — передразнил Франсуа у него за спиной. — А что тут обсуждать? Он один из тех людей, которые полагают, будто владеют всей Францией, и тобой в частности. — Он сорвал гроздь: — Вот эта идеальная.

Николь прокусила кожицу и тут же забыла про Моэта: у нее во рту взорвалась спелая, налитая солнцем ягода — калейдоскоп ласкового дождя, тающего солнца, закатов и рассветов, морозов и летнего ветерка. Вкус терруара, вот он, на языке.

Глава третья

ИСТИНА И ДЕРЗНОВЕНИЕ

Конец октября 1797 года

По республиканскому календарю: брюмер, год VI

Антуан и Клодина спасли ее от смерти-через-брак. Появление Франсуа — это была их затея, тщательно спланированная кампания, правда взявшая непредвиденно ранний старт в тот день, когда после предложения мсье Моэта Николь, стуча каблучками по лестнице, влетела к ним.

Потом Антуан и Клодина сказали, что, заметив, какой расстроенной она ходит в последнее время, решили вмешаться. Они знали Николь с ее рождения и видели, какую безнадежную битву она ведет с нарастающим давлением родителей, склоняющих дочь к замужеству. В любой момент отец мог дать согласие на ненавистный брак — конечно, исключительно в ее интересах, но она была бы поймана в золотую клетку против своей воли.

Когда Франсуа навестил Антуана, чтобы посоветоваться насчет приобретения виноградников гран крю, он стал для девушки словно глотком свежего воздуха на фоне всех тех упрямых патриархальных консерваторов, которых родители могли бы счесть подходящей для нее партией. Франсуа — человек образованный, повидавший мир, свободный от предрассудков, но с прекрасными манерами, к тому же он умел мечтать. Страстным поэтическим разговором о виноградарстве он увлекал всех, с кем его сводила судьба, а быстрый ум и яркое воображение делали его более чем подходящей парой для живой и строптивой Николь.

Светлячок, называл он ее: быстрая, резкая, неожиданная.

— Cherie[15], карета!

Николь сбежала вниз, успев на бегу посмотреть на себя в зеркало. Зачем она попросила целый месяц, чтобы дать ответ на предложение Моэта? Потому что не знала, как сказать «нет»? Или решила, что это достаточное время, чтобы по совету отца основательно подумать о возможных выгодах этого брака? А может, отвергнуть его предложение быстрее показалось ей нетактичным? Всего неделя оставалась до того, как можно будет с этим покончить, но теперь, когда появился Франсуа, неделя казалась вечностью.

Жизнь без него становилась тоскливой. Николь каждый день находила повод как бы случайно сталкиваться с ним, обходя виноградники семьи Понсарден. Если она должна обдумывать предложение мсье Моэта, говорила она родителям, то надо это время проводить в суете виноделия. Франсуа всегда работал неподалеку, на виноградниках Клико, и каждый день показывал ей что-то новое, как и обещал: попробовать новый бленд[16], или чудесное пино, или показать неизвестное еще место, где маки встречаются с васильками и ловят солнечное пламя.

Иногда в сумерках, когда небо становится прозрачносиним, как китайский лак, они смотрели, как меняются, принимая причудливые формы, облака.

— Вот это похоже на бутылку шампанского, — говорила Николь.

— Нет, форма не та. Это явно бутылка гаме[17].

Франсуа задумчиво смотрел в небо, в то же время искоса наблюдая за Николь. В умирающих лучах закатного солнца его кожа сияла розоватым золотом.

— Как же ты угадал, что это именно божоле?

— Понятия не имею, — смеялся он, обнимая ее.

Впрочем, не так важно, как выглядели облака, а важнее всего на свете было еще немного побыть вместе, и они льнули друг к другу, пока с последними проблесками света на горизонте не появлялись родители Николь, разыскивающие ее в темноте.

Месяц таял, дни становились короче. Франсуа и Николь кормили друг друга с ладони ягодами с ежевичных изгородей, и никогда эти ягоды не казались ей такими сладкими. Когда удавалось удрать достаточно надолго, Франсуа расстилал куртку под старыми извилистыми буками Верзи, и они вместе читали Руссо или Вольтера.

Никто из них не мог толком сосредоточиться на чтении. Это была их игра: кто дольше продержится до того, как встретиться глазами и украсть поцелуй со вкусом ежевики.

В один октябрьский день, когда солнце подсвечивало набухшие капли теплого дождя, превращая их в тысячи разноцветных фонариков, Николь и Франсуа были застуканы на огороженном винограднике в Вилер-Альране. Они скакали, танцуя, между рядами, преисполненные чистейшей радостью, промокшие и веселые. Франсуа пел во весь голос, умело кружа Николь между лозами.

Теперь осталась всего неделя, и можно будет освободиться от предложения мсье Moэта, и Николь, стоя перед любимым маминым венецианским зеркалом в прихожей родительского дома, помахала сама себе рукой на счастье.

— Быстрее, дорогая, Клодина приехала! — поторопила ее мать.

Николь вышла, и мать расцеловала ее в обе щеки, радуясь цветущему виду дочери в новом шелком платье и с убранными в шиньон волосами.

— Растешь, Бабушетта, — подмигнула она. — Самое время.

Если девушка и почувствовала какую-то вину, та мгновенно растворилась при мысли о Франсуа, ежедневных стихах и письмах, которые он подкладывал ей в карман, и сегодняшнем приглашении встретиться с ним на озере. Остальное все ерунда.

Озеро было зеленым, как река Ведь, прозрачным и в меловых берегах казалось матовым. Франсуа пустил камешек по поверхности, и сентябрьское солнце посеребрило круги.

— Неплохо, — оценила Николь.

Он засмеялся:

— Вот интересно, что может произвести на тебя впечатление?

Не знаю. Дракон? Превращение воды в вино?

— Пойдем поплаваем. Я же тебе обещал: при каждой нашей встрече я постараюсь придумать что-нибудь новое. Повернись.

Он ослабил ей шнуровку платья на спине — настолько, чтобы его можно было снять.

— Давай, — сказал он.

Николь сняла платье и повернулась лицом к Франсуа. Тело ее тенью просвечивало под муслиновой рубашкой.

Он нежно погладил ее по плечу. Ветер прошелестел в дубах. Николь вдруг охватило незнакомое напряжение, а Франсуа ее поцеловал. Потом отпустил, и у нее голова закружилась, как в тот день, когда он снял ее с ландо.

— Вперед! — крикнул он и толкнул ее в воду, срывая с себя рубашку и прыгая следом.

Вода обожгла холодом, кровь запела в теле, когда девушка вынырнула, и Франсуа поцеловал ее снова. Вода между ними была илистая, сладковатая и скользкая. Рассмеявшись от неожиданности, они опять поцеловались, на этот раз крепче, и руки оказались там, где им не следовало быть, но они никак не могли остановиться, пока она не отстранилась, испуганная силой нового чувства.

Франсуа взял ее за руку, и они поплыли на спине, остывая от поцелуев, глядя, как ласточки становятся светло-зелеными, пулями пролетая над водой. Среди лилий кружили радужные стрекозы.

Незаметно пролетел час. Солнце высушило Николь, и она смогла одеться, но ее тело все еще ощущало прохладу воды. Они с Франсуа продолжали держаться за руки, сколько хватило смелости. Клодина и Антуан ждали их в карете. Проходя мимо разрушенного дома, Николь заметила колодец. Покопавшись в кармане, нашла монету.

— Загадай желание, — сказала она и закрыла глаза, готовясь к броску.

Сама же подумала про себя: «свобода» — и бросила монету. Нашла в кармане другую и протянула ее Франсуа:

— Твоя очередь.

Он отпрянул:

— Не стоило тебе этого делать.

— Тогда я брошу за тебя, — рассмеялась Николь.

Закрыв глаза, она улыбнулась. «Чтобы Франсуа был счастлив», — подумала, и монета булькнула где-то далеко внизу.

Когда Николь открыла глаза, Франсуа исчез. Если это шутка, то не смешная.

Девушка постояла немного, ожидая, что он вернется, поглядывала на лес, но украдкой: а вдруг Франсуа за ней наблюдает?

Но он не вернулся. Карманные часы она забыла дома, но, наверное, добрых полчаса прошло, пока она ждала, и солнце уже светило не так ярко. Приехали Антуан с Клодиной, а Франсуа все не появлялся. Злость и обида овладели ею. Как он смеет?! И одновременно не пропадало желание ощутить объятие его теплых рук. Хотелось плакать, хотелось наорать на него за такое легкомыслие, лишь бы только появился.

— А где твой юный поэт-винодел? — улыбнулась Клодина.

— Я… я не знаю. Я закрыла глаза, чтобы загадать желание у колодца, а он ушел.

Ждали, сколько могли. Антуан побродил в лесу и вернулся, пожимая плечами. Нету.

Она все еще надеялась, что он сейчас возникнет у обочины, выскочит со смехом из-за куста. Как же все это связано с той монетой, что она бросила? В тот момент у Франсуа был вид дикого зверя, решающего, бежать или драться, и ясно теперь, что он выбрал бегство. Теперь можно плакать, орать, ругать его за себялюбие, в то время как хотелось лишь прикоснуться к нему и постараться понять, что произошло.

Клодина обняла Николь за плечи, но продолжала молчать, не пытаясь разговорить.

В тот вечер Николь снова и снова вспоминала момент, когда исчез Франсуа. Даже не попрощавшись.

Медленно тянулась неделя. Каждый день, как одержимая, Николь приходила в конюшню к тайнику, служившему обменником для писем, и каждый день его пустота была словно удар в солнечное сплетение. Они знакомы всего четыре недели, но Франсуа наполнил ее жизнь новой радостью, и до сих пор не было ни дня, чтобы он не оставил ей письма или стихотворения. Неужели она лишь вообразила, что между ними происходит что-то важное? Она просто дурочка, очарованная красивым вралем? Он сейчас где-то страдает и взывает о помощи или проводит время с другой, водит на свои виноградники и красиво заливает насчет лоз? У Николь хватало гордости не спрашивать Антуана и Кдодину, где он. Прошло семь дней, три часа и тридцать минут, и она вдруг поняла, что нужно делать. Магазин сейчас закрыт, но Наташа поможет ей найти ответ. Николь подбежала к булочной и заколотила в дверь.

Подруга дала ей мешочек с солью.

— Ты хорошо подумала? Ведь не всегда тебе говорят то, что хочешь услышать, милая.

— Я хорошо подумала.

Ничего не может быть хуже, чем пытка неизвестностью.

Наташа постучала янтарными бусами, шепча какие-то наговоры, которых Николь не поняла.

— Бросай!

Девушка метнула соль, и та рассыпалась по плиткам пола. Наташа вгляделась в получившиеся фигуры.

— Осторожность.

— А что еще?

Наташа сгребла соль в кучку:

— Все. Осторожность, вихрь ты мой маленький. Спокойно все взвесь и обдумай. Ты разочарована?

— Слегка. Я думала…

— …что тебе скажут: «истинная любовь ни когда не идет прямым путем. но все кончится хорошо»?

Николь покраснела.

— «Осторожность» — вот и весь ответ. В свое время этот старый способ предсказал мне, что случится с Даниэлем. Соль всегда говорит правду, даже если тебе не хочется ее слышать. — Наташа иногда бывала такой пессимисткой. — Да, я черствая старуха, но мудрости у меня куда больше, чем у тебя. Какой смысл таит твой ответ, знаешь только ты. — Она открыла дверь и крепко обняла девушку. — Теперь иди и потрать эту ночь на раздумья. На то тебе и голова.

Франсуа исчез так внезапно и не давал о себе знать слишком долго, чтобы это можно было простить. Придя домой, Николь сразу взялась за перо.

Cher[18] Жан-Реми Моэт!

Мне приятно сообщить Вам, что я с радостью принимаю…

Запечатав письмо, она, будто спохватившись, небрежно сбрызнула его лавандовой водой. Потом отдала Жозетте, чтобы та отнесла на почту, заставив служанку поклясться, что та ничего не скажет родителям.

Маленькие городки ничто так не любят, как сплетни. Франсуа услышит про ее обручение с Моэтом и пожалеет, будет безумно ревновать и поймет, каково это, когда тебя без предупреждения бросают. Николь не могла безвольно ждать, ей обязательно надо было что-нибудь предпринять.

Через пять минут после того, как письмо покинуло ее руки, она абсолютно ясно поняла, какую совершила ошибку.

Уже стемнело, но Николь вылетела на улицу, чтобы перехватить письмо. Жозетты нигде не было видно. На Рю-де-Вержер фонарь на здании почты уже давно был погашен и дверь заперта. Значит, то, что прочла Наташа по рассыпанной соли, было суровым предупреждением, но Николь слишком поздно это поняла, и одно небо теперь знает, какие силы она привела в движение своим поспешным поступком. Господи, прошу тебя, пусть Франсуа вернется!

В конюшне ее новый жеребенок Пино при ее появлении топнул копытом. Николь уткнулась лицом в его мягкую шею.

— Зачем я написала Жану-Реми? — шепнула она.

Пино не ответил, но сердце у Николь заколотилось сильнее: из тайника возле его кормушки выглядывал край письма. Трясущимися руками девушка разметала солому.

Прости меня, Бабушетта. Своим молчанием я лишь хотел освободить тебя, чтобы ты смогла разобраться в своих чувствах, но не знал, как правильно поступить; я был жесток и очень виноват перед тобой. Предложение Моэта с виду куда лучше моего. Он человек солидный и постоянный. А у меня порой случаются перепады настроения, я способен на дикие выходки, и ты должна об этом знать. Эта неделя показала тебе, каков я. Бывает так, что мое счастье пугает меня до обморока. Но я умею любить самозабвенно и никогда никого не любил так, как тебя. Обожаю твой юмор, умиляюсь твоим ботинкам, которые слишком велики для твоих изящных ножек, любуюсь тем, как ты в них носишься, будто вечно опаздываешь, восхищаюсь, как ты чувствуешь вкус земли и все ее цвета. Не могу наглядеться, когда солнце подсвечивает твои волосы. Люблю даже твою тень на твоей муслиновой рубашке. Поэтому прошу: стань моей женой. Будем держать виноградник и вместе ощущать вкус земли…

Вот тут она поняла, что больше всего на свете ей хочется полностью простить и просто любить его. В глубине души она понимала, что жизнь с Франсуа будет наполнена взлетами и падениями, скачками и вывертами, но их любовь и близость всегда будут так сладки, так наполнены радостью, что Николь никогда не простит себе, если отвергнет его предложение.

«Да, да, да!» — написала она в ответ и положила письмо обратно под солому.

Написать это «да» было просто, но все теперь смешалось в кашу. С досады она приняла предложение мсье Моэта. Николь пришла в отделанный темными панелями кабинет отца и села в кресло с высокой спинкой, стараясь вытянуться повыше. Отец, сидящий по ту сторону массивного стола с кожаной столешницей, выглядел так неприступно и официально, будто воплощал в себе все, с чем ей хотелось бороться. И все-таки Николь попросила его ей помочь. Она заявила, что выйдет за Франсуа, и отец ее слишком хорошо знает, чтобы отговаривать. Понятно, что его не может не рассердить ребяческая шутка, которую Николь сыграла со столь именитым соискателем, и она сама себя ругает за поспешное решение, но только в те моменты, когда может на секунду не думать о Франсуа. На следующий день, ровно через месяц после предложения Моэта и нескольких счастливых дней с Франсуа, отец повез ее на свой виноградник в Рилли, чтобы распорядиться приданым.

День выдался прекрасный. По-осеннему краснели и золотились листья винограда. Проходя между рядами, Николь смотрела и оценивала — что стало практически ее второй натурой после долгих путешествий по виноградникам с Франсуа: ориентация, наклон, окружающие виноградники, форма листьев, указывающая сорт вина, — есть, есть, есть. Отец наклонился проверить последние розы сезона, их сажали в конце каждого ряда, чтобы вовремя заметить насекомых-вредителей, — и что-то посчитал на пальцах.

— Розы чистые… Я предсказываю сбор на пятнадцатое сентября, и урожай будет небывалый. — Он протянул руку: — Пари?

— Нечестно держать пари, если заранее знаешь результат. Совершенно очевидно, что сбор будет первого октября и урожай будет самым лучшим в истории. И он принадлежит нам с Франсуа. Это будет первое вино марки «Клико».

— Надеюсь, что вином вы не ограничитесь. Прежде чем умереть, я хочу увидеть, как по этому винограднику бегают мои внуки.

— Прекрати! — Она покраснела. — Но мы и в самом деле хотим детей. Беспечный мальчик, похожий на Франсуа, который будет играть на цыганской скрипке, и девочка, которую мы научим смешивать лучшее вино на всей Горе. Хочется только, чтобы и мама благословила наш союз.

— Твоя мать хочет, чтобы ты была счастлива, Бабу-шетта. Однако считает, что мсье Моэт открыл бы для тебя лучшие возможности. Но мы ее переубедим. Если Франсуа смог так обворожить мою девочку, что она готова выйти за него замуж, то и ее матушку, наверное, сможет очаровать. Но мсье Мозг — мэр Реймса, и твою мать ослепляет этот блеск.

— Не ей же за него выходить. А из меня получилась бы ужасная жена мэра.

Отец посмотрел на часы:

— Мама скоро приедет. Я попросил ее встретиться с нами здесь, на винограднике, чтобы обсудить твою свадьбу. Зачем только ты послала Моэту это письмо? Тебе же полагается быть самой ловкой из двух моих дочерей. Теперь он заявил твоей матери, что это письмо равносильно официальному согласию. Я всегда помогал тебе выпутываться из неприятностей, но сейчас не уверен, что нам удастся с честью выйти из затруднений.

«Ну почему Наташа всегда права? Она ведь сказала: „Осторожно"».

— Какой смысл обсуждать, что именно мсье Моэт считает честью или бесчестием, если думает он только о деньгах? Ему нужна не настоящая я, а та салонная игрушка, которую он себе вообразил.

— Трудно даже представить себе, кто бы мог польститься на настоящую Николь, — поддразнил ее отец. — Особенно такую, которая устроила всю эту неразбериху. Все будет не так уж легко и просто, как ты предполагаешь. Мсье Моэт мстителен, изобретателен, и он серьезный политик. Перейди ему дорогу — и он так расквитается, что от тебя не останется и следа.

— Он просто привык, что все говорят ему «да». Не настолько он умен, и я не стану его бояться.

— Ты никогда никого не боишься, поэтому частенько и попадаешь в беду, — сказал отец с невольной гордостью. — Но городок у нас маленький, mа petite[19], приходится нам жить в нем всем вместе, и нравится тебе это или нет, а противник Моэт сильный. — Отец вручил ей старую эмалированную рулетку. — Давай, действуй. И смотри, держи крепко.

Николь, разматывая скользкую шелковую ленту, двинулась вдоль ряда лоз к краю виноградника, пока отец не скрылся из виду.

— Готово! — крикнула она.

— Отлично. Держи твердо и ровно и проверь цифру дважды!

Она зажала ленту большим пальцем и запомнила результат измерения. 204 pieds du Roi — двести четыре ноги короля. После революции полагалось использовать метры и километры, но сельский народ продолжал измерять a I’ancienne — по старинке.

— Подержи так секунду! — крикнул отец.

Николь помахала ему рукой, нащупала в кармане записку Франсуа, пробежала пальцами по выпуклым буквам: Франсуа-Мари Клико — и тихонько прошептала: «Николь Клико», словно пробуя эти слова на вкус.

Три резких рывка дали ей сигнал сворачивать ленту. Она повернула рычажок, осторожно, чтобы шло гладко, но лента застряла и вырвалась из рук. Когда Николь ее поймала и поднялась, человек, держащий другой конец, оказался достаточно близко, чтобы сердце подпрыгнуло от радости.

— Сматывай дальше, — приказал Франсуа.

В их последнее свидание он ее бросил одну возле колодца. С тех пор она проигрывала в уме сотни разных вариантов встречи: он кается, она прощает.

— Я не должен был тебя оставлять, моя милая дикарка, — сказал он.

— Мне было трудно тебя понять.

— Это больно — так тебя любить, — тихо произнес Франсуа. — Бывают моменты, когда мне нужно побыть одному. Я надеялся, что ты сможешь это принять.

— Просто поцелуй меня.

Франсуа обнял ее, тяжело дыша и дрожа от волнения. Теплый осенний воздух пах древесным дымом, и до сих пор еще держался пьянящий аромат сбора винограда.

— Расти виноград вместе со мной, — шепнул он.

— Я уже сказала «да», — улыбнулась она.

— Я буду любить тебя так, как никто не сможет, но тебе придется быть смелой. Ты это понимаешь?

— Я выхожу замуж за самого умного и самого красивого мужчину во всей Шампани — это все, что мне нужно знать.

Он завертел ее вокруг себя так, что у нее закружилась голова.

— Вот мы, покупаемые и продаваемые, как пара породистых телят, — засмеялся он. — Пожалуй, я бы не женился на тебе, если бы этот виноградник не входил в сделку.

— Когда мы поженимся, я хочу каждый день есть полевую клубнику, и даже зимой. — Она, смеясь, оттолкнула его. — И не трогай товар, пока контракт не подписан и печать не поставлена.

Николь побежала к отцу, который стоял у входа в виноградник вместе с Филиппом, отцом Франсуа, согнувшись над складным столом. Оба они записывали размеры виноградника и были похожи на генералов, обсуждающих план боя. Осталось подписать несколько бумаг, обменяться между семьями деньгами и землями, чтобы обеспечить детям будущее, — и никто не сможет помешать ей выйти за Франсуа, даже мама.

Необходимо, чтобы это стало fait accompli[20] задолго до полудня, когда мать приедет сюда. Отец неспроста предложил встретиться именно здесь — в любимом винограднике ее родителей, на том самом месте, где он ей сделал предложение двадцать лет назад. Может быть, вспомнив тот день, мама сменит гнев на милость.

Николь крепко обняла отца:

— Спасибо!

— Осторожней, Бабушетта, чернила размажешь! Филипп, помнишь мою дочь?

— Так это и есть малышка, что поймала моего Франсуа? — откликнулся тот. Седые кудри обрамляли доброе заботливое лицо. — Яркая и быстрая, как светлячок, как он мне и описал. В этих серых глазах горит огонь, который ему более чем под стать, это я тоже заметил. И волосы предзакатного цвета, когда он еще не загорелся алым — так, кажется, он говорил. Ну, что ж, молодость поэтична, но я вижу, что в данном случае он ничего не приукрасил, — улыбнулся Филипп молодой паре.

— «Лесть открывает любые двери, мсье Клико, — ответила Николь, просияв.

Филипп расцеловал ее в обе щеки.

Когда соборный колокол пробил первый удар полудня, из-за поворота, поднимая меловую пыль, показалось мамино ландо. Оно остановилось, кучер соскочил на землю, помог хозяйке выйти, а потом неожиданно зашагал в их сторону так быстро, что даме пришлось бежать чуть не вприпрыжку. Николь замерла как вкопанная: мать привезла с собой мсье Моэта! Он был одет еще более официально, чем обычно: в рубашку с высоким воротником и темный костюм, с виду слишком теплый для такой погоды. Твердым шагом он подошел к склонившимся над столом Понсардену и Клико-старшему, небрежно кивнул, встав так, чтобы хорошо видеть документы.

— Mon Dieu[21], это что такое?! Вы отписываете свои виноградники семье Клико? Значит, вы намерены совершить эту передачу без присутствия городского совета? «Любая передача виноградника признается незаконной и аннулируется, если она не утверждена комитетом. У нашего региона, Шампани, есть репутация, которую следует беречь, господа. Так что, боюсь, эта ваша запись не будет иметь силы.

— Брак придаст ей силу, — возразил Франсуа.

— А, тогда все приобретает смысл. Но контракт также не будет осуществлен, поскольку эта женщина по праву принадлежит мне, — сказал мсье Моэт.

— Я никому не принадлежу, и я не товар для покупки и продажи, — перебила Николь. — Я сделала свой выбор.

— Чушь, Николь! Выбор делают не девушки! — оборвала ее мать, досадливо щелкнув веером. Тускло блеснули перья в лучах осеннего солнца. — Нам очень посчастливилось, что мсье Моэт согласился посмотреть сквозь пальцы на все твои неосмотрительные поступки и все-таки взять тебя в жены. Ты только подумай, Бабушетта: ты можешь выйти замуж на следующей неделе, в годовщину свадьбы твоих родителей. Все говорят, что погода будет хорошая — как всегда в этот день. Не так ли, Николя?

Отец не ожидал такого маневра. Мсье Моэт вмешался в разговор:

— Ваша мать меня убедила, что ваше волнение перед нашим грядущим бракосочетанием вынудило вас поступать несвойственным вам образом, и ради уважения к нашей договоренности мы решили приблизить дату свадьбы.

— Cheri[22], разве это не говорит о великодушии и благородстве мсье Моэта, что, безусловно, заслуживает нашего глубочайшего уважения? — обратилась мать к отцу.

— Не меньшего уважения заслуживает Николь, — заявил Франсуа. — Я неожиданно оставил ее, и все это недоразумение — моя вина.

— Что все это устроили вы, я не сомневался ни секунды! — вспыхнул гневом мсье Моэт. — К несчастью, ни мадемуазель Понсарден, ни ее родные не представляют полностью, что значит брак с человеком из семьи Клико. Помимо денег, помимо призовых виноградников гран крю, которыми они владеют, есть и менее приятное наследство. Подтвердите, Филипп! Дурная кровь, которая течет в этом семействе испокон веков. У нас, сельских жителей, память долгая.

Филипп заметно побледнел, и Николь захотелось как следует ударить Моэта за эти небрежно брошенные мерзкие слова.

— Если бы мы слушали старые виноградарские сплетни, до сих пор от ведьм шарахались бы. Единственное, что во всем этом правда, — это что у меня в мизинце больше чувства, чем во всем вашем прогнившем и жадном старом трупе! — отрезал Франсуа.

— А вы, Франсуа Клико, известный дилетант, опасный радикал и меланхолик! — Моэт смел со стола бумаги. — Грош цена всем вашим бумажкам!

Даже мама была потрясена.

— Как вы смеете, мсье! Хватит! — воскликнул отец, наливаясь краской гнева и подбираясь как для драки.

Филипп собирал бумаги с земли.

— Какой у нее любимый цвет? — вмешался Франсуа.

— Не смешите меня, юноша. Не знаю. Николь женщина, значит, любит золото. И бриллианты.

— Цвет огуречного ломтика, просвечивающего на солнце. Ее любимый виноград — «пино нуар», она даже своего жеребенка назвала в честь ягод, которые попробовала на моей земле. Она любит Руссо и предпочитает туфлям с застежками ботинки со шнуровкой.

— Все это очень трогательно, пока речь не идет о том, чтобы еду на стол поставить. Мне кажется, родители моей невесты позволили ей узнать вас слишком хорошо.

— Она всегда была под моим присмотром или с компаньонкой, мсье Моэт! — испуганно возразила мать.

— Кроме того случая, когда мы плавали в озере, — отозвалась Николь. — Или когда угнали лодку и устроили пикник на реке Вель, или в прошлое полнолуние, когда мы в полночь слушали, как на лозах раскрываются бутоны.

Отец поднял руку, снова овладев собой, и обратился к Моэту с примирительной улыбкой — Николь видела, как он вот так же улыбается, когда работники его фабрики приходят к нему решить спор.

— Мсье Моэт, я могу лишь принести свои извинения. Моя старшая дочь похожа на свою мать, но младшая несколько своевольна — в меня. Николь, будь добра принести извинения, и давайте найдем способ решить дело миром.

Николь взяла себя в руки. Отец говорил разумно.

— Мсье Моэт, я прошу прощения. Я не должна была посылать вам то письмо.

— Да, не должны были. Вам следует быть осторожнее, заманивая мужчин.

Отец поднял бумагу с соглашением:

— Вы разгневаны, мсье Моэт, и совершенно справедливо. В деловой жизни за уклонение от контракта полагается денежный штраф. В качестве приданого я должен был передать семье Клико тридцать тысяч ливров.

Если десять тысяч из них будут переданы вашему предприятию в Эперне, достаточно ли это для возмещения нарушенного контракта?

Мсье Моэт оживился:

— Дело не только в деньгах. Я уверен, что со временем мое чувство получило бы взаимность…

— Тут еще и виноградники, — перебил отец, постучав пальцами по документу.

— Какие именно? — перебил мсье Моэт, надевая очки.

Отец показал на записанные цифры:

— Мы только сегодня закончили мерить, так что все цифры свежие.

— Вот этот действительно 204 pieds du Roi? Это больше, чем я думал.

Моэт взял щепоть земли, покатал в пальцах, слегка попробовал на язык.

— Гран крю. Эти виноградники пропали бы у новичков. В первый же год погибло бы много лоз.

Отец улыбнулся:

— Мне было бы намного покойнее видеть, как они перейдут в хорошие руки. Эти виноградники могли бы стать их забавой, увлечением на досуге, но молодая пара и без них неплохо обеспечена. Я же за свои деньги получаю чувство, что с честью выкупил себя из контракта. Если вы согласны.

— Вы немедленно пришлете документы и согласны на все три виноградника?

— Это самое меньшее, что мы можем сделать, чтобы загладить возникшее недоразумение.

Николь готова была взорваться. Он не заслужил такого, даже за ее неверность. Она не первая девушка, которая разрывает помолвку, и не последняя…

Но Франсуа стиснул ей руку, успокаивая. Моэт фыркнул, задрал подбородок, чтобы казаться выше, намеренно не глядя на Николь.

— Я вижу, что молодая пара дьявольски решительна в намерении идти своим путем, и мне ничего не остается, как пожелать им счастья, на которое они надеются. Учитывая их встречи наедине, для меня теперь взять эту девицу в жены было бы невозможно. Я могу лишь отступить, приняв разумную компенсацию.

— Отлично сказано, мсье Моэт. Сделайте одолжение, возьмите эту лошадь. Мы потом найдем другую для ландо, — сказал отец, пожимая ему руку.

— Документы пришлите прямо ко мне в контору, — велел Моэт и поцеловал руку Николь. — Вам, моя милая, жизнь преподаст еще много уроков. Позвольте мне указать на первый: даже вас можно купить и продать.

— А вы нам не грозите! вмешался Франсуа. — У нас есть нечто такое, чего вам никогда не купить. Вы сами знаете, какая она необыкновенная женщина, и когда-нибудь я сделаю ее королевой Реймса.

— Дорогой мой Франсуа, вы ее погубите, — бросил мсье Моэт, уходя прочь.

Отец поймал Франсуа за локоть:

— Путь уходит. У вас есть Николь, а у него нет ничего. Эти виноградники тоже ничего не стоят — кроме Рилли. Лучшими виноградниками Шампани по-прежнему владеют Клико, как всем известно, и они станут вашими. Сделайте из их урожая непревзойденное вино: самая сладкая месть — та, которая вызревает медленно.

Франсуа скривился:

— Знаю, что вы правы, но все-таки надеюсь, что этого гада поразит плодовая гниль. Не заслуживает он от вас ни сантима.

— Бог с ним, — ответил отец и поцеловал мать в щеку. — Помнишь, двадцать лет назад прямо на этом месте я тебя просил выйти за меня замуж, а твои родители совершенно справедливо меня не одобряли?

— Ты тогда был дикарь и с тех пор совсем не изменился. — По маминым губам скользнула тень улыбки. Она повернулась к Франсуа: — Что ж, все решено, так что теперь постарайтесь доказать мне, что я была не права, и сделать мою дочь счастливой.

Это совсем не походило на тот триумф, который представлялся Николь. Когда она извинялась перед мсье Мозгом за письмо, виду того был не гневный, а уязвленный. Наташа всегда говорила ей, что обида опаснее гнева.

Эту неприятную мысль Николь затолкала куда-то на задворки сознания и обещала себе когда-нибудь все это исправить. У Наташи была и такая поговорка: «Что посеешь, то и пожнешь».

Антуан работал всю ночь, наводя в погребе красоту перед свадьбой. Под сводами, где нашла убежище маленькая девочка в день революции, горели свечи. С тех пор Николь узнала, что этот погреб фактически принадлежит Клико, — это был первый шаг по пути к сегодняшнему невероятному счастью. Второе мессидора шестого года республики, хотя все знали, что на самом деле это двадцатое июня 1798 года.

Николь заглянула в погреб из-за занавеса и увидела, что рядом с мсье Оливье из дегустационного комитета сидит, надменно выпрямившись, Жан-Реми Моэт. Только она знала, чего ему стоило сюда прийти. Он был здесь как один из почтенных граждан, приглашенных семействами Понсарден и Клико. Пусть Николь выбирает себе мужа как хочет, но устроить достойную свадьбу — дело матери.

Вся эта суета с торжеством в погребе имела единственную цель: чтобы мать смогла привести кюре «Десселя» из собора. Теперь, когда собор стал Храмом Разума, кюре скрывался, словно преступник. Теперь он не грозил огнем и серой своей пастве, но зато не упускал возможности заклеймить язычников, идущих после революции прямиком к вечному проклятию. У церкви вырвали сердце, но мать Николь сумела преподнести ей этот подарок — устроить так, чтобы дочь венчал священник. Далеко не каждый умудрился бы выманить его из убежища ради свадьбы. Это потребовало времени и изрядных средств, но у Клико и Понсарденов хватало того и другого. Николь и Франсуа могут никогда не беспокоиться о деньгах. Здесь, под этими сводами, происходило соединение двух великих семейств Реймса, и мать не собиралась позволить кому-нибудь об этом забыть.

Сегодня, впрочем, все вопросы престижа и денег меньше всего беспокоили Николь. Она радовалась, что они женятся в погребе, а не в соборе, и видела в этом добрый знак. Они встретились и полюбили друг друга на винограднике под пение жаворонков. Месяцами наблюдали за тем, как листья из ядовито-зеленых становятся желтыми, а потом красными, как наливаются соком грозди, как маки в васильках из алых становятся пурпурными и опадают. Они вертели прессы давильни, смотрели, как смешивают вино, как бродит оно в первый раз, а потом во второй. Отчаивались от вылетевших пробок, прокисшего шампанского, поздних весенних гроз с градом, радовались телегам с зелеными бутылками, уходящими к портам, танцевали под аккордеон на празднике урожая Сан-Реми.

Кто бы мог представить, что она, самая маленькая и незаметная из сверстниц, выйдет замуж по любви?

Но для матери не имела значения любовь. Важно другое: по ее довольно строгим меркам, Клико — видная семья, достойная Понсарденов. Отец Франсуа, как и отец Николь, был целиком поглощен работой своей обширной и прибыльной текстильной фабрики. Они провели вместе много счастливых вечеров, делясь своими знаниями, и были более чем довольны друг другом.

Что папа был в восторге — это была вишенка на торте. Николь все равно вышла бы за Франсуа, кто бы что ни думал, но у нее с отцом была особая душевная связь, и все говорили, что они похожи. Она надеялась, что это правда. Отец был силен, быстр и умел вести за собой людей.

Кюре «Дессель расставил на импровизированном алтаре блестящие сосуды со святыми дарами и раскрыл Библию. Когда-то он совершал помазание из священной стеклянницы французских королей в Реймсском соборе, а сейчас прячется в погребе. Судьба возвышает и низвергает в мгновенье ока, ничто не остается вечным и неизменным. Традиции сотен, если не тысяч лет рухнули вдень революции. Жизнь — вещь зыбкая, ненадежная. Наташа всегда об этом предупреждала.

Николь уверенно шла по проходу, хваля себя за удобные прочные ботинки, скрытые шлейфом платья, — к счастью, мать не заметила, что дочь заменила ими шелковые туфли. Ну, а если бы и узнала, то tant pis[23], слишком поздно. Клодина сшила платье в стиле ампир, который любила Николь, из нескольких слоев муслина цвета слоновой кости, с открытыми плечами, и девушка ощущала себя легкой и соблазнительной, как бокал шампанского. Франсуа ждал ее у алтаря, и это платье он с нее сегодня снимет. У Николь возникло чувство, будто все, что она делала в жизни до сих пор, вело ее к этому моменту — так сверкающая на солнце вода реки всегда находит свой путь к морю.

Дощатые столы, покрытые белыми скатертями, накрыли для свадебного завтрака в винограднике Верзене. Виноград был в полном цвету, и воздух полнился ароматом лимона, ванили, лета. В лозах порхала овсянка, блестели на солнце бутылки с вином, стояли серебряные подносы с деликатесами, и гудели разговоры на фоне песни жаворонка.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — позвал Франсуа.

Наташа требовала, чтобы торт хранили в секрете до подачи, но Франсуа решил приоткрыть Николь эту тайну. Торт был из пяти ярусов, и на каждом с изображенных глазурью лоз свисали алые виноградины.

— Ты ей рассказал про те ярко-красные ягоды, которые мне показывал?

— Нет, и ты же все улики уничтожила, когда их выплюнула. Совпадение?

— У Наташи совпадений не бывает.

При мысли, что подруга узнала про грозди при помощи тайных знаков или заклинаний, Николь стало неуютно. Чтобы отвлечься, она взяла скрипку Франсуа.

— Сыграешь нам?

Для рабочих виноградника поставили еще ряд столов. Ксавье, уже изрядно навеселе, закружил в танце протестующую Наташу под веселые напевы скрипки.

День сменился вечером, над виноградниками поднялась большая желтая луна, мотыльки кружились вокруг свечей, и аккордеон мехами поддавал жару танцующим. Когда на черных покрывалах сидящих вдов стала оседать ночная роса, заставляя их ежиться от холода, публика начала расходиться.

Франсуа накинул жене на голые плечи теплый плащ.

— Пора, мадам Клико.

Он проводил ее в ландо и закутал ноги черным бархатным одеялом. Она сидела, как бриллиант в футляре.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Они помахали гостям на прощание, букет поймала старая вдова Жубер и рассмеялась старческим смешком. Незамужние школьные подруги невесты остались разочарованы. Ксавье показал большой палец, Наташа начертила вокруг них восьмерку каким-то амулетом, мать промокнула слезы, а отец замахал руками в ответ и послал воздушный поцелуй. Мсье Моэт уехал раньше всех.

Наконец-то одни. Николь уткнулась в плечо Франсуа и любовалась на луну, прыгающую вместе с каретой.

Франсуа свернул с большой дороги, и Николь насчитала десять виноградников, пока они добрались до пастушьей хижины.

— Здесь? — засмеялась она, когда он помог ей выбраться из ландо.

— Закрой глаза, — прошептал Франсуа.

Он провел ее вперед и только тогда разрешил открыть глаза. По стенам висели фонари, разбрасывая вокруг сполохи света. Пол укрывали русские плетеные коврики, в углу стоял большой серебряный котел или ваза, гравированная узорами, похожими на те, что у Наташи на мешочке с солью. Посередине — невысокая кровать, заваленная мехами, а окно в крыше открывало вид на широкое небо. Потрескивал огонь, пуская искры в трубу.

— Красиво, — сказала Николь, чувствуя, как у нее слегка закружилась голова от романтичности обстановки.

Он подвел ее к этому большому необычному котлу. Тот булькал и парил, испуская тепло.

Франсуа повернул краник и дал Николь стаканчик узорного стекла. От глотка теплого бренди закружилась голова. Он молча вынул шпильки из ее шиньона, ласково прикоснулся к плечам там, куда упали волосы, и поцеловал в губы, которые еще хранили вкус бренди. Обняв Николь за плечи, он повел ее к мехам, бережно опустил на них и отступил — полюбоваться на разгоряченную жену жаждущими сине-зелеными глазами.

— Иди сюда, — позвала она, перекрывая гул пламени.

Он взял ее сразу, не снимая с нее платья, и звезды смотрели на них удивленно. Потом снял платье и снова взял ее, на этот раз медленнее, и она была влажной и скользкой, и звезды раскалывались на тысячи осколков только для них.

Потом они, липкие и теплые, разговаривали, лежа под этими мехами, до тех пор, пока не взошло солнце. Николь никогда не думала, что можно быть такой счастливой.

Франсуа убрал ей волосы с глаз:

— Хороший урожай будет в этом году.

— Откуда ты знаешь?

Падающих звезд больше обычного. Я их всю жизнь отсюда наблюдаю. Чем их больше в июне, тем лучше урожай.

— А давно эта хижина имеет такой необычный вид?

— Это мой кусочек России. Рогожи и меха я собирал, пока путешествовал. Русские ценят шампанское даже больше, чем французы. И уж точно больше, чем англичане. Вот этот котел называется самовар. В каждом русском доме есть такой, и он всегда побулькивает. Это чудесная страна, Бабушетта. Как будто там столкнулись Восток и Запад, и она забрала лучшее от обеих сторон. Когда-нибудь мы с тобой вместе будем продавать русским наше лучшее шампанское. Я тебя возьму покататься на санях, покажу колокольни, мы будем пить в сельских кабаках бок о бок с крестьянами и рассказывать им о Руссо.

— Россия… — сонно пробормотала она, прижалась к мужу, и солнце пробудило новый день окрашенными киноварью лучами.

Глава четвертая

ДЕГУСТАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ

Октябрь 1799 года

По республиканскому календарю: брюмер, год VIII

— Моя жена, мадам Клико, — так представил ее Франсуа собравшимся дегустаторам.

Мужчины кивнули, презрительно поджимая губы, не давая себе труда скрывать недовольство присутствием женщины. Прошло два года, но людям все еще было трудно признавать ее равноправной с мужем хозяйкой виноградников.

В календаре виноделия самое важное событие года — это заседание дегустационного комитета. Только самые уважаемые «носы» региона приглашаются сюда, чтобы вынести суждение о том, какие вина пойдут на самые тонкие винтажи, а какие останутся обыкновенным vin de table[24]. То, что в этот священный круг оказался допущен новичок, да еще и женщина, было, по мнению дегустаторов, возмутительно.

Николь как ни в чем не бывало отвечала улыбками и приветствиями на удивленно вскинутые брови, возмущенное хмыканье и обращенные к ней спины. Франсуа бросал на нее восхищенные взгляды.

Пусть где-то полыхает революция, воюет в Египте Наполеон, вспыхивают бунты и беззакония творятся по всей Франции, но дегустационный комитет обязан держаться твердо, традиция должна оставаться несокрушимой, а молодые женщины уж наверняка не могут быть допущены в святая святых. Именно такую точку зрения при всяком удобном случае подчеркивал фактический глава собравшихся Жан-Реми Моэт. Более того, он постоянно предлагал супругам Клико продать ему их лучшие виноградники, всегда стремился «помочь» любым возможным способом. Но именно это его «участие» убеждало Николь, что уважение к их семейному предприятию среди местных виноделов постоянно растет. Похоже, они наступили мсье Моэту на любимую мозоль.

С тихим бульканьем декантировали[25] основное вино, после каждого налива почтительно обтирая горлышко бутылки — торжественно, как в церкви. Николь понюхала первый бокал, покатала вино на языке.

— «Пино менье», — произнесла она тихо, боясь, что ее уличат в ошибке.

Франсуа одобрительно кивнул.

Члены комитета сплюнули вино в специальные плевательницы и объявили свой вердикт: «Шелковое, ежевичные нотки. Моносортовое, гран крю, но не для этого шампанского».

Налили следующее. Николь понюхала, пожевала вино и сплюнула.

— Сложное пино блан. На одной почве с виноградом росли клевер и васильки. Придает шампанскому интересный обертон. Рекомендую его включить.

Достопочтенный мсье Оливье, главный дегустатор, еще раз шумно хлебнул, поднеся бокал к нависающему носу, потом сплюнул.

— Согласен, в купаже[26] оно отлично раскроет оттенки вкуса. Я хорошо знаю этот виноградник, и насчет цветов мадам Клико тоже права. — Он усмехнулся, глядя на членов комитета: — Ваш муж научил вас превосходно разбираться в винах.

— В том не было нужды. Я чувствую все вкусы прямо в гроздьях.

Налили следующее вино, потом следующее. Николь все их называла правильно и с каждым разом все увереннее.

— Уж во всяком случае, память у нее хорошая, — подытожил мсье Оливье. — Мы продегустировали десять вин, и все они оказались ей знакомы.

Выйдя на солнце, Франсуа оглядел виноградники Клико и засмеялся:

— У них был такой вид, будто они лимон жуют, а не вино дегустируют, — Он поцеловал жену. — Придется им привыкнуть, что моя жена куда талантливей, чем они.

Николь торжествовала. Ведь все это результат двух лет тяжелой работы, когда она каждый день тенью ходила за мужем по всем виноградникам и давильням. Она все узнала о терруаре и погодных условиях, о давильнях и купаже, о свойствах каждого сорта с учетом нюансов той почвы, на которой он произрастает. Тут смешались и алхимия, и наука, и случайности тысячи разных оттенков.

Их винодельня набирала силу, росла, и это было настоящей общей радостью. Они каждый день ездили бок о бок, взметая меловую пыль дорог, и вникали во все подробности. На чем свет стоит ругали весенний град, любовались раскрывшимися бутонами, смотрели, как усики обвиваются вокруг стоек, вместе готовили каркасы, на которых рос виноград. Перешучивались с рабочими, представляли все их испытания и лишения. По воскресеньям молились с ними всем святым об урожае, и за полночь тянулись разговоры о тонкостях виноградарства, — у Франсуа это звучало как изысканная поэзия. Иногда, слишком устав, чтобы заснуть после такого долгого дня, они любили друг друга при свете очага и просыпались утром все так же в обнимку.

Когда он радовался ее растущим познаниям в виноделии, у Николь, даже после двух лет семейной жизни, возникало ощущение, будто солнце выглянуло из-за туч. Сейчас был самый подходящий момент сообщить новость.

— У меня сюрприз. — Она усадила Франсуа на жернов, подальше от рабочих и их любопытных ушей. — Новый купаж, который главнее всего, что тут делается.

Франсуа притянул ее ближе:

— Важнее даже нашего первого винтажа?

— Я беременна, — сообщила Николь.

Франсуа закрыл лицо руками. Неужели хотел скрыть слезы?

— Я так ясно чувствовала все вкусы, что у меня отпали всякие сомнения. Я уже неделю как знала, но хотелось окончательной уверенности. Ты принес мне два больших дара. Нёбо, умеющее узнавать любую лозу и даже место, где она растет на горе, просто по вкусу. Но самый главный, Франсуа, это ребенок. Мы становимся настоящей семьей.

Франсуа вскочил, обернулся к ней, стиснув зубы. Его взгляд снова напоминал взгляд дикого зверя, как в тот раз, у колодца. Он смотрел так, как будто бы ее, Николь, здесь не было. У нее екнуло сердце.

— Господи боже мой, Николь, с чего ты взяла, что я хочу привести в этот мир еще одного невинного ребенка?! Это бедное дитя будет наполовину мною. А в мире идет война и никогда не кончается зло. Как же ты можешь так улыбаться, словно превратила свинец в золото?

И он исчез между лоз. Точно так, как в прошлый раз. Николь ждала, но он не возвращался.

По дороге домой, в повозке, ей вдруг стало трудно дышать, накатывала тошнота. Повозка прыгала по неровной дороге через виноградники, у нее буквально тряслись все косточки, вдруг показавшиеся ей такими хрупкими. До боли хотелось ощутить руки Франсуа, обнимающие ее и ребенка, но он и домой не вернулся.

Настал вечер, он сменился ночью — Франсуа не было. Николь представляла себе, как он стучит в дверь: прости, милая, просто меня огорошили такие новости, прости ради бога, Бабушетта.

И к рассвету постель оставалась ледяной. Николь тошнило. Она с трудом поднялась, чтобы вымыть тазик: иначе Жозетта заподозрит неладное, а сейчас, когда мужа нет рядом, Николь ни с кем не хотела делиться своими новостями.

Стук в дверь, проехавшая мимо лошадь — и девушка бросалась к окну в надежде, что Франсуа вернулся, но снова и снова ее постигало разочарование. Все казалось противным на вкус, и Николь едва могла есть, сдерживая рвотные позывы.

Они с Франсуа предпочитали жить в основном в своем скромном доме в Бузи, в центре виноградников вблизи Реймса, а не в фешенебельном доме в городе. Этот сельский дом, сложенный из песчаника, был похож на детский рисунок: ведущая к входной двери дорожка, четыре симметричных окна и гостеприимный свет очага. Грубый кухонный стол, где готовила еду Жозетта, деревянные стулья и плетеные коврики перед огнем, полки с книгами любимых авторов и учебниками по виноделию. Комната, всегда полная света и до этой минуты — счастья. Это было их семейное убежище, противоположность большому особняку на Рю-де-ла-Ваш, где росла Николь, и тут ей легко спрятать свое горе между лозами.

Прошла неделя, и Николь сообщила Жозетте, что Франсуа неожиданно пришлось уехать по торговым делам. Тайна ее беременности стеной отделила Николь от всех, кого она любила. Как ей говорить с матерью и не поделиться с ней новостью? Как смотреть в проницательные глаза Наташи и скрывать свой секрет? Николь углубилась в учебники виноделия, чтобы не думать о муже каждую секунду. На этих страницах жизнь казалась простой и предсказуемой: элементарное действие — посадка — приводило к неизбежному цветению, плодоношению и сбору, если только следовать правилам.

Ноябрь принес сумерки, тоскливый дождь и печаль, а потом наконец-то и Франсуа. Он появился, истрепанный бурей, похожий на призрака, почти не заметный за таким огромным веником лиловых ирисов, какого Николь никогда не видала.

Вырвав цветы у него из рук, она швырнула их вон. Ветер подхватил легкие стебли, и они, как конфетти, разлетелись по саду.

— Ты меня бросил, когда был мне так нужен! — бушевала она. — Ты трус!

— И хуже того, Бабушетта. Я и трус, и предатель, и вообще все, что можно о человеке сказать плохого. — Вид у него был загнанный и изможденный.

— Я болею, я слаба, устала и беременна, — а ты просто смылся. Ты не тот мужчина, за которого я выходила замуж!

Все чувства смешались так, что ей с трудом удавалось их различить. Гнев, обида — и облегчение оттого, что он наконец вернулся.

— Впусти меня, Бабушетта. Это все тот же я, но есть во мне одна сторона, особенность, о которой я должен тебе рассказать. Мое проклятие, из-за которого я исчезаю, когда больше всего тебе нужен.

Она втянула его в дом, встревоженная.

— Ты мне нужен весь, целиком. — Николь освободила его стул от груды своих учебников и развела огонь. — Рассказывай все. Я постараюсь понять.

Он протянул руки к огню.

— Колодец оказался так глубок, что дна не было видно, в тот день, когда ты бросала туда монету. Когда на мою душу опускается тьма, именно так я себя чувствую: будто она так глубока, что никогда не кончится, и мне нужно бежать, пока она меня не залила. И обычно она приходит в самые счастливые моменты.

— Счастье делает тебя несчастным? — недоумевала она.

— Помнишь море в Кале? Сверкающие камни пляжа и небо, блестящее серым, как твои глаза. И огромные волны, бьющиеся о берег так, что дух захватывает от восхищения и страха. А порождает эту красоту и силу подводное течение, и если попадешь в него — затянет вниз и утопит. Вот так и здесь.

— Ты меня пугаешь, Франсуа.

— А это и вправду страшно. Зимний восход — такой красивый и яркий, что сердце щемит. Летний вечер на винограднике переливается тысячью цветов и птичьих песен, сумерки оглушают, и хочется петь, танцевать, кричать. А потом я знаю, что придет расплата — и все рассыплется в прах.

— И всегда, когда мы танцевали? — Внутри нее застыл ледяной ком ужаса.

— Я ухожу к реке, знаешь — там, где она разливается и другого берега не видно?

Она кивнула, отвернувшись, чтобы он не видел слез.

— Иногда что-то такое, что больше меня и неодолимо, как река, смывает страх и уносит отчаяние.

Как она могла не знать такого о человеке, за которого вышла замуж?

— У меня не хватит сил на троих. Ты мне нужен здесь, со мной.

— Я весь твой, с темной и светлой половиной. Ты думаешь, что я слаб, по глазам вижу, но я смогу с этим бороться. Только давай мне иногда побыть одному. Обещаю, что никогда больше не исчезну, ничего тебе не сказав.

— Дай мне время подумать, — ответила она. — Мне пока тяжело понять и принять это. Но я постараюсь, обещаю.

Он поднес руку к ее животу.

— Как наш ребенок?

— Скучает без папы, — ответила Николь.

Но сразу простить его не смогла. Теперь была ее очередь побыть одной.

— Похоже, что беда не приходит одна, что-то не так? — заметила Наташа, прищурившись.

Она готовила тесто на следующий день. Шлепнула его на колоду — облаком взлетела мука — и, ожидая ответа, принялась ритмично разминать тесто пальцами. — Я беременна! — бухнула Николь и разразилась слезами.

— Милая, не плачь! Это же радостная новость, разве нет?

Наташа обхватила ее белыми от муки руками, потом дала большую салфетку и крепко обнимала, пока не стихли слезы. После осторожно посадила Николь на стул. Мука была всюду — на лице Николь, на одежде, на фартуке и руках Наташи. Переглянувшись, обе женщины рассмеялись.

— Так-то лучше, сказала подруга. — А теперь рассказывай все.

Она слушала, не перебивая. Какое же это облегчение — все ей рассказать!

Наташа задумалась.

— У троюродного брата русского царя был такой же недуг. До дворцовой кухни, где я была кондитером, доходили слухи. Самый очаровательный мужчина из всех, кого я видела, — кроме Франсуа.

— Сейчас он не так очарователен.

— Неправда, твой муж по-прежнему прекрасен и полон поэзии. И он единственный мужчина, который тебе действительно нужен. Никто не совершенен, юная моя подруга. Даже ты.

Как она может становиться на сторону Франсуа?

— Тебе хотелось бы, чтобы я вместе с тобой ахала, ругалась, закатывала глаза и судачила, какие все мужчины мерзавцы? Не стану, — отрезала Наташа. — Ты на себя посмотри. Носишь в себе дитя — благословение, которого я никогда не знала. Только один Бог ведает, сколько раз я просыпалась по ночам в слезах от напрасных сожалений и бесплодной жажды. Франсуа — самый обаятельный и умный мужчина в Реймсе, и он твой муж. В России есть поговорка, что от самого яркого света — самая темная тень. Я же вижу, как он на тебя смотрит. Ни с кем и никогда ты не будешь настолько счастлива. Когда ему плохо, утешай его. Когда все хорошо, радуйтесь друг другу. Ничто не вечно. Ты понимала в глубине души, каков он, и все равно за него пошла.

Да, она все знала, но похоронила в своем сердце. Искрящееся, головокружительное веселье сменялось днями глубокого отчаяния, которое она принимала за тревогу о вине. Николь занималась делом — практичная, умелая, прямодушная и хитроумная, как ее отец. Она работала, а Франсуа мечтал.

— Каку тебя получается так ясно все видеть, Наташа?

— Живу дольше тебя, девочка, только и всего.

— Я с самой нашей свадьбы хотела тебя спросить одну вещь.

— Да?

— Как ты догадалась украсить наш свадебный торт алыми гроздьями? Откуда ты знала, что мы с Франсуа нашли именно такие грозди вдень нашей первой встречи?

По лицу Наташи пробежала тень:

— Вы нашли ярко-красные грозди? И что тебе первое пришло на ум?

— Кровь, свежая кровь. Вот когда коленку рассадишь и кровь выступит, — такой вот цвет.

— Давай считать, что это простое совпадение. Мне как-то снились похожие грозди, и их красный цвет говорил о любви. Вы оба влюблены в виноградные лозы. — Она открыла дверь, выпуская Николь. — Поздно уже, милая. А мне еще хлеб выпекать. Возвращайся к нему и будь счастлива.

Николь вышла в ночь и с легкой душой направилась в сторону дома, счастливая и встревоженная одновременно, но, на секунду обернувшись, она заметила в окне силуэт Наташи, яростно чертящей в воздухе восьмерки своим мешочком с солью.

Весь зал их большого городского дома был завален ирисами. Пышные, пушистые, ароматно-лиловые букеты стояли на столах и в вазах рядом с широкой лестницей, покрывали мраморную каминную полку, отражались в зеркалах гардеробной, выстроились в кувшинах вдоль длинного обеденного стола.

— Я их столько принес, чтобы ты все не уничтожила, — сказал Франсуа. — Где ты была? Я уже за вас волновался.

Вот это «за вас» прозвучало для Николь как волшебная музыка.

Она забросила руки ему на плечи. Невозможно на него сердиться теперь, когда он вернулся и стоит прямо перед ней. Она обожала эти темные дуги бровей, взметавшиеся вверх, когда он улыбался, а сейчас его худощавое умное лицо буквально светилось от радости, что он видит Николь.

Франсуа крепко ее обнял.

В прихожую вошел какой-то человек и, вытащив из вазы ирис, вставил себе в петлицу.

— Вдова Жубер может отдыхать весь остаток года, друг мой. Ты, я смотрю, всю теплицуу нее купил, — проговорил незнакомец.

Франсуа пожал ему руку, улыбаясь при этом Николь.

— Позволь представить тебе моего старейшего друга Луи Бона.

Копна русых волос, до смешного просторная волчья шуба и улыбка теплая, как крепкий бренди. Вошедший поклонился и поцеловал Николь руку.

— Наконец-то мой друг совершил хоть один разумный поступок, — одобрительно улыбнулся он.

— Луи только что вернулся из России, — пояснил Франсуа. — Не возражаешь, если он несколько дней поживет у нас?

— Я заплачу за ночлег сплетнями из бальных залов, выложенных янтарем, описанием мод, превосходящих самое дикое воображение, и былинами о мрачных деяниях бородатых казаков.

— Мрачных деяний вполне хватит, — ответила Николь, расстроенная, что Франсуа не будет целиком принадлежать ей, но тронутая обаянием нового друга.

Луи Бон был лучшим коммивояжером семьи Клико, и никакая ярмарка, никакой город, никакая деревня не были для него «слишком далеко». Он проезжал сотни миль по норвежской глуши ради перспективы продать десятилетний винтаж, смело пускался в невообразимо далекие русские просторы — добраться до имения богатого помещика и предложить шампанское Клико, хитроумнейшим образом купажированное самим мсье Оливье из урожая лучших поцелованных солнцем виноградников гран крю в Реймсе. Конечно, он был незаменим, и в растущем предприятии Клико у него была своя доля.

Франсуа налил бокал самого сладкого шампанского своего завода. Луи преувеличенно громко отхлебнул:

— Триумф терруара и умений, передаваемых на протяжении нескольких столетий, от «Дома Периньона».

— Вы и при клиентах так же пробуете? Пристало больше цирковому номеру, чем дегустации хорошего вина, — рассмеялась Николь.

Засиделись так поздно, что Жозетта дважды раздувала огонь, но истории все не кончались. Луи не мог усидеть на месте и, рассказывая, расхаживал по комнате, как медведь-шатун. Он говорил, что больше всего на свете любит дорогу, вечеринки и кухонные пересуды.

Франсуа был в ударе, а Николь помнила совет Наташи: радуйся сегодняшнему дню.

Наутро она проснулась перед рассветом — Франсуа опять исчез. Сердце у нее подпрыгнуло при виде записки на подушке.

Виноградные лозы не умирают. Они чернеют зимой, но весной выпускают нежные листки, выдерживающие ледяные ветры и грозы, впитывающие в себя майское солнце. Они видят восход, притягивают к себе туман раннего утра, питаются от бледной земли, слушают взлеты и падения летней песни жаворонка. Виноград ловит листьями лунный свет, видит, как пляшут звезды, рассыпая вокруг блестящие осколки. Я слышу вкус каждого сорта винограда, и ты тоже. Нам предназначено быть вместе, но сейчас наше счастье обратилось в пыль.

Я не прошу прощения, но верь мне: я вернусь.

Франсуа

Дрожащими руками засунув записку под подушку, Николь изо всех сил силилась сдержать слезы и страх. «Ради него и ради ребенка будь сильной, твердила она себе. — Он всегда возвращается».

Но как она ни старалась, предательские слезы все же лились по щекам.

Зарделся рассвет, как и наутро после свадьбы, а вместе с ним вернулась и знакомая целеустремленность. Николь быстро оделась, выскользнула наружу, пока весь дом спал, и оседлала Пино, своего любимого скакуна, замотав ему копыта тряпками, чтобы никто не услышал.

Когда она подъехала к Горе, лозы стояли окутанные туманным облаком, но небо над ними было свежим и ясным. Вдали холодный ветер бередил поверхность светлого озера, в котором бог знает сколько раз плавали Николь и Франсуа.

Она крепче завернулась в плащ. Еще миля вниз по течению — здесь она очень надеялась его найти.

Заухали совы, и у Николь волосы шевельнулись на затылке. Мятежники-роялисты терроризировали восстаниями сельскую местность Франции, а перекликались они совиным уханьем. Они ловили невинных людей, даже женщин, принимая их за республиканцев, и избивали. Прав был Франсуа — не той страной стала теперь Франция, где только новорожденный чувствовал бы себя надежно и безопасно.

Николь пришпорила коня, понеслась в лучах рассвета. Чем дальше она скакала, тем шире становилась река, и наконец стал слышен ее рев. И вот за поворотом Николь нашла его — он стоял по колено в яростном потоке, а река неслась так широко и быстро, что от рева ее все тряслось.

Николь подъехала ближе, успокоив коня, чтобы стоял тихо и не напугал Франсуа.

— Я здесь, — шепнула она.

Но он что-то кричал, обращаясь к реке, раскинув руки, и ветер рвал на нем рубашку.

— Франсуа! — крикнула Николь.

Он рычал на реку, и она рычала в ответ. Еще шаг — и вода сметет его, унесет в бешеных водоворотах.

Пино понял. Он и звука не издал, когда Николь привязала его к дереву и поспешила к берегу, где стоял Франсуа.

Шагая к нему, она едва заметила, как обожгла ноги холодная вода. Река пыталась ее утащить, но Николь схватила Франсуа за плечи и упала с ним назад, прочь от потока, вцепившись изо всех сил. Она вытащила его на сушу, не давая сопротивляться, опутав его руками и ногами. Он перевалился на спину, притянул Николь к себе.

— Это я, — прошептала она.

Прошла вечность. Франсуа открыл глаза, посмотрел на Николь, недоумевая, как спьяну.

— Я знала, что ты здесь. Это я, я все понимаю.

Он заморгал.

— Скажи что-нибудь.

Она посчитала до десяти, потом обратно до одного.

Затем стала называть сорта винограда, перечислила школьных подруг, складывала числа, которые могла припомнить, еще что-то, все это время цепляясь за него, боясь шевельнуться. Мокрая трава леденила кожу. Николь крепко зажмурилась и пожелала, чтобы Франсуа пришел в себя.

Раздались тяжелые шаги, и она резко открыла глаза. Это подошел Луи.

— Как ты узнал?

— С ним всегда так, я его всю жизнь знаю. Не надо его сейчас теребить, — сказал он тихо. — Дай руку.

Он помог ей подняться, укрыл ее плечи своей курткой. Франсуа промок и дрожал. Луи отвел их обоих к ожидающей повозке и пообещал потом вернуться за Пино.

Луи знал, как бороться с такой бедой. Он и Николь долгие дни проводили возле кровати Франсуа, играя в карты, рассказывая истории, просто глядя в огонь, дежурили по очереди. Примерно через неделю Франсуа присоединился к этим разговорам. Когда была очередь Николь, а Луи был занят, они с Франсуа строили планы, как будут воспитывать ребенка. Их дитя будет учиться ездить верхом так же естественно, как ходить, каждую неделю выучивать новое стихотворение, а если это будет девочка, она будет только такой, какой захочет быть сама, и делать то, что захочет делать. У нее будут кудри Франсуа и серые глаза Николь.

Когда для Луи пришло время отправляться в очередную торговую поездку, Николь поцеловала его на прощание.

— Никогда не забуду, что ты для нас сделал. Никогда. — Она улыбнулась.

— В таком плохом состоянии я его еще не видел, — ответил он, нагружая телегу ящиками с вином, чтобы отвезти в Париж. — Наверное, он слишком сильно тебя любит.

Глава пятая

СВЕТЛЯЧОК

Август 1805 года

По республиканскому календарю: термидор, год XIII

Клементина неслась мимо освещенных солнцем роз, задевала серебристые кусты лаванды, наполнявшие воздух острым ароматом. Потом она покачнулась на неуверенных ножках и, смеясь, опустилась на землю грудой муслина и локонов. Николь подхватила ее на руки и завертела вокруг себя, подняв голову к небу, и тоже рассмеялась от радости.

Она зарылась лицом в дочкины волосы, вдыхая нежный аромат ребенка. Белокурые локоны, совсем как у сестры. Две Клементины в ее жизни, сестра и дочь, копии друг друга. Маленькая дочка — это такая радость! Даже представить себе нельзя, что можно кого-то любить так полно и так глубоко, как любит Николь свою дорогую Ментину.

Франсуа смотрел на них с террасы, помахивая каким-то письмом. Николь сорвала веточку лаванды, вспомнила день, когда мсье Моэт сделал ей предложение, и еще раз порадовалась своему выбору.

— Пойдем посмотрим, что делает папа. — Они пошли к дому, держась за руки. — Спроси его, когда же мы поедем в Россию.

— А может, мы прямо сейчас поедем?

— Нет, Ментика, не сейчас, но скоро. Ты помнишь, сколько тебе лет?

— Пять.

— Значит, прошло семь лет, как он пообещал мне это в вечер нашей свадьбы. В России мы тебя закутаем в меха и покатаем на санях, покажем тебе дворцы и башни с синими и золотыми луковками.

— Глупая, луковки не бывают золотые и синие!

— В России бывают.

Франсуа посадил Ментину на колено, взъерошил медного цвета волосы и дрожащей рукой протянул письмо Николь.

Наши дела в Москве — катастрофа. Этот город прогнил насквозь, и вероломство стало здесь обыденностью. На каждую продажу нужно подкупить не меньше трех человек, и прибыли в этой роскошной дыре не получить вообще никак. Неудивительно, что дворцы здесь из янтаря и золота: все деньги сосредоточены у привилегированного меньшинства. Избыток роскоши означает, что торговцы вроде меня после вычета всех накладных расходов остаются ни с чем. На иностранные компании смотрят как на дойных коров. Даже если я добуду заказы, вряд ли мы когда-либо получим по ним деньги. Мне грустно, друг мой, сообщать такие плохие новости, тем более сейчас, когда урожай не позволяет надеяться на следующие хорошие годы.

Луи

Николь села рядом с мужем, ссутулив плечи. Посылать Луи в Россию было ошибкой. Наполеон жадно заглатывал Европу, Британия и Россия объединились против французов, и в эту политическую паутину попал их добрый друг. И пусть солнечный сад Николь и Франсуа далеко от места событий, нескончаемая война не оставит его в покое.

— Надо, чтобы он оставался там и продолжал попытки, — наконец произнес Франсуа. — Если кто-нибудь сможет там чего-то добиться, то только он. Миллион раз он выигрывал у судьбы вопреки самым ничтожным шансам. Если у него не получится, тогда у нас остается единственная альтернатива — продать все Моэту. Ты же знаешь, тот с лихвой заплатит за все, что мы согласимся ему продать, — так отчаянно он жаждет избавиться от нашей конкуренции.

Худое лицо Франсуа стало бледным и хрупким, как стекло, даже на жарком солнце.

Николь отозвала бы Луи немедленно, даже не говоря Франсуа. Их друг, человек, обаяние которого вытаскивало его из любой тяжелой ситуации, находится в опасности, и рисковать его жизнью Николь не согласна. Англия и Россия (два крупнейших рынка) готовы препятствовать планам Франции любыми средствами. В частности, не давать экспортировать товар, которым французы более всего гордятся: шампанское. Так вино, что составляет кровь и смысл жизни Николь и Франсуа, стало жертвой войны. И она забеспокоилась, как бы Франсуа тоже не стал ею.

Они с такой надеждой собирали Луи в дорогу, на подъеме от звездных продаж в Пруссии и Австрии.

«Забудь ты про Лондон, — настаивал Франсуа, и сине-зеленые глаза его блестели, — и этих кисломордых англичан. В России нас ждет богатство, там дворцы сочатся золотом».

Луи умчался в своей волчьей шубе и с улыбкой разбойника, увозя с собой семьдесят пять тысяч бутылок лучшего шампанского Клико — почти весь их запас.

— Папа, а в России и правда есть синие и золотые луковицы? — восхищенно спросила Клементина.

— А как же! А еще синяя картошка и розовый горох. А сейчас пойди скажи Жозетте, что тебе пора обедать. Мне с мамой надо поговорить. — Он помахал дочери рукой. — И я тебя люблю.

— Moi aussi, papa[27].

— Никогда не забывай об этом.

Но Ментина уже вприпрыжку бежала к двери.

— Прости, но мы в Россию не поедем, — сказал Франсуа.

— Почему?

— А ведь я обещал обеспечить тебе счастливую жизнь. Обещал, что ты горя знать не будешь, — предавался отчаянию Франсуа. — Надо было тебе принять предложение Моэта. Эти англичане буквально едят у него из рук, а сегодня гости на балу у Наполеона будут напиваться его шампанским.

Николь покачала головой:

— А Моэт мог бы меня рассмешить? Стал бы плавать со мной в озере, позволил бы совместно заниматься виноделием на своих драгоценных виноградниках? Даже не уговаривай меня принять такую муку — совместную жизнь с этим старым занудой. Тогда я выбрала тебя, и сейчас мне нужен только ты.

— На виноградниках сейчас черт знает что творится, Бабушетта, и мы ничего не можем с этим поделать. — Он посмотрел на нее взглядом, полным отчаяния. — Гроздья вянут раньше, чем появляется хоть малейшая возможность их собирать. Луи взял с собой все, что у нас есть, и половина этого запаса по прибытии оказалась мутной. Мы рискнули, а природу не обыграешь. Она обыграла нас. Не надо было мне отправлять всё сразу.

Мутное шампанское. Проклятие каждого винодела, вызываемое осадком. Месяцами работники поворачивали каждую бутылку в песке в попытке выманить вниз осадок, вызванный дрожжами — необходимыми для вторичного брожения и создания вкуса, но оставлявшими муть в созданном ими прекрасном вине. Тысячи бутылок, тысячи часов работы, в том числе освобождение от осадка трансверсажем — переливанием из бутылки в бутылку, — когда осадок осядет. Но игристость вина при этом уходит.

Николь вздрогнула, вспомнив, как купила какой-то «осветлитель» у своего поставщика бочек и чуть не убила одного из своих лучших дегустаторов этим ядовитым веществом. В этом отношении предприятие семьи Клико ничем не отличалось от прочих. Человек, который решит проблему осадка без потери игристости, сказочно разбогатеет.

Франсуа так похудел и осунулся, что теперь у него из-под куртки выпирали все позвонки. Его настроение все время колебалось согласно взлетам и падениям любимого дела, и сейчас оно было опасно низким.

И тогда Николь заключила с собой договор, вроде того обязательства, которое приняла на себя в день революции: самой создать себе богатство, обрести власть и использовать все это только ради добра. А это второе касалось Франсуа. Она не знала ни как, ни когда, но знала, что именно она решит проблему осадка. Тогда они разбогатеют и прославятся, но самое главное — преимущество перед конкурентами станет таким огромным, что Франсуа никогда больше не придется переживать за судьбу любимого дела.

— Один плохой урожай мы переживем, — сказала она жизнерадостно. — Запросто. Такое уже бывало. Взгляни на меня! — Она приложила ладонь к его щеке — та была скользкой от пота. — Опять черный колодец? Отчаяние? И дна не видно?

— Чувствую себя ужасно. — Он попытался вымучить улыбку. — Но ты не волнуйся. Хотя бы сегодня.

— Иди спать, cheri, утром тебе станет лучше.

— Нет! Поедем на бал Моэта, или он решит, что мы прокисли. Я обещал поиграть на скрипке, да и вообще люблю показывать всему миру, что ты — моя.

У нее сердце запрыгало от радости — даже после семи лет брака. Письмо Луи — еще не провал, а просто неудачный год, какие уже бывали.

Николь пошла к себе в кабинет. Она докажет Франсуа, что плохой год быстро сменяется хорошим, если не двумя, а потом возвращается снова.

Отперев ящик, она вынула бухгалтерскую книгу. С красными и черными чернилами он не поспорит. Здесь, на толстых страницах, был аккуратно записан весь круговорот надежд и неудач, случившийся после их свадьбы. Именно так Николь предпочитала относиться к плохим новостям. Не страдания и рухнувшие надежды — а чернила на бумаге.

Она отступила на пять лет назад. Бутылки, пострадавшие от жары: двадцать тысяч. Убыток: тридцать тысяч франков. Отгруженные бутылки: тридцать пять тысяч двести. Плата работникам: две тысячи франков.

Эти цифры не говорили о месяцах трудов, потраченных на уход за виноградом, вскапывание земли, подвязывание побегов к жердям, смешивание, они молчали о работниках, высматривающих знамения на небе, молящихся святым покровителям урожая.

Она перевернула пару страниц: год 1802-й. Амьенский договор. Мир с Британией и открытие торговых путей. Николь, Луи и Франсуа почуяли свежий ветер, загрузили лучшие образцы своего винтажа шампанского 1800 года в сундук и послали «Луи в Лондон. И это обернулось очередной неудачей. Моэт железно держал английский рынок, окучивая все лучшие дома, скрывая, что поддерживал свержение французской аристократии, играя в карты, танцуя местные манерные танцы, стреляя влет беспечных стофунтовых фазанов и раздавая образцы своих вин направо и налево.

«Это замкнутый мир, — жаловался Луи. — Они страшно боятся революции, а на меня смотрят как на преступника».

Тем летом, как и этим, солнце не давало передышки. Пока сестра Николь лениво грелась на солнышке, катаясь с подругами по реке Вель, Николь и Франсуа смотрели, как вянут грозди на лозах, проклинали жару и закрывали ставни в доме, мечтая о туманных утрах и росе на винограде.

Николь пробежала пальцем по странице. Итак, в апреле прошлого года они снова решили рискнуть: семьдесят пять тысяч бутылок отправились в Россию. Больше всего объема продаж за 1804 год. Следующую запись Николь оставила пустой — посмотреть, как обернется дело. Может, удача еще повернется лицом к дому Клико.

В дверь заглянул Франсуа:

— Снова копаешься в своих записях, Бабушетта?

Он поцеловал ее в голову, и она прильнула к нему, поспешно закрыв рукой числа в красной колонке убытков.

— Приходи и будь готова, — сказал Франсуа. — Мы не можем ничего изменить, как ни таращи глаза на эти цифры. У меня для тебя кое-что есть. А о Ментане не тревожься, она уже в кроватке. Заснула, пока я ей рассказывал о девочке с клубничными кудрями, которая не испугалась мужчины с пистолетом — вот прямо в нашем городе на площади у собора во время революции. — Он поцеловал жену. — У Ментины всегда такой возвышенный вид, когда она мирно спит.

Эта перемена настроения наполнила Николь оптимизмом. Почему бы не начать прямо сейчас?

— Десять минут, и я поднимусь! — выдохнула она между его поцелуями.

Она выбежала наружу, к прессу, наполнила ящик песком и взяла четыре бутылки шампанского, проходящие вторичную ферментацию.

— Эти не трогай! Они почти готовы, а ты осадок взболтаешь! — укоризненно воскликнул Антуан.

— Можем себе позволить. И ручаюсь, из них две все равно будут мутными, как бы ты ни был осторожен, — возразила она.

У нее голова шла кругом, как у девчонки.

Антуан неодобрительно пощелкал языком и вернулся к работе: встряхивал бутылки по одной и укладывал их в песок.

Николь унесла свои бутылки в темный угол подвала и осторожно поместила в ящик с песком горлышком вниз. Встала, отряхнула руки от песка. Это будет ее тайна — она понятия не имела как, но знала, что добьется успеха. Не важно, что решение ускользало от производителей шампанского уже не первый век: она будет наблюдать, узнавать, экспериментировать и начинать все снова — ради Франсуа. Если она решит проблему осадка, сократит время, необходимое на медленные повороты и встряхивания бутылок, чтобы собрать осадок к горлышку (Антуан называл этот процесс словом «ре-мюаж»), и научится надежно избавлять от осадка каждую бутылку за меньшее время, Франсуа никогда больше не придется беспокоиться. Она живо представила себе, как он придет в восторг от ее умной идеи, заперла за собой дверь и взбежала наверх.

Франсуа ждал ее, улыбаясь.

— У тебя щеки горят, ты бежала. Один из твоих хитроумных планов? Сядь на минутку и закрой глаза, Ба-бушетта.

Она села на кровать, крепко зажмурилась, и ей на колени лег тяжелый сверток, шурша оберточной бумагой.

— А теперь открой.

Франсуа снова стал самим собой. Он был готов к балу: непослушные волосы приглажены, а вышитый кафтан и тонкие брюки подчеркивают необычайную длину его ног. «Еще красивее обычного», — с гордостью подумала Николь.

Подарок скрывала тонкая бумага с синим и золотым узором. Николь сорвала ее и увидела красное бархатное платье и коробочку. Первым делом она взяла платье и приложила к себе.

— Прекрасно, как тот день, когда я тебя увидел. Я тебе его купил, чтобы ты носила его в России, но с тем же успехом можешь надеть его сегодня. Надень, а потом открывай коробку.

Николь натянула платье. Красный бархат был одного цвета с алыми гроздьями, которые они ввдели в день своей первой встречи. Николь знала, что Франсуа подумал о том же.

— Открывай коробку.

В коробке лежала русская составная кукла, очень похожая на Франсуа. Николь удивленно подняла глаза.

— Открывай дальше.

Следующая кукла изображала Николь. Серые глаза, прямые светлые волосы и красное бархатное платье — как то, которое она сейчас надела. Следующей была Клементина с волосами того же цвета, но кудрявыми и с отцовскими сине-зелеными глазами.

— Это же мы! Какая прелесть!

— Открой маленькую, это еще не все.

Внутри самой маленькой куклы лежала золотая цепочка, а на ней — резная фигурка какого-то насекомого. Николь поднесла ее к огню. Это был светлячок, затейливо вырезанный из твердого драгоценного камня, а нижняя поверхность желтого тельца была огранена так, что рассеивала свет свечи.

— Желтый бриллиант. Такая же редкость, как и ты: светится, как светлячок, и играет, как шампанское. Если я умру первым, вспоминай меня, глядя на него. А теперь собирайся, а то опоздаем на бал, а он не должен начаться, пока нет самой блестящей пары города Реймса. — Он поцеловал ее и вышел.

Жозетта помогла Николь собрать волосы. Ожерелье на коже светилось, как медовая луна. Франсуа умел и самые темные дни сделать самыми прекрасными.

В Эперне в имении Моэта множество факелов освещало им путь к Малому Трианону — классическому особняку в греческом стиле, как у Людовика XV в Версале. Моэт построил его точную копию в честь своего друга Наполеона. Ну, и в свою честь, конечно.

— Копия здания для копии короля, — сказал Франсуа Жану-Реми.

Моэт щелкнул каблуками и поклонился — сарказм Франсуа до него не дошел. Николь тихо засмеялась.

Первые три танца принадлежали им. Больше всего Николь любила вальс. Франсуа шептал ей что-то на ухо и кружил так быстро, что у нее ноги отрывались от пола, будто она летела, забыв про весь остальной мир. А после этого Франсуа должен был отправиться развлекать и кружить в танце других дам — как всегда на балу или на вечеринке. На эти обширные сверкающие сцены Франсуа восходил один, и она оставляла его рассказывать свои истории, а сама уходила к дегустационному комитету, где рассуждали о винограде. С самого первого своего появления на заседании комитета Николь добилась для себя места в качестве модного новшества или почетного члена, потому никто и глазом не моргнул, когда она заняла место в круге мужчин, курящих толстые сигары. Она зажгла сигару потоньше для себя и с непривычки поморщилась от дыма.

— Для подвязывания лоз овес определенно лучше льна, — изрек мсье Оливье, круговым движением разгоняя бургундское по бокалу и рассматривая следы на стенках.

— Только овес, даже не стоит сомневаться, — согласилась она. — Лен слишком груб для свежих побегов.

— Совершенно верно, мадам Клико. А каково, смею спросить, ваше мнение о том, какая роза наилучшим образом выявляет тлю?

Он передал ей бокал с бургундским. Возраст не менее десяти лет, восхитительно землистое с нотками кожи, вишни и грибов.

Пока она пробовала, подошел человек в синем кафтане, отороченном золотым шнуром, и поклонился собравшимся. Его темные волосы были высоко выстрижены надо лбом, по бокам свисали ниже ушей, как tresses oreille de chien — «под собачьи уши», а на затылке собраны в хвост. Кожа у него была землисто-желтая, а проницательный взгляд глубоко посаженных глаз словно бы обжигал.

— Позвольте к вам присоединиться, господа? — Незнакомец повернулся к Николь и поклонился еще раз: — И дама?

— Oui, bien stir[28].

Мсье Оливье загасил сигару и поспешно направился за подходящим креслом для знаменитого вождя всей Франции» генерала Наполеона. Говорили, что он, может быть, придет.

Все сгрудились в одном месте. Наполеон время от времени бросал в рот сочную вишню — видимо, его любимое лакомство.

— Я слыхал, что вы, messieurs[29], лучшие виноделы в этом краю, — обратился он к собравшимся с лучезарной улыбкой победителя.

Они стали поспешно представляться. Николь сидела тихо. Иногда ей бывало на руку, что она женщина и ее не замечают: это из-за его проклятых войн и возникли все ее сегодняшние беды.

А комитет, ее комитет, пребывал в полном восторге. Этому человеку мало было устроить заваруху во всей Европе. Кажется, теперь он собирался поучить дегустаторов Шампани делать вино! Не было ничего такого, чего Наполеон не знал бы о виноделии. А на то, чего он не знал, могла, по его мнению, ответить брошюра, которую он заказал: «L’art defaire, gouverner et perfectionner le vin»[30] Шапталя. Один экземпляр он вручил Николь с таким видом, будто это святая Библия. Химия виноделия выросла из вековых знаний, передаваемых из поколения в поколение, из ощущения терруара, из наблюдений за небом, из умения предсказывать завтрашнюю погоду.

Николь перелистала брошюру. Кое-что показалось ей и вправду достойным внимания. Шапталь предлагал контролировать некоторые процессы, чтобы ослабить влияние случая. Для нее и Франсуа это вполне могло изменить положение к лучшему — особенно если удастся эксперимент Николь с ремюажем. Пришлось с неохотой признать: хоть Наполеон ей сильно не нравится, но подготовился он хорошо.

Ее размышление прервали: неожиданно перед глазами возникли блестящие пуговицы и пояс — Наполеон стоял прямо перед ней.

— Вы углубились в Шапталя, вместо того чтобы танцевать, мадам…

— Мадам Клико. Я не полностью с ним согласна, но кое-что тут неплохо изложено, для химика конечно.

А откуда, смею поинтересоваться, у вас такие большие познания в виноделии, мадам Клико? — спросил он с улыбкой.

— Я делаю вино вместе с мужем. Согласна, что научная система и химия могут помочь непосвященным, но ничем нельзя заменить инстинктивное понимание тер-руара, вкус ягоды на языке, ощущение почвы в пальцах.

— Вы хотите сказать, что я — непосвященный?

Члены комитета в ужасе обернулись.

— Я думаю, вы чересчур заняты своими войнами. Вино стоит оставить мастерам.

Мсье Оливье невольно хмыкнул от такой дерзости. Большинство же отвернулись, делая вид, что не имеют с ней ничего общего.

— Из которых вы — первая? — спросил Наполеон, явно поддразнивая.

— Одна из первых.

Он рассмеялся.

— Вам бы очень понравилась моя старая тетушка Гертруда. Она своими руками ухаживала за лозами и научила меня их любить. — Он взял Николь за руки: — Ай-ай-ай, такие же грубые, как у нее. А ведь вы так молоды.

— У меня рабочие руки. Глупо было бы торчать в гостиных среди раскрашенных кукол.

Наполеон подмигнул комитету:

— Она, наверное, умеет задать вам жару? Маленькие ручки, и это для женщины хорошо. Моя тетка была вынуждена работать на земле. Я так понимаю, что у вас такой нужды нет?

— Я это выбрала сама.

— Долг настоящей революционерки — рожать сильных сыновей и красивых дочерей для нашей великой республики. Вы слишком деликатны для полевой работы, мадам Клико. Оставьте ее мужу. Рад был познакомиться. — И он двинулся прочь, окруженный членами комитета, ставшими в одночасье его восторженными поклонниками.

«Когда-нибудь ты вернешься, будешь пить мое шампанское и спасибо мне говорить», — подумала Николь, глядя ему вслед.

— Не обращайте на него внимания, — шепнула ей на ухо брюнетка, сидевшая позади членов комитета. — Генерал, если хочет побеждать в битвах, должен быть полным мудаком. И он становится им в тем большей степени, чем больше завоеванная территория. Поверьте мне, я мужчин знаю лучше чем кто бы то ни было. Здесь я пытаюсь избежать назойливого внимания вот этого, — она показала на краснолицего военного. — Вы не против, если я к вам подсяду? Продолжим разговор.

Она плюхнулась в кресло и стала обмахиваться веером. Ноги у нее были босы, с кольцами на каждом пальце. Прическа очень короткая, а вокруг шеи — тонкая красная лента. Она протянула руку:

— Тереза Тальен.

Ошеломленная Николь пожала руку и назвала себя.

Тереза Тальен — легендарная женщина! Короткая стрижка и красная лента назывались coiffure^a la victime[31]. Просвистевший на волосок мимо резак гильотины свидетельствовал о высоком происхождении, и сейчас в Париже было модно этим хвалиться. Все знали жену Наполеона Жозефину Бонапарт и ее подругу Терезу — королев парижских салонов. Тереза прошла через скандальный развод со вторым мужем и имела шесть детей от четырех разных мужчин.

В девяносто четвертом Тереза и Жозефина сидели вместе в грязной камере La Petite Force [32], ожидая гильотины, и даже ходят слухи, что ее любовник Жан-Ламбер Тальен заколол Робеспьера испанским кинжалом, который она ему подарила. Теперь Жан-Ламбер стал национальным героем, потому что это он сверг самого главного поборника гильотины. А Тереза после этого стала известна как Notre Dame de Thermidor[33], но даже убийства оказалось мало, чтобы удержать эту экзотическую бабочку. Тальен ей надоел, и она с ним развелась, освободилась, чтобы болтаться самым возмутительным образом в компании Жозефины и Наполеона, да еще и с кольцами на пальцах ног. Николь застыла, как завороженная.

— И вы тоже, милая? — спросила Тереза.

— Я тоже — что?

— Распоряжаетесь мужчинами, естественно, что же еще? Вы думаете, я не заметила, как действует ваше обаяние на всех этих бедняг?

Николь засмеялась:

— Моя единственная страсть — вино. А эти мужчины — дегустационный комитет. Довольно неохотно, но они все же позволяют мне вести с ними профессиональные разговоры.

— Чушь. Они все вами зачарованы. — Тереза говорила с легким испанским акцентом, и от этого казалось, что она перекатывает слова, как горячие угли, между двумя рядами белейших и ровнейших зубов. Длинным ногтем указательного пальца она показала на Наполеона: — Он любит шампанское Моэта. Все время твердит о тончайших пузырьках, о вкусе Франции. Нам с Жозефиной полагалось бы вдвоем пить его ящиками — по общему мнению, это единственный напиток, который достоин внимания дамы. Вот почему я пью виски. — Николь засмеялась так, что прыснула вином.

Рядом с ними появился Франсуа.

— Сплевывает! — с гордостью воскликнул он. — Мало тебе поучать комитет виноделов; я слыхал, что ты буквально задавила знаниями нашего блестящего вождя. Надеюсь, твои суровые слова нас не погубят.

Тереза пристально всмотрелась в него:

— А кого это вы тут прятали целый вечер? Вы знаете друг друга? Потому что если нет, я настоятельно рекомендую вам познакомиться.

— Мой муж, Франсуа.

Она представила ему свою новую знакомую.

— А, вы уже его одомашнили. Отлично, моя дорогая. Ваш безупречный вкус явно простирается и за пределы виноградников. Если так, я оставляю его вам.

— Если бы я не был так занят, прибирая за длинным языком моей жены, я наверняка нашел бы время узнать вас получше, мадам Тальен.

— В следующий раз, когда мне понадобится поставить на место мужа Жозефины, я буду знать, кто это может сделать. Кажется, Николь отлично разбирается в вашем деле, но боюсь, что Наполеон в изрядной степени препятствует ее планам.

— И моим, — сказал Франсуа. — Наши самые заманчивые рынки сейчас закрыты.

— Тогда мне придется искупить плохие манеры моего друга. Я представлю вас свету, mes amours[34]. В каждом салоне Парижа, где я бываю, выпиваются ящики шампанского. Живая сельская девочка и ее красавец муж, которые делают собственное шампанское, — в вас просто влюбятся. Обещаю, я пошлю за вами, как только смогу это устроить.

— Рынки Парижа — наша мечта. Кое-какие связи у нас есть, но если нас представите вы, это будет чудесно, — улыбнулась Николь, слегка загипнотизированная этой соблазнительницей.

Рекомендация от блестящей и скандально известной мадам Тальен положит конец всем бедам.

— Я то и дело нарушаю брачные обеты, как положено любой разумной женщине, но никогда не нарушаю обещание, данное друзьям. А сейчас я предложила бы вам повести жену танцевать, пока ее не увели прямо у вас из-под носа.

Они танцевали, и вихрем кружился вокруг них зал. Перспектива рекомендации от королевы парижского общества — это богом посланная возможность, если удастся наскрести в погребах что-нибудь на продажу. Новая надежда росла в душе Франсуа, приводя его в полнейший восторг.

Когда у Николь голова закружилась так, что танцевать она больше не могла, они с Франсуа вышли подышать на улицу. В небе висела огромная оранжевая луна поры урожая, ярко и чисто светили звезды.

— Проведем ночь в хижине, мой светлячок. Поедем на моей лошади, а за Клементиной присмотрит Жозетта.

«Да, — подумала Николь. — Обеспечив себе Париж, почему бы не забыть ненадолго о заботах и не провести ночь в тайном убежище?»

Лошадь шла галопом через сумеречные виноградники, и луна освещала путь к хижине пастуха. Комната словно ожидала их, как было в ночь свадьбы. Все фонари горели, на кровати громоздились меха, булькал самовар и горел огонь на решетке очага.

— Ты это заранее задумал!

— У нас годовщина. А ты опять ничего не помнишь, Бабушетта? Слишком ушла в свои бухгалтерские книги!

Теперь понятно, откуда и в честь чего те подарки перед балом. Как она могла забыть?

— Перестань болтать и поцелуй меня. — Она закрыла глаза.

— Холодно. — Франсуа отвернулся. — Пожалуй, горячий пунш нам не помешает. Я сейчас сделаю.

Она взяла бокалы, но на душе почему-то стало тяжело.

— Что такое? У тебя руки так дрожат, что бокалы звенят. Дай-ка я тебе помогу. Залезай под одеяла.

Николь устроилась рядом с мужем, положила голову ему на грудь и стала смотреть на звезды. Франсуа замерз как ледышка даже под грудой мехов. Надо бы крышу починить в этой развалине, стало бы теплее. О чем они только думали, когда рванули сюда в такую не по сезону холодную ночь?

— Видишь вот эту, прямо над нами? Это охотник Орион. Три вертикальные звезды — его меч. Когда-то мне казалось, что, когда он в небе, мне ничего не грозит, но сейчас я уже не так уверена.

— О чем ты? — Голос Франсуа прозвучал как-то отстраненно.

Что-то было не так.

Николь повернулась его поцеловать, но он уже спал, дыша часто и неглубоко. Луну заволокло тучами, небо стало мокро-серым. Франсуа вздрагивал во сне. Николь натянула одеяло ему под подбородок и пожалела, что они сейчас не дома, где можно было бы разжечь огонь пожарче.

Сон к ней не шел. Николь встала и вышла подышать ночным воздухом, подумать. Она двигалась, осторожно ступая, пока глаза не привыкли к темноте.

Все, что у них было, они с Франсуа вложили в любимое дело. Сожаление бессмысленно, но именно оно перехватило ей горло, грузом легло на плечи. Никогда еще положение не казалось ей столь безнадежным.

Николь шла дальше. Громко жаловались в ночи совы. Водянистой полоской разгорался в сером небе рассвет, высвечивая увядшие виноградные листья и высохшие грозди.

Она вернулась в хижину и тихонько притронулась к щеке Франсуа, чтобы разбудить. Смахнула у него с глаза соринку — и ахнула: глаз был мокрым. Нагнулась ниже — кровь!

Николь схватила фонарь и поднесла к его лицу — Франсуа плакал кровавыми слезами! Она подняла егоза плечи, посадила — он завалился набок. Она встряхнула его — он замычал, но не проснулся. Николь промокнула кровь подолом платья.

— Франсуа! Милый, проснись, ради бога! — шепнула она. Потом закричала: — На помощь! Кто-нибудь, помогите!

В ветвях заверещала стайка скворцов.

Она бросилась к двери — слава богу, между радами уже шли рабочие.

— Помогите!

Кто-то прибежал, размахивая палкой. Это был Ксавье, Николь потащила его к Франсуа.

— Господи! — Ксавье пощупал пульс и перекрестился. — Господи Иисусе, пресвятая Богородица! Оставайся с ним, я бету за врачом.

— Быстрее! — хрипло бросила она вслед.

Николь пыталась согреть Франсуа своим телом, сжимала его руки в ладонях, переплеталась с ним ногами. Он не шевелился. Николь молилась, плакала. Шипели и трещали угли. Скворцы чертили зигзаги в небе.

Она знала, что его душа уходит, и прижималась к нему все крепче.

— Франсуа, не надо! Останься со мной!

И тут она увидела — на полу рядом с кроватью пустой флакон крысиного яда.

— Боже мой, Франсуа!

Она взяла себя в руки. Просто совпадение. Крысиный яд во всех домах держат.

Застучали копыта, взметнулась пыль у дверей. Николь сунула флакон под кровать.

Поспешно вошел доктор, сильные руки помогли ей встать.

— Позвольте мне взглянуть на него, мадам.

Он попытался расшевелить Франсуа, послушал его сердце, пощупал пульс на одной руке, на другой. Потом повернулся к Николь и печально покачал головой:

— Примите мои соболезнования.

Она метнулась к неподвижному телу мимо доктора, но у нее подкосились ноги.

Ксавье помог ей встать и бережно подвел к огню.

— Пусть доктор делает свое дело. — Он положил руку ей на плечо и склонил голову.

Врач убрал одеяло, расстегнул жилет и рубашку Франсуа. Николь ахнула: вся кожа была в черных пятнах.

— Брюшной тиф, мадам. Классический случай.

Она уткнулась в куртку Ксавье. Ее муж не принимал яда, ей нечего было предотвращать, он не собирался ее покидать. Но какая теперь разница?

— Черные пятна, кровотечение, — продолжал врач. — Очень заразная болезнь. Бывает, в мгновение выкашивает половину военного лагеря. Быстро распространяется в тесных и людных местах. К сожалению, мадам Клико, это всегда происходит внезапно и очень быстро. Ксавье доставит вас домой, а все прочее предоставьте мне. Я вам выпишу средство, чтобы вы могли уснуть.

— Но вы же не наш обычный доктор?

Почему теперь она обращает на это внимание, когда весь ее мир рассыпался в прах?

— Доктор Моро. Ксавье меня знает, и вы можете все предоставить мне. Боюсь, ваш семейный доктор сейчас в отъезде. Теперь отправляйтесь домой и попытайтесь поспать.

Сонный порошок лишил ее сил, но заснуть Николь все равно не могла, и слезы все не кончались. Чувствуя в руке холодную ручку Клементины, она что-то бормотала о небе, о посмертном воссоединении.

— Он вернется? — спросила девочка дрожащим голосом.

— Нет, милая, он не вернется.

— А почему ты так печальна? Мне страшно, я хочу, чтобы папа пришел!

— Иди ко мне, Ментина. Обними меня.

Николь прижала дочку к сердцу, но та все не успокаивалась, и ее маленькое тельце словно одеревенело.

Сон то приходил, то уходил. И каждый раз, просыпаясь, Николь вспоминала о Франсуа, и это убивало ее снова. Когда приехали родители, они отцепили от нее пальцы Ментины, унесли девочку и уложили Николь в кровать, подоткнув одеяло туго, как крышку гроба.

Николь проснулась на заре и в рассветном полумраке увидела Франсуа. Подалась к нему, но он исчез. Тени дышали одиночеством, и посреди всего этого тревожным набатом звенел в голове один вопрос.

Дождь лупил весь день, потом хлестал по окнам всю ночь. Сонный порошок Николь выбросила в мусор — бесполезен. Никакой порошок не изменит того, что произошло. Зажженная свеча разгоняла мрак — Николь ее задула: вдруг он здесь, в темноте, и она нужна ему?

Воспоминания о бале у Моэта стали кошмаром этой ночи. Николь так увлеклась, демонстрируя перед Наполеоном свои познания в виноделии, что не заметила главного: не увидела, как страдает Франсуа.

Бог не внимал ее мольбам о сне, и ночь тянулась мучительно долго.

Наступил рассвет, вытянул наверх неохотное слабое солнце, но дождь все еще падал струйками. Прочь отсюда, из большого городского дома — в маленький солнечный домик в Бузи, где они были так счастливы! Она сможет ускользнуть незамеченной и найти ответы на все свои пылающие вопросы. Она уйдет тихо, а дом будет спать дальше.

Николь нашарила в ящике черную вуаль и бесшумно ускользнула из дома. От дождя платье примерзало к коже, сердце стучало прямо в ушах. Она пробиралась знакомыми улицами, ставшими вдруг неузнаваемыми — как было в день революции. Чужой, опасный город.

Она вышла на окраину, где ютились по канавам человеческие отбросы, и высмотрела вывеску — череп и скрещенные кости. За прилавком сидела рябая в оспинах девушка, руки у нее были покрыты шрамами.

— Бутылку крысиного яда, а то к дочери в комнату повадились.

Девушка сочувственно хмыкнула и полезла на верхнюю полку.

— Вот это должно помочь, мадам. Пара капель возле лаза и еще несколько возле их помета. — Она оторвала клочок бумаги, послюнила карандаш. — Ваш адрес, чтобы мы их потом убрали! Все за два франка сверху, работа того стоит.

— Нет нужды, мой конюх отлично справится. Меня другое волнует: дочка моя еще очень маленькая. Что будет, если она по ошибке проглотит кусочек?

— Нив коем случае не допускайте этого, мадам! Это ужасно. Я видала такое: кровь из глаз, по всему телу синяки. Мы советуем перед тем, как травить, вывести всех из комнаты, мадам.

Николь положила на прилавок монету, взяла ад и вышла. На улице ее сразу же вырвало. Она вылила на рвоту пузырек и смотрела, как все это сползает в канаву. Нашарила пакет с лавандой, подавила желчный рвотный позыв, пошла прочь, неуверенно ступая, и оказалась на площади. Торговцев сегодня не было, собор стоял на месте — день как день.

Николь никак не могла избавиться от мысли, что у Франсуа были именно те симптомы. Если бы она не оставила его ночью, могло ли все сложиться иначе?

Глава шестая

ВОСКОВЫЕ СЛЕЗЫ

Декабрь 1805 года

По республиканскому календарю: фример, год XIV

Мраморные ступени городского дома тонули в ирисах. И Франсуа ждал ее там, держа в охапке новый ворох цветов, и дождь хлестал по окнам. Сердце ее бешено заколотилось от счастья, но Франсуа заплакал, и кровавые слезы потекли по впалым щекам…

Николь проснулась, как от толчка, перекатилась на его сторону кровати.

Четыре месяца со дня смерти. Сегодня его день рождения тридцать один год.

В соседней комнате слышался голос Ментины. Когда же Николь последний раз обнимала дочь? Не вспомнить.

Заставив себя встать, она заглянула в щелку. Ментина устраивала в детской чай с куклами, которые ей подарил Франсуа, и напротив отца стоял маленький пирог.

— Сдаем рождения, папа! — говорила кукла-дочка.

— Ты не забыла! Синие и золотые луковицы, м-м-м, мои любимые! Откуда ты узнала, что у них сахарный вкус? — спрашивала кукла-папа.

— Ты мне сам вчера сказал, глупенький! Я полетела в Россию и сорвала их на лиловом поле.

Ментина взяла куклу-маму и куклу-дочку и соединила их в объятии с куклой-папой, а потом налила им всем по чашке чаю.

Когда Николь вошла, Ментина задвинула папу под стол и принесла чашку чая для Николь. Лицо ее было очень сосредоточенно, чтобы не расплескать воображаемый чай.

— У нас тут чаепитие. Чашечку чаю, мадам?

Николь как будто пригубила напиток.

— Восхитительно! Хорошо, что я такая маленькая и смогу поместиться на стуле для мамы.

— Кусочек пирога, мадам?

— Merci, та petite[35], — ответила Николь. — У кого-то день рождения?

— Нет, мы с Жозеттой изготовили его просто так. Он шоколадный.

— А папе мы дадим кусочек?

— А он на чаепитие не пришел.

— Почему?

— Он в России, приедет на следующий год, — объяснила девочка.

Николь взяла куклу из-под стола и снова посадила на стул.

— Смотри, он вернулся!

— Нет! — Ментина бросила куклу через всю комнату. Игрушка развалилась пополам, а девочка топнула ногой: — Ты загрустишь и уйдешь, а я хочу, чтобы ты осталась играть со мной.

— Я останусь и не буду грустить, обещаю.

Но Николь почувствовала, что сердце у нее разрывается.

— И про папу не говори!

— Почему?

— Ты от этого огорчаешься. И мне нельзя.

— Конечно же, можно.

— Тебе намазать клубничного варенья или помидорного?

— Хм… наверное, помидорного. Садись ко мне на колени, будем есть вместе. Правда же, я не печальная. Когда я смотрю на тебя, мне радостно.

Ментина забралась к ней на колени. Было так приятно почувствовать ее теплое тельце, что у Николь опять чуть слезы на глазах не выступили.

— Ну вот, ты огорчилась. Все меня всегда обманывают!

— Я загрустила, что папы с нами нет, и ты оттого же грустишь, но это не страшно. Можно быть одновременно и радостной, и грустной. У нас с тобой есть прекрасные воспоминания о папе, и это хорошо. Давай-ка введем новое правило, ma petite: мы будем начинать и заканчивать каждый день разговорами о нем. Ты первая.

— Он понарошку хмурится и падает, и меня смешит, — начала Ментина, сразу ухватив суть новой игры.

— Он нам рассказал, как называются все звезды на небе.

— Он тебя целует, и это противно! — засмеялась Ментина.

— Он тебя катает на самой быстрой лошади.

— Он придумывает сказки про котят.

— Сегодня у него день рождения, — сказала Николь.

— А я ему пирог испекла.

— Его любимый, со сладкими синими и золотыми луковками?

— Откуда ты знаешь? — Глаза у Ментины стали такими круглыми от удивления, что сердце Николь растаяло.

— Мы обе знаем. Он твой папа и мой муж, и он наш с тобой. Мы будем его помнить и никогда не забудем. — Николь подняла игрушку, сложила две ее половинки и поставила у кукольного стола, проглотив застрявший в горле комок. — Видишь? Я не плачу. И про папу ты можешь говорить всегда, когда захочешь. Иногда мы будем радоваться, иногда грустить, но я больше никогда тебя не покину, Ментина. А теперь у меня есть идея: давай пойдем к Наташе и купим настоящий торт. Будем вместе праздновать и вспоминать, ты и я.

— Ой, да, мама! А можно я выберу торт? А еще я буду всю дорогу держать тебя за руку! А можно мы будем прыгать?

— Можно.

Как все вокруг может оставаться таким, как прежде? После смерти Франсуа Николь еще ни разу не была в булочной, но вот она пришла, и все оказалось на своих местах: длинный извив медной ручки, стертой почти насквозь, большая деревянная дверь и бронзовая ступень, веселая витрина с разнообразной выпечкой.

— Bonjour, Николь, — сдержанно поздоровалась Наташа.

— Bonjour.

После похорон Николь не виделась с подругой. Наташа ни разу ее не навестила, а в тех редких случаях, когда Николь выходила подышать воздухом и отдохнуть от наполнявших дом призраков, подруга переходила на другую сторону улицы, чтобы с ней не встретиться. У нее не хватало духа спросить Наташу о причине такого неслыханного поведения.

— Нам вот этот! — воскликнула Ментина, показывая на роскошный millefeuille[36], самый большой торт в булочной. — У нас званый вечер!

— Вот как? А по какому случаю, та petite?

С дочерью Николь она говорила совсем по-иному — ласково и дружелюбно.

— Мы с мамой устраиваем чай для папы.

Наташа с совершенно непроницаемым лицом унесла торт упаковывать и закрыла за собой дверь. Потом позвала Ментану, чтобы та его забрала. Николь жадно высматривала в лице подруги хоть какой-нибудь признак сочувствия. Может быть, она считает, что во всем виновата Николь? В конце концов, Наташа предупреждала ее быть осторожнее, а она пропустила предостережение мимо ушей, и вся ее жизнь развалилась.

Ментана вышла с фирменным Наташиным пакетом, аккуратно перевязанным золотой ленточкой.

— Она сказала, что раз это для папы и раз я такая хорошая девочка, то это будет подарком от нее.

— Merci, Наташа! — крикнула Николь, но ответа не услышала.

Чувствуя себя еще более одиноко, она вышла из лавки.

В этот вечер, уложив Ментину и едва дождавшись, пока девочка уснет, Николь сбежала вниз, в пустую гостиную и разрыдалась.

Хуже всего бывали вечера. Люди относились к ней по-доброму, но ей так недоставало присутствия мужа, простой, без усилий и церемоний, болтовни с ним о том, как прошел день. И в свой потайной зал ремюажа она ни разу после смерти Франсуа не заходила. Трудно было себе представить, что когда-то она так уверенно смотрела в будущее с ощущением, будто все может. Угол подвала, где она прятала ремюажный ящик с песком и перевернутые бутылки, казался сейчас совершенно бессмысленным и попросту глупым.

Потрепанное кожаное кресло, которое любил Франсуа, еще хранило форму его тела, но она постепенно исчезала. Рядом с креслом стоял шаткий столик со стопкой книг, из которых он ей читал Дидро, Руссо и руководство по виноделию: бесконечный список сортов винограда, но именно оно было любимой книгой. Им обоим нравилось, как звучат названия, о которых они даже не слышали. Целый вечер они могли провести, гадая, откуда они пришли: «кларет», «александрийский мускат», «арамон», «оксеруа блан», «жакер».

Николь открыла скрипичный футляр. Было темно и мрачно, но она так хорошо его знала, что ей не обязательно было видеть. Желтый бархат, ставший от времени горчичным. Коробочка канифоли, рассыпающейся в руках, теплое дерево и вырезанные эфы ожили в ее руках, заполняя комнату. Николь поднесла скрипку к подбородку — ощутить его прикосновение к этой скрипке. Но нет.

Когда Жозетта доложила о посетителе, Николь махнула рукой, чтобы та ушла. Все эти добрые намерения, сочувствия и вымученные заверения были для нее хуже всего.

— Простите, мадам, это Ксавье, и он говорит, что дело срочное.

— Если так, то впустите его, конечно. Спасибо, Жозетта.

Лучший воскресный костюм был тесноват на широких плечах, а шапку Ксавье надвинул на лоб.

— Что ты тут делаешь одна в темноте? — спросил он.

— Садись куда-нибудь, только не в это кресло.

Он неловко сел, широко расставив ноги. Милый Ксавье, самый верный ее друг и самый доверенный глаз на виноградниках.

— Я не особенно умею вертеть хвостом, так что перейду сразу к делу, — сказал он.

— Наверное, дело серьезное, раз ты решил идти ко мне, а не к Этьену, когда он принимает.

— Еще какое серьезное! Не знаю, как это помягче сказать, но «Клико, Понсарден и компания» катится ко всем чертям.

— Что?! — Такое заявление оказалось для Николь совершенно неожиданным.

— Урожай не собран, грозди висят и усыхают, как яйца у старого хрыча. Мсье Оливье и его дегустационная банда шастают и вынюхивают все для Моэта, а двор давильни зарос бурьяном. Я понимаю, что у тебя тяжелые времена, и тянул с разговором, сколько мог. Собственно, главное даже не в винограде и не в бурьяне, а в том, что уже Рождество, а никому из нас так и не платили с конца сентября.

— С сентября?! Я только потому и знаю, какой сегодня день, что сегодня его день рождения, но ведь вам не платили почти три месяца. А я бросила тебя разбираться! Ты же знаешь, что мог прийти и раньше, просто я ЖЖ…

— Передо мной ты можешь не извиняться. Я иедь знал, что ты не будешь на меня в обиде, что я тебе все начистоту рассказал, но… день рождения, сегодня? Это ты прости меня. Вот уж выбрал время.

— Тебе, Ксавье, совершенно незачем проявлять сочувствие, мне от этого только хуже. Послушай, я прямо сейчас выпишу тебе чек. Я знаю, как непросто тебе было решиться, чтобы вот так, прямо со мной поговорить, но я тебе благодарна за это. Пожалуйста, помни, что ты всегда можешь ко мне прийти. Люди боятся обсуждать со мной важные вопросы, и от этого у меня ощущение, будто я живу в вате.

— Выписывай ты этот чек, и я пойду к Этьену. Мы за Франсуа выпьем, это ты не волнуйся, хороший он был человек. Жаль, что я так немного могу для тебя сделать. Чек я завтра обналичу и если тебя устраивает, раздам деньги работникам. Уж я-то знаю, кому надо снизить жалованье в давильне. А тебе хорошо бы хоть одну ночь толком поспать.

Она нацарапала чек, заметив гроссбух, открытый на той же странице, где она его оставила. На странице для хороших новостей в тот день, когда умер Франсуа, было пусто. Ее красивый и умный муж любил и свое дело, и ее одинаково. И про нее, и про него сочинял стихи. А сейчас это все обратилось в пепел. Теперь Николь жила в таком густом тумане, что все, кроме острого горя, расплывалось перед глазами, превращалось в бессмысленный фон жгучего видения: безжизненный Франсуа в их тайном убежище. А живые, радостные воспоминания о нем лишь усугубляли боль. Она забросила дело и никого не принимала. Единственный человек, которого ей хотелось бы видеть, была Наташа, но подруга необъяснимо ее покинула в час нужды, и это завершало всеохватывающее ощущение потери.

Она захлопнула книгу и передала чек.

— Я еще одно хотел сказать… — начал Ксавье и замялся.

— Как давно мы друг друга знаем? — спросила Николь. — Давай выкладывай.

— Давно. У меня до сих пор шрам, где ты меня той чертовой палкой огрела. Нам было по четыре.

— Ну так говори, Ксавье.

— Разговоры ходят, будто хоронить его надо было на перекрестке дорог.

— Кого?

— Мсье Клико. Сочится по всему городу слух, как гной из нарыва. Все говорят, что это он сам сделал из-за неудач на виноградниках. Не люблю сплетен за спиной, потому говорю тебе прямо.

Грусть Николь взорвалась гневом.

— Мой Франсуа умер от тифа, и он был лучше, чем весь этот городишко и все его жители — безмозглые муравьи. И если услышу, что хоть кто-то думает иначе, лично сверну ему башку вот этими руками!

— Мне уже случалось по этому поводу подраться, так что оставь это мне. Им просто больше языки не обо что почесать, вот и все. Но я не хотел, чтобы шли разговоры за твоей спиной. Извини, что расстроил.

Уходя он крепко пожал ей руку и сдвинул шапку со лба. Тут она заметила у него синяк вокруг глаза.

Впервые за все это время она разозлилась. Похоронить на перекрестке! Эти деревенские сплетники хотели сказать, что Франсуа сам лишил себя жизни, оставив свое небольшое семейство барахтаться и выживать, как может. Ограниченные, суеверные, злобные людишки, шепчущиеся в лавках, истово крестившиеся, когда встречали Николь. Лучше бы занимались своими делами, а своими она займется сама.

Она больше не могла ни минуты сидеть в этом мрачном месте и метнулась к ящику стола, чтобы взять оттуда письмо:

Дорогая, у Вас тяжелая пора. Приезжайте в Париж в любое время — Вас будут ждать. Я обещала, а обещаний я никогда не забываю. Приезжайте, забудьте все. Привозите свою маленькую дочку — мой выводок будет ее обожать. Я не пишу Вам официальную открытку с соболезнованиями, так что простите меня, но даже в этой беспросветной ночи должен быть путеводный свет, и я намереваюсь стать им для Вас. Приезжайте поскорее.

С любовью, Тереза

Что делала Николь последние четыре месяца? Страшилась грядущего Рождества без Франсуа, а маленький городишко кипел ранящими сплетнями.

Николь обмакнула перо в чернила и написала два письма: одно Терезе — о том, что она с благодарностью принимает приглашение, другое — Моэту, сообщающее, что она готова обсудить продажу.

Он нацеливался на виноградники Клико еще с тех пор, как она вышла за Франсуа, а сейчас для нее мучительно было даже вспоминать о них, не то что вести дело, как стало ясно из разговора с Ксавье о жалованье. У нее с Клементиной есть небольшая рента от родителей Николь, покрывающая все расходы, так что с голоду не умрут. Если виноградниками будет управлять Моэт, то хотя бы рабочим будут платить вовремя. Он может себе это позволить, хотя на рынках мертвый штиль и все разговоры лишь о грядущей войне с Россией.

Над письмом Моэту она задумалась. Для Франсуа такое решение стало бы страшным ударом. Но ей пора смириться с тем, что его больше нет, и вся поэзия виноградников — набирающих силу гроздей, горячки сбора и приготовления вина — слишком для нее болезненна. Если она здесь останется, то погибнет: среди призраков их брака она живет лишь наполовину.

А как же Луи? Но, у нее нет сил отвечать за него. «Да и ни за кого вообще, кроме Ментины», — напомнила она себе. Она ему напишет из Парижа. Или расскажет лично, когда он вернется.

Она дала себе труд написать парижский обратный адрес на обороте письма к Моэту для дальнейших переговоров и оставила оба письма на столе, чтобы Жозетта их утром отнесла на почту. Усталая, измотанная, Николь поднялась наверх и свернулась клубком под одеялом рядом с теплой со сна дочкой.

В Париже настала очередь Ментины бросить мать. Как только ее познакомили с шестью буйными детьми Терезы, она тут же завертелась в бесконечных чаепитиях, катании на лошадях, импровизированных спектаклях, ссорах и примирениях. Прошла всего неделя, и ее милая малышка стала такой же дебоширкой, как и вся компания, не отставала в беге ни от кого из мальчишек и засыпала каждый вечер у матери на руках, тяжелая, тихая и сладкая, как слива.

Как-то в один такой занятой день Ментина немедленно заснула в своей пуховой постели, как только Николь поцеловала ее в лоб и ушла готовиться к балу у Терезы. Она встала перед зеркалом и принялась приводить себя в порядок. Тереза упросила ее присутствовать, и Николь согласилась, делая ей одолжение, но сейчас в зеркале она увидела катастрофу. Обтянутые кожей кости лица, тусклые глаза, темные тени, пакля волос. Меньше всего ей хотелось сейчас оказаться на балу.

В зеркале появилась Тереза.

— Вы только посмотрите на себя! Бога ради, вы же уже не в Реймсе! Пойдемте со мной.

Она увлекла за собой Николь и устремилась в свой наполненный цветами будуар. Все свободное место занимали золоченые зеркала, на туалетном столике навалом лежали щетки, гребни, украшения, пудра и духи. На каминной полке не умещались приглашения и записки от поклонников, и часть из них небрежно рассыпалась по полу.

— Дорогая, прошу вас, позвольте мне.

Тереза расстегнула перед зеркалом ее безвкусное провинциальное платье и спустила его с плеч. Далее последовала рубашка, и Николь осталась голой. Ей почему-то стало неожиданно приятно быть раздетой для подруги, и она невольно улыбнулась Терезе, когда та повернула ее к себе лицом.

— Есть бабочка в этой куколке, — сказала Тереза вполголоса, наклоняясь, обнимая ладонями груди Николь и притягивая ее к себе ближе.

От прикосновений Терезы по коже Николь будто прошел электрический разряд. А пахло от нее хлопком, и вкус у нее был соленый, когда ее язык вошел в рот Николь и стал его исследовать, пока это занятие не прервал стук в дверь.

«Что это было? Так ведут себя женщины в Париже?» Николь точно не знала, но ей теперь казалось, что все возможно. Это был первый миг за четыре месяца, когда она не думала о Франсуа.

Горничная сделала реверанс и скромно отвела глаза, когда Николь скользнула за ширму что-нибудь на себя надеть.

Что там? — спросила Тереза, хладнокровная, как лягушка.

— Генерал Русильон хочет вас видеть, мадам. Он специально просил…

— Дайте ему рюмку коньяка и посадите в углу. Я подойду позже.

— Да, мадам.

У Николь губы стали саднить от поцелуев.

Тереза подскочила к шкафу, вытащила синее с серым платье и протянула ей, забыв про романтический момент.

— Идеально. Под цвет ваших глаз, как мягкое зимнее утро. Наденьте, но пока не смотрите.

Николь закрыла глаза и подставила лицо под пудру и румяна. Тереза послюнявила помаду пальцем, нежно поводила по ее губам, а потом по своим.

— Красное вам идет. — Она заплела волосы Николь, отступила на шаг и хлопнула в ладоши: — Теперь смотрите.

Из зеркала, блестя глазами, на Николь смотрела красивая, соблазнительная женщина. Губы у нее были такие, будто она только что съела корзину ежевики, а платье — как зимнее небо. Николь шевельнула бедрами — шелк зашелестел. Тереза засмеялась, и Николь вслед за ней.

— Огромное спасибо! — прошептала она.

— Вы же деловая женщина, Николь. — Тереза поцеловала ее в плечо. — Используйте все свои активы.

— Я уже не деловая женщина, а просто вдова. Не мадам Клико, а вдова Клико. Франсуа умер, и мой нынешний долг — уйти в благодарную тишину или же блестяще выйти замуж второй раз, — с горечью проговорила Николь.

— Наконец-то вы начинаете видеть новые возможности! Симпатичный мужчина, который освободит ваш ум от всех трудностей, чтобы не возиться с ними как старая прачка. У меня есть идеальный кандидат!

— Не хочу повторно выходить замуж. Я пойду на сегодняшний бал, но только ради вас.

— Дорогая моя, я знаю, что вы передумаете. Так всегда бывает с одинокими женщинами. Но позвольте я вам кое-что скажу. Я знаю, что вы искренне любили своего мужа. Это, кстати, очень оригинально. Но вы оправитесь, и когда начнете осматриваться по сторонам, ни за что не привязывайте себя к человеку, который будет вам диктовать каждый шаг. Вы родили ребенка, вы были замужем. Общество радостно примет вас как женщину со средствами и в своих правах. Подумайте только, как вам повезло! Вы полагаете, я расчетлива и играю людьми? В вас я вижу то же умение. Я поняла это еще на вечеринке в Реймсе, — как вы тогда лихо управлялись со всей этой толпой мужчин!

Николь покачала головой.

— Я знаю, что старый негодяй Моэт отчаянно рвется запустить свои загребущие лапы в ваши призовые виноградники, — продолжила Тереза. — Не давайте ему это сделать. Мы все пережили революцию — для чего? Чтобы мужчины по-прежнему наслаждались свободой, а женщины сидели по домам, как в тюрьме? Я знаю, что вы не этого хотите.

— Я теперь сама не знаю, чего хочу.

Николь подумала о стопке бумаг — переписке с Мо-этом. Он завтра же все подпишет и заберет ее давильню и землю втрое дороже, чем они стоят, если она согласится. Но она продолжала тянуть, не в силах сделать последний шаг.

— Я спасла свою шею от гильотины тем, что умею наблюдать за людьми. Когда знаешь о них все, они становятся податливы, как глина. Но бросим на сегодня серьезные разговоры! Подумаете завтра, а сегодня можете быть какой хотите. Никто вас не осудит. Все эти люди, собравшиеся здесь, выжили в крови революции, каждый по-своему. — Закончив свою пламенную речь, Тереза вывела Николь из будуара.

Лакеи кланялись и провожали их глазами.

В бальном зале женщины медленно шли среди гостей, и там, где проходила Тереза, возникало движение. Горделивые мужчины в мундирах, ядовито улыбающиеся женщины в платьях с высокой талией и самые смелые молодые девушки щеголяли той же прической, что и Тереза — coiffure a la victime. В углу играл квартет, переливались радужные отсветы свечей в люстре. Острые глаза Николь отметили качество хрусталя и не пропустили букву «М» — Моэт — на пробках шампанского, пока их не выбили.

— Генерал Русильон, мой любимый солдат! — Тереза клюнула его в щеку. — Познакомьтесь: моя дорогая подруга Николь Клико. Она только что из деревни, так что постарайтесь ее не дразнить.

И она двинулась дальше, оставив генерала провожать взглядом ее гладкую спину и волосы цвета воронова крыла, пока она не скрылась в толпе. Николь мысленно посылала в эту идеальную спину кинжалы. Как посмела Тереза наградить ее обидным титулом paysanne — крестьянка?

— Вы из провинции, правда? И откуда же? — проговорил генерал, все еще интересуясь только Терезой.

— Из Реймса. Там, где собор коронации королей.

Она глотнула шампанского, понимая, что ее порадует сегодняшний вечер.

— Не пей эту гадость, живот заболит, — сказал у нее за спиной голос с едва заметным немецким акцентом.

Николь обернулась. Высокие сапоги, штофный жилет и толстая сигара.

— Луи!

— Дикарка!

Генерал слился с публикой, а Николь крепко обняла Друга.

— Ты спасся! Я слышала об опасностях в России и несколько раз тебе писала, звала домой, но мы… но я ни слова не получила в ответ.

— А я и не получал твоих писем. Связь там ужасная. Сейчас, когда Наполеон дошел до Моравии, все только и говорят о французском вторжении и всех французов в России считают шпионами. Четыре месяца верхом через леса и степи, потом корабль и баржа. Я бы поехал прямо в Реймс, но мне Тереза сказала, что заманила тебя сюда.

— Луи, а ты слышал…

— И сразу же написал. Ты моего письма тоже не получала?

Она покачала головой, зная, что на них сейчас смотрит множество любопытных глаз.

— Я знала, что ты связался бы со мной, если бы мог, но это не первый раз, когда твое письмо из России до меня не доходит. Все смешалось в какую-то кашу. У меня еще лежат письма, которые я не могу заставить себя вскрыть.

— Он любил тебя так, как никто другой не смог бы за сотню жизней. Ты справляешься?

— Стараюсь все время находить себе дело.

— Ты всегда при деле, мадам Клико.

— Я теперь вдова Клико, — ответила она, привыкая к своему новому титулованию.

Он поцеловал ее в щеку, и оба они сморгнули слезы.

— Пойдем танцевать!

Они пробрались через толпу и вышли на танцевальный паркет. Вдовье платье лежало, забытое в будуаре Терезы. Сверкали люстры, капали восковые слезы со свеч, и никому не было дела до Николь и Луи. Революция не разбирала жертв, и каждый, кто был в этом зале, как-то от нее пострадал.

Вращался зал, мелькали размытыми пятнами платья, руки Луи крепко обнимали Николь. В вихре танца он вывел ее наружу сквозь высокие двери в прохладный сад. Франсуа. В свой последний вечер они вот так же танцевали.

Луи дотронулся до ее волос:

— Никогда их такими не видел.

Она выдержала его взгляд, и ей хотелось, чтобы обстоятельства сложились иначе… но она должна была рассказать ему о переговорах с Моэтом. Он имел право знать.

— Я думаю отказаться от виноградников. Предложила их Жану-Реми, и мы обсуждаем условия.

— Нельзя этого делать! Подожди! Тебе просто нужно время. Ты еще не заключила сделку?

— Пока нет, но эти виноградники были мечтой Франсуа, а не моей. Я больше не могу отдавать им всю душу. Ментина страдает, а делать это ради денег у меня нет необходимости.

— Франсуа никогда бы этого не допустил! Это разбило бы ему сердце. И я этого не допущу, — сказал он сурово.

— Я уже начала переговоры, Луи.

— Франсуа станет мне являться, если я тебя не остановлю. Я понимаю, что мое последнее письмо было полно мрачных описаний и предчувствий, но ведь тогда я только что приехал, и на самом деле сейчас все не так плохо, как раньше. Россия переживает войну, как и мы. Но сейчас мои тамошние торговые агенты в один голос твердят о том, что в стране все равно полно богачей, у которых есть средства на покупки, и они с ума сходят по французскому шампанскому. А то, что его нигде не достать, только разжигает их аппетит. Этот бал — ерунда по сравнению с роскошью Москвы и Санкт-Петербурга. Не забывай, что у них все еще есть аристократия, и ее богатство просто невообразимо — нет ни одного торгового представителя, который знал бы этот рынок лучше меня. Обстоятельства переменятся, война не будет длиться вечно. Мы не имеем права сдаваться. Если ты снова начнешь колдовать на виноградниках со своими чудесными блендами, все остальное можешь предоставить мне.

— Но ведь ты тогда написал, что мы всё потеряли?

— И гроздья перестали расти на лозах? Брось, это всего лишь временное отступление. Ведь ты же тоже так думаешь?

— Я ничего не думаю с тех пор, как умер Франсуа.

— Он же всю свою жизнь посвятил этим виноградникам, всю свою душу он вложил в них и в тебя. И ты собираешься все это отписать Мозгу? Мы не можем этого допустить!

— Нет никаких «мы». И никто не будет слушать женщину, командующую на винограднике. Кто будет вести со мной дела?

— Ты не просто женщина. Ты — Николь Клико. В Шампани есть традиция — вдовы ведут дела. Семейное дело — это в крови нашей земли. Помнишь вдову Бланк, которая держала склад в Париже? С ней кто-нибудь спорил? А вдова Робер, что поставляет тебе бочковые вина? Сама свирепость! Если бы я попал в беду на поле боя, спрятаться я бы предпочел за ее спиной.

— У них нет независимых средств. Успеха они добились, потому что им пришлось это делать. А мне — необязательно. Мы с Ментиной отлично обеспечены моими родителями. А для тех женщин выбором было либо собственное дело, либо работный дом.

— А для тебя — работа или медленная смерть. Ты и правда собираешься уйти от мира, облачившись в черные платья и вуали, или же вручить себя какому-нибудь надутому хлыщу, которому будешь нужна ради твоего имени? Кто с тобой не работал, тот никогда тебя не оценит.

— Я слишком устала и слишком боюсь, чтобы продолжать действовать, Луи, — впервые созналась она.

— Тогда сделай это ради Франсуа. Это твой долг перед ним.

— Я свой долг уплатила слезами.

— От слез никому нет никакой пользы, Бабушетта. Франсуа жил ради этих виноградников, а еще ради тебя и Ментины. Ты думаешь, он был бы рад видеть, как тебя заперли в каком-то большом доме, его дочь стала падчерицей в новом браке, а его землей управляет другой человек — или, хуже того, Моэт? В этом бальном зале полно золота, рвущегося купить твое шампанское. — Он схватил из подставки горящий факел и начертил в ночном небе буквы: — «Вдова Клико и компания». Притворись, хотя бы на этот вечер.

— Кажется, я уже постепенно привыкаю, что меня называют вдовой. Но это на самом деле придает названию компании некоторую оригинальность.

Она глядела на Луи и видела горящий в его глазах огонь. До нее дошло, что друг любит их дело не меньше, чем любил дело Франсуа. И сияющий бальный зал пылал страстями, наполненный жизнью и возможностями. Что она станет делать, когда надоест Терезе и та найдет себе другую игрушку, а это обязательно случится? Вернется в свой одинокий кабинет смотреть на старые гроссбухи и ждать вдохновения? Она еще не закончила переговоры с Моэтом. Николь понимала, что тянет время, прячась за обильной перепиской.

— Ладно, только на сегодня — давай попробуем почувствовать, как это могло бы быть, — согласилась она. — Ничего не обещаю, но еще остался некоторый запас, который ушел бы за бесценок, если бы я продала дело Моэту, и я предпочту видеть, как шампанское искрится в хрустальных бокалах на суаре в Париже, чем как оно будет гнить на складе у Моэта.

Луи просиял и хлопнул в ладоши:

— Вот это, я понимаю, дух! У нас получится, обещаю тебе. На балах в России твое имя будет у всех на слуху!

— Ладно, не будем загадывать, лучше пойдем и поговорим с этими раскрашенными куклами. С кого начнем?

— Видишь ту даму с каштановыми волосами и бриллиантовой диадемой? Мадам Шан-Рикар, самая богатая вдова Парижа. Начнем с нее. Уверен, что она отнесется к твоему делу сочувственно. Тут все вокруг ищут свежую кровь. Смотри на меня и учись.

Николь взяла его под руку, и они вернулись в зал. Вдова Клико, повелевающая этим залом, собой и процветающей винной империей, со своим верным и очаровательным коммивояжером.

Франсуа был бы в полном восторге от чистого веселья и дерзости всей этой затеи.

Глава седьмая

ПАРИЖАНКА

Декабрь 1805 года

По республиканскому календарю: нивоэ, год XIV

Предновогоднее утро. Всего один день — и закончится этот кошмарный год.

Николь привстала из подушек, пухлых, как зефир. Подтянула к подбородку путаницу из полотняной простыни и кашемирового одеяла, оттолкнулась ногами от прохладной кровати и спустила их на холодный гладкий пол. Постель пахла духами Терезы, солнце просвечивало в щели тяжелых штор, танцевали в лучах пылинки. Выкрики, хлопанье дверей, топот детских ножек на полную мощь пропитали весь огромный дом мадам Тальен на Рю-де-Бабилон.

Где-то в миллионе миль отсюда остались Реймс и все пересуды насчет того, чтобы похоронить Франсуа на перекрестке дорог. Тяжело висела пыль, переливаясь на свету и исчезая во мраке.

Николь встряхнулась. Хороший день сегодня: Франсуа был второй мыслью после пробуждения, а не первой. Через Рождество она пронеслась в бурном, цветущем букете устроенных Терезой вечеринок, суаре, карточных вечеров и спектаклей. Ванильный вкус света восковых свечей, череда обманутых поклонников, все это сдобрено нотой скандала и дебоша. Головокружительный эликсир для лечения горя. Сама Николь стала куклой Терезы. Ее одевали, таскали с собой, демонстрировали, с ней играли, когда только хотелось. Ни решений, ни ответственности: единственное, что от нее требовалось, это искриться, как вино, когда это было нужно Терезе, и все были довольны.

Николь не любила ее ни так, как любила Франсуа, ни так, как любила сестру или подруг. Она понимала, что дружба с этой женщиной весьма своеобразна, что их поцелуи и то, что по ночам они согревают друг другу постель, — все это переходит черту того, что признано в обществе правильным или нормальным, но почему-то это не имело для нее значения. На самом деле это даже показывало ей, что возможно все, что тесные путы общества можно разорвать любым желательным тебе способом. И это было пленительно.

Но на самом деле все ее рациональные мысли и рассуждения ничего не значили. Тереза — неотразимая, головокружительная, пьянящая, и если она решила тебя соблазнить, то сопротивляться ее душе и прекрасному телу было бесполезно. Их совместные ночи, похожие на тайные запрещенные сны, заглушали ее горе и позволяли сбросить всякую ответственность.

— Мама! — Ментина ворвалась в дверь во главе выводка детишек мал мала меньше и разной степени растрепанности. — Можно мне поехать кататься верхом? Мсье Бон сказал, что возьмет меня с собой в Тюильри. Я надену новую муфту и синее платье. Все дамы меня увидят и подумают, как я модно одета, а офицеры станут на меня оборачиваться. Я буду совсем как взрослая, и все будут говорить только обо мне. Я буду королевой бала, как Тереза, и весь Париж запомнит имя Клементины Клико!

Видимо, не только Николь влюбилась в Терезу.

— Хватит! Ты так быстро тараторишь, что у меня голова кругом. Иди поцелуй маму, и, конечно, ты можешь ехать.

Дочка запрыгнула к ней на кровать, и за ней две дочери Терезы. У них были шелковые головки и идеальной формы лбы. У Николь сжалось сердце: самые счастливые ее моменты омрачала грусть, сожаление, что Франсуа с ней нет и он этой радости не разделяет.

— Хорошо. А теперь брысь все! Идите собирайтесь, а Луи передайте, что я сейчас спущусь, пусть он меня подождет.

Этой встречи она боялась. Ему не понравится то, что она должна сказать, но она обязана поговорить с ним прямо.

Улыбка Луи согревала комнату.

— Вас трудно поймать, вдова Клико.

— Прости, Луи, меня совсем закрутила суетливая жизнь Терезы. Каким-то образом ни на что другое не остается ни секунды.

— Я заметил. Твое имя мне часто приходится слышать в самых изысканных обществах, — мрачно ответил он.

— Не дразнись. Да, пока что я сопровождаю Терезу. И мне это нравится — помогает забыться.

— Не забывай слишком много, дикарка.

— Луи, дай мне отдышаться, хотя бы недолго.

— Не знаю, нравится ли мне то, что я слышу. То, как тебя обсуждают в связи с нею. Она — белая ворона, диковинка, красавица, ходячий скандал из другого мира, неуязвимая дня мнения общества. Но к тебе это не относится. И виноградники по тебе плачут. Когда ты вернешься к живой, земной жизни?

— Не будь старым занудой, Луи! Ты не лучше всех этих деревенских сплетников, от которых я удрала.

От его обиженного вида она разозлилась, потому что сама чувствовала себя виноватой, но именно злость придала ей решимости, и ее голос обрел необходимые стальные ноты.

— Я не вернусь вообще. Да, на балу нам было весело, когда мы продавали мое шампанское этим старым вдовам. Но сейчас у меня другие планы.

Последние бурные недели убедили ее, что здесь, в Париже, она сможет построить новую жизнь.

— Так про это я и пришел тебе рассказать. Помнишь мадам Шан-Рикар на балу у Терезы в тот вечер? Она покупает! Она считает, что ты очаровательна — на рынке вин ты просто диковинка. Вдова отменила заказу Моэта и передала его заказ нам. Десять тысяч бутылок! Лучшего начала нового года мы и желать не могли. Но как ты будешь управлять давильней отсюда, Николь?

Услышав имя Моэта, Николь ощутила укол совести. Она все еще не договорилась с ним окончательно, но обещала приехать в Реймс подписать документы, как только сможет заставить себя вернуться.

— Я не хочу возвращаться и не собираюсь снова заниматься виноделием. Без Франсуа мне этого не вынести. Я здесь счастлива, и Ментина довольна. Для чего мне унылая, скучная жизнь в этом городишке?

— Это не ты говоришь, это она.

— А с Моэтом можешь работать ты. Он будет счастлив такому заказу. Нам легче будет продать наше дело как работающее — а с ним перейдешь и ты, мой лучший коммивояжер.

Луи вспыхнул:

— Вот, значит, кем ты меня считаешь? Приложением, которое можно продать вместе с делом?

— Нет! Просто мне нечего больше тебе предложить, Луи. Я всего лишь хочу забыть…

В комнату ворвалась Тереза.

— Милая, что вы с ним сделали? У него такой вид, будто он увидел призрака! — Она протянула Луи руку, он неохотно эту руку поцеловал.

— Боюсь, что вам не удастся надолго захватить Николь только для себя — на нее огромный спрос. Николь, милая, вы должны идти готовиться к нашему маленькому собранию. Что это за прическа у вас? Я пришлю к вам своего парикмахера, и через полчаса вы будете готовы ослепить Париж, милый мой сельский светлячок. Луи, правда же, чудесно снова видеть искру в этих серых глазах?

— Настоящая парижанка, — мрачно ответил он.

Николь дала подруге себя увести, не замечая его сердитого лица. В дальнейшем обсуждении нет смысла, она приняла решение. Предложение Моэта прекрасно, она продаст ему дело и останется жить в Париже с Ментиной, бесповоротно оставив позади все воспоминания о жизни с Франсуа.

Когда настал вечер, она слишком выдохлась, чтобы идти еще на одно суаре, но Тереза упросила, и они прибыли с опозданием, как это было модно, застав вечеринку в полном разгаре.

Крики и смех увлекли Николь в сад, где веселая компания бурлила, как пузырьки шампанского. Она влилась в толпу и посмотрела на балкон, куда сейчас были устремлены все взгляды.

— Прыгай, поймаем! — крикнул молодой солдат.

На два этажа выше стоял молодой парень, возбужденный вином и весельем. Он покачнулся:

— Ладно, сейчас прыгну. Обещаешь поймать?

— Не будь маменькиным сынком, доверься судьбе и шагни в пустоту. Слава или смерть! — крикнул в ответ солдат.

— Ставь сетку! И если что, передайте маме, что я ее любил!

Народ встретил это признание в сыновних чувствах вздохами и смешками.

Солдат скомандовал своим товарищам, и они выстроились лицами друг к другу, переплетя руки.

Парень прыгнул, раскинув руки как крылья:

— «Лечу!

Все дружно ахнули, когда он упал. Николь крепко зажмурилась, ожидая тошнотворного глухого стука. Но вместо этого грянули аплодисменты, и, открыв глаза, она увидела, что парнь благополучно приземлился в колыбель из рук, солдаты поймали его и аккуратно поставили на ноги.

— Браво! — Рядом оказалась Тереза, она орала, хлопала в ладоши, от прозрачного платья веяло духами.

— Епсог! Епсог![37]

Прыгнувший раскланялся.

Николь восхищалась и злилась одновременно. Как можно так свободно и так легкомысленно играть собственной жизнью?

На балконе появился другой человек, небрежно растрепанные каштановые волосы посеребрила луна.

— За виноградники Клико! — крикнул он.

Николь замерла.

— Дорогая, это же ваш деловой партнер, Лоран… Лео… нет, он же Луи! И ради вас. Пошлите ему воздушный поцелуй! Это восхитительно! — заговорила Тереза возбужденно. — Вы их всех держите на одной ладони.

— Да или нет?! — крикнул «Луи, не сводя глаз с Николь.

Туда же повернулись взгляды всей публики — с помощью Терезы, кокетливо указавшей на подругу.

Николь в ужасе покачала головой.

— Скажи, что ты их оставишь, — и я спущусь по лестнице и буду вечно тебе служить! — крикнул Луи.

Женщина рядом с Николь вздохнула. Остальные махали веерами, очарованные такой романтикой.

— Спасите его, сохраните виноградники! — прошептала юная красавица в белом платье.

— Да пусть прыгает, дайте ему рискнуть! — рявкнул солдат из цепи. — А я постараюсь, чтобы он пролетел мимо. Отдайте свои виноградники мне, и будем вместе делать отличное вино.

Предложение было встречено взрывом хохота.

Николь встретилась взглядом с Луи. Он раскинул руки, как Иисус на кресте, и шагнул к краю.

— Я бы отдал жизнь за тебя и за виноград. И если я прыгну, ты навеки останешься одна, — объявил Луи.

Он был пьян до изумления.

— Перестань, прошу тебя, шею сломаешь! — крикнула ему Николь.

— Я в твоих руках, — выкрикнул он, шатнувшись к краю.

— Я не стану ничего обещать, Луи. Слезай!

Он прыгнул. Линия оказалась не готова, и солдаты дернулись, чтобы его поймать. Кто-то в ужасе вскрикнул. Николь задержала дыхание, застыв от страха.

Луи приземлился благополучно. Она не стала ждать его торжествующего взгляда.

Как он посмел выставлять ее на посмешище?! Николь бросилась прочь сквозь веселую толпу, смахивая злые слезы. Над ней смеялись. Кто-то подставил ножку, она споткнулась и ударилась коленом. Поднявшись, захромала прочь. Какой-то мужчина поймал ее за руку и притянул к себе слишком близко. Она отвесила ему пощечину, встреченную раскатами смеха.

— Шутки надо понимать, деревенщина!

Выскочив наружу, Николь остановилась перевести дыхание. Небо было полно звезд, хотелось снова оказаться в тишине реймсской ночи, почувствовать запахи росы и земли на рассвете.

— Прости, я как прыгнул, так сразу понял, что дурак, но было поздно. Зато протрезвел. — Луи пристроился рядом, стараясь не отставать.

— Иди к черту.

— Это не твоя публика, Николь.

— Оставь меня, не дави. Я буду жить как хочу.

— Я принял решение — в тот момент, как меня на ноги поставили. Отправляюсь снова в путь. Я всегда к твоим услугам, когда понадоблюсь, но меня нельзя продавать вместе с землей и бочками.

— Поступай, как считаешь нужным, а своими делами я займусь сама.

— В тебе видят богатую вдову, созревшую для жатвы, и ничего больше. Будь осторожна. — Луи резко развернулся и ушел.

Одиночество казалось сокрушительным. Весь обратный путь к дому Терезы на Рю-де-Бабилон Николь прошла не останавливаясь. Выбранные подругой тесные атласные туфли резали ноги.

Николь помог уснуть большой бокал бурбона — здесь она приобрела такую привычку, — и пришло блаженное забвение. Всю ночь ей снилось, что она падает, а проснулась от шума в голове и стука в дверь.

— К вам посыльный, мадам.

— Пусть оставит записку.

— Он говорит, что дело срочное и что должен рассказать вам лично.

Николь набросила халат.

В прихожей стоял, смущаясь, подросток, большими глазами разглядывая роскошь позолоченного особняка.

— Я выучил наизусть, мадам Клико. — Он откашлялся, посмотрел на потолок, вспоминая слова, которые выдал на удивление монотонно и без выражения: — Какого черта лысого ты там делаешь, болтаясь с этой аристократической шоблой? Ты нужна здесь. Гильдия виноделов избрала тебя. Ты будешь открывать парад в день Сен-Винсента в деревне Бузи двадцать второго января. Ты первая женщина, удостоенная такой чести — не то чтобы ты ее заслуживаешь. И хоть ты нас бросила, мы хотим воздать должное твоему мужу, а он тебя высоко ставил. Поэтому мы надеемся, что ты примешь эту честь и вернешься со всей скоростью, которую могут обеспечить парижские клячи. Эмилю, который принесет тебе эту весточку, дай за труды золотой. Он читать не умеет, и я тоже, так что все, что хочешь сказать, передай ему. У него хорошая память на слова — почему я его и послал. — Мальчишка закончил и вздохнул с облегчением.

— Ты мне только не сказал, от кого послание, — засмеялась Николь. — Сама угадаю: Ксавье?

Мальчик просиял:

— Как вы узнали?

Она щелкнула его по носу.

— Голодный, небось. Пойдем на кухню, что-нибудь ноешь.

— Прошу прощения, времени нет. Мать мне дала с собой хлеб и сыр, а моя телега стоит на улице, я должен доставить груз и сегодня вернуться. Десять тысяч бутылок, и все на один адрес: мадам Шан-Рикар, самая богатая вдова Парижа. А бутылки ваши, мадам. На каждой пробке — «Клико». Луи организовал заказ у Ксавье и сказал, что вы их вместе продали на балу. Отличная работа, мадам, никогда не видел их столько сразу.

— Кто твоя мать?

— Мари Жумель, мадам.

Это была проститутка, которую Николь видела жизнь тому назад, в день революции на площади, где Мари торговала вразнос своим изнуренным телом. Сейчас она — одна из самых верных ее работниц, потому что Николь верила в «падших» женщин, которые просто пытались прокормить детей.

— Матери передай мои наилучшие пожелания. А это тебе за труда. — Николь дала ему два золотых, которые он попробовал на зуб, вздохнул, когда монеты подались, как и положено подлинным, и сунул их поглубже в карман, — Я не должен возвращаться без ответа, — сказал он серьезно.

— Можешь передать Ксавье, что я обязательно приеду. Я бы ни за что на свете такого не пропустила. Запомнишь?

Мальчишка пренебрежительно сплюнул:

— Легко.

Идеально. Можно будет на время удрать из Парижа, почтить Франсуа на параде, потом подписать договор с Моэтом и оставить прежнюю жизнь за спиной.

День святого Винсента — фестиваль виноградарей — выдался ясным и холодным. Как говорили люди, покровитель виноделов улыбнулся. В прошлом году был град, и год вышел жуткий. Яркое январское солнце считалось хорошим знамением, и все радостно крестились, шагая в такт барабанам и корнетам мимо мэрии с хлопающим на ветру триколором.

Чепец и алая мантия Бузи придавали Николь некую анонимность и важность. В городе царило праздничное настроение, все слушки про Франсуа были забыты — по крайней мере, на этот день. Именно в честь его памяти виноградари доверили Николь открывать парад, так что, быть может, она слишком поспешно заклеймила всех жителей Реймса как своих врагов. Первая в истории женщина, открывающая парад. Как бы гордился Франсуа! Ему была бы приятна еще одна ее победа над традицией.

Шли девушки, держа ленты, привязанные к тележкам, груженным бочками и бутылками и украшенными зимними цветами и лозами. Приветственно улыбались члены дегустационного комитета, одетые в мантии цветов своих деревень или в кожаные передники и шапки соответственно своему статусу. Николь представляла себе, как смеялась бы Тереза над всей этой сельской серьезностью, но сама на удивление чувствовала себя здесь как дома, хотя рядом и не было Франсуа.

Когда блеснул завиток медной ручки на двери в Наташину лавку, Николь попыталась рассмотреть лицо за прилавком, но тут подруга выбежала из булочной, наспех заперла дверь и пошла рядом с ней.

— Возвращение блудной дочери. Реймс рад видеть тебя дома, Бабушетта.

Николь глянула на подругу. Она так не похожа на Терезу, и так много им надо сказать друг другу.

— Первые слова, которые ты мне сказала после смерти Франсуа.

— Прости меня. Тогда я так скорбела, чувствовала себя разбитой и разрушенной настолько, что не могла собраться с силами и найти для тебя слова утешения, никогда себя за это не прошу. Надеюсь, что ты сможешь. Мне казалось, будто это Даниэль погиб снова. Будто я опять держу его голову у себя на коленях, а на улице кровь.

Наташа дрожащими пальцами притронулась к висящей на шее подковке и сделала быстрое движение рукой, будто рисуя восьмерку перед собой и подругой. Николь успела заметить несколько мелких крупинок соли, упавших с пальцев.

— Мы обе настрадались, — сказала она. — И, кажется, то, что должно было объединить, нас разделило. Давай не будем об этом. Я так рада, что теперь ты со мной.

— И я рада. — Наташа обняла ее и прижала к себе. — Мне так не хватало твоего бунтарского духа. Этот город слишком упорядочен без тебя и твоих диких проделок. Ты, я слышала, сдаешься Моэту.

Николь ахнула.

— Я не сдаюсь, но как ты узнала? — спросила она шепотом, не желая, чтобы гильдия Бузи узнала об этом до того, как она заключит сделку.

— У меня есть возможность присматривать за тобой, даже когда ты далеко.

— Раздаешь плюшки за сплетни? — засмеялась Николь.

— Скажем так: сахар развязывает языки.

— Еще ничего не договорено, но ты, конечно, права. Ты всегда права! Я с ним встречаюсь через пару недель обсудить условия. У меня просто больше духу нет.

Шествие уже почти остановилось на площади собора, и оркестр оглушал.

— Твои виноградники, твое дело — это твое сердце. Встретимся после парада вот по этому адресу, — Наташа вложила ей в руку записку и растворилась в толпе.

Как чудесно, что вернулась старая подруга! Но зачем такая таинственность?

Как только церемония закончилась и Николь наконец оказалась дома, она открыла записку и взяла плащ, радуясь поводу сбежать из реймсского дома, где все еще витал призрак Франсуа.

Адрес она узнала сразу — Антуан и Клодина. Редко бывало, чтобы она вошла в этот дом и тут же не случилось что-то важное. Здесь когда-то стоял у камина Франсуа со своей скрипкой, и глаза его искрились лукавством. Николь улыбнулась про себя и ускорила шаг. Хорошее воспоминание! Она так живо вспомнила его облик, что смогла улыбнуться не смахивая слезу.

Николь взбежала через две ступеньки на крыльцо. Клодина ждала ее.

— Тише, тише, сколько грохоту! — воскликнула она. — Тебе же уже не десять лет!

— Мне не терпелось вас увидеть. К тому же через две ступеньки — это традиция. — Николь улыбнулась старой подруге.

— Париж, я смотрю, пошел тебе на пользу. Ладно, у меня чайник булькает на плите, заходи и грейся. Я приготовила тебе кресло.

— А где Антуан?

— Сейчас ты его не увидишь, он в погребах. Для ре-мюажа надо трясти и переворачивать тысячи бутылок, а ты знаешь, какой он дотошный.

— Потому-то он у меня и главный.

Николь подавилась собственными словами. Она вспомнила погреба, магические движения Антуана, верного и знающего, это было такой же неотъемлемой частью ее жизни, как еда и питье. И ее эксперимент по ремюажу, к которому никто не прикасался с тех пор, как она спрятала его в подвале в надежде спасти Франсуа. Она действительно собирается все это бросить?

Наташа ждала ее у огня, сидя в кресле Франсуа, ее темные глаза отражали языки пламени.

— Это здесь он всегда сидел?

— Как ты узнала? Именно в этом кресле он сидел в тот день, когда я его увидела.

Наташа фыркнула:

— Это не волшебство. Если вот это — твое кресло, где еще ему было сидеть? Но к делу. У меня есть к тебе предложение.

— Заинтригована.

— Я старею.

— Не может быть…

Наташа махнула рукой, прерывая:

— Я старею, и это факт. Со всеми это происходит, даже со мной. Я хочу вернуться в Россию, и ты мне поможешь.

— Ты как-то очень уверенно говоришь.

Наташа бросила в огонь что-то невидимое, и пламя взметнулось.

— Потому что я уверена. Я скажу такое, против чего тебе не устоять.

— Франсуа в России?

— Ты шутишь на тему о нем?

— И рада, что могу.

— Ты выздоравливаешь, хотя и медленно. Он никогда тебя не оставит, но когда-нибудь ты будешь идти рядом с ним и не горевать.

— Спасибо тебе за мудрые слова. — Николь взяла руку подруги, прижала к щеке. — Я знаю, что ты права, но пока не могу себе этого представить. Кажется, если я и вправду в это поверю, то какая-то малая часть его исчезнет навсегда.

Наташа погладила ее по голове:

— Терпение. Ты его отпустишь, когда настанет время. Николь слабо улыбнулась и сменила тему, чтобы не заплакать.

— И как же я тебе помогу попасть в Россию?

— Мне нужно поехать и еще раз увидеть мать. Она болеет, возможно, умирает. Мы разговариваем друг с другом через звезды. Так бывает, когда между душами тесная связь, но я хочу еще раз к ней прикоснуться, пока она не оставила этот мир.

— Я тебе помогу, чем только смогу.

Николь не стала спрашивать Наташу, как она собирается добираться до России: одна через все битвы, кипящие на каждой границе вдоль пути.

— Отлично; значит, ты едешь со мной. И возьмешь с собой пятьдесят тысяч бутылок шампанского и вина. Луи прислал это мне, чтобы я тебе показала. Сказал, что ты все та же упрямая дикарка и не станешь читать, если он сам тебе напишет.

Наташа выложила на стол заказ на розовой бумаге, подписанный Луи. Николь взяла его: пятьдесят тысяч бутылок для Большого дворца в Царском Селе, Санкт-Петербург. Луи говорил ей, что в России есть потенциальные рынки, но что он готовит заказ такого масштаба, не сказал.

— Да это же почти весь мой запас. А возможно, уже и не мой, если Жан-Реми получит, что хочет. И всего две недели осталось до того дня, когда мы встретимся, чтобы обсудить сделку. Я все время в Париже оттягивала этот момент, и, если правду сказать, я начала переговоры о продаже. Даже если бы я осталась в деле, ходят слухи, что все порты закрыты и торговля запрещена для всех французских экспортеров, поскольку британцы и русские ведут переговоры о союзе.

— Именно так. Нужно действовать быстро.

Но Луи пришлось вернуться, потому что там стало слишком опасно для французов. Как он смог добиться такого огромного заказа?

— Он же тебе говорил, что для твоих вии cine есть огромный рынок, хотя официально экспорт из Франции запрещен. Когда он узнал, что ты собирается продать дело, то промолчал, чтобы ты не бросила элтт заказ на стол как приманку для Моэта или не проговорилась о возможностях, что таятся в России. Моэт кинулся бы на хороший рынок, как кобель на сучку, и ты потеряла бы все свои преимущества. Так что Луи подождал, пока ты снова окажешься среди друзей. И сам он очень верный твой друг, милая моя Николь. Вот он, заказ, перед тобой, черным по белому. Если ты меня возьмешь, я добьюсь для нас пропуска. У меня там еще остались связи.

— Наташа, есть куда более простой путь, чтобы попасть в Россию. Необязательно задействовать меня или крупную поставку. Наверное, я смогу тебя сопровождать, но мне придется оставить Ментану и…

— …и все это чушь. Ты теряешь время.

— Похоже, каждый полагает, что может заставить меня вернуться, когда я как раз твердо намерена уйти.

Наташа досадливо мотнула головой:

И ты захочешь уйти, когда узнаешь, что Моэт намеревается засадить в тюрьму Мари за, как он выражается, «содержание дома терпимости»? Она ведь от тебя зависит. Или что он хочет построить дом на твоих лучших виноградниках в Бузи — там, где была ваша с Франсуа пастушья хижина, где растет виноград с кислыми багряными гроздьями? Или что все рабочие, которых он получит по сделке, станут трудится больше и за меньшую плату, а многие и вовсе останутся без работы? Пусть на себя тебе наплевать, но ты не свободна. В этом городе многие зависят от тебя.

— Моя жизнь теперь — Париж, балы и вечеринки.

— Она уже начала тебе надоедать. Я тебя знаю, и я вижу.

Поехать в Россию с Наташей, чтобы сопровождать пятьдесят тысяч бутылок ее лучшего вина? В одиночку прорвать торговую блокаду? Николь глубоко задумалась, вспоминая последнюю неделю в Париже, ее суету и блеск. Да, блеск, но так блестит лак на гнилых досках. Наташа права, она понимает Николь лучше, чем любой из ее парижских знакомых. Они все в глубине души считали ее диковинкой из провинции, деревенской девушкой в Париже, которая стоит лишь столько, сколько заплатила за выбранные ею модные туалеты. Тереза вряд ли заметила ее отсутствие, когда они попрощались. А Ментина сейчас вполне прижилась в дружной стайке детей на Рю-де-Вабилон.

— Ладно. Ради тебя, ради твоей матери — попробуем;

Наташа прищурилась:

— И ради тебя тоже, Бабушетта. Ради нас обеих. И я нашла для тебя менее требовательного партнера, чем мсье Моэт. Кажется, весь город думает, что ты ко мне прислушиваешься, и милый Филипп Клико просил меня замолвить за него словечко. Я знаю, что ты всегда отказывалась от его денег, но сейчас позволь ему помочь. Твой свекор отчаянно хочет получить долю в твоем деле ради памяти своего сына и ради будущего, с твоей стороны неправильно было бы ему отказать. Так что, как видишь, решение не в твоих руках.

— Похоже, что и вправду не в моих. Выходит, я должна сдаться не Моэту, а тебе.

Можно было решить, что Наташа ее уговорила. Или убедить себя, что так будет правильно по отношению к Филиппу Клико и наследству его сына. Либо считать, что чашу весов перевесило искушение продать пятьдесят тысяч бутылок. Но Николь знала, что все решилось на фестивале виноградарей, когда она заняла свое место среди лучших производителей Шампани. В ее душе снова пустили побеги надежда и честолюбие, каковы бы ни были шансы на успех. Азарт торговли, перспектива победить конкурентов, возможность дать оценить новым покупателям все тонкие нюансы ее лучших творений.

Николь снова взяла счет и стала искать имя покупателя на листке заказа, мысленно перебирая свои бухгалтерские книги — убедиться, что имеет дело с надежными плательщиками и дело стоит усилий.

Наташа перехватила ее голодный взгляд:

— Наконец-то ты снова в разуме.

Вошла Клодина, неся на подносе кофе.

Все устроилось?

Это был заговор доброты.

Глава восьмая

КОНТРАБАНДА

Февраль 1806 года

По республиканскому календарю: революционный календарь отменен

Николь поехала к Моэту той же дорогой, что и в тот день, когда впервые встретила Франсуа. Как же приятно снова оказаться среди лоз, даже в это тусклое февральское утро. Трясясь в повозке, она мысленным взором видела рядом с собой Франсуа, тогда еще совсем чужого. Он показывал ей жаворонков, парящих над маками. Трудно было сосредоточиться на его словах, глядя в его улыбающиеся сине-зеленые глаза под ласковым солнцем жатвы, плавящим воздух. Он говорил тогда о терруаре и сортах ягод, спелых и тяжелых. Сегодня все лозы почернели и уснули до весны, жаворонки давно улетели, а предчувствие встречи с Моэтом наполняло душу страхом и одиночеством.

Николь вдохнула затхлый запах мокрой земли. Ничего, и черные лозы тоже скоро выпустят свежие побеги.

Встреча происходила в собственном Малом Трианоне Моэта — копии версальского летнего дворца, построенной специально для посещений Наполеона — этакий свадебный торт-переросток. Даже дрожащее отражение Николь в зеркале пруда выглядело куда уверенней, чем она себя чувствовала, пока шла по дорожке, глотая прохладный воздух, свежий, как винью-верде.

Моэт ждал ее в дверях, нетерпеливо маня за собой.

— Идемте, ma chere, все уже устроено. Вы приняли правильное решение. Оно пойдет на пользу всей вашей семье.

Он вел ее под локоток, целеустремленно, как овчарка ведет овцу, но все-таки остановился похвастаться своей галереей.

— Всего несколько миниатюр Изабе, — заметил он нарочито небрежно.

Изабе был любимцем модного Парижа. Он писал портреты-миниатюры за отнюдь не миниатюрные гонорары, и у Моэта этих работ была полная стена. В основном на портретах был он, его семья, Жозефина, Наполеон — самый влиятельный человек в Шампани, в винодельческой отрасли, да и во всей Европе. Слово Наполеона означало продажи на тысячи франков. Мсье Моэт хотел показать, что у него хватит глубины карманов, чтобы совсем уничтожить виноградники Клико, но Николь не собиралась добавлять к его богатствам свои виноградники.

Сейчас она ответила так, как он и ожидал.

— Весьма впечатляет, — согласилась Николь. — Но перед тем как мы двинемся дальше, я…

— Вам достаточно много пришлось перенести, Николь. Я заранее продумал все детали, — сказал Жан-Реми, подавая ей какой-то пакет. — Пожалуйста, ни слова, пока вы его не откроете.

Она из вежливости развязала ленту. В пакете лежали толстые луковицы.

— Виноград — огромная морока и требует массы умений, а это — ирисы, очень ароматные. Я слыхал, вы их обожаете. Вы увлекаетесь выращиванием растений?

Сажайте их сами, цените, что у вас под ногтями земля, и увидите, что возиться с цветами куда женственней, чем с лозами.

Она затолкала луковицы обратно в пакет и отдала ему. Он абсолютно никогда ее не понимал. Как он мог подумать, что она удовлетворится такой ерундой?! О чем она вообще думала, когда рассматривала возможность выйти за него или вот сейчас, когда собралась продать ему виноградники?

— Как ни печально, Жан-Реми, но я приехала сообщить, что все-таки ничего не продаю.

— Я ничего не ожидаю взамен. Вы ведь уже давно разъяснили мне свои чувства в этом смысле, но я настоятельно хотел бы помочь умной молодой вдове в час нужды. Еще только одно, и вы свободны. Откройте конверт, и я не сомневаюсь, что это вас убедит.

Он протянул ей конверт, и Николь его вскрыла. Это был чек за винодельню и виноградники — вдвое больше против того, что они стоили.

— Я не продаю, — повторила она, сомневаясь, то ли он действительно ее не услышал, то ли просто притворяется.

— Виноградники завянут и погибнут, это будет ужасная потеря — а ради чего? Поиграть в настоящее дело, для которого у вас не хватит мозгов? Вы найдете другие способы отвлечься от ужасной трагедии — потери мужа. Эта сумма сделает вас независимой женщиной со средствами. Я преподношу вам свободу! — заявил он с пафосом.

— Жан-Реми, мне кажется, вы меня не понимаете…

Этот человек был таким надутым индюком, что не слышал никого кроме себя.

— Берите, и ни слова больше.

— Нет. Я не продаю виноградники. И вернулась в Реймс, чтобы управлять ими самостоятельно.

Взгляд Моэта затвердел.

— Продаете, продаете. Вы уже дали согласие и должны понимать, что порядочный человек назад не пятится. Тут вам не салонная игра, мадам, где можно закапризничать и передумать. Никогда виноградниками в Реймсе не управляла женщина. Так просто не бывает. Мне, конечно, не стоило предлагать вам лишнее: вы горды и в этом не нуждаетесь. Я выпишу вам чек на ту сумму, которую мы оговорили, чтобы никогда не возникала мысль, будто вы мне обязаны, — раз она вам так ненавистна. — Он подошел к письменному столу и поспешно выписал новый чек. — Возьмите. Я о ваших же интересах забочусь: я уже не буду так щедр, когда ваши виноградники прогорят и вам нечем будет платить работникам. Придется жить с долгами, которых вам никогда не выплатить. И своих несчастных родителей вы, падая, увлечете за собой.

— Не будет никаких драматических падений, как бы вам этого ни хотелось. И я не иду на попятный: я ведь говорила вам, что еще не приняла решения. Так вот, я его приняла: не продаю. И мои родители это решение полностью поддерживают.

— Это верно. Они не придерживались должных правил, когда вас воспитывали, — я уже имел возможность им это заметить. Неудивительно, что вы такая целеустремленная, но это не слишком подходящее качество для женщины! Но я дам вам еще время. До сих пор я защищал вас от слухов о вашем муже, но вам следует знать: говорят, что у Клико — дурная кровь. Может быть, я на это и ссылался раньше, в раздражении, но разговоры идут. Глупые предрассудки, но вы знаете этот город не хуже меня. Вести с вами дела никто не станет.

— Думать им больше не о чем! — отрезала она в запале. — Вам нет смысла ждать. У меня в крови виноградные лозы и ничего другого. Я им всем докажу, что они ошиблись.

Жан-Реми прищурился и несколько долгих секунд смотрел на Николь. Когда он заговорил снова, голос его звучал холодно:

— Это город вина, и он принадлежит мне. Когда вы потерпите крах, приходите, и я куплю у вас виноградники за ту малость, которую они тогда будут стоить. А тем временем я буду внимательно наблюдать за всеми глупостями, которые вы будете творить. В добрый путь.

Он зажег чек от пламени свечи и бросил пылающий лист в ее сторону. Бумага повисла в воздухе, подхваченная жаром, пеплом упала на пол между Николь и Моэ-том и рассыпалась.

Слава богу, что она попросила карету подождать. Только что она сделала своим врагом самого могущественного виноградаря Шампани, и нельзя было терять время попусту.

Все удалось организовать меньше чем за неделю. Ночь выдалась волшебная: чернильно-темная, усыпанная звездами, бархатная, с морозцем, покусывавшим за щеки и подгонявшим людей. Конюшни тонули в темноте, но лошади все-таки были в наглазниках, чтобы не пугались, пока Эмиль запрягал их в телеги — самых быстрых коней, которых сумела раздобыть Николь. Копыта у них были замотаны мешковиной, как было велено. «Отлично. Все идет как надо».

Она выскользнула в боковую дверь конюшни. Фонарь ей был не нужен: на пути к давильне и погребам Бузи она знала каждую ступеньку.

Бледные дорожки виноградников выступали на фоне темных лоз. Если бы кто-нибудь приблизился, его легко было бы заметить. Прямо впереди стояла деревушка — несколько домов вдоль дороги. Полно мест, где укрыться соглядатаю, но сельчане вряд ли проснутся. Эти люди предсказуемы, как закат и рассвет, и точно таким же природным ритмом определяется вся их жизнь.

В погребах при виде бутылок Николь успокоилась. Она помнила каждую — сосчитала и отметила их для сборщика налогов. Николь уже забыла, как много значат для нее эти неподвижные зеленые куколки, наполненные золотистой жидкостью, такой же нежной и недолговечной, как вылупляющиеся бабочки. Где закончится их путь? В сверкающем бальном зале в Москве? На тайном свидании любовников? На свадебном торжестве под деревьями у моря, где привкус соли обостряет чувства?

Николь провела руками по гладкому стеклу бутылок. Некоторым, как Франсуа, никогда не суждено будет достигнуть зрелости. В других уже развивается рак: осадок, ждущий момента испортить вино.

Пятьдесят тысяч бутылок, и все должны быть погружены в эту ночь под покровом темноты. Антуан, Клодина, Ксавье и Наташа паковали ящики со всей быстротой, на которую были способны.

Пробил час, и Николь подбежала к Ксавье:

— Не справимся.

— Сколько надо, столько и будем работать, — упрямо ответил тот. — Все должно получиться. Иначе нас обдерут как липку. Эти голландские таможенники под любым предлогом конфискуют вино и потащат в ближайший бордель спаивать своих девок, лить им в глотки, как помои. А теперь пойди кому-нибудь другому сядь на уши, пока я не сбился со счета и не запорол всю партию.

Он закрыл бутылки мешками, и запах кофейных зерен поплыл в воздухе, когда крышка ящика захлопнулась. Николь при свете огарка прочла надпись: «Cafe. Pays d’origine, Reunion»[38]

Французские вина таможня задерживала, но кофе пропускала.

— Прошу прощения, мадам!

Николь отступила в сторону, давая работнику возможность поставить ящик на приготовленную телегу. Рабочий этот был тощ подобно скелету, но тяжелый ящик ворочал как пустой.

Ксавье поднял фонарь, чтобы ему посветить.

— Урони только, и я тебя за яйца подвешу.

Человек добродушно улыбнулся.

— Я с ними осторожно, camarade[39], — сказал он, аккуратно ставя ящик на телегу.

Николь обернулась к Ксавье, обеспокоенная присутствием незнакомца:

— Ты не представил своего друга.

— Нам ведь нужны крепкие рабочие руки, а у мсье Шатле хоть вид и чахоточный, зато сил как у быка, — усмехнулся Ксавье. — Ты не волнуйся, я с ним в поле работал не один год. Разговаривает как хлыщ, зато работает как зверь. Он упакует и погрузит эту партию за то время, что другой успеет только отлить. Ты же просила меня найти кучера, которому можно доверять? — Он хлопнул работника по спине. — Чистое золото!

— К вашим услугам, — мсье Шатле поклонился. — Ксавье отвечает за всю стратегию, а я всего лишь исполнитель, и так как он только что предупредил меня о последствиях, которые наступят, если я вовремя не погружу все бутылки, то прошу прощения… — он криво улыбнулся.

Николь пристально наблюдала за ним, пока он работал, — просто чтобы унять беспокойство. Было что-то подозрительное в этом мсье Шатле, держался он прямо и уверенно, и кожа слишком светлая, и руки без мозолей. Слово camarade прозвучало четко, не реймсский говор. И одет тоже иначе. В заплатах, но штаны из чистого сукна. После революции множество состояний сменили хозяев. Этот человек наверняка знавал лучшие времена, но что он умеет работать — несомненно.

Наташа перестала паковать бутылки и сидела в углу, уставившись на расстеленный перед ней пергамент.

— Всего три часа до отъезда! — разозлилась Николь, заметив, что подруга сидит без дела.

Сейчас ей нужна была работа от всех, даже от нее, иначе ни за что не успеть.

Подруга не подняла глаз.

— Ты хочешь, чтобы я пошла вместе со всеми паковать бутылки? Не сейчас. Я смотрю расположение звезд для нашего путешествия. Нам следует день выждать, — сказала она с убеждением.

— Не получится. Есть только один голландский морской капитан в Амстердаме, готовый нас взять, и этот корсар отплывает через три недели. Один только путь на барже обычно занимает три с половиной недели, а еще надо добавить два дня по суше до Шарлевиль-Мезьера. Нам и так придется плыть день и ночь.

— Вечно спешишь, Бабушетта. Ты, как всегда, пропускаешь мои советы мимо ушей, но если слишком торопиться, может случиться беда. — Наташа достала из какого-то мешочка красный порошок и начертила им на мокрой земле узкую линию вокруг телеги. — Это должно помочь, но ничего не обещаю.

— Если так тебе легче. У меня все продумано до мельчайших деталей.

— Все мы считаем себя хозяевами собственной судьбы, — нахмурилась подруга. — Так нам легче.

Пробило полчетвертого. В предрассветные часы время иногда кажется нескончаемым, но не в эту ночь. Часы сжались и побежали быстрее, один за другим, высасывая нужное людям время. Николь снова вышла наружу посмотреть, нет ли шпионов Моэта. Эта поставка может создать ей репутацию, заткнуть глотки всем городским злопыхателям. Но если она провалится, Николь станет посмешищем, Филипп Клико потеряет свои вложения, а Моэт снова будет заставлять ее продать виноградники — на этот раз за гроши, как он и грозился.

Преодолевая страх, она двинулась к виноградникам. Стоило ей выйти из уютного помещения, как вокруг сгустилась тьма. Звезды погасли, скрывшись за тучами, а впереди маячил силуэт человека — или зверя? Николь подобрала лопату и двинулась вперед, сжимая черенок.

— Вы же не будете бить меня этой штукой?

Мягкие губы коснулись щеки Николь.

— Тереза!

Эта женщина — ходячая неожиданность! Николь смешалась, испытывая одновременно радость и гнев.

— Положите наконец эту штуку, вы заставляете меня нервничать.

Николь встала спиной к прессу, высматривая, не наблюдает ли кто из темноты.

— Ради всего святого, мы же не в Бастилии! Я вас уверяю, что никто меня не видел.

— Когда я вам написала, меньше всего ждала, что вы приедете сюда из самого Парижа.

Тереза снова ее поцеловала.

— Вы так горячитесь, что ваше секретное предприятие за милю можно учуять.

— Нервы, — засмеялась Николь. — Я уезжаю сегодня ночью и не могу задержаться, даже притом, что вы приехали издалека.

— Без вас в Париже стало скучно, но, может быть, есть еще и крохотный личный интерес. Помните того генерала с глазами убийцы?

— Генерал Русильон?

Какая у вас хорошая память! Их там столько, что я уже почти не различаю. Он человек могущественный, а я, быть может, подала ему слишком сильную надежду. Неутоленная любовь — вещь опасная.

Николь кивнула, вспомнив Моэта.

— Моя дорогая, я проделала весь этот путь от Парижа, чтобы вас увидеть, и даже просила кучера не менять лошадей, чтобы успеть сюда вовремя. Я здесь, чтобы участвовать в вашем маленьком приключении. Правда, это будет весело? Мы с вами вдвоем.

Вмешался с возражением мужской голос:

— Николь, кто это такая? Мы же договорились: без посторонних.

— Тереза, познакомьтесь с Филиппом Клико — это отец Франсуа и мой деловой партнер.

Слава богу, есть на что ее отвлечь. Тереза ни за что не выдержала бы жизни в дороге с ее трудностями и лишениями. Николь никому и ничему не позволит стать у нее на пути, но ей нужно было время обдумать предложение Терезы.

Тереза, одарив Филиппа своей самой обворожительной улыбкой, протянула руку:

— Очень приятно. Теперь я вижу, в кого удался красавец муж Николь.

Филипп руки не принял. Он и без того сильно переживал из-за всего этого плана, и с непредвиденными событиями ему трудно было справляться в любых обстоятельствах, тем более в таких.

— Я бы хотел перемолвиться с тобой парой слов наедине, дорогая, — сказал Филипп, бросив извиняющийся взгляд на Терезу. Он терпеть не мог обижать людей.

Отведя Николь в сторонку, он с мрачным лицом развернул какое-то письмо. Оно было от Моэта.

Мсье Клико!

Необходимость писать эти строки меня глубоко огорчает. Мы с Вами были деловыми партнерами много лет, и я всегда уважал в Вас порядочность. По нашей древней традиции производство вина было до сих пор почтенным делом благородных мужей, и я рассматриваю Ваше сотрудничество с Николь Клико как грубое нарушение наших старинных правил и считаю, что Вы, как ее свекор, действуете против ее истинных интересов.

Ее винодельня и земли были практически моими, не хватало только последней подписи на контракте. Если Вы откажетесь поддержать мою претензию, я категорически намерен сделать все, что в моих силах, чтобы помешать Вашей авантюре и спасти мадам Клико — недавно овдовевшую и находящуюся не совсем в здравом уме — от дальнейших публичных скандалов.

Искренне Ваш Жан-Реми Моэт

— И каков будет ваш ответ? — спросила Николь, взбешенная тем, что Моэт расстроил Филиппа.

— Не будем сейчас тратить на это время. И даже не думай во мне сомневаться по этому поводу. Я тебе полностью доверяю. — Однако письмо дрожало в руке Филиппа.

Умение рисковать не было его главным достоинством, но у Николь дерзости хватило бы на двоих.

— Спасибо за доверие, Филипп. Как только этот груз будет доставлен и оплачен, Моэт станет нам не опасен. И мы знаем, для кого это делаем, — добавила она тихо.

— Конечно, я тебе доверяю безоговорочно, — суетливо заговорил Филипп, — но ведь чем больше людей знает, тем больше шансов нас накрыть? Я о тебе беспокоюсь.

Тереза — мастер подслушивания с самой невероятной дистанции — подплыла к Филиппу прежде, чем Николь успела ответить, и блеснула своей самой победной улыбкой.

— Не забывайте, что я сумела сбежать из Бастилии, даже волоска на голове не потеряв. Парижское общество — это клубок змей, и я очень хорошо знаю, как надо поступать с людьми вроде Моэта. Прошу вас, не думайте об этом больше, мсье Клико. Я буду очень полезна, — промурлыкала она.

Когда часы пробили три, воз был нагружен точно по графику, и как-то само собой решилось, что Тереза все же едет с ними, вопреки всеобщим предчувствиям. Николь, Тереза и Наташа нагрузили свои пожитки в карету и запрыгнули вслед за мсье Шатле, который шепотом уговаривал обеспокоенных лошадей.

Через два часа, когда солнце встало над деревней Иль-Сюр-Сюип, Николь снова смогла дышать спокойно. Так далеко от Монтань-де-Реймс их уже не узнают, и впереди, сколько хватало глаз, лежала открытая дорога, ровная и прямая.

Глава девятая

ПЕРЕМЕНА МЕСТ

Февраль 1806 года

— Только три вида тортов! — презрительно воскликнула Наташа, проезжая мимо пекарни в Ретеле.

Тереза и Валентин Шатле усмехнулись. Мсье Шатле отказывался участвовать в посторонних разговорах, радоваться по поводу удачно совершившегося бегства, любоваться восходами и вообще быть равноправным товарищем по приключению. Он либо бесстрастно ждал приказаний, либо держался возле лошадей. Только вот каждый раз, когда говорила Тереза, его безразличное выражение лица смягчалось.

«Чертов дурак», — думала Николь, подавляя острый укол ревности.

В Сольс-Монклене Наташа чуть не расплакалась при виде красивых изделий в окне булочной, и Николь согласилась на короткую остановку ради нее. Наташа купила изысканное миндальное пирожное и свежее пирожное с кремом, разобрала их вкусы по составляющим, вспоминая, что они с Даниэлем выпекали в молодости.

— Если мать доживет до моего приезда, я ей вот это и приготовлю, — вздохнула она.

Ландшафт был плоский, как русский пирог Путники проезжали мимо работников и их хозяев, и те всегда останавливались и махали им вслед. После ночного тайного бегства день прошел без тревог и волнений. Проезжая через деревни и города, путешественники привлекали к себе всеобщее внимание, хотя изо всех сил старались выглядеть неприметными. Молочно-белая красавица с испанским акцентом, необыкновенная женщина из России — любительница миндальных пирожных, высматривающая в небесах знамения, — и молодая вдова, куда-то безбожно спешащая с грузом кофе, да еще и работник, совсем на работника не похожий.

Измученных лошадей гнали без остановки, пока не оказались в безопасности в городе Франшевиле. Взмыленные лошади тяжело отдувались. Мсье Шатле остановил фургон возле гостиницы в нескольких километрах от Шарлевиль-Мезьера, где на следующее утро их должна была ждать баржа. Одеревеневшая и пропыленная от долгой дороги Николь дала хозяину золотой, чтобы фургон заперли в сарае, а Валентин Шатле согласился там ночевать для охраны.

Но когда он пришел поужинать вместе со всеми и фургон на пару часов остался без присмотра, Николь сидела как на иголках. Все ее будущее зависело от того, что было в том сарае. Чтобы хоть как-то успокоиться, она заказала бутылку крепкого франшевильского бургундского.

У каждого места — свой характер, свое ощущение и свой запах, и сейчас она чувствовала в этом вине обертоны ванильного солнца на канале Мез — напоминание о следующем этапе путешествия.

Почти всю бутылку выпил Валентин, так что Николь заказала еще одну. Она не возражала — может быть, вино развяжет ему язык.

— У вас есть семья? — спросила она.

— Нет, — ответил он, не отрываясь от ужина. Тереза полыхнула на него любопытным взглядом:

— Да бросьте! Такой симпатичный мужчина, как вы, с такими ласковыми карими глазами? Не могу поверить. Неужели не выходит к воротам золотоволосая жена — посмотреть, не вернулись ли вы? Ни одна бедная обманутая девушка в цепочке унылых деревень не глядит в небо, надеясь, что вы видите одну и ту же луну? Ну не томите нас больше! Нам еще не меньше двух-трех недель путешествовать вместе, а вы напускаете на себя такую таинственность! Это несправедливо!

— Жизнь вообще несправедлива, мадам Тальен. — Он помрачнел.

— Оставьте его с его тайнами, если он не хочет ими делиться, — сказала Николь. — Как-нибудь развлечемся сами.

Она заказала Валентину бренди. Он покатал жидкость в бокале, закрыл глаза, вдохнул аромат.

— Вот это хорошо, — сказал он, поднимая бокал. Николь последовала его примеру.

— «Гранд Шампань Коньяк» из Бордо. Не совсем тот напиток, который обычно пьют работники.

— Если выносишь тайну на свет, тени исчезают, — сказала Наташа.

Валентин налил себе второй бокал.

— У меня была жена. И дети. Сейчас нет. Этих сведений достаточно для вашего небольшого суаре?

— Если это всё, что вы желаете рассказать, — ответила Наташа.

— Всё.

— У меня был муж, а детей не было, — сообщила она в ответ. — Когда его застрелили, его кровь вытекла мне на юбку.

Валентин осушил бокал:

— Соболезную вашей утрате.

— Революция? — поинтересовалась Тереза.

Он кивнул.

— Многие лучшие мои друзья приняли смерть на эшафоте. Их единственное преступление было в том, что они родились аристократами, — сочувственно сказала Тереза.

— Вы-то отлично выжили, — ответил он едко. — Вашу историю знают все.

Ту историю, которую я хочу рассказывать, — отпарировала Тереза. — Все мы выживали, кто как умел.

— Прошу прощения. Революция сделала из нас актеров. Мы подменили старую личность новой, такой, которая смогла бы нас защитить, — сказал он осторожно.

— Боюсь, что ваша новая личность не слишком убедительна, мсье Шатле. Среди работников вы торчите, как сломанный палец. Если что, дальше нашего общества ваш рассказ не пойдет.

Он перевел дыхание, будто готовясь заговорить.

— У меня была дочь, белокурая, зеленоглазая. Она не давала обижать пауков, любила лошадей и меня. Ей отрезали голову.

Николь вспомнила свою милую, идеальную Ментину, и сердце ее исполнилось сочувствия к этой страдающей душе.

— Я была в Бастилии. — Голос Терезы был тих. — Те, кого больше с нами нет, все еще живут в моем сердце. Оно заполнено доверху. Я не буду больше любить.

— Моя жена, мои дочь и сын погибли на эшафоте у меня на глазах. Моя жизнь окончена, но у меня не хватает мужества умереть. Добавить к этому мне нечего. — Он встал и поклонился Николь. — Вашему грузу при мне ничто не угрожает. Мой рассказ как минимум уверит вас, что защищать груз я буду не щадя жизни, которая для меня ничего не значит. Доброй ночи.

Тереза вышла вслед за ним.

Когда она, крадучись, вернулась в комнату, часы на колокольне пробили четыре утра. «Ровно пять часов», — подумала Николь.

Тереза пахла сеном и ночным воздухом. Ее рука очертила контуры тела Николь под тонкой простыней, заставив вспыхнуть огнем желания, но рука тут же исчезла. Тереза легла на свою кровать.

Мысль о ней и о Шатле была мучительной, но Терезе никто не хозяин, и меньше всех Николь. Тереза как пылающий закат, как падучая звезда — просто радуйся, если ты их случайно увидишь.

Николь стала дышать реже и заставила себя сосредоточиться на следующем пункте своего плана, мысленно перебирая все его детали, пока не погрузилась в беспокойный сон, полный видениями семьи Шатле у гильотины.

На следующее утро Николь увидела, что все в порядке: мсье Шатле готов и ждет, фургон запряжен, лошади отдохнули. На дорогу до Шарлевиля, где в шесть утра их должна ждать баржа, надо было отвести примерно час. Еще час на погрузку — и в путь по Мезу, и дальше водой до самого Амстердама. Две с половиной недели дороги, дай-то бог…

Светило солнце, лошади резво бежали рысью, вчерашние облака развеялись, и в этот момент все были заняты только путешествием. Горе не отпускало Николь, накатывая волнами, а рассказ Валентина Шатле слишком его оживил. Но пусть за отступившей волной придет еще более сильная, промежутки между ними надо использовать по максимуму. Во всяком случае, сегодня вода спокойна для всех.

Через пару часов дороги путешественники увидели шагающий в их сторону отряд солдат. Шатле взял правее, пропуская их, но офицер велел остановиться. Николь стала разглядывать красные мундиры и треуголки на скучающих молодых позерах с палашами.

Офицер шагнул вперед и поклонился Шатле:

— Документы, мсье?

Николь достала бумаги из сумки.

— Все документы в порядке, это мой груз, а кучер — мой работник.

Офицер встряхнул бумаги, чтобы развернуть, и стал не спеша их изучать.

Наташа тайком нарисовала на юбке восьмерку.

— Беда. Предупреждала я тебя, — шепнула она.

— Что-то очень большой груз выходит для одинокого поселянина и трех его попутчиц?

— Груз принадлежит вдове. Это кофе, направляется в Россию, — ответил Шатле.

Тереза выпрыгнула из фургона:

— Это груз милосердия. Вот эта старая женщина все свои сбережения вложила в кофе, чтобы передать своей умирающей матери и родственникам в России. Ей предстоит очень далекий путь, и она устала с дороги. Так что нам и вправду надо спешить в Шарлевиль-Мезьер, чтобы встретить нашу грузовую баржу.

Лицо офицера стало жестче:

— Просто душераздирающе трогательно. А вам известно, что все торговые пути в Россию перекрыты?

— Мы решили рискнуть. Пропустите нас, — сказал Шатле. — По какому праву вы останавливаете на дороге свободных граждан?

Офицер подошел к нему, вытаскивая палаш.

— По такому. Что-то ты слишком заносчив для крестьянина! Что-то скрываем, гражданин? Или, лучше сказать, сеньор?

Шатле промолчал. Малейший намек на «аристократа» будет для этих скучающих юных громил отличным поводом покуражиться.

— Слазь со своего скакуна — и на колени.

Солдаты пересмеивались.

— Вы не имеете права. — Шатле не двинулся с места.

Офицер почесал горло Шатле острием палаша:

— Вот оно, мое право. Слезай, мразь, и на колени.

Шатле спрыгнул, не торопясь, и плюнул офицеру в глаза.

Тот немедленно сбил его с ног и прижал палашом к земле.

— Аристократ вшивый. Себя считаешь лучше меня? Лижи сапог!

Шатле снова плюнул. Офицер ткнул палашом, и Николь отвернулась, услышав его крик. Глаза Терезы стали решительными, а Наташа перекрестилась.

— Как вы смеете! — крикнула Тереза пронзительнее выстрела. — Отойдите немедленно, или об этом безобразии узнает генерал Тальен! Ваше имя и звание, быстро!

Офицер убрал палаш от окровавленной груди Шатле, но с места не стронулся.

— Мы люди рабочие, мы честные граждане, как вы, — молила Наташа. — Пропустите нас! Хороший командир должен показывать своим людям пример милосердия, или миру конец.

— Пусть лежит, где лежит, не подходить! — скомандовал офицер, когда Тереза бросилась к Шатле. — Проверить фургоны. Что-то они там прячут.

Кровь Шатле застыла на пыльной дороге лужицей.

Двое солдат раскрыли кофейный ящик и стали копаться в зернах. Николь затаила дыхание.

— Довольны? — окликнула офицера Тереза. — Кажется, вы мне не поверили? Я Тереза Тальен! Если вы услышите от меня кодовые слова «белый гусь», они вам что-нибудь скажут, глупец?

Офицер вытаращил глаза и шагнул в сторону, отдавая честь:

— Виноват, мадам Тальен! Мои глубочайшие извинения. Знаете, осторожность не бывает лиш…

— Вы злоупотребляете своей властью, офицер. Сейчас вам это сойдет с рук, но в дальнейшем не теряйте головы. Власть вам дана для защиты людей, а не чтобы похваляться ею, как ополоумевший юнец. Велите своим людям оставить нам аптечку и следуйте своим путем.

— Слушаюсь, мадам.

Он махнул рукой молодому солдату с розовыми щеками, явно не старше пятнадцати лет. Мальчик опустил к ногам Терезы кожаную сумку с аптечкой, попятился и побежал догонять уходящий отряд.

Наташа тут же принялась останавливать кровь и осматривать рану. Николь не могла на это смотреть.

— На будущее: в своем желании смерти постарайся не прихватить с собой и нас, — укоризненно сказала Тереза. Наташа разорвала бинт зубами.

— Прижми вот здесь, как следует, — велела она Николь.

Шатле в полубессознательном состоянии погрузили на фургон и устроили по возможности поудобнее.

— Его надо как можно скорее везти в Шарлевиль, — сказала Тереза.

— Я возьму вожжи, — отозвалась Николь.

— Молодец, моя деревенская девочка. Вы и правда сможете править четверкой лошадей?

— Никогда не пробовала, но уверена, что она не сильно отличается от пары.

Двинулись медленно. Наташа держала Шатле у себя на коленях и пела ему русские колыбельные. Через час пути руки у Николь покрылись волдырями от вожжей. Облегчение накатило волной, когда она увидела гостеприимные крыши Шарлевиля и канал посреди города.

— Он что-то скрывает, — шепнула Наташа, когда Шатле заснул. — Еще что-то. Уж не родственник ли он тому графу, что убил Даниэля? В жизни полно тупиков, но бывает и так, что она ходит по кругу. Может быть, поэтому он сейчас здесь и его кровь течет мне на юбку.

— Это просто мысли у вас меланхоличные, — упрекнула ее Тереза. — Жизнь не обязательно должна быть унылой. Мы встретили опасность лицом к лицу и одолели ее.

— Пока да, — ответила Наташа, шурясь на горизонт. Они добрались до канала, где ждала ярко окрашенная баржа, но Николь сперва внимательно осмотрелась и только потом решилась приблизиться.

Люди вокруг занимались своими делами: грузились и разгружались, кричали и ругались, когда сталкивались ящики. Огромные клади ездили на лебедках через канал в обе стороны и опускались на баржи, направляющиеся в порт или дальше, в глубь материка. Все казалось обычным, но не работает ли кто-то из этих людей на Моэта? Кого из них послали за ней шпионить или, хуже того, ей помешать?

Но узнать об этом не было никакакой возможности. Оставалось только продолжить путь.

— Этот человек не сможет ехать дальше. Ему отчаянно нужен отдых. — Наташа осторожно отдирала бинты от раны, чтобы заменить их новыми. — Нужно остановиться здесь на ночь.

— Она права, согласилась Тереза. — Он совсем плох. Я останусь с ним, а вы езжайте. Двое вызывают меньше подозрений, нежели четверо, а лоцман баржи знает, куда ее вести. Я нас двоих запишу в гостинице как мужа и жену, и никто ничего не заподозрит.

— Но досюда же вы доехали? И как я узнаю кодовое слово, если мы опять попадем в переплет?

— Ах, это. Когда угождаешь людям при власти, хочется от этого что-то иметь. Ну, не считая драгоценностей и крыши над головой. Политика — мое маленькое хобби, и я стараюсь держать руку на пульсе. Мой бывший муж любил кодовые слова, и совсем не вредно знать обо всем чуть больше, чем нужно.

— Но…

— Я заметила выражение вашего лица, когда Шатле помогал мне влезть в фургон. — Тереза посмотрела на Николь понимающим взглядом. — Ревность — совершенно бесполезное чувство. Ваше место здесь, с грузом. Ну, и с этим тоже кто-то должен разобраться.

Тереза протянула Николь письмо, измазанное кровью Шатле.

— Это письмо я нашла в его рубашке. Подумала, что там может быть рассказано о судьбе его семьи, и потому прочла.

Маршрут: Ретель, Шарлевиль-Мезьер. Назначение: Россия. Баржа в Мезском канале 23 мая. Пятьдесят тысяч бутылок шампанского. Маршрут дальше пока неясен.

Тереза протянула Николь конверт с адресом. Несмотря на мазки крови, адрес читался четко:

Жан-Реми Моэт

Отель «Моэт»

Эперне

Шампань

— Чем же вы так расстроили бедного мсье Моэта, что он из кожи вон лезет, лишь бы вам помешать? Слишком преуспели, быть может? Грузите ваше шампанское на ту баржу и вперед. Остальное предоставьте мне.

Глава десятая

ВЕРНОСТЬ

Февраль 1806 года

Тяжеловоз шагал сквозь зной по берегу вздувшегося канала, летаргически медленно таща за собой баржу, и его абсолютно не интересовало, кто там куда спешит. Николь ничего не оставалось делать, кроме как вместе с судном двигаться под палящими лучами солнца да развлекаться, рассматривая сверкающую рябь на коричневато-зеленой воде. Наташа все утро стучала четками и раскладывала на палубе соляные фигуры.

— Как все медленно, — пробурчала Николь, уже начавшая скучать по Терезе.

Подруга глянула на нее искоса:

— Ты считаешь, что я по сравнению с ней уныла. Да, она ослепительна, но будь настороже.

— Прости. Просто, когда все поставлено на карту, скорость этой баржи выводит из себя. Ты знаешь меня всю жизнь, и в тощие годы, и в тучные. Но иногда мне хочется, чтобы ты не видела меня насквозь.

— Это мое проклятие, — отозвалась Наташа. — Я предпочла бы ничего не знать. Вот мать моя умирает, и мой будущий приезд — единственное, что поддерживает в ней жизнь, и мне это известно. Уже тридцать лет, как мы не виделись, и каждый божий день я по ней скучаю.

— Но ты никогда о ней не говорила. Расскажи мне.

— Эх… отрывочные воспоминания. Два моих брата остались с ней в деревне. Уехать пришлось только мне. Они были дикими, необузданными. Дмитрий заставлял меня ездить с ним на его коне. Без седла, без поводьев. Сперва я боялась и кричала, а потом стала чувствовать себя как семечко, летящее по степи на крыльях ветра. Могла упасть где угодно и прорасти. Помню мамины розовые щеки после целого дня на воздухе, запах чечевицы и трав. Мы всегда мерзли: развести приличный огонь не хватало дров, но мать возмещала это своей любовью.

Наташа замолчала и достала из кармана «снежный шар», который всегда давала поиграть Николь в детстве. Встряхнув, посмотрела, как плавают снежинки, как они садятся на фигурки людей в пелеринах и меховых муфтах. Казалось, эта игрушка уводит Наташу в мир мечты.

— Мама в молодости была красивой. Единственная ее причуда — украшать испеченный хлеб. Девушки с косами, букеты, побеги дуба, скатерть, уставленная тарелками, чашками и вареньями — такой хлеб хоть на королевский стол. Когда я у нее появилась, ей было всего пятнадцать лет. Волосы у нее были прямые и черные, как у меня, и глаза тоже черные. Вряд ли ей исполнилось больше тридцати — чуть старше тебя, когда я уехала, но она уже выглядела старой. От той беспощадной жизни, которой крестьяне живут сотни лет. Во Франции все переменила ваша революция. Кровь Даниэля не пропала зря, и это меня утешает.

— Он верил в революцию, — сказала Николь, понимая, что одна из причин, почему она на этой барже с грузом, который надеется вопреки всем препятствиям довезти до России, — сделать так, чтобы жизнь Франсуа тоже не оказалась бессмысленной. — Ты все вынесла, сохраняя достоинство и присутствие духа, дорогая моя Наташа.

— Меня не надо жалеть. Мою жизнь вполне можно назвать процветающей. Я люблю свою булочную, у меня есть независимость и самоуважение. У моей матери не было ни того, ни другого. Я могу позволить себе быть в жизни наблюдателем. Я не знаю, а вижу. Сама я невидима за прилавком, и люди, сами того не замечая, впускают меня в свою жизнь. Я разминаю тесто, ощущаю пальцами зернистую муку, украшаю выпечку, как учила меня мать, и слушаю. Многое можно увидеть, если не закрывать глаза и не раскрывать рта. Я вижу напряженные взгляды любовников, показывающих без всякого аппетита на утренние круассаны, и глазау них горят безумием. — Наташа поцокала языком, не сводя глаз с Николь. — Они правда думают, что никто не заметит? Я видела горести и несправедливость мира, то, от чего многие отводят взгляд или предпочитают смотреть сквозь пальцы. Детей, обращенных нищетой в сирот, с блестящими глазами, приходящих выпрашивать черствый хлеб, тех, кто из розовощеких ангелочков превратился в изможденных воров с мертвыми глазами. Именно из-за этого в тот день на площади Даниэль не дрогнул перед графом. И хорошее я тоже видела. Девушки с цветами в волосах, краснеющие над кремовой меренгой под взглядом жениха, возвращаются через несколько лет показать своих младенцев, пухлых и сливочных, как те самые меренги. Ты тоже была такой. — Наташа улыбнулась.

— Миллион лет назад, — кивнула Николь.

— Если я что-то и узнала в жизни, так это то, что возможно всё. Сбываются несбыточные мечты — но лишь тогда, когда ты держишься правил и не отступаешь, Бабушетта.

Извилистый Мезский канал пересек бельгийскую границу и стал Маасом. Проходили дни и недели. Вдоль воды выстраивались деревни и города, где сонные, где оживленные торговлей. Мотались на лебедках грузы, со стуком катились на склады бочки, спасались на отмелях от жары коровы, женщины стирали одежду и оглашали берега смехом, отражавшимся от воды.

Суда по каналу шли сплошным потоком, и не прекращались ожидания у шлюзов, суматоха выкриков, команд и бессмысленных воплей. За границей баржу встретили все те же ровные горизонты, но поля были засеяны драгоценными тюльпанами. Поскрипывали мельницы, как огромные тикающие часы, отсчитывающие потерянное время.

В ночь накануне намеченного отплытия из Амстердама баржа подошла к перегону с тринадцатью шлюзами. Уже стемнело, и ночь была безлунной. Лоцман отказался делать такую сложную проводку в темноте. Николь согласилась, что ранний отход даст им достаточно времени, чтобы выдержать срок до трех часов пополудни, и согласилась с ним.

— Тринадцать — слишком несчастливое число, чтобы оставлять его до завтра, — предупредила Наташа.

— Давай не будем лишний раз в темноте испытывать наше везение, — возразила Николь.

Вода ревела, вырываясь из ворот шлюза, поглощала залегшее за ним темное пространство. Франсуа могло бы туда потянуть в одном из его приступов мрачности, а Николь не было бы рядом, чтобы спасти.

Она поежилась, будто почуяла призрака.

Часы пробили три, потом четыре. Сон не приходил. Остро не хватало Франсуа, Терезы, Луи. Лучше уж встать, хотя на палубе изрядно холодно.

Закутавшись в шаль, она вышла наружу. Горизонт тускло светился, как грязная полоса. Впереди круто уходила вниз цепочка тринадцати шлюзов, но баржа Николь стояла в очереди первой, и как только солнце осветит поля, они тронутся в путь.

Тихо, чтобы не разбудить Наташу, она выбралась на бечевник[40] — получше рассмотреть шлюзы. Всмотрелась в первый бьеф[41]: черная вода стояла далеко внизу, почти вся лестница была над водой. Глубина такая, что заполнять бьеф придется добрых полчаса.

Пока Николь смотрела, вода стала просачиваться в бьеф, хотя никого возле ворот шлюза не было видно. В этой глубине было что-то, создающее ощущение, будто стоишь на краю обрыва и он тебя манит. Поглощенная своими мыслями Николь слишком поздно услышала чье-то быстрое движение за спиной. Ее обхватили сзади за пояс так крепко, что дыхание пресеклось. Она хотела крикнуть — чья-то рука намертво зажала рот, наполнив его вкусом соли и угольной пыли.

— Не начинай того, чего не сможешь закончить, — прошипел нападавший, обжигая ухо горячим и вонючим дыханием. — Отдай свой груз и возвращайся домой, как хорошая девочка. — Он держал Николь над краем бьефа. Вода стала реветь, пробиваясь внутрь. Уровень ее повышался. Хватка стала сильнее, человек прижимал ее к своему провонявшему потом телу. — Это совет от мсье Жана-Реми Моэта.

— Пожалуйста… — в ужасе прохрипела она.

Человек ее отпустил, но слишком резко: Николь покачнулась и, оступившись, рухнула в бурлящую ледяную воду, устремившуюся навстречу. Она заколотила руками, стараясь удержать голову над пеной. Платье тянуло вниз. Ловя ртом воздух, она сорвала с себя нижнюю юбку, и ту сразу же затянуло подводным течением. Николь рванулась кверху, борясь за воздух — вода поглотила ее крики, залепила рот пеной. Она, толкнувшись к черному небу, снова выскочила на поверхность, сделала прерывистый вдох — и разглядела Наташу, перегнувшуюся через край.

— Помоги! — пронзительно крикнула Николь.

— Раскинь руки и ноги и дыши. Береги силы!

Снова ее затянуло вниз, уши наполнились грохотом воды. Кто-то быстро спустился по скобам лестницы и протянул руку. Она рванулась, но течение оттащило ее прочь. Вспыхнувшая надежда лишь усилила панический страх. Легкие горели огнем, ноги ныли от холода и напряжения.

— Давай, ты можешь! Бей ногами изо всех сил, тебе еще не время! — крикнула Наташа.

Николь рванулась изо всех сил и схватилась за руку. Ее потащили вверх.

— Держи голову над водой, остальное моя забота.

Ее рывком подтащили к лестнице, она схватилась обеими руками, боясь шевельнуться. Человек на лестнице обхватил ее рукой, и его лицо оказалось перед глазами Николь.

Она в ужасе замерла. Это был Шатле, человек Моэта!

— Хватайся за обе стороны лестницы. Найди нижнюю скобу и вылезай, пока не замерзла насмерть и нас водой не залило.

Наташа наверху вытянула руки:

— На меня смотри, не смотри вниз! Лезь, и все!

Николь с трудом вытащила себя на ступеньку, потом на следующую. Покрытые зеленой слизью скобы скользили, лестница поднималась вертикально, все мышцы болели, но обратно она не хотела ни за что.

Она вылезла, свалилась на сухую землю, и ее безудержно затрясло в руках у подруги.

К счастью, Наташу разбудило движение баржи, когда начал меняться уровень воды. Она проснулась, увидела, что Николь ушла, и когда стала искать ее на палубе, увидела Валентина, который с кем-то боролся, и услышала ее крики.

— Это был наемник Жана-Реми… — задыхаясь, сказала Николь. И на случай, если они не поняли, добавила: — Надо уходить, немедленно!

— Тише, тише. Сперва тебе надо обсушиться и согреться. Я думала, что заговорила нас от всех несчастливых примет, но, видимо, пропустила одну.

— Плевать на приметы! Мы не имеем права пропустить корабль в Амстердаме!

— Знаю, скоро отправимся. Все договорено, Валентин нам поможет.

— Он работает на Моэта! Этот перевертыш близко к моему грузу не подойдет! Он нас предал! Он же не здесь?

Наташа подняла руку:

— Тихо, тихо. Тереза его выслала, как только он смог ехать, и сейчас мы ему можем доверять. Он мне все объяснил. Мы поедем, только обещай мне, что ты его выслушаешь. Мы не можем ни от какой помощи отказываться.

Николь, переодевшись в сухое, потрясенно смотрела на жаровню, которую раздувал Шатле.

— Я хочу помочь, — тихо сказал он.

— Так же, как раньше?

— Моэт не знает, что я здесь, — мотнул головой Шатле. — Того мерзавца, что это сделал, я знаю, это один из его наемников. Он хотел вас напугать, но убивать вас. — Моэт ни за что не приказал бы такого. Его человек — невежественный дурак, тем и известен. Хорошо, что я здесь был и с ним разобрался, больше он вас беспокоить не будет. Я знал, что Моэт готов на отчаянный шаг. Наверняка он сам себя убедил, что оказывает вам услугу, заставляя отказаться от вашего дела — завода и виноградников.

— Услугу? Он сумасшедший. Жан-Реми никогда никому услуг не оказывает, если это ему невыгодно. Только я даже сейчас не боюсь. Но почему я должна вам верить? Это же вы ему выдали мои планы. И подумать только, я ведь вам искренне сочувствовала!

— Моэт нашел меня на своей земле, покрытого вшами и язвами, — ответил Шатле. — Он меня накормил, выслушал мой рассказ и пожалел меня. Я сделал бы для него все что угодно, даже остановил бы такую целеустремленную женщину, как вы. Он велел мне войти в доверие к вашему человеку, Ксавье. И когда тот попросил меня быть у вас кучером, Моэт счастью своему не поверил. Свой человек в самом центре событий… Валентин посмотрел виновато. — Он меня убедил, что это делается для вашего же блага — и я ему верил, пока с вами не встретился. В вас горит огонь, который мне не хотелось бы гасить, и ваша дочь тех же лет, что была моя. Тереза вновь поставила меня в строй, и я последовал за вами на расстоянии, потому что знал: Моэт обязательно попробует что-нибудь предпринять.

— Если он думает, что я так глупа или так слаба, чтобы… — начала Николь, сбиваясь от ярости.

— Он всех считает глупыми и слабыми — по сравнению с ним, — перебил Валентин. — И это становится его слабостью — там, где дело касается вас. Вы — женщина дела. Не прогоняйте меня, я моту пригодиться.

На какую же еще дьявольщину способен Жан-Реми? Конечно, страшно с ним драться, имея на своей стороне лишь пожилую русскую женщину и перебежчика, но что остается?

Наташа поглядела на Шатле прищуренными глазами:

— Я буду за тобой следить. И когда ты на виду, и когда тебя не видно.

— Меньшего я от вас и не ожидал, мадам. Судите меня по моим поступкам. Я дам вам три обещания и сдержу их. Я помогу Николь победить этого человека, но и от нее потребуется большое мужество.

— Этого у нее полно, — заметила Наташа с гордостью. — Расскажи нам свой план.

Прежде всего, в доказательство своей верности Шатле принес Николь отрезанную лебедку. Еще толком не рассвело, так что Николь и Наташа смогли пробраться незамеченными вдоль вереницы барж и проверить его слова. Держа лампу близко к названию баржи, Николь прочла то, что он ей и говорил: «Моэт и компания» — без сомнения, груз шампанского для России, покрытый брезентом.

Наташа поцокала языком:

— Очень неприятно, когда любовь превращается в ненависть.

Вернувшись на свою баржу, Николь поспешно опустошила кошелек, сложив десять аккуратных и равных стопок монет, и стала ждать.

Шатле свое третье обещание тоже сдержал и вернулся с десятком сильных мужчин из местной деревни. При виде столбиков монет у тех загорелись глаза.

— Не сейчас. Потом, когда перенесете все ящики до последнего. Беритесь за работу, и если сделаете ее за час, эти деньги ваши.

Карманные часы Николь отлично показывали время, и сейчас она на них глянула. Восемь часов до отплытия корабля. Если погрузка пройдет хорошо, дальше будет легче.

Подошли грузчики и принялись за работу.

— Вы договорись о барже у выхода из шлюза?

— Как обещал. Она там.

Обрезанная лебедка задела Николь за палец, зазубренный край порезал до крови. Николь бросила ее рядом с монетами.

— Вы видите теперь, что его баржа с места не стронется. Никто здесь не пройдет, раз у ворот шлюза нет лебедки. А на ее починку уйдет целый день. Теперь вы мне верите? — спросил Шатле.

Николь сделала вид, что не слышит.

Сторожи деньги, — сказала она Наташе, собирая их и кладя в сейф.

Засунув ключ в потайной карман, она двинулась к домику портового начальства — следующая часть плана Шатле. Это был риск, но зато приятно было смотреть, как его люди тащат ее ящики по бечевнику мимо шлюзов. Поскольку ниже шлюзов стоит баржа, в этот день в Амстердам пойдет только ее груз. Благодаря отрезанной лебедке ворот шлюза и ждущей ниже шлюзов барже, которую Шатле ей организовал, у Моэта абсолютно нет шансов сделать то же самое.

Она порадовалась, что из осторожности так надежно все запаковала, что ни одна бутылка не звякнет, и что написала на ящиках «кофе». Сколько бы она денег ни предложила, работники не стали бы отгружать ее товар, если бы знали, что рискуют свободой, перетаскивая запрещенное шампанское. Так что лучше пусть не знают.

Выпрямив спину, она постучала в дверь домика, стоящего рядом с баржей Моэта.

Таможенник загасил сигарету и поправил шапку.

— Рановато для визита дамы, — сказал он, выходя наружу и закрывая за собой дверь. — Мы откроемся через час, тогда и приходите.

— У меня есть сведения, относящиеся к этому грузу, — сказала Николь, показывая на баржу Моэта.

— Прямо сейчас? — спросил таможенник.

— Может, позволите мне войти?

— Говорите, что хотите сказать, — велел таможенник, не сходя с места.

— Речь идет о преступлении.

— Да неужто? — он кивнул, как бы приглашая ее продолжать.

— На этой барже запрещенный груз, — сообщила Николь.

Через окно ей было видно, что в домике таможни кто-то есть.

— И какой же?

— Шампанское. Направляется в Россию. Если об этом станет известно, вы потеряете работу, так что я решила, что вам стоит это знать.

Выражение лица таможенника изменилось.

— Понимаю. Ладно, почему бы вам не зайти?

Довольная Николь последовала за ним, но он резко захлопнул за ней дверь. За столом таможенника сидел Жан-Реми Моэт.

— Здесь весьма небезопасно, моя милая, — сказал он, увидев, как у нее от ярости раздуваются ноздри. — Я обещал вашему отцу, что доставлю вас домой в целости и сохранности. Кажется, Валентин сменил сторону — но кто может его обвинить, что он поспешил на помощь очаровательной даме, оказавшейся в беде? Он человек сложный, но бессердечный — его сердце уничтожила революция. Так что будьте весьма осторожны с вашим новым знакомым. Однако, как вы можете видеть, у меня везде есть друзья, и я никогда не складываю все яйца в одну корзину. Наличие запасного плана всегда окупается.

Моэт и таможенник, довольные друг другом, обменялись поклонами.

Николь повернулась и хотела выбежать, но таможенник повернул ключ в замке.

— Какого черта?! — воскликнула она.

— Прошу прощения. Мне нужно, чтобы мой корабль вышел в путь раньше вашего, — ответил Моэт. — Вам стоит успокоиться и не пытаться мне помешать. Что плохого может случиться? Теперь вы наконец должны понять, что это не женское занятие. Первое правило деловой жизни состоит в том, что она для мужчин. Деньги, власть, конкуренция, кто-кого-сожрет, и выхода из этого нет.

— Вы наглый, лживый, бесчестный грабитель!

— Разве вы не собирались оставить меня на мели, экспортируя в землю обетованную собственное шампанское? Второе правило деловой жизни: на каждый предмет нужно смотреть с разных точек зрения.

Он был так самодоволен, что можно было взбеситься.

— Ладно, вам на меня наплевать, но есть же Наташа? Ее мать умирает, и она должна к ней попасть, пока не поздно. Жан-Реми, почему мы оба не можем торговать с Россией?

— Похоже, вы обмануты дважды. Много лет назад я помогал Наташе заверить документы о смерти ее матери. Она попросила меня о помощи, поскольку я в то время был мэром.

Он отвернулся к окну, барабаня пальцами по стеклу, пока до нее доходил смысл услышанного. Милая, умная Наташа более чем заслужила прощение за свой разрыв с Николь после смерти Франсуа. Она подарила ей причину и смысл, чтобы жить дальше.

— Я думаю, что примерно часа хватит, — продолжал Моэт. — Понимаю, что вы не захотите возвращаться в Реймс со мной, но такое решение было бы желательно. Через час вы будете свободны, но пока что я вас должен задержать — для надежности. Надеюсь, когда-нибудь вы поймете, что я действую исключительно в ваших интересах.

— Я бы предпочла утонуть здесь, чем умереть с тоски в гостиных.

— Боюсь, что у вас нет выбора. Таков естественный порядок вещей. — Жан-Реми вложил в руку таможенника большую золотую монету и вышел.

Карманные часы Николь прозвонили полчаса, потом час. Она продолжала ходить по комнате. Денег больше не было, и шансов тоже.

Снаружи светало, начиналось хмурое утро, бежало время, и каждая минута наполняла ее досадой и яростью. Она заколотила в окно, но таможенник ее оттащил и силой посадил на стул.

— Взбесились вы, что ли? — спросил он. — Сидите тихо, а то придется вас связать.

За стеной таскали грузы, подводили суда, готовясь к дневным трудам. Возле баржи Моэта сновали моряки — наверняка хотели перегрузиться на ее баржу, стоящую за шлюзами. Глаза Николь застилали ярость и отчаяние, но в то же время она заметила, что там происходило что-то непонятное. Люди не несли груз по бечевнику вдоль шлюзов, а с охапками бутылок убегали в поле. Какой-то человек на них орал и пытался остановить. Она прищурилась, всмотрелась и ахнула. Жана-Реми, в наручниках, задержал человек в мундире таможенника.

— Putain, bordel de merde! Воры! Я вас всех и каждого запомнил!

— Да у него характер похуже вашего, — рассмеялся таможенник. Он встал, отпер дверь и распахнул ее широким жестом. — Вы свободны. Шампанское мсье Моэта пошло по рукам. Но это даже к лучшему — дойди оно до порта, там его вылили бы, как предмет незаконного экспорта.

Таможенник подал Николь белое перо, перевязанное узкой красной ленточкой.

— Она сказала, что вы поймете. Кажется, у вас есть друзья где-то на самом верху.

Как же можно было сомневаться в своей умной и красивой подруге! Тереза любила загадывать загадки, но здесь разгадка очевидна. Во всяком случае, есть человек (кроме нее самой), на которого можно положиться.

Таможенник поклонился:

— Примите извинения за этот спектакль, но вы были приманкой в нашей западне. Мадам Тальен предупредила нас заранее, и мы вас ждали всю неделю. Счастливого пути вам и вашему грузу кофе, мадам.

Когда Николь шла к своей барже по бечевнику, яркое солнце освещало следующую точку ее путешествия. Голова закружилась от чувства сладостной свободы, смешанной с хладнокровной местью, когда она проходила мимо Моэта, который грозил перепуганному жандарму заступничеством своего высокого покровителя — Наполеона.

— Третье правило деловой жизни, — сказала ему на ходу Николь, направляясь к собственному грузу. — Важно не что ты знаешь, а кого ты знаешь.

Шатле расцеловал ее в обе щеки и помог подняться на баржу, стоящую ниже шлюзов.

— Куда вы теперь?! — крикнула она ему, когда погонщик тронул тяжеловозов.

— Домой, — ответил он. — Вернусь в родной город. Взгляну в глаза прошлому и, быть может, найду в себе силы начать строить будущее. Или хотя бы горевать и помнить моих такими, какими они были. А вы не сдавайтесь! Пусть у вас все получится — ради вашей маленькой дочери и… в память о моей.

Глава одиннадцатая

САМЫЙ ДЕРЗКИЙ ВИНОДЕЛ ФРАНЦИИ

Март 1806 года

Ничего прекраснее Амстердама Николь не видела в своей жизни! Баржа плыла по окраинам, где толпились дома — высокие, ярко раскрашенные и изящные, как мелки в коробке художника. Девушки-затворницы глядели из больших окон, поджидая своих суженых, и солнечные блики канала играли у них на лицах. Да и у самой Николь было обласканное солнцем лицо и груз жидкого золота в трюме. Наташа улыбалась и махала рукой детям, бегущим вровень с баржей и строящим рожи. На бечевник выходили торговцы прямо из своих дверей, яркими пятнами расцветали клумбы, блестели трепещущие рыбы в руках у торговок, и салютовали проплывающей барже старики.

Когда баржа по каналу вошла в порт, часы на церкви моряков показывали ровно одиннадцать тридцать утра. Не теряя ни минуты, лоцман пошел искать людей для разгрузки, а Николь достала инструкции капитана Йоханнеса.

Запомнив дорогу, она быстро двинулась вдоль набережной, чувствуя себя самым дерзким, самым хитрым виноделом во всей Франции. Корабли казались шикарными, их выпуклые носы поднимались из воды как замки. Женщины чинили сети, булыжники мостовой стали скользкими от серебристой чешуи, а порывистый ветерок обещал приключения.

Николь поискала глазами название корабля — «Де Долфейн» — и не увидела. Адо отплытия оставалось всего три часа, так что надо было найти капитана как можно скорее, чтобы люди могли начать погрузку. В порту полно воров, и один хороший удар ножом по веревкам будет означать приговор ее шампанскому.

При таком количестве судов на воде людей было на удивление мало. Капитан послал Николь подробные указания, как добраться до корабля, но вокруг она не увидела ничего похожего на эти описания. Некого было спросить о правильном направлении, да если бы и был кто-нибудь, Николь не хотела привлекать к себе внимание. Она снова вытащила из кармана инструкции и, стараясь не выглядеть иностранкой, стала аккуратно осматриваться, ища знак таможни.

Солнце справа — значит, она идет на восток. К счастью, точно как в инструкциях, перед ней появилась вывеска Douane[42] большими золотыми буквами на стене склада. Дальше поворот направо в переулок, смотреть вперед, не обращая внимания на компанию докеров, с любопытством глазеющих на нее, и вот оно — неожиданно низкий черный дверной проем, а по бокам — немытые окна. Прищурившись, Николь прочла на табличке: «Капитан Йоханнес де Врис» и резко, уверенно постучалась. Успех близок.

Ответа не последовало. Она повторила попытку и на этот раз услышала медленно приближающееся шарканье. Дверь чуть приоткрылась, и в щелке показалось лицо старой дамы.

— Николь Клико! — объявил о себе самый дерзкий виноградарь на тысячи миль вокруг. — Капитан Йоханнес меня ждет.

Дверь распахнулась.

— Здравствуйте, моя дорогая, — сказала старая дама. — Значит, это вы. Он действительно вас ожидал, но вчера отплыл. Очень вам сочувствую, но больше ждать было нельзя. Услыхав вчера о блокаде порта, он отплыл немедленно. Работу порта прекратили срочным приказом, и не было никакой возможности вас известить.

Николь оторопела.

— Но ведь он же оставил корабль на замену?

— Прошу прощения, мадам, он уходил в дикой спешке. Можно было отплыть вчера или никогда — и он рискнул.

— Но я же не могу вести груз домой! А без надлежащего хранения он испортится. Я же внесла большой залог. Придется мне ждать его возвращения.

Вам придется ждать долго. Он вернется не раньше чем через три месяца.

— Что?!

— Я вам очень сочувствую, мадам. В коричневых кафе[43] полно людей, потерявших сегодня все свое состояние. Склады полны товаров, ждущих отплытия, и никто не знает, когда снимут блокаду. Таков приказ, или Наполеон нас всех убьет. Вы знаете, что он сегодня короновался королем Италии? Я француженка, но вполне убедительно говорю по-голландски. А на вашем месте я бы постаралась, не говоря ни слова, поспешить во Францию. Здесь небезопасно.

И дверь захлопнулась.

Николь покрепче завернулась в плащ и через покинутые причалы поспешила обратно, лихорадочно размышляя. Пятьдесят тысяч бутылок, готовых скиснуть. Ни в порт, ни из порта — ничего. Она погубила себя и прихватила еще своего инвестора, доброго старого Филиппа Клико.

К моменту возвращения на баржу ее трясло как в лихорадке, и она с трудом стала спускаться по трапу на палубу. В какой-то моменту нее застрял каблук, она попыталась схватиться за перила, промахнулась — и тут кто-то неожиданно подхватил ее и осторожно помог спуститься на палубу. Луи Бон.

— Ты слишком тороплива, — сказал он спокойно.

— Что ты тут делаешь?! — ахнула она.

— Наташа мне написала, что ты одобрила мою продажу и направляешься в Россию. Я был в дороге и еле успел вовремя получить ее письмо, так что выехал навстречу, как только смог, несмотря на то что ты напоследок наговорила мне в Париже. Кажется, посоветовала проваливать ко всем чертям. Но ты определенно добралась сюда быстрее, чем я считал возможным даже для тебя! Я приехал вчера ночью и думал, что придется еще несколько дней тебя поджидать. Вы, наверное, мчались днем и ночью.

— Так и было. Ты прости за то, что я тогда со злости наговорила, но это все уже бесполезно. Все наше предприятие — один сплошной провал. Ты знаешь, что все порты закрыты для торговли?

— Я еще вчера узнал, когда приехал.

— Это катастрофа. Зря мы все это затеяли. Я нажила себе врагов и бедного отца Франсуа утащила за собой на дно. Прав был Моэт.

— А он-то здесь при чем?

— Это уже неважно. Он так хотел меня уничтожить — так я сама это сделала без всякой его помощи. Теперь мне нужно поскорее спрятать мое шампанское. Тут кишмя кишат жандармы и таможенники, разыскивающие французских нарушителей. Не будет никакой пользы, если я попаду в голландскую тюрьму.

— Ты права. Меня выручит немецкий акцент, а ты станешь мне обузой. Я устрою так, чтобы кто-нибудь сопроводил тебя домой, а сам займусь твоим грузом. У меня есть контакт с одним складом за пару миль отсюда. Загружу туда твои бутылки, это нам даст время что-нибудь придумать.

— Но бутылки должны храниться в холодном погребе, а не на складе. Значительная смена температур их погубит.

— Есть другие предложения?

Николь скрипнула зубами:

— Нет. Но я не могу тебя здесь бросить. Поехали со мной.

Луи покачал головой:

— Нет, мне нужно уложить эти бутылки на хранение, только тогда я рискну пуститься в путь. Тебе снова нужно твое дело, и я не сдаюсь.

— Нам нужно это дело, Луи. Я уже пришла в себя и теперь ни за что не отступлю. Я буду бороться до тех пор, пока не уйдет со склада последняя бутылка и не завянет на лозе последняя гроздь. Даже и тогда я посажу новые лозы и начну сначала.

— Вот это уже похоже на Бабушетту, которая очаровала и женила на себе самого красивого мужчину в Реймсе, а потом сделала его виноградники лучшими в Шампани.

При упоминании о Франсуа их глаза встретились, и она неожиданно поняла, как спасти хотя бы часть драгоценных бутылок.

— Что, если тебе взять часть груза с собой сухим путем? Шанс есть, если будем действовать быстро. Дороги ты знаешь как свои пять пальцев. Как ты сам сказал, никто не догадается, что ты француз или что ты везешь французское шампанское — если оно все так же будет замаскировано под кофе. Просто не могу все его оставить погибать на складе.

Луи козырнул ей и расплылся в сердечной улыбке:

— Гениально, вдова Клико. Значит, наконец-то ты поняла, что для тебя хорошо, и позволишь мне тебе помочь? Хорошо, что я тогда не погиб, когда прыгнул с балкона. У этих русских неутолимая жажда к шампанскому, есть война или нет войны.

Она засучила рукава:

— Ладно, тогда разгружаем эту партию.

Луи мягко ее остановил:

— Я знаю, ты не любишь, когда тобой командуют, но прошу тебя, предоставь это мне. Тебе лучше побыстрее убраться отсюда вместе с Наташей, не привлекая к себе внимания. К тому же ты нужна на виноградниках. Если я смогу выполнить хоть какую-то часть твоих заказов, они отчаянно захотят новых.

— Жаль, что я не могу с тобой поехать.

Дело было почти безнадежное, но нельзя же было не попытаться.

— Выше голову! Твой размах слишком широк для нашего городишки, и там твое поражение воспримут с удовольствием.

— Я ей помогу, — твердо сказала Наташа, поднявшись с нижней палубы. — Всю жизнь я там прожила чужачкой и смогу ее научить, как не обращать внимания на завистников и глупцов.

Опасная будет дорога. Но если и есть на свете человек, который сможет доставить в Россию хоть часть этого груза, то это Луи. Николь узнавала этот шальной блеск в его глазах. Где она видит опасность, он видит открытый путь, новых товарищей и спутников, приключения и очередные завоевания. Женщине, которая станет его женой, выпадет трудная задача — сделать его оседлым.

Обратный путь в Реймс обернулся кошмаром из-за мучительных сожалений, молящих взглядов, обращенных в ночное беззвездное небо. О чем она только думала? Луи, помогая ей, может погибнуть. Домоправительница капитана предупреждала ее, и слова эти все время всплывали в памяти: любой француз в опасности даже в Амстердаме, уж не говоря о торговых путях через Пруссию и в Россию.

Домой Николь прибыла совершенно изнемогшая. Избегая своей городской резиденции, она направилась прямо к сельскому дому в Бузи, где горничная Жозетта ожидала ее с тарелкой лукового супа и сочувственной улыбкой. Встретиться с городом она не была готова — еще не была. Сейчас в ее глазах можно было прочесть поражение, а этого Николь не хотела показывать никому.

Она буквально рухнула на кровать. Жозетта захлопотала вокруг, раздувая огонь и уговаривая Николь отдохнуть. Несколько ночей среди лоз дадут ей прийти в себя, помогут выиграть время и собраться с силами, чтобы не обращать внимания на сплетни, а тем временем составить новый план.

За окном в свете ночного неба, куда достигал взгляд, тянулись виноградные лозы. Несмотря на отсутствие хозяйки, виноградники остались такими, какими должны быть. Ксавье и верные ей рабочие всегда об этом заботились, но все же лозы не сохранились в том безупречном порядке, как когда Николь наблюдала за всем сама. До сих пор нет бутонов — да и не появятся они до мая, — но в первое полнолуние марта наступает время бутилировать новое шампанское, смеси виноматериалов переливают из бочек в бутылки, а теплая погода, даст бог, поможет вторичному брожению создать самые живые пузырьки. Первым делом надо будет собрать дегустационный комитет и оценить следующий бленд.

Через три дня комитет собрался у нее в давильне. Николь была благодарна, что мсье Оливье согласился на срочное заседание. Для всех прославленных «носов» Реймса выдалось горячее время, а ее винодельня для них не самое важное дело.

— Когда же приедут остальные?

Мсье Оливье ответил, стараясь не глядеть ей в глаза: — Будем только я, мсье Вар и мсье Фобер. Остальные не могут.

Комитет всегда собирался в полном составе. В том, что сегодня они не пришли, чувствовалось явное неуважение, но ей необходимо было продолжать процесс. Николь готова была составить бленд в одиночку, если бы пришлось, но не привлекать комитет было бы политически неправильным.

— Плохо. Не пойдет, — заявил мсье Оливье, попробовав ее лучший пино нуар.

Мсье Вар и мсье Фобер согласно закивали.

— Вы уверены? — Николь не поверила своим ушам. — Прошедший год казался довольно удачным для этих сортов. Они с моего лучшего участка на Кот-де-Бар. Бленд получится чудесный.

— Теряете класс, мадам Клико. Не могу с вами согласиться, — ответил мсье Оливье. — А вы, господа?

— Кисловато, — сказал мсье Вар, сплевывая.

— Еще пара недель на лозе — и было бы идеально, но, к сожалению… — добавил мсье Фобер, деликатно кашлянув.

Николь попробовала еще раз. Они все ошибались, но она перешла к следующему бленду. И к следующему. Дальше.

Они отвергли их все.

Мсье Оливье похлопал Николь по руке.

— Стандарты следует соблюдать. По моему скромному мнению, необходимо подождать следующего года. Терпение — величайшая добродетель винодела. Ненужная спешка, ненужный риск часто не окупаются, — уверен, что сейчас вы это понимаете. Мы все вместе должны поддерживать репутацию нашего региона — Шампани, ставя общее благо выше личной выгоды. Искренне надеюсь, что вам намного больше повезет с урожаем этого года, мадам Клико.

Они пожали ей руку и ушли так быстро, что она даже не успела спросить их о женах. Когда они по дороге к выходу миновали Ксавье, тот сплюнул им под ноги.

— Ксавье, зачем это? — покачала головой Николь.

— Они ведь все твои бленды зарубили? — спросил он мрачно.

— Откуда ты знаешь?

— Это их тот гнойный прыщ настропалил, Моэт. Весь город гудит, как осы вокруг варенья. Ты — ходячая катастрофа, ты все потеряла, ты выплеснула на помойку все вложения Филиппа Клико, спуталась с великосветской проституткой из Парижа, когда рвалась к побережью с целым складом шампанского. Что ж, поговаривают, неудивительно, учитывая сумасшедших в семье.

— А это что значит?

— Снова вернулись слухи о смерти Франсуа, лично удобренные первосортным навозом от Моэта. Говорят, что твой муж был ненормальным и ты тоже вроде него. Лезешь не в свое дело, идешь на слишком большой риск, а когда становится горячо — сдуваешься. На сто миль вокруг не найти никого, кто стал бы с тобой вести дела, — это Моэт постарался.

Глава двенадцатая

НАДМЕННОСТЬ ЖЕНЩИН

Июль 1806 года

Еще один знойный день. Водоводные канавы сухи, как сердце Николь, и ягоды вянут на лозах. Новости о неудачной попытке отправить груз разошлись как степной пожар. Что может быть приятнее, чем сплетничать долгими летними вечерами о провале этой надменной вдовы Клико? Зато хотя бы малышка красавица Ментана вернулась домой из Парижа и стала для матери целым миром, но и это было непросто — защитить дочь от сплетен этого городишки.

Николь погрузила пальцы в рыхлую землю, провела рукой поперек канавы, стараясь хоть что-то почувствовать. Мир сужался, сокращалось пространство возможностей, ее фиаско стало очевидным. Блокада может продлиться месяцы и даже годы. Французский экспорт — ж. в частности, такого чудесного и очень французского товара, как шампанское, — оклеветан и запрещен. Лучшие торговые партнеры Николь — Священная Римская империя вместе с Британией и Россией — объединились в Третью коалицию, перерезали все связи с миром, заперли в тесном мирке Реймса, в океане враждебности и унижения. И ни слова от Луи с момента прощания в порту Амстердама. О чем она вообще думала, посылая его в Россию?

Николь взяла себя в руки и двинулась через площадь перед собором. Горгульи подрагивали в горячем воздухе, строя рожи. Может быть, она и вправду сходит сума?

Входя в Наташину лавку, она поспешно смахнула слезу, и тут же ее окутал приятный запах свежей выпечки. У прилавка стояла мадам Оливье, сплетничая о чем-то с Наташей, и сердце Николь упало: ей нужно было поговорить с подругой наедине.

— Все еще торчит в Амстердаме? — спрашивала мадам Оливье.

Наташа глянула на Николь, давая понять, что знает о ее присутствии, а на вопрос мадам Оливье сухо кивнула. Мадам Оливье продолжала самозабвенно сплетничать, не заметив появления Николь:

— Эта женщина своими авантюрными планами добьет бедного Филиппа Клико. Будто ему и так мало досталось. Не могу поверить, что она и вас в это втянула, когда вы такими трудами создали себе репутацию в этом городе…

Жена дегустатора обожала слухи и пересуды; видимо, делать ей нечего, только языком молоть! Николь хотела было дать ей отповедь, но Наташа незаметно остановила ее, подняв руку.

— И мсье Бон, брошенный в нищете, и шашни с аристократкой, спасающейся от властей… — продолжала мадам Оливье. — Ее это все устраивает, ей-то голодать не придется, родители ее обеспечат. Но мадам Клико придется понять: не стоит лезть в мужские дела. Мсье Моэт изо всех сил старался помочь, правда ведь? Как она только могла отвергнуть все его великодушные предложения — в ее-то положении?

— Лучше, наверное, у нее и спросить, — Наташа кивком головы показала на Николь.

Мадам Оливье резко обернулась.

— Дорогая моя! Я тут сплетничаю, по своему обыкновению, а вы, оказывается, рядом!

— И правда, я все слышала. Но мсье Моэт совсем не такой святой человек, как вы себе представляете, могу вас уверить.

Николь видела, что возможность узнать что-то такое о вдове Клико, чего еще никто не знает, крепко зацепила мадам Оливье. И она подавила желание слегка сбить спесь с недоброй сплетницы.

В этой женщине с ее поджатыми губами и буравящими глазками ощущалось что-то жалкое, беззащитное, а еще до Николь доходили слухи, что муж держит мадам Оливье в ежовых рукавицах. Неожиданно проклюнулось зернышко идеи.

— На самом деле мсье Моэт коварным образом пытался мне помешать, — сказала Николь самым дружелюбным тоном, на который была способна. — А ведь я, вдова, всего лишь хотела продолжать дело моего покойного мужа. Франсуа жил ради виноградников. От его любви они сами становились почти что живыми. К сожалению, мсье Моэт достаточно ценит мое дело, чтобы у него возникло желание его отобрать. Не могу понять, как это весь город не видит его насквозь. Догадываюсь, что это у него хватило наглости повлиять на некоторые недавние решения вашего мужа, n’est-ce pas? У него в городе достаточно для этого власти.

— Правда? А что случилось? — Мадам Оливье полностью попалась на крючок.

— Вы думаете, женщина не может разбираться в вине? Что это доступно только ее мужу? А я ручаюсь, что вы знаете не меньше его. Вы, как и все мы, выросли в этом городе. Знание вина у нас в крови. Вы же наверняка пробовали сотни вин, обсуждали с мужем все за и против много лет подряд? В этом году у него нет намерения присутствовать на моих дегустациях. Может быть, вы и некоторые почтенные дамы смогли бы мне помочь?

— Мой муж ни за что не одобрит подобное…

— Ему и остальным мужьям совершенно необязательно об этом знать. Сейчас в моде английские чайные вечеринки, скажите мужу, что как раз на такую и идете. Тогда у нас хватит свободного времени поговорить о том, что на самом деле случилось по дороге в Амстердам. Были там головокружительные моменты, могу вам рассказать!

— Чудесная идея, — одобрила Наташа. — А мужчины пусть делают вид, что правят миром!

Во взгляде мадам Оливье замерцало обожание.

— Да, это всегда хорошо, когда они так думают. С ними тогда намного легче управляться. Если так, я согласна, моя дорогая.

— Я пришлю приглашение с Эмилем. Если бы вы могли поговорить с другими дамами, прощупать почву…

— Можете на меня рассчитывать, мадам Клико… — Она запнулась. — Примите мое сочувствие вашей утрате. И простите, что вам пришлось от меня услышать все эти сплетни. Со мной так бывает — язык сам работает и говорит, чего я не думала. Не принимайте близко к сердцу.

— Я понимаю.

— A bientot[44].

Мадам Оливье вышла.

— Почему ты сразу не велела ей заткнуться? — спросила Николь, но на самом деле ей было все равно.

Возможно, ей как раз и нужна была эта встреча с мадам Оливье.

Наташа вышла из-за прилавка и обняла ее.

— Но ведь получилось же хорошо? Ты как ее услышала, сразу воодушевилась. Давненько я уже не видела у тебя в глазах такого блеска. Не плачь, все повернется к лучшему, обещаю. Я это видела. — Наташа покопалась в кармане и нарисовала вокруг собственной головы восьмерку, роняя соль на пол. — А теперь давай угадаю: две релижьос? Я слыхала, что Ментина приехала на каникулы из Парижа. Ты примешь подарок вам на праздник?

Николь спешила домой с пирожными в руках. Первый выход в город — и победа, хотя и небольшая. Сердце Николь все еще колотилось, когда она закрывала за собой дверь дома на Рю-де-ла-Ваш, и письмо от Луи, за которым она заходила на почту, еще дрожало в руке. Она поспешно вскрыла конверт, убрала волосы назад и пригладила их, улыбнувшись небрежным пятнам свечного воска.

Моя дорогая Николь!

Я добрался благополучно, и твое шампанское вместе со мной! Наконец — то я в Петербурге, но по дороге через Саксонию и Пруссию было непросто. Здесь говорят только о войне, и огромная площадь, которую вижу я из своего окна, заполнена этими разговорами. Сегодня такое прекрасное утро, что сама мысль о войне кажется невероятной. Но посмотрим.

И хотя за окном сплошная красота, сейчас, когда я пишу это письмо, я вижу перед собой тебя. Ты разглаживаешь бумагу и укоризненно цокаешь языком при виде размазанного свечного воска. Не хмурься! Свечей мне хватит, и не надо переживать о лишнем их расходе, да и обо мне. У меня тут есть друзья, и среди них, тебе на удивление, — Тереза! Или «Ла Тальен», как ее любовно здесь называют.

Она — мой пропуск на любое блестящее событие в этом городе, а блеска в нем хватает. Тюль отмеривают акрами, а бриллиантов и золота хватило бы на приличную шахту. Даже мужчины одеваются в изысканную китайщину. Я довольно уныло выгляжу в своих сапогах и волчьей шубе, которые, как мне приятно думать, так выделяли меня в Реймсе. Тереза уговорила меня завтра проехаться с ней по магазинам…

Как? Да она любого, что ли, может околдовать? Луи, ездящий по магазинам, так уютно и по-домашнему?

…но ты не волнуйся, ее поверхностный шарм мою толстую шкуру не прошибет. Я здесь ради тебя. Императрица Елизавета беременна первым ребенком, и я предсказываю море шампанского на торжестве по поводу рождения.

Это хорошие новости. Но есть и плохие. Весь город гудит разговорами о Наполеоне, о его неудержимом желании захватить весь мир и Россию. Все пытаются предугадать, каков будет его следующий шаг. Поэтому быть здесь французом довольно сложно. Мне помогают мои немецкие корни, а Терезе почему-то любые опасности нипочем.

Теперь о деле. Благодаря связям твоей очаровательной подруги мы были приглашены на государственный банкет в Большой дворец Царского Села — это такой парадиз недалеко от Санкт-Петербурга. Естественно, Терезе было исключительно скучно. Ее интересовал только главный приз, и в течение получаса нас представили царю и царице.

Тереза всем объяснила, что Наполеон предпочитает «Моэт», но всякий житель Франции с хорошим вкусом всегда выберет бокал «Вдовы». Это вино делает миниатюрная юная дама, пылкая блондинка с серыми глазами с поволокой, и она со своими бутылками разговаривает как с детьми. Ее шампанское лучшее в мире, и она — королева Шампани.

Мой тебе совет: сохрани все до одной бутылки из тех, что я оставил на складе в Амстердаме, тщательно проверь, чтобы не было некачественных.

Можно подумать, я когда-нибудь не проверяла, Луи Бон!

…и пошли их немедленно в Санкт-Петербург. Остальное предоставь твоему покорному слуге…

представила себе, как Луи, согретый успехом, делает глоток бургундского, запахивается плотнее в волчью шубу и улыбается этой своей особенной улыбкой, очаровывающей высший свет по всей Европе.

Она взяла с каминной полки бутылку бузийского вина и обняла ее. Ощущение прохладного стекла у щеки было чудесно.

Хватит.

…После всех новостей мне осталось только сказать тебе, что я начал читать «Дон Кихота», которого ты мне дала, и каждый раз, беря эту книгу, думаю о моей покровительнице.

Твой Луи

— Мама!

В кабинет ворвалась Ментина, устремилась к Николь и вдруг остановилась на полдороге:

— Ты опять грустная?

— Иди сюда, mа petite. Разве ты не знаешь, что слезы бывают от грусти и от радости? Вот у меня от радости. Пришли хорошие новости из России, папа был бы рад.

— Ты хочешь сказать, что они купят все твое золотое шампанское и будут его пить в своих луковичных домиках?! — воскликнула девочка, сияя от восторга.

— Кто тебе говорил про золотое шампанское?

— Тереза. Когда она не одевалась для выхода и не ехала на бал, она приходила в детскую и рассказывала нам сказки. Мы больше всего любили историю про обаятельного мужчину и его красавицу жену, которая умела пробовать на вкус небо и землю и делать из них волшебное шампанское. И я всегда думала, что это ты и папа. Ну вот, теперь ты все-таки грустная!

— Нет, я снова радостная. История чудесная. Посмотри, я купила подарок для нас с тобой.

Николь развернула Наташины релижьос. Ментина притихла и принялась есть пирожное.

— Мне Терезины истории куда больше нравятся, чем то, что рассказывает Мирей.

— А кто такая Мирей?

— Мирей Оливье. Я с ней играю на площади. Ее дедушка — мсье Оливье, дегустатор.

— И какие истории она рассказывает?

— Да ну, скучные. Лучше, когда она замолкнет и я ее обыграю в классы.

— Это наследственное. Все Клико всегда отлично играли в классы. А люди вечно болтают всякую чепуху, и не всегда правду. Ты мне расскажи, что говорит Мирей, и сыграем в игру — правда это или нет.

— Папа был слабоумный.

У Николь сердце забилось от горя и гнева, но она изо всех сил постаралась этого не показать.

— Неправда. Он был самый поэтичный, самый добрый и самый умный мужчина в Реймсе. Дальше.

— Тебе надо сидеть дома, носить красивые платья и перестать лезть в мужские дела.

— Неправда. То, что ты девочка, еще не значит, что ты не можешь делать того, что хочешь. Есть девушки, которые любят сидеть дома и носить красивые платья. Я — нет. А мне нравится делать шампанское. Иногда приходится быть смелой. Есть люди, которые не любят тех, кто делает необычные вещи. Но тебя это никогда, никогда не должно останавливать. Дальше.

— Ты землю копаешь руками, как крестьянка.

— Наконец-то верно! Да, это правда. Ничто не сравнится с ощущением земли на пальцах, когда ты знаешь, как она будет растить виноград, дающий золотое шампанское. Это волшебство! Нельзя сделать шампанское, не зная досконально всех мелочей, которые нужны, чтобы оно получилось хорошим. Можешь ей так и сказать, и ее дедушка согласится.

— Скажу, — шепнула Ментина.

— И хватит нам разговоров про Мирей; кажется, она на самом деле скучновата. А у тебя крем на лбу. Как можно такое маленькое количество крема размазать на такое обширное пространство?

И они обе засмеялись.

Подлые, ограниченные, злобные, клевещущие, двуличные змеи — вся эта компания. Николь собралась ехать в Амстердам, собрать все, что не смог взять с собой Луи, и послать это ему сухим путем для царя с царицей. А потом разберется с остатками и начнет сначала.

Глава тринадцатая

МОЛИТВА О ЧУДЕ

Август 1806 года

Луна была ей на руку, яркая и четкая. В конюшнях пахло сеном и потом. Николь сняла перчатку, потрепала мягкую морду гнедого, потом накинула на коня упряжь — звякнули в темноте пряжки, и конь затоптался, пока на него надевали сбрую.

— Я этого делать не буду, — сказал Ксавье, решительно складывая руки на груди.

Николь вывела коня и сунула мужчине поводья.

— Тогда мне самой придется. Держи.

Она подняла оглобли повозки — размаха рук едва хватило — и нажала. Телега не шевельнулась.

— Я все равно поеду, так что мог бы и помочь.

— Ты как муравей, пытающийся сдвинуть камень. Держи.

Он отдал ей поводья, она отпустила оглобли. Ксавье запряг коня за считаные секунды. Николь влезла на телегу.

— Погрузи мой сундук и привяжи его. Я собираюсь останавливаться как можно реже.

— Ты упряма, но я никогда не думал, что глупа.

— Не волнуйся. Я буду менять лошадей дорогой. До Амстердама всего неделя, если я потороплюсь.

Послушай, Луи не уедет из России, пока не прибудет новая партия. Там положение отчаянное: с тех пор, как Наполеон начал наступление, каждый француз под подозрением. Я очень за него волнуюсь: его уже однажды ограбили. Он говорит, что, если я ему доставлю все в ближайшие месяцы, он вернется во Францию. Если я не поеду в Амстердам спасать бутылки, весь город сочтет, что моему делу крышка. Я не могу сейчас позволить себе новую гонку к границе. Тем более с Моэтом — да и с любым другим виноделом. Так что привяжи мой сундук и пожелай мне удачи. Ментина спокойно поживет у моих родителей, и не забудь сказать мадам Оливье, что я до конца сезона в столице — поехала навестить Терезу Тогда это сразу же узнает весь город. Пусть лучше думают, что я перебираю потенциальных мужей в Париже, чем разбираю бутылки в Амстердаме, честно зарабатывая себе на жизнь.

— Если ты думаешь все это проделать в одиночку, то можешь рассчитывать только на чудо, — сказал Ксавье, затягивая веревки на сундуке.

— Чудеса случаются каждый год — прямо здесь, на моем винограднике, и я не дам ни одному из них зря пропасть.

— Если так, то делай, черт побери, что хочешь, только не приходи ко мне плакаться, если тебя по дороге ограбят или изнасилуют, если сломаешь в рытвине колесо или тебя похитит какой-нибудь вонючий и вшивый голландский моряк.

— Если меня похитят, я уж точно не смогу прийти к тебе плакаться! — огрызнулась она.

Ксавье поцокал языком, но буркнул на прощание с некоторым оттенком гордости за нее:

— Езжай, пока темно. И не волнуйся, я тут за всем пригляжу, пока ты будешь в вольном полете.

Николь щелкнула кнутом. Прохладный ночной воздух жалил щеки, хорошо была видна освещенная луной дорога. Она ехала со всей скоростью, на которую соглашался гнедой, и наконец виноградники сменились полями, запылали подожженные солнцем облака, возвещая о начале нового дня.

* * *

Амстердам был удушлив. В порту снова оказалось безлюдно, и воздух так густ, что казалось, будто дышишь ватой. Черное вдовье платье липло к телу, над горизонтом покачивалось разбухшее солнце. Моряки и докеры, одуревшие от безделья в замершем порту, сидели, развалясь, возле таверн, явно начав еще вчера, и пьяными голосами перекрикивались с группами проституток. Среди этих девиц встречались совсем молоденькие, тощие, с землистыми лицами; над подпертыми тугими корсажами грудями торчали ключицы. На войне деньги приходят и уходят быстро. Николь, по крайней мере, сохранила места для своих работников.

Она быстро прошла мимо, радуясь, что из-за проституток ее никто не заметил. Добравшись до склада, куда Луи отослал большую часть ее запаса, она сняла с пояса ключи, отперла замок и повернула рукоять, заранее страшась того, что предстоит увидеть.

На складе стоял затхлый дух, до самого потолка громоздились поддоны с бутылками. У Николь упало сердце — понадобятся недели, чтобы все это перебрать. Закатав рукава, она взялась за первый ящик, вытащила бутылку и посмотрела ее на свет. Из бутылки на нее злорадно глянул разросшийся грибок. Вино погибло.

Она заложила штабель отбракованных бутылок, которые будут ждать подводы, чтобы их отвезли к торговцу.

Он спустит когда-то драгоценное вино в сточную канаву, а бутылки снова употребит в дело.

Николь перебрала десять ящиков, и во всех одно и то же. Погибло, погибло, погибло. Почти пятьдесят тысяч бутылок, результат битвы со стихиями, тяжелой работы сбора винограда, отжима, брожения и тщательного блендирования, и вот конец — смерть в этом мрачном сарае возле тусклого серого моря. Такое невезение — это просто несправедливо! Успей она тогда надень раньше — и все эти бутылки поплыли бы в Россию. Черт побери, насколько легче было бы предоставить всю эту партию ее горькой судьбе!

Еще десять ящиков. Солнце за окном встало высоко. Время здесь, казалось, остановилось, и лишь укол голода напомнил Николь, что пора бы развернуть аккуратный сверток промасленной бумаги, который ей дали в гостинице. Багет был не хуже Наташиного, все еще свежий, и пахло от него родиной.

Она вспомнила прощальные слова подруги: «Каждый сам кует свое счастье, а ты — счастливая».

Николь сжевала остаток багета и снова взялась за работу.

Три недели она день и ночь выполняла для каждой из своих драгоценных бутылок роль судьи и присяжных. Каждый вечер она тащилась обратно вдоль каналов к своей маленькой гостинице, потом вставала с первыми лучами солнца и снова шла на склад. Добрая хозяйка гостиницы перед уходом вкладывала ей в руки пакет с едой, иначе Николь могла бы забыть поесть.

Она твердо решила спасти все хорошие бутылки. Если она отправит Луи хотя бы пять тысяч бутылок, это уже будет кое-что. По крайней мере, он сможет вернуться домой и не быть заложником опасной ситуации в России.

Она разговаривала с вином, и это помогало справиться с одиночеством. Каждая бутылка была уникальна и жила своей жизнью.

— Ты, — говорила она красному, которое еще можно было спасти, — пойдешь по солнечному пути, где парят жаворонки над маками, алыми на фоне пожелтевшей травы, в милый сельский дом. И там будет простая свадьба с полевыми цветами и скрипками. Ты (это бутылке шардоне, опасно теплой на ощупь) сможешь пролежать годы в погребе, ожидая рождения давно желанного ребенка. Ради его родителей надеюсь, что тебя в конце концов откроют.

Она взяла очередную бутылку шампанского:

— А вот ты, мой красавец, предназначен для освещенных звездами любовников.

Наконец-то хорошие! Николь поцеловала девственно чистую бутылку. Кристальная прозрачность, быстрое шипение пузырьков, неповрежденная пробка. Она вспомнила свой заброшенный эксперимент по ремюа-жу и решила, что вернется к нему и попробует снова. И будет пробовать дальше. Она разбогатеет, если сумеет добиться гарантированной качественной очистки, и имя Франсуа, имя, которое он дал ей, прославится на много поколений вперед. Узнай кто-нибудь о размахе ее амбиций, весь город поднял бы ее на смех, но вряд ли хоть один день проходил без того, чтобы она мысленно не возвращалась к этой задаче, пытаясь найти решение.

Каждую хорошую бутылку Николь целовала перед тем, как выстроить в линию: их тут хватит на целый дворец! Она помнила сообщение Луи, что царица Елизавета на шестом месяце. Значит, именно эти бутылки откроют в декабре, чтобы отпраздновать рождение наследника. Вполне возможно, что она успеет переправить их к Луи сухим путем. А Наташа наколдует еще чуть-чуть удачи для этой поездки! Задача была почти выполнена, и Николь пригласила из Реймса возчика, за которого поручился Ксавье.

Когда тот прибыл, она с облегчением увидела, какое у него доброе и открытое лицо, и узнала в нем одного из мальчишек, всегда торчавших на площади. С тех пор он вырос, но Николь знала его малышом, хотя и не помнила имени. Хорошо, что Ксавье прислал именно этого помощника: сейчас у нее каждый преданный работник на счету.

— Привет! — радостно встретила его Николь. — Укладывай аккуратно. Дороги будут тяжелые и ухабистые. У каждой бутылки должно быть гнездо из сена, и сена не жалей.

Она наблюдала за работой, пока не убедилась, что парень делает все на совесть, а потом стала сортировать дальше, выдав возчику карту, на которой Луи обозначил самые лучшие и безопасные дороги в Россию. В последнюю партию шампанского она вложила записку:

Как только это будет продано, немедленно возвращайся…

Она представила себе, как Луи прикасается к поцелованным ею бутылкам.

Езжай прямо домой, ты здесь нужен.

Твоя Николь

И вот наконец она стояла в порту возле хмурого моря, обозревая свою работу, и ветер развевал ее волосы. Большая партия бутылок, приговоренных к смерти, лежала на возах, их предстояло безжалостно уничтожить. На чеке в руках Николь прописана жалкая сумма — отбракованные бутылки принесли сотую часть того, чего стоили, если бы уцелели.

Но четыре тысячи бутылок лежали на возу, готовые отправиться к Луи, — этого хватит, чтобы еще раз подтвердить ценность ее виноградников и винтажей и утвердить имя вдовы Клико на важных рынках России. Этого достаточно, чтобы вытащить оттуда Луи, как только дело будет сделано.

— Езжай! — напутствовала она возницу. — Смотри, чтобы все бутылки добрались целыми. За скорость получишь награду.

Фургон двинулся, и Николь позволила себе вспомнить, что год назад именно в этот день умер Франсуа. Она посмотрела, где стоит солнце. Теперь шампанское ее мужа наконец-то едет в Россию. Ветер задувал с востока — оттуда, куда уехали бутылки. Наташа сказала бы, что это хороший знак, и почему бы не поверить?

Когда повозка скрылась из виду, на Николь навалилась свинцовая усталость. Хотелось лечь и уснуть прямо здесь, на причале. Бухта каната могла бы служить периной, но на это не было времени. Дома шел сбор винограда, и ее место было там.

Дорога домой оказалась мучительной, но на последнем перегоне перед Реймсом Николь ожидал верный Пино, холеный и отдохнувший. Мрачные предсказания Ксавье о ее судьбе в одиноком путешествии не сбылись, и когда она въехала на виноградники, к окутанным утренним туманом лозам, небо мягко освещал восход, и рабочие уже собирали виноград — целеустремленно двигались маленькие человеческие фигурки. Еще раз спасибо Богу за Ксавье!

Николь спрыгнула и попробовала виноградину. В ее сладости ощущалось жаркое лето, смешанное со вкусом питавшей виноград меловой земли. Хороший урожай. Взяв у сборщика нож, женщина срезала несколько гроздей и положила в корзину к другим.

— Вместо тебя, — шепнула она, обращаясь к Франсуа. Эти лозы он сажал собственными руками.

Глава четырнадцатая

ЖЕНСКИЙ ДЕГУСТАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ

Ноябрь 1806 года

Сентябрь и октябрь жгли мучительной неизвестностью: не было вестей ни о Луи, ни о бутылках. Каждый раз, как приносили письмо или показывалась на дороге почтовая лошадь, у Николь екало сердце, и каждый раз обжигало разочарование. Глотком свежего воздуха стал приезд женского дегустационного комитета, который предстояло научить разбираться в блендах, чтобы заменить мужчин, не пожелавших ей помочь. Кроме того, у нее таким образом появлялись союзники в самом средоточии недоброжелателей.

Когда по гравию двора давильни застучали копыта, Николь выбежала навстречу.

— Вы чуть рановато, но заходите, прошу вас. Ксавье сейчас организует все для дегустации. Вы только вдвоем? — спросила она.

— Да, будем только мы. Главное, моя милая, не количество, а качество, — ответила мадам Оливье.

Николь нагнулась, чтобы скрыть свое разочарование, и подобрала с гравия стебель сорняка. Потом проводила прибывших в дегустационную. Там было приготовлено много мест — как минимум еще на пятерых. Стояли высокие табуреты и столы, аккуратно расставлены плевательницы, расстелены накрахмаленные салфетки и выставлены сверкающие бокалы — все это в простой кирпичной пристройке, служащей именно для дегустации. Она велела Ксавье унести лишние столы и слулья, и его лицо сочувственно посуровело.

— Позвольте мне представить вам мадемуазель Вар, — сказала мадам Оливье.

— Пожалуйста, зовите меня Жоэль, — застенчиво отозвалась та. — Как это чудесно — быть хозяйкой всего, что видишь вокруг!

— Такова моя жизнь, — ответила Николь. — Мы ждем Наташу, тогда нас будет четверо. Немного, но достаточно, чтобы составить маленький дегустационный комитет. Прошу вас присесть.

— Пока Наташа не приехала, можно будет одной старой даме высказать свое мнение? — спросила мадам Оливье.

— И сочувствующей старой деве тоже, — добавила Жоэль.

— Да? — удивилась Николь.

— Лучше бы они выступали открыто и говорили вслух, иначе нечестно получается, — заявила мадам Оливье.

— Кто — они?

— Практически все уважаемые женщины этого города.

— Не думаю, что мне хотелось бы это услышать.

— У вас есть право знать. И право ответить, — возразила мадам Оливье. — Они говорят, что вы навлекаете позор на своего отца.

— Каким образом? Мой отец вполне может сам позаботиться о своей репутации, а я уж точно могу сама вести свои битвы.

— А зачем вообще воевать с общественным мнением? Пусть я говорю то, что вы не хотите слышать, но ваша маленькая дочка — Ментина, я не ошибаюсь? — Николь кивнула. — Ментина не просила свою мать навлекать позор на ее детскую головку. Ходят слухи, что ваш торговый агент сейчас в России — опасное место в теперешние времена. Частично ваши предприятия и весь этот риск финансирует Филипп Клико — а зачем? Чтобы вы предавались этому вашему увлечению, действуя как мужчина?

— Репутации моей дочери угрожают лишь такие люди, как вы! Я веду дело, в котором так или иначе участвует почти каждая семья этого города. Вы слепо следуете древним правилам и традициям — зачем?

— Правила существуют не без причины. Мужчины ведут дела, женщины ведут дом — разве что если у них нет иного выбора, как, например, у вашей подруги Наташи.

— И революция ничего не изменила?

— Для женщин — ничего.

— Если вы так считаете, зачем тогда приехали? — Николь вышла из себя. — Набрать еще сведений для досужих сплетен?

— Ну-ну, дорогая моя! — улыбнулась мадам Оливье. — Да, всем известно, что я на самом деле люблю знать о делах всех и каждого. Но разговор с вами в булочной изменил мое мнение о вас и, должна признать, заинтриговал. Мы сюда приехали узнать побольше о вас, но есть и другая причина: кто во всем этом городе может научить нас тому, что всегда было делом только мужчин? Никто еще никогда не предлагал мне поучаствовать в чем-то настолько увлекательном, — мадам Оливье кивнула на подготовленный к дегустации зал.

То есть к ней относятся как к диковинке, на которую стоит поглазеть? Николь начала сожалеть, что позвала этих дам.

— Простите, я опоздала! — объявила Наташа прямо с порога. — Впервые за тридцать лет закрыла пекарню. Так трудно и непривычно оставлять ее без присмотра.

Ксавье принес бутылки.

— Милости просим в ковен[45], — буркнул он.

Наташа и остальные две гостьи сели за дегустационные столы.

— Так, что-то у вас у всех вид, будто привидение увидели! — Наташа достала из сумочки несколько свертков и выложила на стол. — Узнаете? — спросила она у мадам Оливье, извлекая ключ, завернутый в бархат, и иконку святого Ремигия.

Мадам Оливье не ответила.

— Вы дали мне это, когда погиб Даниэль. Никто не был так добр ко мне, как вы.

— Ключ от пекарни, — тихо произнесла мадам Оливье.

— И святой Ремигий. Вы мне дали ключ от моей новой пекарни, и арендная плата с тех самых пор куда ниже рыночной, благодаря вам. Вы мне сказали, что фигурка святого Ремигия означает: я для города своя. Это когда все вокруг думали, что я должна вернуться в Россию. Вы мне сказали, что ваш муж — человек жестокий и лучше бы умер он, а вам досталась та свобода, что получила я.

Мадам Оливье побледнела. Наташа схватила ее за руку и вздернула рукав вверх. Синяк в форме пятерни был достаточно красноречив. Мадам Оливье в приступе стыда одернула рукав.

— До сих пор, хотя столько лет прошло? — спросила Наташа. — Дайте Николь делать свое дело. Я чужачка, и хотя смотрю на мир не так, как вы, но даже я вижу, что это вино у нее в крови. Только им она и жива. Ваше влияние в городе может дать ей свободу, мой добрый друг. А для вас, мадемуазель Вар, у меня тоже кое-что есть.

Наташа пододвинула к ней полотняный мешочек:

— Взгляните.

Мадемуазель Вар высыпала содержимое на стол.

— Косточки?

— «Лимонные косточки. Почти каждый день после революции вы приходили ко мне в пекарню и снова и снова просили рассказать, как я приехала сюда из России, что видела по дороге, как у меня там, дома. Вы мне говорили о том, как бы вам хотелось увидеть блеск Средиземного моря, навестить родственников на юге, но вы не можете этого, потому что отец не берет вас с собой, а в одиночку женщина путешествовать не может. Что вас останавливает?

— Для женщины невозможно путешествовать одной, это же ясно, — ответила мадемуазель Вар, удивляясь, что приходится говорить такие очевидные вещи.

— Но не для Николь. Ей хватает смелости плевать на правила, а мы ее за это наказываем. Загляните к себе в сердце и спросите почему. Потому что она делает то, чего вы хотели бы, да не можете. Я не сужу. Мы все сами создаем себе клетку, но не надо создавать клетки для других.

— Мы сказали то, что сочли правильным, — подытожила мадам Оливье. — Я и без того слишком далеко зашла — как всегда. Давайте лучше приступим к дегустации: если у меня будет рот занят, я лишнего не ляпну, — как бы извиняясь, добавила она.

— Вы не открыли мне ничего такого, чего я не знала бы сама, мадам Оливье, и я ценю вашу честность. — Николь налила несколько бокалов. — Бывает, что правду трудно говорить и трудно слушать. Давайте на этом и остановимся.

Наташа аккуратно уложила иконку и ключ обратно в сумочку.

— Начнем с белого, — предложила Николь. — Мадам Оливье, вы, конечно, все это знаете, я говорю для Наташи и Жоэль: глубоко вдохните аромат, потом наберите в рот большой глоток, так, чтобы прихватить воздуху, и сплюньте. Не слишком обо всем этом задумывайтесь, попытайтесь просто определить вкус. Первое слово, которое придет вам на ум.

— Какое угодно? — уточнила Жоэль. — Я думала, есть какие-то определенные слова, которые надо произносить.

— Правил нет, и все ощущают вкусы по-разному, что тоже является элементом этого развлечения, — ответила Николь. — Представьте себе, что вы описываете вкус ребенку. Расскажите какую-нибудь историю.

Жоэль сделала глоток и сплюнула.

— Юг, солнце на воде. Гм, лимонные деревья, цвет миндаля, море…

— Цвет миндаля — попадание! — обрадовалась Николь. — Хорошее вино переносит нас в иные места.

— Земляника, сено, новые перчатки для верховой езды. Долгая летняя пора в те годы, когда я еще не была замужем, — произнесла мадам Оливье, вдохнув запах из бокала. — Идеальное розовое в данном случае. Этот бленд можно утвердить.

Женщины приступили к следующему вину.

— Поджаренная мука, лимонный крем, соль Черного моря — у нее совсем особый вкус, — задумчиво протянула Наташа.

— Ты права, хотя я понятия не имею про соль, — ответила Николь. — Тем не менее хороший набор нот для шампанского.

— Еще бы, — отозвался Ксавье. — Плоды моего личного труда — вот это вино. Луи продаст его в России за бешеные деньги.

Он усмехнулся, вытер бокалы и разлил лучшее красное вино Николь.

— Значит, ваш торговый агент все-таки в России? Его нужно оттуда немедленно отозвать! — воскликнула мадам Оливье.

— Он доехал только до Саксонии. Там вполне разумная торговля, и потому он там. По происхождению он немец, и у него в том регионе хорошие связи, — соврала Николь.

Торговля там все же не так хороша, как в России. Особенно для шампанского. Наверное, я опять говорю лишнее, а вы склонны рисковать больше всякого другого, но если вы цените этого человека, пусть он побыстрее возвращается. Сейчас все отзывают своих представителей из Лондона и Санкт-Петербурга. Там, говорят, арестовывают всех французов без разбору.

Николь мысленно помолилась за свой драгоценный груз, идущий к Луи сухим путем.

— К несчастью, он не станет меня слушать, даже если я ему прикажу.

— Одно могу утверждать: ваши люди вам преданы, — сказала мадам Оливье. — Ксавье не может слышать ни слова критики в ваш адрес, тут же рвется в драку, как бык, — так мой муж говорит. У меня снова язык развязался, но сейчас я это рассказываю, чтобы поддержать вас в трудные времена. Как я теперь ясно вижу, вы решительно настроены продолжать свое дело, и простите, если мои слова вас оскорбили. На самом деле я искренне хочу вам помочь. Я могу приносить вам сведения от других виноделов. Этим людям не терпится поделиться друг с другом своими высшими знаниями, и они всегда толпятся у меня в доме, обсуждая все свежие случаи и подробности удачных и неудачных сделок.

— А почему вы хотите это для меня сделать? — спросила Николь.

— Вы — свободный дух. Хотелось бы мне быть такой, только сил не хватает. Это будет моей маленькой тайной свободой. — Она приподняла рукав, показывая размер кровоподтека чуть ниже локтя. Вид у него был зловещий. — И моей местью. — Она выставила ладонь навстречу Николь, которая бросилась ее обнимать: — А вот сочувствовать не надо! Не хочу.

Николь отступила.

— Тогда я с благодарностью принимаю ваше предложение, мадам Оливье. Спасибо.

Когда женщины ушли, она прошла в свой кабинет. Новые друзья, и в таком неожиданном месте! До сих пор, в битвах и горестях последнего года, она не осознавала, насколько одинока.

Отложив перо, Николь стала смотреть на виноградники. По двору давильни бежал Эмиль, размахивая письмом. У нее бешено забилось сердце.

— Эмиль?

— Очень важное сообщение!

— Тебе было велено передать что-нибудь на словах?

— Это от Терезы, и вы должны с ней связаться сразу, как прочтете. Мне ждать?

— Да. Пойди скажи Жозетте, чтобы тебя покормила. Скажи, что это я велела.

Николь вскрыла письмо. Из Санкт-Петербурга, от 23 сентября 1806 года. «Почти два месяца назад», — подумала она. Медленно даже по русским меркам.

Мой дорогой маленький винодел!

Ваш компаньон весь светится, когда говорит о Вас. Свою любовь к Вам он вкладывает в любовь к Вашим винам, мой дикий сельский виноторговец. Передаю Вам это знание, чтобы Вы с ним поступали, как захотите. Мне известно, что Вы, сельские девушки, храните верность даже мертвым.

Это была хорошая новость, но есть и плохая. Луи арестован как французский шпион. Тюрьмы в Санкт-Петербурге не более полезны для здоровья, чем парижские, а я, как Вы знаете, отлично знакома с их грязью и холодом. Я смогла пробраться к нему, подкупив красивого молодого тюремщика единственным известным мне способом (небольшой просвет во мраке, не стоит благодарности). Луи мне велел просить Вас простить его. Какая дурацкая романтика! Еще он сказал, что сбежит, чтобы составить Вам имя. Не плачьте: Вы даете ему надежду, а это то, что нужно ему в черные дни.

Я сделаю все, что смогу, когда выйду из этого опасного положения, при котором все французские граждане, даже я, обвинены в шпионаже.

Ваша Тереза

Николь выпустила письмо из пальцев. Быть может, сейчас Луи уже мертв. А все из-за ее безжалостной одержимости фирмой «Вдова Клико и компания».

Глава пятнадцатая

КАМУФЛЯЖ

Март 1810 года

Луи не вернулся ни тогда, ни на следующий год. Медленно проползло четыре года. Николь озабоченно следила за продвижением Наполеона по Европе и молила Бога, чтобы Луи был жив. Когда пришли вести, что Наполеон взял Берлин, а потом осенью 1806 года отхватил здоровенные куски Пруссии, она закладывала бленды и планировала следующую поставку, все еще не теряя надежды, что Луи даст о себе знать.

В 1808-м поздние морозы погубили урожай на корню, а Наполеон короновал своего брата королем Испании. Ропот несогласия слышался даже среди самых горячих сторонников Наполеона, тиски нищеты все сильнее сжимали Францию из-за бесконечных войн и отсутствия европейской торговли. Спасая, что можно, из пораженных болезнью лоз, Николь тосковала по Луи, ожидая, что он, как всегда неожиданно, появится с чудом добытыми заказами. Но вестей от него не было.

И даже умение Терезы творить чудеса здесь не помогало: арестованные французы не были настолько важными персонами, чтобы начальство следило, где кто из них находится. Порой казалось, что известие о его смерти было бы лучше этой тупой боли от обманчивой надежды. Теперь, в 1810-м, Наполеон развелся с Жозефиной, самой давней подругой Терезы, и через новую жену Марию-Луизу заключил союз с Австрией, но свою политику разжигания войн не изменил.

Не проходило и дня, чтобы Николь не представляла себе, как вдруг появляется Луи — скелет в волчьей шубе с теплой коньячной улыбкой и миллионом рассказов. Может быть, верно то, что говорят в городе: она приносит несчастье и ее самоуверенность стоила жизни двоим.

Николь резко проснулась. Было еще темно, соборные часы пробили пять утра. Она зажгла свечу, набросила на себя утренний халат, пробралась в подвал и посмотрела, как идет ее эксперимент. Безрезультатно. Четверть бутылок погибла, затуманилась — не лучший процент, чем в любом погребе Реймса. С чего она взяла, что найдет решение, не дававшееся никому за всю историю виноделия?

В кабинете она открыла бухгалтерскую книгу. Цифры были теми же, что в пять утра вчера, или позавчера, или, уж если на то пошло, в пять утра каждого дня за последние четыре года. Какие-то продажи были — Николь не жалела времени, добиваясь высочайшего качества каждой бутылки из своих погребов, и у некоторых покупателей еще оставались деньги платить за роскошь, но вообще-то продажи падали по всем товарам. Ей удавалось поддерживать виноградники и давильню с помощью экономии и одолжений. Но у ее предприятия не было никаких денежных резервов для длительных операций, а сейчас денег оставалось так мало, что их едва хватало, чтобы выплачивать жалованье.

Две из последних черных записей в книге появились после продажи сапфирового кольца и золоченого футляра со столовым серебром, принадлежавшего Франсуа. Не время сейчас для изысканных званых обедов. Хорошо, что у нее есть родители — хотя бы голодать им с Ментиной не придется, — но их деньги дела не спасут.

Она тронула желтого алмазного светлячка, которого подарил ей Франсуа в ночь своей смерти. Хотя бы поэтому он был неприкосновенным. Если бы дело потребовало, Николь готова была пожертвовать всеми подушками и стульями, но не этим светлячком.

Голые цифры, красные и черные, были неумолимы. Что бы им стоило хоть единожды солгать?

Николь вносила мелкие исправления, пока не заболели глаза, — чтобы чем-то себя занять до той поры, когда небо посветлеет и настанет пора мчаться на виноградники.

Направляясь к дверям, она посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на нее глянуло изможденное лицо. «Такой бесконечной работой вы загубите свою внешность», — предупреждала Тереза. Николь натянула перчатки. «Я живу за двоих, за себя и Франсуа, и потому жизнь моя сурова вдвойне».

По дороге к виноградникам плечи Николь согрело весеннее солнце. Земля не судила ее, а уступала прикосновениям. Работники уже копали канавы. Завидев ее, они выпрямлялись и махали ей. Шайка отщепенцев вроде нее самой. Ни один из нормальных полевых рабочих не согласился бы работать на женщину даже в эти трудные времена. Ее рабочие — это отбросы, остатки, отверженные.

Мать Эмиля Мария была известнейшей шлюхой, но копала куда быстрее и лучше любого мужчины. Она улыбнулась проезжающей Николь щербатой улыбкой. Кристофу-Батисту, вернувшемуся с наполеоновской войны с одной ногой, оставалось лишь просить милостыню на улицах — но больше ему этого делать не придется. Рук у него по-прежнему две, и он очень умело забивает колья для подвязывания лоз.

Сироты из приюта — идея Ксавье. Целая орава недокормленных, сквернословящих, дерганых, психованных мальчишек. К четырнадцати они вполне вырастали настолько, чтобы из них вышел толк, а поскольку Ксавье их хорошо выучил, в Шампани они работу всегда найдут.

— Вы не коровье дерьмо лопатите, вы канаву копаете. — Он поднял мерную палку: — Вот такой вот ширины, ровную по всей длине, а то отправлю вас обратно в ту дыру, откуда вы выползли!

Тут единственная дыра — твоя, и пахнет она именно дерьмом!

Ксавье прищелкнул языком и гордо улыбнулся, виднее стали морщинки около глаз. Все постепенно старели, не старела только земля: каждый год она выглядела одинаково — тяжелая бледная корка. Когда ее переворачивают, открывается влажное подбрюшье, полное червяков, и парят сверху птицы, выпрашивая на завтрак лакомый кусочек.

— Привет, Ксавье! Как посадки?

— Через сорок сантиметров. Я уже столько копался в этой земле, что могу задницу в ней мыть. Ты знаешь, что никакой разницы нет, будет там сорок пять или тридцать пять сантиметров?

— Воn, — ответила Николь, встряхивая раскладную линейку и измеряя длину ряда сама. — On est presque lа[46]. Вот здесь чуть влево… — Она вставила колышек в нужной точке. — Вот это переставить сюда.

Она аккуратно посадила лозу, присыпала песочком и утрамбовала, добавив немного fumure — пепла из карьера. Если все правильно, эти ягоды дадут вкус чистый, светлый и густой — идеальное вино к устрицам. Николь уже отметила в уме нужного покупателя в Париже.

— Давай пока мне, — сказал Ксавье, перехватывая линейку. — У тебя гости.

От того места, где ее виноградники встречались с моэтовскими, появился сам Моэт. Казалось, когда ни посмотри, а он тут как тут.

— Ничего не оставляем на волю случая, — обратилась она к своим людям, вытаскивая из земли какой-то корень и нюхая его. — Мелколепестник. Дайте новым лозам шанс! Каждый из вас отвечает за подготовку почвы — они должны расти на чистой земле. Если урожай будет хорош, оставлю всех вас на работе и выплачу премию. Война или не война, мы будем продавать вино, и если продадим, то все сохраним работу. Но это зависит от того, какие будут лозы. То, что вы делаете сейчас, подготовит почву для шардоне — наших знаменитых vins mousseux[47]. Я отвела под него лучшую территорию — середину склона, обращенного на юг. От вас ожидаю самой качественной работы, на которую вы способны. Если мы все хорошо постараемся, наше вино станет самым превосходным во всей Шампани.

— Восхищаюсь вашей уверенностью, — сказал Моэт, подхода сбоку. — Хоть вы и знаете, что зря теряете время.

— Мне кажется, это лучший способ терять время из всех, какие я только могу придумать, не так ли?

— Присмотрите за этим. — Он показал на увядший побег в конце ряда лоз. — В этом сезоне вы не можете себе позволить потерю даже одного ростка.

— Ваши советы неоценимы, Жан Реми. Жду не дождусь того дня, когда вы будете раздавать их не столь охотно, и мечтаю о причинах, которые это вызовут.

— Мужчина одновременно видит и детали, и картину в целом. Не смею вас больше беспокоить — у вас наверняка очень много работы.

Николь махнула рукой на прощание. Пусть себе думает, что хочет. Из-за ее непрекращающихся провалов они с Моэтом достигли некоторого взаимопонимания. Иногда он даже делился с ней профессиональными тайнами и познакомил с одним приличным поставщиком бутылок, когда ее поставщик прогорел. То, что знакомил их именно Моэт, сняло все возможные вопросы насчет того, чтобы открыть кредит женщине. Да и вообще лучше, если он будет к ней по возможности благорасположен. Он получал удовольствие, делясь своей высшей мудростью, и ему было приятно, когда эту мудрость принимали. Так что создавшееся положение оказалось устойчивым, и Николь заняла свое место среди виноделов — хоть и в качестве терпимой диковинки.

Моэт отсалютовал в ответ, пришпорил коня и поскакал прочь. Наташа говорила, что всякая маленькая победа мостит дорогу к победе побольше, но накануне мадам Оливье принесла плохую весть: она узнала достоверно, что банковский чек, выписанный Филиппом Клико, отцом Франсуа, не был принят. Личное состояние у Филиппа пока сохранилось, но деловой счет исчерпался. Николь решила не брать у него больше ни единого су, а когда дело пойдет на лад, выплатить ему все с процентами.

Подойдя к компании приютских мальчишек, она взяла лопату и стала им помогать.

Ответственность за всех, кто от нее зависит, заставляла вгонять лопату глубже. Луи пропал, Франсуа… и бедняга Филипп. Что ей делать, если все развалится?

Николь вывернула очередную лопату земли. Единственный способ как можно лучше делать вино — объединять вокруг себя людей и заботиться об их нуждах.

Франсуа учил ее, что винодел хорош лишь настолько, насколько хороши его работники, и что когда трудишься с ними наравне, они больше тебя уважают. За прошедшие годы образ Франсуа поблек, но время от времени возвращалось живое воспоминание — так возникает ясное отражение, когда затихает рябь на зеркале колодца.

Отражение улыбнулось, и сердце у Николь вздрогнуло.

Висящая в солнечных лучах пыль, тихие своды школы ее детства, алый цвет суконного платья в день революции, вкус медового сентябрьского солнца в бокале муската, Франсуа, ведущий Николь в бешеной польке за стенами виноградника в Вилер-Альране… Ее жизнь описала полный круг, как год виноградаря, и снова привела ее на то же место, такую же одинокую.

Когда докопали канавы, Николь отправилась в Наташину булочную. В такие дни она чувствовала себя там как дома, и каждая булочка ощущалась как маленький праздник.

— Ты в печали, дорогая Николь. Заходи, — сказала Наташа, ведя ее за руку в кухню и усаживая. — Не предавайся мрачным мыслям. Я сейчас сотворю заклинание, которое сделает тебя счастливой. — Она сыпанула щепотку соли под ноги Николь и три раза стукнула по столу.

— Щепотка соли и постучать? Как же проста, оказывается, жизнь, если это все, что ей нужно. — Николь глотнула горячего кофе, сваренного подругой, и вздохнула.

— Ты же хочешь верить. И еще я знаю, что ты не умеешь долго оставаться несчастной. Это противно твоей природе. Но порой тебе нужен друг, который велит тебе перестать.

Когда Николь на прощание обнимала Наташу, в окно булочной ударилась птица и упала, оглушенная, на землю. Видно было, как бешено бьется у нее сердце. Наташа потемнела лицом и поспешила внутрь, на ходу крестясь.

Николь поежилась и пошла быстрее через площадь мимо собора. Там стояла телега, груженная бочками, и высокий человек рядом с ней движением руки подозвал Николь к себе. Снова Моэт. Но одно дело столкнуться с ним в поле, в окружении собственных рабочих, и совсем другое — встретить его наедине.

Николь вместо реверанса протянула руку, и Моэт крепко в нее вцепился.

— Боюсь, что все взлеты и падения вашего увлечения — каким является для вас виноделие — стали предметом городских пересудов. И даже вам придется наконец согласиться, что ваш дикий коммивояжер вряд ли вернется. Насколько я понимаю, прошло уже несколько лет, как он исчез с большей частью вашего запаса.

— Если я так привыкла давать городу поводы посудачить, зачем же отказываться от такой привычки? У меня еще кое-что намечено, чтобы слухов хватило на всю зиму.

Он отпустил ее руку.

— Если так, то в этом я вам не поддержка. Не хочется усугублять ваши неприятности, но репутация для человека — это всё, а ваша — под серьезной угрозой. Я это вам говорю как друг.

— У всех были за эти трудные годы и взлеты, и падения — у всех, кто работает. Почему же именно моя репутация поставлена на карту? Надеюсь, вы не станете снова утомлять меня вашими аргументами насчет того, что «мир принадлежит мужчинам»?

— Есть один деликатный вопрос, который вряд ли стоит обсуждать на людной площади. Я прошу вас зайти ко мне в кабинет.

— Не сейчас, Жан-Реми. У меня через полчаса встреча с Ксавье возле давильни.

— Может, вы поймете срочность вопроса, если я упомяну некоего доктора Моро?

У Николь подкосились ноги, кровь застучала в ушах, а перед глазами все расплывалось. Мсье Моэт под локоть завел ее к себе в контору.

— Присядьте здесь, дорогая, — сказал он. — Мне неприятно вызывать у вас тяжелые воспоминания, но вам нужно взглянуть в лицо неприятным известиям.

— Так что не так с этим доктором? — тихо спросила Николь.

— Нежелательные беременности, тайные болезни, самоубийство — ничто из этого не ниже достоинства нашего высокоученого доктора Моро. Если денег достаточно, он покроет что угодно, не так ли?

— Все врачи работают ради денег.

Она тянула время, со страхом понимая, к чему клонится разговор.

— Но у этого врача есть репутация, и такая, от которой ему не избавиться, — что несколько вас с ним роднит.

— Перестаньте петлять и скажите прямо, чего вы от меня хотите.

— Абсолютно ничего. Скорее речь о том, что я мог бы для вас сделать. С прискорбием вам сообщаю, что доктор Моро находится в тюрьме за фальсификацию свидетельств о смерти. Органы, занимающиеся расследованием, скрупулезно выявляют все его незаконные поступки. Столько беззащитных семейств оказались вдруг у всех на виду. Список бесконечен… Несчастные молодые дамы, думавшие, что им удалось скрыть незаконнорожденных детей, целые семьи, чья репутация теперь погублена опрометчивыми поступками родных, решивших вопреки законам лишить себя жизни. Правда всегда выходит на свет. Следователи сейчас ищут все свидетельства о смерти с его подписью, выданные в Реймсе в тысяча восемьсот пятом. И примите мои извинения, если мои слова причинили вам боль.

— Помимо того, что это год смерти Франсуа, я совершенно не вижу, что в ваших словах могло бы меня огорчить.

Николь подумала о крысином яде. Эту тайну она унесет с собой в могилу. Никто, даже она сама, никогда не узнает истины о его смерти.

— Подумайте о бедняжке Клементине. Ее никто не возьмет замуж — дурная кровь. В этом городе общественное мнение значит больше, чем вы себе представляете. Мы оба с вами знаем, что доктор Моро покрыл самоубийство Франсуа.

«Не может он этого знать, — подумала про себя Николь. — Мельница слухов крутится так, что крылья от-валиваюся, а он этим пользуется».

— Мой муж умер от тифа, и все это знают. Остальное — просто злобные сплетни.

— Важно ли, какова правда? В маленьких городах сплетня и есть правда, и арест доктора Моро только подлил масла в огонь, потому что его имя стоит на том свидетельстве о смерти. Но я могу вас защитить. Все, что вам придется сделать, — отказаться от вашего дурацкого предприятия с виноделием и жить всю жизнь в роскоши. Вы этого не понимаете, но я правда действую в ваших интересах — пусть и с некоторым нажимом.

— Очерняя имя Клико? Не рядите это в одежды помощи.

— Без меня вы бы уже погибли.

— Я и так погибла.

— Подумайте хорошенько. Я знаю, что вы не хотите продавать, но давайте я вступлю вдело вместо мсье Клико, который оказался неудачным деловым партнером. Я буду вести дело и расширять его. Вы можете сохранить в нем некоторую долю, прибавить имя Клико к моему, и имя вашего дорого мужа останется жить. В рамках этой сделки я буду вас защищать — в частности, пользуясь своим положением в мэрии, найду и уничтожу свидетельство за подписью доктора Моро и тем прекращу слухи.

— И станете их раздувать в случае отказа?

— Все говорят, что его тело не следовало хоронить в освященной земле, а надо было закопать на перекрестке дорог и проткнуть колом, чтобы освободить его грешную душу. Говорят, что его призрак не дает вам покоя и разрушает любые ваши союзы с мужчинами. Вот почему не принесла успеха ваша сделка с Филиппом Клико и вот почему исчез Луи. Стоит ли этого ваше неудачное увлечение? Вам следует согласиться с моим предложением ради Франсуа и его бедного отца.

Николь уронила голову на руки. Неудивительно, что он весь город в кулаке держит.

— Когда приедут следователи? — спросила она.

Мсье Моэт посмотрел на карманные часы, постучал по ним пальцами.

— Боюсь, что много времени я вам дать не смогу. Сегодня нотариус меня известил, что они прибывают завтра ровно в два часа дня.

— Если так, мой ответ вы получите утром.

— Документы будут готовы.

— Не сомневаюсь, что вы их уже приготовили. Хорошего вам дня.

Николь изо всех сил крепилась, пока не оказалась в давильне в Бузи, где ее ждал Ксавье. И тут, сорвавшись, разрыдалась.

— Что с тобой стряслось, черт побери?! Ни разу тебя такой не видел после того, как Франсуа…

— Вот как если бы он снова умер. Ксавье, могу я быть с тобой откровенной? Ты нас нашел в день смерти Франсуа, и ты единственный, с кем я могу этим поделиться.

И она рассказала ему все. Про тиф, и про крысиный яд, и про угрозы Моэта. Это стало для нее невероятным облегчением.

Ксавье не мешал ей говорить, не произнес ни слова, не проявил никаких чувств, и за это она ему тоже была благодарна. Ей нужен был холодный ум, потому что у нее самой мозг готов был взорваться.

— Самое худшее: Моэт знает, что он прав, — продолжала она. — Имя доктора Моро на свидетельстве о смерти Франсуа навек погубит репутацию фамилии Понсарден-Клико. Школьные подруги Ментины от нее шарахнутся, а всем, кто в Шампани когда-нибудь хотел мне помешать, будет преподнесен идеальный подарок.

— Ты тут командуешь, я выполняю приказы. Но если хочешь моего совета, то бери пример с лоз. Выигрывай время и молись о чуде.

— Если бы это было так легко.

— Ты просто не понимаешь этого прыща Моэта. Он красуется великодушием и ставит себя намного выше других, но если чуть копнуть, увидишь: он глуп и упрям, как призовой бык. Ты все время говорила ему «нет», а единственный способ его победить — сказать «да». На контракте о паях на это заведение есть имя Луи?

Николь кивнула.

— Пусть твой адвокат нароет каких-нибудь юридических зацепок, говорящих, что мы должны на будущий год ждать возвращения Луи. Это тебе даст еще один сбор винограда. Если Луи не вернется, вступишь в партнерство с Моэтом, как согласовано. Так получится, что ты сказала «да», подписала какой-то его дурацкий клочок бумаги, а он от тебя отстанет на год с лишним. Тем временем ты будешь ждать чуда. — Он мотнул головой в сторону окна: — Сама видишь, что они вон там каждый год происходят.

Приехав домой, Николь налила себе бокал шампанского — успокоить нервы. Этот виноград вырастили на восточных склонах, и в нем чувствовался вкус резких морозов, что поздно пришли в год, когда разливали это вино. Год, когда умер Франсуа. Урожай тогда был ужасным, и эта партия — все, что удалось спасти. Чуда в том году не произошло, но Николь приняла решение. Ксавье посоветовал правильно. Задержать сделку до урожая следующего года, 1811-го.

Сажай семена, питай лозы, делай все, что в твоих силах, чтобы росло как следует, — и молись.

Глава шестнадцатая

НУЖДА ЗАСТАВЛЯЕТ

Март 1810 года

Запах дерьма в каждом городе свой, что ли, как терруар? Николь зажимала нос платком, чтобы не ощущать миазмов, но ничто не могло замаскировать тошнотворный сладкий запах открытой сточной канавы.

Моэт согласился на ее условия. Если Луи не вернется к сбору урожая одиннадцатого года, то есть через год с небольшим, они становятся партнерами в соотношении двадцать на восемьдесят в его пользу. Свидетельство о смерти надежно скрыто до следующего года, и Ксавье оказался прав: Моэту просто нужно было услышать «да», чтобы успокоиться. Но непосредственных проблем, стоящих перед ней, это не решало. Через две недели надо будет платить работникам жалованье, да и счета поставщиков копились с тревожной быстротой.

Она приняла предложение мсье Моэта заплатить ее поставщику бутылок. Он настаивал, потому что, когда сделка созреет и он возьмет в руки управление делом, качество бутылок будет гарантировано. Еще одно «да», убеждающее Моэта, тем более что Николь в своих стесненных обстоятельствах не могла от этого отказаться. По крайней мере, один счет оплачен.

Она коснулась пальцами украшения в бархатном футляре. Последняя ценность, которая у нее осталась, подарок Франсуа и единственная вещь, которую она поклялась не продавать даже ради дела. Но ждать чуда, о котором говорил Ксавье, она не намеревалась. Она, пока у нее есть время, устроит свое собственное.

Николь завидела три грязных шара на вывеске ростовщика и двинулась дальше, мимо краснощеких прачек, встряхивающих стираное белье и обменивающихся только им понятными шутками, мимо крикливых картежников за столиками на улицах возле кафе. Все они здесь были свои — только она чужая.

Она развязала бархатный мешочек и достала желтый бриллиант — тело светлячка. Даже в этом тусклом освещении солнце, отражаясь в резных гранях, рассыпало по стенам множество ярких бликов. Последний подарок от любимого и самый ценный.

Ростовщик пожал плечами, взял драгоценность и стал рассматривать ее подлупой, подняв к свету, льющемуся через окно. В этом желтом свете клубилась пыль. Вокруг теснились старые украшения, столовое серебро и какие-то сваленные в беспорядке сокровища.

Ростовщик положил бриллиант на весы, уравновесил разновесами.

Николь прищурилась:

— В нем два карата. Ваши весы неверны.

— Девятьсот франков. И ни на один су больше, мадам. Николь сорвала бриллиант с весов и снова спрятала в мешочек.

— Я веду дела без обмана. Взвесьте честно и платите справедливо.

Скупщик снова пожал плечами:

— Мне несколько ртов надо кормить. Подозреваю, что и вам тоже. Решайте сами.

Он был прав, ртов у нее было множество — он себе даже представить не мог сколько. Сотни работников и поставщиков выстроились в очередь перед ее мысленным взором, протягивая руки. Николь достала ожерелье, напоследок полюбовалась им — золото согрело ей ладонь еще раз.

— Обещайте, что за мной не пойдут никакие ваши громилы, когда я выйду с деньгами в кармане, и я согласна на вашу цену. Пусть меня лучше ограбят здесь, чем на улице.

Вы под моей защитой, мадам. Гарантирую. — Он не сводил глаз с ее рук.

Она дважды пересчитала деньги, сложила их в кожаный бумажник и засунула его поглубже в карман. Этого хватит продержаться еще год — до срока сделки с Мо-этом.

— Дайте мне полгода, — сказала она. — Я его выкуплю за цену, которую никто другой не даст.

Если бы мне каждый раз давали франк, когда я слышу такие слова, я бы уже разбогател. Не думаю, что мы еще увидимся.

Глава семнадцатая

УДАЧА С НЕБЕС

Март 1811 года

Все знали, что первое мартовское полнолуние порождает неистовый прилив пузырьков, и потому все виноделы бежали к своим погребам, в том числе и Николь. У императора и его австрийской жены Марии-Луизы наконец-то родился мальчик, но Наполеон продолжал строить планы, как добиться господства в Европе. Новорожденного сына ожидало восшествие на королевский трон Рима, и по всей Франции лесным пожаром распространялись слухи о союзах к выгоде или невыгоде страны. Война отравляла жизнь всем. В Реймсе продажи вина, зависимые от европейской и русской торговли, застыли на точке замерзания.

Прошло пять месяцев с тех пор, как урожай был успешно собран, разлит в оплаченные Моэтом бутылки и уложен в погреба в октябре — винтаж 1810 года. По крайней мере на него Николь возлагала большие надежды. Урожай оказался идеальным. За прошедшие четыре года мадам Оливье и мадемуазель Вар стали неоценимыми. Они составили собственный женский дегустационный комитет Николь. Когда мужской дегустационный комитет уверенно год за годом ставил бленды Клико последними в своих списках, предоставляя всем прочим виноделам региона конкурентные преимущества, она лишь улыбалась и желала им всем здоровья.

Одним из любимых развлечений Николь было рассказывать коллегам-виноделам о своем женском дегустационном комитете и видеть, как мужчины с трудом воздерживаются от презрительного фырканья и безнадежного пожатия плечами в ее адрес, вежливо интересуясь, кто же именно эти женщины. Оттого, что их личности не разглашались, презрение становилось еще сильнее, но Николь никогда бы не выдала мадам Оливье ее скорому на руку мужу.

Какая разница, что они там себе думают, важен лишь тот неоспоримый факт, что ее вина намного превосходят вина любого из ее конкурентов. Это знали все, и иногда на рынках или на празднике Сен-Реми, когда мсье Моэт и мсье Оливье были чем-нибудь заняты, члены комитета подобрее искали ее и говорили это вслух, а то и спрашивали ее совета по тонким вопросам блендирования или брожения.

Рвение женского дегустационного комитета в изучении ремесла было неудержимо. Участницы устраивали дегустации вслепую, изучали сорта в тишине собственного дома, чтобы не вызвать подозрений, и ежедневно обменивались заметками и открытиями в булочной у Наташи. Так им удалось отточить собственную интуицию и сделать ее своим надежным союзником. Николь по-прежнему оставалась у них «сверхносом». Но если она в чем-то сомневалась, у них уже был наготове продуманный вердикт в виде с удовольствием составленной цветистой фразы вроде: «Есть в этой верхней ноте определенная мрачность северного склона», «Эти танины[48] горькие, как опивки кофе моей бабушки», «Светлый и воздушный, как прогулка по пляжу».

Еще они приносили Николь неоценимые сведения от конкурентов. Мадам Оливье была замужем за одним из столпов каббалы реймсских виноделов, а мадемуазель Вар — так стеснительна и незаметна, что никому и в голову не приходило заподозрить ее в шпионаже, когда она со смущенной улыбкой спрашивала о последних новостях.

Проблеск света. Зима была суровой, но черные лозы храбро отбили атаку холодов, и теперь, в марте, Николь тряслась над свежими маленькими побегами и прикидывала, сколько осталось времени до срока сделки с Моэ-том. От Луи все еще не было никаких известий. Почти пять лет прошло со времени его ареста, и приходилось поверить, что его нет в живых. Чтобы об этом не думать, Николь с головой ушла в работу. Если Луи больше нет, то все, что осталось от ее сердца, ушло вместе с ним, и исчезли все ее надежды законно отделаться от Моэта, когда осенью наступит срок договора.

Ей оставалось только одно — продолжать работать.

Она достала бутылку прошлого года, которую отметила при закладке. Николь попросила свой комитет оценить этот бленд, и все согласились, что да, он хорош и это молодое шампанское будет иметь аромат белых цветов, вкус хрустящего белого хлеба и мяты. Она поднесла его к свече и, глядя на пену, улыбнулась:

— Луна свою работу сделала.

Ей представилось, что бы сказал по этому поводу мсье Моэт: «Как раз идет вторичное брожение. Внимание к подробностям, тщательное соблюдение правил. А разговоры о луне — суеверная чушь невежественных крестьян».

Сейчас они с Франсуа закружились бы в вальсе по погребу, празднуя успех, и работники посмеивались бы, прикрываясь руками. Все лучшие вина делались с любовью.

Сестра Николь счастливо вышла замуж и стала богатой домохозяйкой. Почему же Николь не может удовлетвориться такой жизнью? Ее родители все время о ней волновались, но понимали, что не стоит и пытаться переубедить. Еще они чувствовали ее ответственность перед делом и перед работниками. И перед Ментиной, которая сейчас изо всех сил училась в школе-пансионе. Ее дочь сама просила отправить ее в это элитное заведение Парижа и проявляла огромную склонность к знаниям. Как же можно сдаться и начать поучать, что девушке нельзя мечтать о том же успехе, что и юноше? Нет, Николь просто должна продолжать делать то, что делает.

Осторожно положив бутылку на место, она поднялась по ступеням погреба, заперла дверь и вышла на вечерний воздух — заканчивать свой одинокий день. Теперь она спала беспокойно и поэтому каждый вечер обходила границы своих виноградников, пытаясь заглушить тревогу усталостью.

На виноградниках ботинки сразу отяжелели от налипшей глины и мела, роса промочила лодыжки, когда ей пришлось подобрать юбки на знакомых меловых тропинках. Николь шла, пока не скрылись огни давильни и погреба, и только лозы винограда окружали ее. Дойдя до сарая без крыши, она легла на землю — посмотреть на звезды. Почва холодила затылок, под волосами чувствовался песок. Она погладила липкую бледную землю и стала смотреть в бархатное небо.

Над самым горизонтом висела падучая звезда, и Николь, прежде чем загадать желание, хотела посмотреть, как она рассыплется и умрет. Но она не рассыпалась, не гасла. Николь смотрела, пока у нее руки и ноги не окоченели, но звезда оставалась на месте — яркий шар с хвостом, снесенным в сторону. Она проверила созвездия — все на месте. Орион, ее рыцарь, напомнивший о Франсуа, холодный и хрупкий, но незамутненный. Хвост у этой звезды был раздвоенный, а вокруг яркого шара — каскад рассыпающегося света, как искрящийся занавес. Точки света переливались в границах тонких пузырьков, устремляясь прочь от центральной сферы. Николь представила себе свое идеальное шампанское: «первый нос» — апельсиновая корка, бриошь, пшеница, персик; «второй нос» — молочная тянучка, мед, орех, ваниль.

Какое-то едва заметное движение отвлекло ее внимание от неба. Она огляделась и увидела, что мешковина в углу шевелится. Николь замерла на месте и подобралась, готовая бежать.

Мешковина сдвинулась, упала набок, и под ней оказался человек такой изможденный, что едва смог сесть.

— Интересуешься, что там за фигня на небе? — спросил он.

Взгляду него был дикий. Лицо покрыто коркой грязи и гноящимися язвами. Но этот голос она узнала бы где угодно. Легкий немецкий акцент, и выражений не выбирает. Сердце Николь взмыло к небесам.

— Луи! Ты здесь, ты вернулся! Господи, ты живой!

Он был кожа да кости, хрупкий, как цыпленок, только что вылупившийся из яйца. Она хотела его обнять, но побоялась причинить ему боль.

— Есть шанс найти тут что-нибудь пожрать и выпить? — спросил он.

— Боже мой, я думала, что ты погиб! Сейчас будет тебе пир, и винтажное шампанское, и вообще все что угодно! Где ты пропадал? Как здесь очутился?

— Я все потерял…

— Ты спас меня от Моэта уже тем, что вернулся. Все остальное мне безразлично.

— Кстати, это комета.

— Какая комета?

— Падающая звезда, которая не падает. Это комета. Работники прямо сейчас гладят заячьи лапки и прибивают подковы — потому что она знаменует несчастья. — Он искоса глянул на Николь. — Мне она пока что принесла удачу.

— Ты едва сидишь, я достану повозку. Милый мой, дорогой мой Луи, сейчас долго объяснять, но никто не должен знать, что ты вернулся. Пока мы не составим план.

— И почему я не удивлен? У тебя никогда ничего не бывает просто. — Он дрожал от холода, голос был едва ли громче шепота.

Она сняла с себя плащ и обернула его. Луи вздрогнул, ощутив его тяжесть.

— И пальцем не шевели, и не смей снова исчезать. Я вернусь с одеялами и повозкой, поживешь пока у Антуана и Клодины, они поставят тебя на ноги. И помни: я хочу знать всё! — Николь послала ему воздушный поцелуй и побежала домой, не замечая обжигающе холодного ветра.

Добежав до конюшни, она снова посмотрела на горизонт. Комета была на месте. То есть это значит, что Луи действительно вернулся. Ее шампанская комета, а Луи жив!

Поспешно оседлав Пино, она умчалась за помощью.

* * *

Антуан и Клодина окружили Луи вниманием и заботой. Николь предоставила им все, что было необходимо для ухода за ним. А так как он оставался в постели и никуда не выходил, то скрывать его возвращение не составило труда. Первые несколько дней он почти все время спал, но эти дни прошли, побеги лоз окрепли, и Луи начал рассказывать.

Николь приходила каждый вечер и приносила дрова, так что Антуан и Клодина могли себе позволить топить ради Луи. Сидя у огня и глядя на пламя, она на время забывалась, сбрасывала груз забот, убаюканная рассказами Луи о седых морозах, застывших озерах, трудностях, лишениях, о сладком чае из большого самовара. Невообразимая роскошь золотых залов, темно-зеленые шелка, блеск драгоценностей — когда счастье Луи взлетело высоко в небеса, и мгновенное падение — арест, обвинение в шпионаже — когда испортились отношения России и Франции.

Это был блестящий вечер, рассказывал он. Бальные залы наполнялись светом, люстры переливались тысячами огоньков. Луи разговаривал с прекрасной Таней Курочкиной, внезапно к ним тяжелым шагом подошли два солдата и что-то шепнули женщине на ухо. Она ничего не ответила, просто отвернулась от Луи, так же как и всё его друзья и знакомые на балу.

Эти двое встали по обе стороны от Луи, объявили его французским шпионом и вывели так грубо, что у него по временам ноги от земли отрывались. Их никто не останавливал. Ему не дали даже взять новую волчью шубу — а погода стояла такая, что сосульки повисали на ресницах. Его затолкали в зарешеченную карету, стукнули рукоятью сабли по засову и повезли.

Когда глаза привыкли к постоянной темноте, а вонь человеческих выделений стала жечь ноздри, только тогда его залихорадило. Голая каменная клетка, куда его бросили, кишела тараканами. Окон не было, и он совершенно потерял ощущение дня и ночи.

Луи привык ждать момента, когда откроется кормушка и в нее просунут плоскую миску серой баланды. Он пытался продлить эти моменты человеческого контакта, додумать какие-то несуществующие отношения. Тараканов он превратил в друзей, назвав их именами. Он описал одного, черного и блестящего, всегда занятого, храбро прокладывающего дорожки к капелькам баланды, которые Луи для них экономил. Этот назывался Бабушетта. Неуклюжий рыжий, отстававший от этого, был сам Луи. Упрямый, всегда идущий в другую сторону — Франсуа. И даже Моэт был здесь представлен — самый большой и блестящий, расталкивающий других, чтобы первым добраться до еды.

Луи пытался общаться с охраной, писал стражникам записки застывшей баландой. Спасибо, великолепно. Здравствуйте. Делился наблюдениями: Новая шляпа? Сбрили усы? Влюблены? Она красивая?

Постоянный тюремщик был молодой паренек, совсем мальчишка. Сперва он нервничал, будто Луи мог его укусить. Потом стал держаться свободнее и даже улыбаться. Ради этой улыбки Луи и жил. Она стала лучами солнца, ложащимися на лицо, дождем, едой, восходом и закатом, звездами. Он потерял счет времени. Один Бог знает, сколько это было месяцев или лет.

И когда он полностью утратил ощущение времени, вместе с охранником явилась Тереза Тальен, и Луи оторопел. Она лучилась здоровьем, а у стражника сияли глаза, когда она обращала на него внимание. Открылась кормушка — и там стояла Тереза, щуря стальные глаза и держа свечу, чтобы осветить камеру.

«Вот ты где. Прячешься от меня в этой жалкой дыре».

Она кивнула молодому охраннику — и дверь распахнулась. Мальчик был счастлив покорно выполнять волю Терезы, участвовать в ее планах.

Луи не шевельнулся.

«Мы должны немедленно уходить. — Она протянула руку. — Держи, милый. Мы уйдем отсюда вместе. Давай быстрее».

Луи повернулся попрощаться с тараканами, и Тереза понимающе кивнула:

«Твои друзья? Понятно. Я в таком месте ждала смерти. Пойдем отсюда».

Она отвезла Луи в какую-то гостиницу всего в одном перегоне от Санкт-Петербурга, устроила там, вручила кошелек с монетами и уехала. У нее на каждом пальце сияло кольцо с драгоценным камнем.

«Остаться я не могу, дорогой. В следующий раз лучше смотри, с кем водишься», — сказала она перед отъездом.

Николь закрыла глаза, скрывая облегчение. Блистательная, невероятная Тереза освободила его.

— Ты явно вынес больше, чем рассказываешь, Луи. Ты храбрец.

Он посмотрел на нее — ей в глаза, глубже глаз, ей в душу — и буркнул:

— Я просто везучий.

Она налила себе и ему бренди и разворошила поленья в очаге. Его щеки уже не казались такими запавшими и покрылись румянцем.

«Спасибо счастливой комете, — подумала Николь. — На это уйдет время, но он оправится полностью».

— Все эти годы в тюрьме я думал о тебе. Твой груз погиб почти весь, дело развалилось. Как мы ни старались, Бабушетта, а заработали только камеру с тараканами.

Николь кивнула — тяжелые времена для них для всех. Почему Тереза ей не написала, не рассказала, что Луи в безопасности? А может, и написала, но письмо пропало, или же подруга не хотела рисковать и доверять бумаге рассказ о том, как она с помощью своих связей освободила «французского шпиона». Для Терезы умение заметать следы — дело жизни и смерти, и она всегда оказывается на стороне победителя.

Луи приходил в себя в той гостинице, где оставила его Тереза. Зима была так сурова, что надо было ждать весенней оттепели, а до того даже не думать об отъезде. Он сблизился с семьей, содержавшей гостиницу. Отец семейства имел немецкие корни, каки Луи. Тереза удачно выбрала для него убежище: старый трактирщик сочувствовал своему соплеменнику больше, чем любой другой на его месте. Постепенно поправляясь, Луи начал собирать яйца в курятнике, делать мелкий ремонт, болтать долгими зимними вечерами под булькающий самовар, за свое проживание расплачиваясь ручным трудом. Он понимал, что здесь задерживаться не стоит, но боялся вновь пускаться в неизвестность. Немногие проезжие, что останавливались в гостинице, французов не любили, кошелек с монетами, подаренный Терезой, давно кончился, и у Луи не было ни франка.

— Ты должен был послать ко мне за деньгами. Я бы никогда тебя не оставила на мели…

— Как же я мог просить у тебя денег, когда тебе самой их так не хватало? И я уже не был твоим коммивояжером. Кроме того, — он сел прямее, — у меня в той тюрьме хватало времени на раздумья. Я хотел вернуться к тебе как равный.

Наконец с весенней оттепелью он покинул гостиницу, тайком удрав на хозяйской лошади. Он решил, что заплатит за нее своим спасителям в лучшие времена.

Увидев порт Кенигсберга и голландский фрегат, готовый отплыть, Луи единственный раз за свою взрослую жизнь заплакал. Для оплаты проезда он нанялся коком и впервые после того петербургского бала отведал шампанского при свечах. Налил себе наперсток и отрезал ломтик фуа-гра: вкус был небесный. Корабль рассекал пену, соль брызгала на пальцы, и Луи спешил домой. Когда показались наконец огни Реймса, он совершенно обессилел и свалился в первом же сарае, который ему удалось найти. Тогда-то и случилось два чуда. Первое — комета, а второе — Николь, которая приехала в этот же сарай и плюхнулась на землю смотреть на звезды. Луи, лежащий в горячке, подумал, что бредит.

Он переменился. В его улыбке исчезла былая бесшабашность, вокруг рта залегли тонкие морщинки, а глаза блестели тускло, как кремни. Пропало то мальчишеское, что всегда было в нем, меньше стала его горячность. Он стал серьезнее. И это Николь, скорее, понравилось.

К апрелю комета скрылась, и пришло время разочаровать мсье Моэта — Луи вернулся, сделка отменяется. Он не собирался вечно скрываться у Антуана и Клодины.

В полях необычно сильно светило апрельское солнце, и бутоны стали раскрываться рано. Николь каждый день ездила смотреть, как листья наливаются едкой зеленью, как лозы выпускают извивающиеся щупальца, цепляются за веревки и колья. Она присматривала за обрезкой и подвязкой растений, следя, чтобы, когда настанет время, вся сила из толстых стеблей перешла в ягоды.

Прошел еще месяц. Лозы росли так быстро, что, если постоять достаточно долго, видно было, как они растут под лучами солнца, теплого, но не слишком сильного, нежащего растения и уговаривающего их плодоносить. Николь не могла вспомнить другого года, когда условия были так хороши, будто их списали из брошюры Шапталя «Искусство выращивать вино». Она проверяла свои розы — они оставались сильными, без болезней и вредителей. К июню стало ясно, что комета, по крайней мере в этом, предвещала удачу, и Луи уже достаточно восстановился для неприятной встречи с мсье Моэтом.

Она пригласила Моэта в давильню в Бузи на его очередную любимую «инспекцию» будущей собственности. Бог знает, что он устроит, когда увидит, что Луи вернулся, а контракт аннулирован. Но это произойдет на территории Николь и в окружении ее работников.

Послышался скрип колес по гравию, отрывистый приказ конюшенному мальчику напоить лошадей, потом быстрые шаги к двери конторы.

— Велите починить ворота, они создают неверное впечатление, — распорядился Моэт, переступая порог. Увидев Луи, он не запнулся ни на секунду:

— Мсье Луи Бон!

Они пожали друг другу руки.

— Он самый, — ответил Луи, когда Моэт хлопнул его по спине и притянул к себе в дружеском объятии.

— Ах вы, старый бродяга! Вернулись как новенький! Работа с русскими, несомненно, пошла вам на пользу.

— Если вы имеете в виду, что мне пришлось полуголодным, грязным и вшивым валяться в богом забытой дыре, то да, это мне здорово пошло на пользу.

— Не сомневаюсь, мадам Клико, что вы меня пригласили, не предупредив о неожиданном возвращении вашего звездного представителя, чтобы для меня это было таким приятным сюрпризом, каким и стало. Чудесно!

Он сиял как полный месяц, пододвигая стул к ее столу и усаживаясь. Держать удар этот человек умел.

— Итак, если говорить прямо, это значит… — начала Николь.

Моэт поднял руку:

— Избавьте меня от пояснений. Ситуация совершенно недвусмысленна. Наше маленькое соглашение после чудесного возвращения многообещающего мсье Бона теряет силу и становится ничтожным. И я за вас очень рад. — Он повернулся к Луи: — Вы теперь берете вожжи вместе с мадам Клико, и я очень доволен, что она в надежных руках. Я хотел все сделать, чтобы ей помочь, а сейчас, поскольку рядом с ней есть мужчина, хорошо знающий дело, в этом нет необходимости.

— Раз мы так сразу перешли к делу, то у вашего соглашения с мадам Клико есть еще один аспект. Ваши угрозы распространить слухи о ее покойном муже иначе как низостью назвать нельзя, и меня печалит сама мысль, что человек вашего положения мог так поступить с вдовой моего дорогого друга. Надеюсь, что на этом вопрос исчерпан и вы будете действовать достойно.

— Дорогой мой мсье Бон, вы меня оскорбляете! — Моэт поднялся, собираясь уходить. — Я всего лишь пытался сделать все от меня зависящее, чтобы не дать ей сильнее залезть в долги и потерять репутацию.

— Мы благодарны за вашу трогательную заботу, но даете ли вы мне слово?

Луи протянул руку, и Моэт ее пожал.

— Я буду говорить лишь чистейшую правду, мой дорогой друг, — сказал он, открывая дверь наружу, — Кстати, что там случилось со всем тем запасом, с которым вы уезжали? Вы же едва ее не обанкротили, когда исчезли. До свидания, Николь. И еще, я заметил брешь в изгороди на восточном склоне. Советую ее заделать, пока не проникли звери.

Когда послышался стук колес, Николь и Луи переглянулись, потрясенные, и она с облегчением перевела дыхание.

— Что это была за чертовщина?

— Как-то подозрительно хорошо он все воспринял, — отозвался Луи.

— А ты посмотри вокруг: такого урожая не было лет тридцать. И этого Моэту у нас не отнять, какие бы карты он ни держал в рукаве, — заключила Николь.

Возвращение Луи стало темой всех городских пересудов. В булочной у Наташи Николь с удовольствием слушала сплетни.

«Луи сбежал из Сибири, но крючок у него намертво отмерз на холоде», — сценическим шепотом говорил Ксавье Этьену, погружая зубы в большой шоколадный эклер.

«Тереза загримировалась под одалиску из Индии и соблазнила царя, чтобы Луи выпустили из мерзкой московской тюрьмы. Из Индии!» — с благоговением повторяла младшая дочь мясника.

«Луи Бон подкупил сотню сторожевых казаков лучшим шампанским „Вдова Клико", чтобы его отпустили из соляных копей, и потом шел пешком до самого Реймса», — такую историю рассказывали солдаты, неравнодушные к Наташиным слоеным пирожным.

Пролетело в солнечной дымке лето. Дни Николь были посвящены уходу за лозами, надзору за работниками, планированию уборки урожая — и все это вместе с Луи. Как же чудесно, что он рядом, помогает управлять ходом вещей — доверенный советник для множества решений, которые надо принимать каждый день! Она достаточно давно занималась своим делом, понимала, что такого года никогда еще не было, и ничего не оставляла на волю случая. Это будет год фантастического винтажа, и жизнь ее переменится к лучшему. Важно было сохранить и приумножить свои преимущества. Николь не питала иллюзий, будто Моэт так легко сдался, а единственным способом противостоять его неизвестным планам было добиваться максимального успеха.

Несколько месяцев она не заглядывала в город. Ментина большую часть лета проводила со своими подругами по пансиону, и Николь не было нужды торчать в Реймсе, чтобы быть рядом. Все городские поручения выполняла Жозетта, а для Николь невыносима была мысль оставить виноградники, и поэтому она поселилась на все лето в домике в Бузи, поближе к набирающим сладость гроздьям. Не нужны ей были все эти большие комнаты, где бродил призрак Франсуа, не говоря уже о расходах на содержание огромного дома на Рю-де-ла-Ваш.

Но при всем при этом она не могла пропустить церковной службы в соборе, где собирались виноделы и работники, чтобы помолиться святым покровителям урожая. По подсчетам Резо матю, сбор начнется в течение недели, и было бы глупо не заручиться поддержкой высших сил и пропустить обряды. Пусть даже это суеверие, но кто она такая, чтобы спорить с вековыми традициями и рисковать: вдруг в последнюю минуту случится несчастье?

Возле конюшен у собора она спрыгнула с Пино, отдала поводья конюшенному мальчишке и сунула монету ему в руку.

— Нет, мадам, спасибо. — Он, не глядя ей в глаза, попятился, будто она ему руку обожгла. Монета звякнула о землю.

— Глупости, возьми! Ты работаешь как надо, а я не обеднею.

— Не могу, это принесет несчастье, — ответил мальчик, стыдясь, схватил удила Пино и повел коня в стойло.

Николь не стала подбирать монету и побежала на Рю-дю-Марше к площади перед собором. Ее внимание привлекло объявление, прикрепленное к пьедесталу Жанны д’Арк:

Преступная деятельность:

доктор Аристид Моро задержан за фальсификацию причин смерти…

Свидетельства, признанные фальсифицированными:

И первое имя в списке:

Франсуа Клико.

Дальше она читать не смогла.

Толпа владельцев и работников, собравшаяся возле собора, молча смотрела на нее. Было тихо, как на кладбище, только слышался стук каблуков редких прохожих.

Николь почувствовала, как кто-то обнял ее сильными руками.

— На меня смотри, Бабушетта, не на них!

Николь всмотрелась: Наташа.

— Плюнь на них, они того не стоят, — уговаривала подруга. — Я тебя отведу домой. Где Пино?

— В конюшне. Мальчишка не взял мою монету. Слава богу, что Ментина этого не видит.

— Крестьяне неграмотные, что они понимают? Пойдем, Николь, и выше голову! Мы уходим, а они пусть идут и рассказывают Господу в молитвах свою ложь. Тебе ни один из них не нужен.

На чем свет ругая конюшенного мальчишку, Наташа ухватила ее под руку, а потом как-то сумела взгромоздить на Пино. Николь пришпорила старого коня так, что, подъезжая к Бузи, тот уже хрипел от изнеможения. Наташа отправилась следом за ней, но осталась далеко позади.

В безопасности залитого солнцем дома Николь начала убеждать себя, что не имеет права отступать.

«Не сдавайся, — твердила она себе, — не дай ему ничего из того, что он хочет».

Существовал лишь единственный способ справиться со всем этим — продолжать работать. Неудача лишь убедит горожан, что их суеверия оправдались. «Пусть вино говорит за тебя», — шепнула себе Николь. Так всегда приговаривал Франсуа, когда учил ее на дегустациях. Он был убежден, что вино, как поэзия, рассказывает историю земли.

В эту ночь ей приснился муж, сон подарил воспоминания про их лучшие времена — хотя бы такой прок был от коварства Моэта. Николь решительно настроилась наутро взяться за работу.

Проходя по двору давильни, она высоко держала голову. Здоровалась с рабочими как ни в чем не бывало, обмениваясь вежливыми вопросами о семье, о предстоящем дне и его работе, но замечала и потаенные взгляды сочувствия или подозрения.

«Это пройдет. Очередная неприятность, вроде града или трудной уборки урожая», — сказала она себе, захлопывая дверь в контору.

Но когда она садилась за стол, рука у нее дрожала от ярости. Занеся перо над книгами, Николь углубилась в цифры. Они были надежны, аккуратны, неоспоримы — не то что окружающий мир, или Франсуа, или не знающие дисциплины лозы, так подверженные болезням, перепадам погоды, вредителям и всему вообще, что ниспошлет на них Бог. И как бы она ни сожалела о заложенном драгоценном ожерелье, эти деньги на некоторое время защитят ее от Моэта.

В этот вечер, когда работники ушли, Николь отправилась в погреба одна. Ее окутала тишина, и когда глаза стали привыкать к темноте, заблестели бутылки, внушая надежду. Каждая из них — надежда на спасение, результат ее распоряжений, вкуса, трудов. Каждая — реликвия ее брака с Франсуа, свидетельство ее любви к нему и к лозам. Николь не знала, сколько пробыла здесь — наедине с бутылками и тишиной, но когда она вышла, яркая луна уже стояла высоко. Она побрела через двор домой спать, и в тысячный раз ей приснилась смерть Франсуа.

Глава восемнадцатая

НАЧИНАНИЯ

Сентябрь 1811 года

Услышав взрывы, Николь подумала, что это продолжение кошмаров. Но нет — она уже проснулась, свет бил сквозь шторы, принося утреннее облегчение. Может, это раскаты грома? Она выглянула наружу: чистое синее небо. Откуда же, черт побери, этот грохот?! Из-под земли? Боже, только не это!

— Жозетта! — крикнула Николь.

Вбежала горничная.

— Найдите Луи, где бы он ни был! — велела Николь и, накинув шаль на ноющие плечи, поспешила к давильне.

Работники выбегали из погребов, закрывая лица платками, мешками, чем под руку попалось, откашливаясь и отплевываясь. Значит, не читали в городе объявлений, раз они до сих пор с нею.

Примчался Ксавье.

— Рванула вся партия десятого года, загубленное шампанское течет рекой, стекло повсюду! Погибло все! — бухнул он.

— Это те бутылки, которые мы заказывали у поставщика Моэта?

Ксавье кивнул. Николь протолкалась через толпу работников, вылезающих, пошатываясь, из погребов.

— Куда ты? Там смертельно! — крикнул Ксавье.

Она спустилась, насколько посмела. Свечи зажигать тут было бы слишком опасно, и Николь подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Ее душили испарения, а бутылки все рвались и рвались, разбрызгивая желтую жидкость, и осколки стекла пронзали воздух.

Она могла только остолбенело смотреть на этот оживший ад. Погибло не меньше десяти тысяч бутылок.

— Вот и снова несчастье. Когда уже она поймет?..

Николь резко раскрыла глаза. Возле нее суетились две женщины.

Синее небо. Гравий. Стебли травы. Она поняла, что лежит возле двери погреба.

— Тише, тише, она приходит в себя.

Она попыталась сесть.

— Не шевелись, Бабушетта.

Слава богу, Луи пришел.

Николь зажмурилась, борясь со жгучей болью.

— Сбегайте кто-нибудь за доктором и дайте что-нибудь, чем кровь остановить! — крикнул он.

Луи положил ее голову к себе на колени, зажал рану, отбросил на землю пропитанную кровью тряпку, и Жозетта протянула ему другую. Когда Николь попыталась что-то сказать, голос прозвучал хриплым карканьем, а пальцы, отнятые от лба, были залиты кровью.

— Ты упала прямо к подножию лестницы. О чем ты только думала? Хотела побыть героиней? В одиночку бросилась спасать бутылки все до единой? Тебя там убить могло, — добавил он ласково. Гнев его схлынул. — Давай теперь занесем тебя в дом.

Ксавье помог ее поднять, и они вдвоем осторожно внесли Николь в дом.

— Положите у окна, — едва сумела прохрипеть она. — Хочу видеть давильню и виноградник.

Николь то впадала в беспамятство, то приходила в себя, теряя счет дням. Часто, когда она просыпалась, в комнате сидел Луи, рядом с ним — бутылка бургундского, а на коленях — «Дон Кихот». Эту книгу она дала ему пять лет назад, и он все никак не мог ее дочитать. Когда Николь открыла глаза, он притворился, что поглощен приключениями идальго.

— Луи, принесешь мне зеркало?

— Зачем?

— Хочу посмотреться. Сколько времени я здесь?

Он присел возле ее кровати.

— Ты заговорила впервые за три дня. Как себя чувствуешь?

— Те бутылки, что взорвались, были от поставщика Моэта, — прошептала она.

Луи помрачнел.

— Ты только это к своим беспокойствам не добавляй. Такое рано или поздно случалось с каждым виноделом Шампани. Моэт — скользкая и жадная сволочь, но даже ему было бы не под силу организовать такой взрыв. Твоя ошибка лишь в том, что сунулась в погреба, когда они еще рвались. Теперь тебе нужно отдыхать.

— Помоги мне встать. Я должна увидеть, насколько пострадали мои погреба.

Николь с мучительным трудом села, и комната завертелась у нее перед глазами. Похоже, что никуда идти не придется.

— Доктор сказал: неделя как минимум, — сказал Луи. — Я тут временно буду распоряжаться, до тех пор, пока тебе не станет лучше. Ментина находится у подруги. За ней там хорошо присматривают, так что волноваться тебе не о чем. Доверься мне.

— Тебе я готова свою жизнь доверить, — ответила Николь, опускаясь на подушку.

— Вот и хорошо. А я с тобой посижу и, если обещаешь оставаться в постели, буду тебе что-нибудь рассказывать.

Улыбаться было больно.

— Я слушаю.

День сменился ночью, солнце взошло на небо, согревая виноградники, придавая сладости ягодам. В небе парили жаворонки, между лозами горели и увядали маки, а через открытое окно аккомпанементом к рассказам Луи долетала птичья песнь. А рассказывал он о Франсуа — каким тот был до того, как Николь его узнала. Мельчайшие случаи порождали длинные байки — о норвежском хозяине гостиницы, у которого на носу была бородавка в форме Франции, о мышке, которая танцевала под скрипку Франсуа в особняке одного покупателя в Шлезвиг-Гольштейне…

Жозетта сновала туда-сюда, приносила и свежий хлеб, и невшатель — любимый сыр Луи, и фрукты. Николь с Луи подкреплялись, не прекращая разговора.

Каждое утро, проснувшись, она видела, что он сидит рядом и смотрит на нее. И каждый раз, заметив, что она открыла глаза, он поспешно хватал «Дон Кихота» и делал вид, что читает.

К пятнице Николь почувствовала, что к ней возвращаются силы, и врач под внимательным взглядом Луи снял у нее со лба повязку. За окном промелькнул Ксавье, спешащий на виноградники. Солнце уже поднялось над горизонтом, в поле идти было поздно, а дверь погреба стояла, распахнутая настежь.

— Где все работники? Что там творится? Кто за всем присматривает?

— Сегодня на восходе я был там вместе с Ксавье. Солнце, дождь и земля и без тебя постараются. Сейчас просто идеальные погодные условия для отличного урожая.

— Оставшиеся бутылки требуют ремюажа — я не могу себе позволить потерять больше ни одной. Я здорова и сегодня возвращаюсь к работе, так что можешь мне все рассказать.

Луи отложил книгу и вздохнул:

— Спасать больше нечего, Николь, и невозможно даже войти в погреб. Одна девушка пыталась, спустилась до середины и потеряла сознание. К счастью, не пострадала, но я наложил запрет на все работы. Слишком опасно.

— На какой срок?

— Невозможно сказать. Недели, Бабушетта, если не месяцы.

Вошла Жозетта со свежими круассанами, кофе и миской блестящих ягод клубники.

— Первые в этом году, мадам, — сказала она, устанавливая поднос и помогая Николь приподняться в подушках.

Николь вдохнула аромат ягод, и в голове завертелись клочья воспоминаний: измазанные пальцы, сладкий сок, белое платье сестры в красных отпечатках… Кровавые цветы на белой простыне, упрек, что ягоды кислые.

— Бабушетта?

Синие внимательные глаза Луи с тревогой смотрели на нее.

Жозетта пошевелила поленья. Неожиданно Николь заметила, какое же у той старое платье. Когда же она в последний раз платила горничной жалованье? Не вспомнить…

— Жозетта, принесите мою одежду и полевой плащ, будьте добры. Не оглядывайтесь на Луи, мне намного лучше, так что делайте, что я сказала. Обещаю ходить медленно, но я сегодня возвращаюсь к работе. Прямо сейчас.

— А я уже стал привыкать, что ты теперь только со мной и приказывать не способна, — усмехнулся Луи.

Жозетта помогла ей надеть платье и настояла, что доведет до двери дома. Оказавшись во дворе, Николь разозлилась, что так нетвердо стоит на неровных булыжниках. Но когда добралась до виноградника, лист, который она погладила, был согрет солнцем и грозди висели липкие и пахли остро. Еще неделя максимум — и они готовы. Можно будет начать заново. Все показывало, что урожай будет как никогда в жизни. И что еще лучше — комета вернулась, светилась над горизонтом, присматривая за Николь и ее лозами.

Но тут до нее дошло, что во дворе никого нет. И на виноградниках тоже.

— Эмиль! — кликнула она конюшенного мальчика. Он ей расскажет, что тут делается, раз Луи не хочет.

— Эмиль дома, выздоравливает от раны, Бабушетта. Не хотел тебе говорить, пока ты еще слаба, но парень ослеп. Стекло попало ему в глаза.

Николь перекрестилась:

— Господи помилуй!

Эмиль Жумель, конюшенный мальчишка, гонявший в Париж и обратно по ее поручению. Розовые щеки, пробивающийся пушок усов, гордость и радость Мари. Николь попыталась вспомнить цвет его глаз — и не смогла.

— Я позже к нему зайду. Ты не пошлешь Ксавье взять пятьсот франков с моего личного счета?

— Ты уверена? Конечно, трагедия, но убытки, которые ты уже понесла…

— Пожалуйста, сделай, как я сказала.

— Слушаюсь, мадам. Я смотрю, ты вполне уже выздоровела.

Николь улыбнулась, но ее душило отчаяние: последние деньги.

— Хватит мне мозги замыливать, Луи. Я должна знать все, начиная с того, почему никого нет в давильне и на полях в такой ключевой момент.

— Конечно, год теперь тысяча восемьсот одиннадцатый, и у нас была революция, но суеверия никуда не делись. Они убеждены, что ты приносишь несчастье.

— Это все из-за кампании Моэта, из-за того объявления на площади? — спросила она, чувствуя, как судорога сводит под ложечкой.

Луи кивнул:

— Видит бог, я бы хотел, чтобы новости были получше. Этот гад отнюдь не собирался успокаиваться.

— Я повышу плату работникам.

Но перед глазами плыли цифры, и она знала, что дело безнадежно. Что ж, она хотя бы не потеряла умения видеть перед собой свои книги. Красная колонка раздувалась, вызывая головную боль. Долги нарастали, и невозможно будет платить больше, тем более при сборе такого урожая всюду будет полно работы. Зачем работать на женщину со зловещим именем, за которой тянется шлейф неудач? Моэт победил. Пока.

— Ну, хотя бы ты вернулся, — сказала она.

— Абсолютно верно, — откликнулся Луи, оглядывая розовый куст в конце ряда — нет ли на нем вредителей — и стараясь не встречаться с Николь взглядом. — У меня кончились сбережения и я снова должен зарабатывать на жизнь, тем более, скоро появится ребенок.

У нее в голове смешались мысли. Она что-то пропустила, пока впадала в забытье и выходила из него?

— Ребенок?

— Помнишь, я тебе говорил про семью в российской гостинице, где меня оставила Тереза? Хозяйская дочь ухаживала за мной и согревала ночью мою постель. Пусть это было глупо, но бросить ее просто так я не мог. Мы обвенчались в деревенской церкви. Ее родители плакали, но я обещал позаботиться об их дочери. Ей не на кого рассчитывать, кроме меня. Сегодня я заберу ее из гостиницы в Ретеле и отвезу домой. Сейчас она изо всех сил учит французский.

— И все это время ты от меня скрывал?

— Из себялюбия, Бабушетта. Прости меня.

Настал ее черед краснеть и скрывать разочарование. Она получила обратно своего Луи лишь для того, чтобы снова его потерять. Они никогда ни слова не говорили друг другу о своих чувствах, но его взгляд, когда он сидел у ее постели, его внимание ко всем мелочам, которые, как он знал, она любит, говорили яснее всяких слов. Она привыкла, что он существует только для нее, и лишь сейчас поняла, что теряет то, на что надеялась, сама того не зная. Глупо было воображать, что ей опять повезет и она снова полюбит. Ее место здесь, на винограднике, рядом с тенью Франсуа. Николь твердо решила, что никогда не покажет своего сожаления.

Она встала, отряхнула руки и коротко произнесла:

— Ты поступил правильно.

— Но рядом с тобой мне хотелось делать вид, будто этого не было. Неделя, которую я провел, глядя на тебя, останется со мной на всю жизнь.

— Не надо даже говорить об этом, Луи, это невозможно. — Николь сморгнула предательскую слезу и зашагала к давильне. — Раз есть рты, которые ты должен кормить, лучше берись за работу. Твой первый ребенок родится в год самого лучшего урожая в нашей жизни. В год кометы, который мы никогда не забудем.

Что делать дальше, она знала. Чтобы было вино, нужно работать. Дело ждало от нее решительных действий.

Глава девятнадцатая

ВКУС ТЕРРУАРА

Сентябрь 1811 года

В пивной у Этьена в пору сбора винограда всегда было полно народу. Здесь после тяжелого дня в полях мужчины отдыхали над пастисом[49] или пивом. Чужие работники встретили появление женщины одобрительным свистом, знакомые отводили глаза или мрачнели от ее наглости: как она смеет входить в заведение для мужчин?!.

На помощь пришел Этьен, выбравшись из-за стойки. Он вытер лицо передником и расцеловался с Николь.

— У меня есть бутылка твоего «бузи». Составишь компанию?

— Спасибо, с удовольствием.

Повозку она оставила ждать на улице — предосторожность на случай, если ее план провалится. Николь собрала всю свою храбрость, чтобы войти в пивную, полную мужчин, но отступать нельзя: если она струсит, то не сможет собрать урожай. Наступила тишина.

Николь села на табурет у стойки, Этьен подвинул к ней вино. Она сделала глоток, покатала на языке: красный кирпич стены виноградника и дождливое лето.

— Вилер-Альран, северный склон, одна тысяча восемьсот восьмого года. Пино нуар. Град в мае, жаркое лето, в период сбора — дождь. Урожай невелик, но это были наши лучшие грозди.

Этьен провел ногтем по наклейке, прищурился.

— Отлично, но это ваше вино.

Он сунул руку под прилавок и достал другую бутылку — на этот раз белое — и чистый бокал. Пара сидевших рядом полевых рабочих обернулась посмотреть. Этьен показал им этикетку, закрывая ее от Николь.

Она вдохнула аромат, покатала вино на языке, сплюнула в поставленную Этьеном миску и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Миндаль, бриошь, металлический привкус. Винтаж Рюинар Кот де Бланк, его небольшой виноградник в центре — тот, где он любит прогуливаться с мэром. — Несколько одобрительных смешков. — Урожай восемьсот пятого года.

Этот год навсегда останется в памяти. Год, когда не стало Франсуа. Легко запомнить.

Этьен тщательно изучил дегустационную карточку, привязанную к бутылке, и с вытаращенными глазами показал столпившемся вокруг.

— В яблочко, мадам Клико!

— Теперь давайте игристое — ваше лучшее. Полбокала мне, остальное — присутствующим здесь господам. Если не хватит, открывайте вторую.

Почти все отказывались и крестились, но некоторые приняли угощение и подняли бокалы. Эти люди торжественно дегустировали шампанское и шепотом обменивались мнениями. Дегустация шампанского — дело серьезное. Один бокал стоил больше, чем они за неделю зарабатывали.

Снаружи искрилась комета, как сгусток пузырей в бокале. Николь покатала вино во рту.

— Пино из Оба. Менье из Валле придает нотки юности, а шардоне дает густую основу. Шардоне может быть лишь из Кло-де-Мениль. А это значит, cher Этьен, что вы меня разочаровали.

— Я вам подал лучшее свое шампанское, — возразил он.

— Именно так. Я более чем разочарована, что лучшим своим шампанским вы считаете продукцию второразрядного винодела Моэта. Но должна тем не менее отметить, что его винтаж восемьсот второго года был действительно очень хорош.

Тут к ней повернулось еще несколько голов и ворчливо-одобрительных взглядов.

— И снова верно до мельчайшей ягодки! — объявил Этьен.

Она была парией, но кто может устоять против сплетни? Николь овладела вниманием зала.

— Нет такого вкуса, сорта, вина в этом регионе, который я не смогла бы определить почти до лозы. Я здесь выросла, я знаю его на вкус, я его чувствую. И уши у меня тоже есть. Вы считаете, что я жалкая вдовая женщина, которая изо всех сил пытается изобразить из себя винодела в память о покойном муже? Может, это и правда — отчасти. Но я знаю свои лозы, я понимаю давильню, разбираюсь в алхимии купажирования и знаю, что вы все тоже это понимаете. Вы здесь выросли, как и я, и это у нас в крови.

Я делаю лучшие в Реймсе шампанское и вина, и я хочу убедить вас идти со мной. Вы все здесь знаете, что у меня случались провалы. Но у кого их не было? И городскую сплетню я тоже слышала. Заплатить вам за сбор столько, сколько обещает Моэт и другие, я не смогу, но клянусь, что каждый, мужчина или женщина, кто в этом году придет собирать урожай моих лоз, получит награду в лучшие времена. Считайте это своим вложением в будущее.

— Это подстава, они с Этьеном сговорились! — крикнул кто-то из задних рядов. — Она на все готова! Это ж до какого бесстыдства может дойти женщина, чтобы припереться сюда и искать себе работников на прогоревшее дело?! Да еще с ее репутацией.

Николь не смогла разглядеть в полумраке зала, кто это выкрикнул.

— Вы совершенно правы, мсье, я на все готова. Этот урожай может быть лучшим из всех, что мы видели и увидим на своем веку, и я не намерена его упускать. Кроме того, я предлагаю каждому из здесь присутствующих возможность, о которой он не пожалеет. Вы все видели комету?

Некоторые что-то бурчали и кивали, другие крестились.

— Поверьте, что происходит нечто необычайное. Примите комету как знак, что мир может перевернуться вверх даом. Огромная незваная звезда с хвостом месяцами без объяснений торчит в небе и несет нам лучший урожай из всех возможных. Вдова, которая имеет нюх в нашем деле и лучше всех составляет бленды, даст вам возможность разбогатеть и обеспечить свои семьи — в ответ на верность.

Говоривший вышел из тени. Бригадир Моэта. Наверняка тоже нанимать пришел.

— Вы и вправду готовы отвергнуть двойную плату и поверить обещаниям вдовы с развалившимся делом?

Вы хотите вернуться к женам и сказать, что решили работать на женщину с дурной репутацией и ваши семьи не получат достойной доли от щедрот этого урожая? Откуда вы знаете, что они с Этьеном не сговорились заранее?

Не в первый раз она становилась жертвой сомнения, да и не в последний. Николь вся подобралась, чтобы противостоять наветам, — она сталкивалась с подобными людьми. Самый надежный способ его убедить — предоставить доказательства непосредственно ему.

— Зайдите за стойку и выберите вино сами, и я вам докажу. Единственный критерий — вино должно быть из Шампани.

— Это чтобы я вам помог разыгрывать этот спектакль? Ну уж нет. Вот что, люди: у меня здесь ведомость для подписей на завтрашний сбор урожая. Подписывайте и пейте дальше. Не ведитесь на неудачников и фантазеров.

Несколько человек, шаркая и смущаясь, подошли и расписались в ведомости Фурнье.

— Отличный вечер, парни, сто лет такого не было! крикнул кто-то. — Слышь, если ты так уверен, выбери вино! Посмотрим, что она скажет.

— Отвечай за свои слова, Фурнье! Выбери вино!

Николь присмотрелась к Фурнье: красное лицо, суровые глаза. Не очень этого человека любили. Моэт, говорят, своих рабочих гнобит, и делает это руками Фурнье.

— Заключим с вами пари, — предложила она. — Вы выбираете три вина. Если я опознаю все три, вы мне даете записать всех, кто захочет. И соглашаетесь им не отказывать, если они наутро передумают или если жены за них передумают.

— Ну что, Фурнье? — подзадорил его один из посетителей. — Боишься принять пари с женщиной?

Фурнье мрачно протопал за стойку, отогнав по дороге Этьена. Покопался там, потом поставил на прилавок маленький бокал красного вина.

Николь попробовала. И ум ничего не подсказал. В этом вкусе было много солнца, слишком много.

— Это не из нашего региона, мсье Фурнье. Вино с юга, где очень жарко. — Николь отодвинула бокал. — Я сказала, что вино должно быть из Шампани.

— Вот тут вы и ошиблись, мадам. — Он торжествующе поднял бутылку. — Блондель, Валле. Кто станет работать на человека, который толком не знает своего дела?

— Это вино я знаю, но на дегустацию мне дали не его.

— Ничтожность, женщина, тебе названье! Выскажусь мягко: в лучшем случае вы ошиблись. Скорее всего — соврали.

— Кто вызовется попробовать вино из этой бутылки и этого бокала и сказать мне, одно и то же или нет? Нужны три человека, — обратилась Николь к публике.

Фурнье вышел из себя:

— Она когда-нибудь перестанет нам мешать выпить по-человечески?! Здесь место для мужчин; мы уже достаточно времени вас ублажаем, дорогуша. Идите наконец домой, где вас ждут долги. Не зря говорили, что у Клико в роду живет безумие: без него на такой не женишься.

Но тут вперед вышли три человека, и один из них сказал:

— Продегустируем. Чтобы все было честно.

Это был один из ее работников, сборщик винограда.

— Дадим ей шанс. А досужих сплетен, извините за прямоту, мсье Фурнье, пересказывать не нужно. Мсье Франсуа Клико был хороший человек и отличный наниматель. Как и его жена.

Посетители перекрестились и подняли бокалы к небу в тосте за него.

«Спасибо, Франсуа».

Этьен налил каждому из троих воды — прополоскать рот. И каждый объявил, что вина в бокале и в бутылке — разные. Этьен пошел осмотреть свою коллекцию вин и, вернувшись, положил руки на стойку:

— Я там ничего не трогал. Взгляните.

В темном углу, задвинутые подальше, стояли несколько пыльных бутылок. На одной остались отпечатки пальцев, пробка наполовину вытащена. Бутылку открывали и закрывали наспех.

Сборщик ее достал:

— Бандоль[50], домен де-Л’Эспаньол, Прованс. Жаркое место, как она и сказала. Подло это, Фурнье, женщин обманывать!

— Да ему не привыкать к обману.

По залу пошли шепоты. Трое дегустаторов подошли к Николь первыми:

— Где подписываться?

Она взяла свою книгу со стойки:

— Здесь. Завтра ровно в шесть утра.

Трое расписались по очереди.

— Обещаю, вам не придется об этом сожалеть.

Стали подходить по одному посетители. Не все, но на добрый сбор людей хватит, если они готовы работать долгие часы.

На улице вечер стал прохладным. Николь чувствовала во влажном воздухе аромат каменной мостовой, меловой крошки и влажной пыли. На языке все еще держался привкус красного вина из Бандоля, и это был вкус облегчения. Комета никуда не делась, и хвост ее переливался яркими красками.

Все хорошо. Это будет ее лучший урожай. Не может не быть.

Она быстро села в поджидающую повозку, радуясь, что верные лошадки быстро домчат к родному порогу. Из головы не шли слова Фурнье.

Назад, в пустой дом, где ее ждут только долги. Безумие в роду. Да как он смеет! Нет, она добьется такого успеха, что никто уже не будет сомневаться в ней, как и в том, что Ментина — завидная партия. А ей самой никогда не будет нужен другой мужчина — ни муж, ни деловой партнер, ни отец. Хозяйкой своей жизни будет она, и только она.

Глава двадцатая

ГЕНИЙ ВДОВЫ

Сентябрь 1811 года

Если смотреть на мир через бутылку, он выглядит куда лучше. Николь держала ее перед собой, подняв к свету, и смотрела, как искажаются лозы и все становится зеленым, как бутылочное стекло.

Эмиль сидел возле нее в маленькой комнатушке рядом с прессами, выходящей окном на виноградники. У него все еще была на глазах повязка, лицо в свежих шрамах. Она передала ему бутылку. Он взвесил ее на руках и улыбнулся:

— Тяжелая. Намного лучше, мадам.

Николь не смогла улыбнуться в ответ, думая о его страданиях. Мать, вопреки всем обстоятельствам, воспитала его гордым и независимым, и теперь вот такое несчастье. Она взяла у него бутылку и вспомнила дрожжевой запах взрывов, металлический вкус крови.

Она потрепала его по руке:

— Хорошо, на эти я соглашусь. Спасибо, Эмиль.

— Сегодня хороший день для сбора, мадам?

Николь взяла его под руку и вывела наружу.

— Рабочие уже в поле.

— Я их слышу!

— Отлично. Ты знаешь, как бывает, когда утренний туман еще цепляется за лозы, а небо синее и кристально чистое? Сегодня как раз такое утро.

— При такой влажности ягоды до самой давильни останутся гладкими и сочными.

— Ты знаешь больше меня, а ведь ты вдвое моложе! Он раздулся от гордости — как когда возил письма верхом.

— Я это делаю с младенчества, мадам. До сих пор делал, по крайней мере.

Она сжала его руку:

— И будешь делать всю оставшуюся жизнь, пока ты работаешь на меня.

Эмиль пожал ей руку в ответ.

Низкое, еще кирпично-оранжевое солнце заливало светом поля. Рабочие кометы — так она теперь их называла — появились ровно в шесть часов, как просили. Все они сдержали слово, и ни один не пошел на попятную. Какой же славный день! Комета виднелась на горизонте даже днем, и осеннее утро было восхитительно, как круассаны с ежевичным вареньем.

Николь помогла Эмилю дойти до посадок. Уже привычно стало видеть там Мари, работающую усерднее прочих, — хотя Николь и платила достаточно, чтобы людям не было нужды лезть вон из кожи. Мари взяла сына за руку и вложила в нее поводья осла. Юноше предстояло вести его под уздцы по указаниям Мари, чтобы виноград складывали в тележку.

Антуан был тут же, все еще записывая череду рабочих, а мадемуазель Вар из тайного дегустационного комитета устроила небольшие ясли для детей работниц. В эти напряженные времена даже бабушки и дедушки малышей выходили в поле.

Родители Николь приехали предложить свою поддержку. Отец, увидев, как она все обустроила, кивнул дочери, гордясь ее работой.

Она пошла меловой дорожкой обратно к своим книгам, которые, как она знала, ее не обрадуют. Вообще-то в пору уборки она хотела бы быть на винограднике, пробовать ягоды, прикидывая бленд.

Луи прибыл подменить Николь, подбежал к ней — весь энергия и энтузиазм.

— Наглость — второе счастье, дикарка! Где ты столько ее раздобыла?

— Здравствуй, Луи.

Ты убедила этих людей работать за половину того, что обещал им Моэт. Всюду только об этом и судачат.

— Сельский народ, Луи. Эти люди привыкли сажать семена и ждать награды от всходов.

— Я думал, что у меня есть дар забалтывать людей, но ты меня полностью затмила.

— Пришлось. Я не могла допустить, чтобы Моэт торжествовал после всего, что он сделал. Этот год особый, и я это чувствую. Знаю, ты считаешь меня суеверной деревенщиной, и ты прав. Этот урожай составит нам состояние, комета принесла перемены. Я чую их в воздухе, и все тоже чуют. Ты знаешь, что ее называют кометой Наполеона? Война наконец кончится, а мы заложим это вино в погреба, и оно в свое время принесет так нужную нам удачу.

— В глубине души они все знают, что ты одна из них, — сказал Луи.

— Как себя чувствует мадемуазель Рейнский Лес?

— Ты имеешь в виду мадам Бон? Отлично. Скоро уже должен появиться малыш.

— Все равно никогда тебе не прощу, что не позвал меня на свадьбу.

— Как я мог допустить, чтобы ты затмила невесту? — Он смотрел ей в глаза, стараясь прочесть там ответ.

— Не надо таких разговоров, мы оба сделали свой выбор. Я замужем за моей землей, и я счастлива.

«В хорошие дни мне и самой это кажется правдой», — подумала она.

— Нужно, чтобы ты с кем-то все это могла разделить.

— С тобой и делю — по-своему.

Если она немедленно не сменит тему, то не сможет за себя ручаться. И Николь решила поделиться с Луи своим самым главным секретом:

— Я давно работаю над одной идеей и хотела бы, чтобы ты ее оценил.

— А не хватит ли идей для одной недели?

— Не дразнись, я серьезно. Речь идет о том, чтобы сделать шампанское «Вдова Клико» самым прозрачным, самым игристым на рынке. Полная прозрачность для каждой бутылки в рекордное время.

— Если ты это сделаешь, случится чудо. Я бы разбогател, получая по франку с каждого владельца погреба, утверждающего, что все партии шипучки у него безупречны. Всегда оказывалось, что где-то что-то пошло не так. Проблему так и не разрешили за тысячи лет. Моя работа стала бы куда легче и прибыльней, если бы мне не приходилось давать скидку за бутылки с мутью в каждой партии. А Моэта ты просто убила бы! Ты когда-нибудь прекратишь меня удивлять?

— Ты сам знаешь ответ.

Он выдержал ее взгляд. Она быстро отвернулась и зашагала обратно в свой кабинет. Жизнь достаточно сложна и… довольно одинока. Маленькая Ментина вернется из парижского пансиона на Рождество, и тогда их семья, пусть и такая крошечная, снова воссоединится. Одиннадцать лет девочке, как нежный бутон, который вот-вот превратится в розу. Кажется, Ментина больше удалась в тетку, а не в мать, — светловолосая, красивая обычной красотой — молоко, роза и миндаль. Но своей Joie de vivre[51], любовью к поэзии и справедливости она так похожа на Франсуа в его лучших проявлениях! И ее общество становилось очень приятным.

Николь открыла книги и так глубоко в них ушла, что не услышала, как отворилась дверь. Сперва она подумала, что ей мерещится. На пороге, холодная, великолепная и прекрасная, как всегда, стояла Тереза. Николь бросилась в объятия подруги.

— Вы меня чуть до смерти не перепугали. Как вы это делаете — прокрадываетесь, куда хотите?

— Ну-ну, зачем же плакать? — Тереза вытерла ей слезы собственным платьем. — Я выручила вашего очаровательного коммивояжера и отправила к вам, и где он? Как он мог вот так бросить вас одну?

— Он дома с беременной женой.

— Как это беспечно с вашей стороны — дать ему проскользнуть между пальцами! Серьезно, не понимаю, почему вы не используете возможности, которые предоставляет вдовство, особенно в столь молодом возрасте?

Николь засмеялась, мотая головой.

— Так уже лучше. Только бросьте вы быть такой серьезной. Тем более глупо, потому что когда-то он был в вас влюблен. Полагаю, вы все еще убеждены, будто должны работать ради пропитания?

— Вы же знаете, Тереза, только работа придает мне силы и заставляет чувствовать себя живой. Вы распоряжаетесь мужчинами, я — бутылками.

— Вы обманываете себя, если и вправду так думаете. Все здешние мужчины давно у вас в кармане. Я слышала про эту «дегустацию» в пивной. Думаете, они записывались ради ваших талантов? Как же. Мужчины всюду одинаковы, даже в этом захолустье. Все они в вас влюблены, дорогая. Никто не может противостоять притяжению кружащегося рядом светлячка.

На секунду радость от встречи с Терезой затмилась воспоминанием о заложенном ожерелье. Но Николь изгнала эту мысль сразу же — умение, которое она выработала после встречи с Франсуа и без которого ей было бы не выжить.

— Хорошо бы при помощи обаяния справиться с Моэтом. Не сомневаюсь, он бы меня убил, если бы нашел способ не утратить при этом респектабельности.

— Вы бросили вызов самому богатому и самому могущественному человеку на сто миль вокруг. Чего вы ожидали?

Николь всмотрелась в Терезу. Узнала эту сталь, эту соблазняющую лесть, подобную шампанскому лучшего винтажа — редкому и веселящему. Счастливое сочетание белизны кожи, идеальных зубов, волос чернее лакрицы, таланта плевать на правила и быть за это любимой.

— Вы опять на меня так смотрите, словно пытаетесь разгадать загадку. Ничего ведь не найдете, кроме бравады и цинизма.

— Я вижу храбрость, приправленную сахаром, чтобы попытаться меня обмануть, — ответила Николь. По лицу Терезы пробежало выражение душевной боли, тут же сменившееся ослепительной улыбкой. — Но, кажется, и у вас дела идут не лучшим образом. Каково ваше последнее завоевание?

— Мне нужно передохнуть от этих буффонов[52]и скрыться в деревне — идеальный выбор. У Марии-Антуанетты был ее Малый Трианон. А у меня — ваш маленький мир с виноградом и рабочими. Вы же не поскупитесь для меня на небольшое развлечение?

— Я никогда не смогу вас отблагодарить за все, что вы для меня сделали.

Тереза хлопнула в ладоши:

— Я знала, что у вас под этой деловитой и серьезной оболочкой скрывается чувствительная душа!

— А я знаю, что у вас есть способ уводить внимание от своих неприятностей, когда вам становится плохо. Почему вы здесь?

— Мне нужно на время залечь в укрытие. В Париже стало несколько… неловко. Вы же знаете, каковы бывают разъяренные мужчины, особенно когда их считают важными людьми, а у моего теперешнего мужа очень высокое мнение о собственной персоне. Я надеялась, что вы могли бы добиться от вашего друга Моэта, чтобы он замолвил за меня словечко своему другу Наполеону, но вы начисто лишили меня этой возможности. Уже больше года прошло, как Жозефину отмели в сторону ради этой простокваши Марии-Луизы. В самом деле аристократы вырождаются. В молодой императрице чувствуется порода, но больше абсолютно ничего. Господь, когда раздавал остроумие, внешность и характеры, просто ее, бедняжку, не заметил. Опала Жозефины прихватила с собой и меня. И хотя финансово я обеспечена — не такая я дура, чтобы в своих браках не озаботиться своим и детей благополучием, — жизнь бесцветна, когда в ней нет приглашений, салонов, когда я не в гуще событий. Как вы без ваших виноградников, так и я без светской суеты — цветок без воды.

— Отчего именно вы скрываетесь? — спросила Николь.

— От чего может вообще скрываться уважающая себя взрослая женщина? Конечно же, от скандалов. Мой муж и его приятели — такие ханжи!

— Я очень вам рада, и вы можете оставаться, сколько захотите, — о подробностях я спрашивать не буду. Хотя моя сельская жизнь покажется вам скучной.

— Ну, обо мне не беспокойтесь — я сумею себя занять. Пусть тут мужчины слегка неотесаны, но я — хорошая учительница. Я могла бы даже над Моэтом поработать.

Николь схватила Терезу за руку — неожиданно холодную — и сжала.

— Если честно сказать, я буду рада компании.

— Я не соглашусь у вас жить, не оплатив этого. Что нужно, чтобы по всем правилам заложить в погреба ваше шампанское кометного винтажа?

— Как вы узнали?!

— Вы слишком много времени проводите за своими бухгалтерскими книгами. В этом городе больше ни о чем не говорят. Я здесь всего день, и то уже все про вас знаю. Местная красавица — не мотайте головой, моя милая, это факт, — одна-одинешенька в этой богом забытой деревне, одержимая виноделием, заманивающая в пивных мужчин на работу, тайные грузы, чудотворные кометы, — судя по тому, что я знаю о Франсуа, он бы вами гордился… Ну вот, вы опять собираетесь плакать. Не надо, от этого глаза опухают.

— Я не возьму ни одного су.

— Можете и возьмете наверняка. Это чисто деловые отношения. Я намереваюсь вложить в вас средства, показать вас всему Парижу и собрать сливки. Не пытайтесь мне помешать. Наполеон хочет завоевать мир, но никогда и ни за что он не завоюет меня. Мне не меньше, чем вам, моя милая, нужно это: независимость от мужчин, респектабельность, возможность стоять выше правил — как вы.

Как всегда, сопротивляться красивой подруге было невозможно. Да и зачем? Обеим выгодно, а у Николь к тому же будет дополнительная награда — общество Терезы в тех количествах, в каких та пожелает его предоставить. А большего от ветреной богини никто ожидать не станет.

— Пойдемте устроим вас. Жозетта приготовит вам комнату, а я попрошу Антуана и Ксавье остаться здесь и присматривать за рабочими.

— Верные вассалы? Кажется, мне еще многое предстоит о вас узнать, о властительница Реймсская!

— Верность — это все, что у меня сейчас осталось. И ваша намного ценнее, чем чья бы то ни было.

Конечно же, сельская жизнь не оказалась для Терезы унылой. Она пристроила Клодину шить ей крестьянские платья из лучшего шелка, который могла доставить одежная лавка, и бродила в них по округе, болтая с молочницами, пожевывая клевер, срывая осенние цветы с живых изгородей и вплетая их себе в волосы.

Целью ее был Моэт. Если кто-то во всем мире и мог отвлечь его от задачи уничтожить Николь, то только Тереза. Каждый день она гуляла по границе, где сходились виноградники Моэта и Клико, делая вид, что по поручению Николь осматривает лозы.

Пока Тереза изображала деревенскую девушку, Николь со своим доморощенным изобретением пропадала в погребе, прихватив одолженные у Антуана инструменты, и работала над сумасшедшей идеей, возникшей после долгих лет экспериментов с ремюажем бутылок в песке.

Кухонный стол, который она пожертвовала для этих целей, был старым и прочным, сделан из местного дуба и достаточно велик для шестидесяти бутылок. Когда она сверлила коловоротом отверстия, дерево благоухало ароматами смолы и опилок.

Жозетта постучала в дверь, и Николь досадливо щелкнула языком. Она же строго-настрого приказала: в кухонный погреб нельзя никому.

— Что случилось?

— Здесь мсье Бон, мадам. Я подумала, что вы, может быть, сделаете для него исключение.

Для Луи? Несомненно.

— Впустите его.

Луи поклонился:

— Мне оказана честь быть допущенным к твоим таинствам?

— Тебе можно.

— А что ты делаешь? Жозетта говорит, что ты здесь целые дни пропадаешь.

Николь подняла лампу, освещая старый кухонный стол с четырьмя аккуратными рядами перевернутых бутылок шампанского, всего шестьдесят штук. В горячке желания поскорее осуществить задуманное она все засыпала стружками, а столешница стала рябой от ее неудачных попыток, но диагональные отверстия получились именно такими, как она хотела. Старому столу здорово досталось, но ее идея сработала. Все эти годы Николь искала решение, столетиями ускользающее от усилий виноделов, — в память о Франсуа. Всего несколько изменений и усовершенствований — и voila! Все, что на самом деле было необходимо, это поверить, что у нее получится.

— Ты решила забросить виноделие и стать столяром? — спросил озадаченный Луи.

— Этот стол решит все проблемы с осадком!

— Узнаю этот твой взгляд. Ты придумала невероятный план, который поставит в неловкое положение твоего отца, даст всему городу пищу для сплетен, а мне — еще больше поводов за тебя беспокоиться. Что ты будешь делать с этой деревянной развалиной?

— Не важно, как она выглядит, Луи! Но эта старая деревяшка покончит с нашими нынешними трудностями и обеспечит наше будущее!

— У нас обоих больше сложностей, чем можно решить с помощью побитого кухонного стола, — осторожно заметил Луи.

— У нас больше не будет бракованных бутылок! Времена трудные, и для опытного мастера погреба нужны месяцы, чтобы добиться твоих стандартов прозрачности, когда речь идет о шампанском. Сколько раз ты мне говорил, чтобы я не присылала тебе мутных бутылок?

Луи принялся загибать пальцы, но они очень быстро закончились.

— Куда больше, чем можно показать, — рассмеялся он.

— Я решила проблему осадка, Луи! Больше не надо выкладывать бутылки в песок и надеяться, что выложил без перекоса и что осадок переместится к пробке, а не залипнет на дне и стенках. Не надо больше переливать из бутылки в бутылку, теряя всю игристость и часть драгоценного вина — не говоря уже о том, сколько времени на это уходит даже у лучших погребных работников. И никаких больше «осветлителей» из сомнительных источников.

Николь достала бутылку — очень осторожно, чтобы не взболтать, — и поднесла к фонарю.

— Смотри. Осадок скопился возле пробки, и его можно легко удалить, да так, что пузырьки никуда не денутся. — Она сняла скобу, прижала пробку большим пальцем, ощутила давление, посмотрела на воздушный пузырь, разделяющий вино и осадок. Все правильно, готов к выходу. Ловкое движение крышки — и осадок вылетел наружу, не потревожив шампанского. Быстро вставив пробку, Николь показала шампанское Луи: — Прозрачно, как бриллиант, и никаких потерь. На перемещение осадка к пробке уходит меньше времени, и затраты труда тоже меньше. Практически время обработки сокращается вдвое!

— Черт, ты гений! — Луи схватил бутылку и снова поднес ее к свету. — Чиста, как солнце. Боже мой, мы же сэкономим недели труда… — Он посмотрел на свет перевернутую бутылку, потом снова поставил ее прямо.

— Проще простого. Несколько усовершенствований к многовековому старинному способу, смотри.

Николь вытащила ящик с песком, который спрятала шесть лет назад, в день смерти Франсуа, и показала. Нагнулась, взяла две бутылки, выпрямилась, чуть их встряхнула, снова опустилась на колени возле ящика и поставила бутылки в песок. Потом за ремюажным столом продемонстрировала Луи тот же процесс, но с применением своего нового изобретения. Встав около стола высотой ей по пояс, где стояли все бутылки, она встряхнула и перевернула ряд из пятнадцати за то время, которое в песочнице требовалось для двух.

И наконец — гвоздь программы. Она показала Луи, уже готовому лопнуть от радостного волнения, горлышко бутылки.

— Четыре меловые отметки? — удивился он. Увиденное не произвело на него никакого впечатления.

— Да! Это же очевидно! Когда я ставлю бутылки обратно в песок, никогда не получается точно так же, как было, и снова надо шевелить осадок, если при выставлении угла ошибешься хоть на полсантиметра — а это удлиняет процесс. С моим ремюажным столом все, что должен сделать рабочий, — это выставить бутылку по меловой отметке, вот и все. С таким приспособлением я могу переворачивать тридцать пять тысяч бутылок в день, если хорошенько напрактиковаться. С каждым переворотом осадок придвигается чуть ближе к пробке. Все оказалось до смешного просто, как все лучшие идеи, но ведь работает! Похоже на упражнения на движение и время, как те, что видала я у папы на сукновальной фабрике.

— Пятнадцать тысяч бутылок в день для простых смертных, а для тебя и тридцать пять тысяч получится, не сомневаюсь! Тем не менее преимущество перед всеми нашими конкурентами, тысячи безупречных бутылок за долю того же времени и вполовину меньше трудозатрат. Ты это сделала, Бабушетта! Все наши жертвы и весь риск оказались не напрасны.

Она поклонилась, он зааплодировал.

— Но даже со всем этим наши нынешние трудности не исчезнут как по волшебству. Все равно пройдет еще много времени, прежде чем ты получишь деньги. Рынки все еще мертвы, пусть даже ты заложишь тысячи бутылок безупречного шампанского.

— Знаю, но это рано или поздно откроет для нас новые возможности, Луи. Для твоей семьи, для моей семьи, для всех тех рабочих, которым моя винодельня не чужая. И для себя тоже. Я хочу быть первой, хочу быть лучшей.

— Ты и так всегда ею была.

— Хочу быть лучшей в глазах всего мира. Не только Реймса, не только Франции. Это наша тайна, Луи. Антуан тоже о ней знает. Мы приплатим рабочим, чтобы держали язык за зубами, а работать в шампанских погребах будут лишь немногие избранные. Больше никто не должен об этом знать. Я заложу мое кометное шампанское на новые стойки и буду ждать. Война когда-нибудь кончится.

— Ты не можешь себе позволить ждать. Компания «Вдова Клико» уже стоит на коленях.

— Моя новая постоялица вложит деньги в наше дело, — ответила Николь.

Луи схватился за голову:

— Фея-крестная, Ла Тальен с ее неправедно нажитыми богатствами?

— Именно она. И чем они неправедней, тем лучше — по крайней мере, для меня.

— Тереза чудесная женщина, но рядом с ней всегда неподалеку ходит беда. Будь осторожна, прошу тебя.

Глава двадцать первая

БОГАЧКА, ВОР…

Сентябрь 1813 года

Дом мадам Тальен в Реймсе стал местом притяжения скандалов, но саму Терезу с ее вызывающим поведением более чем терпели. В эти спартанские времена там, где она появлялась, жизнь начинала играть яркими красками. Нынче в Шампани выбор товаров в магазинах оскудел. Наполеон вторгся в Россию, его война с жадностью заглатывала молодых свежих призывников и выплевывала их, изувеченных и сломленных. Тем, кто вернулся, повезло. Родители, видевшие в детстве, до революции, как уносит их любимых нищета, наблюдали теперь, как их собственных детей пожирает война. И Тереза служила желанным отвлечением от забот — возмутительная, блестящая местная знаменитость. Она дергала за ниточки великого Наполеона, ставила на колени могущественных генералов или, что куда более важно, могла замолвить словечко за честолюбивого сына.

Никто не знал, как и почему она может себе позволить такой роскошный особняк на Рю-де-ла-Ваш, но многие подозревали, что без Моэта тут не обошлось. Николь не спрашивала — предпочитала не знать. В год кометы деньги Терезы помогли ей уложить в погреба «Кюве де ля Комет», а заодно ее присутствие помогло Николь пережить рождение первенца у Луи, хотя сама Тереза о такой своей роли не догадывалась. При ней Николь было легче переносить сияние глаз Луи, когда он рассказывал о своем новорожденном сыне, а потом — все более уверенный вид его жены. Николь никогда не встречала их вместе, но видела ее пару раз в городе или когда подвозила Луи к давильне. Они составляли отличную маленькую семью, и Николь ненавидела себя за желчь, подступавшую к горлу при виде их радости.

Луи — ее деловой партнер, они виделись почти каждый день. И было бы вполне естественно принять эту пару как своих близких друзей, приглашать Луи с женой на светские мероприятия, покатать его сына на пони с тележкой по виноградникам. Но единственное, что Николь могла сделать, — улыбаться, глядя на его счастье, и желать им добра. Все остальное было слишком болезненным. Луи, казалось, интуитивно понимал ее и старался не упоминать слишком часто о жене и сыне. Она была молча благодарна другу за его такт, сама стыдясь собственных чувств.

Ее драгоценное вино кометы стояло на новых ремюажных столах в глубинах погребов, подальше от любопытных глаз, но все рынки оставались по-прежнему закрыты для него из-за торговых блокад и войны. Дело Николь, смысл ее жизни — все зависело от того, попадет ли шампанское на рынок.

После долгих военных лет дела шли плохо у всех. Столько мужчин ушло на войну, что урожай этого года собрать будет непросто. Отлучки Терезы в Париж становились чаще и продолжительней. Вечеринки, салоны — это было единственное, что оживляло ее искрометное веселье, а Реймс и его маленькие собрания ей быстро надоели. Николь скучала по своей жизнелюбивой подруге «Луи вернулся к работе, но каждый день уходил ровно в пять и спешил к семье, так что Николь обрадовалась, когда Жозетта подала ей записку, тщательно перевязанную дорогой светло-розовой шелковой ленточкой. Не пожалеть денег на такую прозу, как записка, могла только Тереза.

Моя дорогая, как же приятно снова вернуться в старый добрый Реймс! Париж меня душит. Я уверена, что мне было предназначено родиться сельской девушкой и жить среди волшебного воздуха, шампанского и светляков в звездной ночи. Прошу Вас, приходите ко мне сегодня выпить чаю и посплетничать. Мне есть, что Вам рассказать.

Николь сложила записку. Как правило, она избегала города — предпочитала получше приглядывать за своей землей, уклоняясь от сплетен и жалостливых взглядов, которые неизбежно ей доставались в каждый приезд. Но, пожалуй, стоило изменить своим привычкам, чтобы повидаться с Терезой.

Николь заехала в булочную к Наташе и, чувствуя свою вину, взялась за полированную медную ручку двери. Уже давно она не навещала подругу. Пекарня всегда была центром реймсской машины сплетен, и Николь просто не имела сил слышать их — или, если честно, Наташиных проницательных вопросов. Куда проще было тянуть лямку, нагружать себя бесконечной работой, чем сталкиваться с чем-нибудь подобным.

— Бабушетта, возвращение блудного сына! — Наташа неловко выбралась из-за прилавка и поцеловала подругу.

Она была бледнее, чем Николь помнила, и волосы казались уже скорее белыми, чем седыми.

Наташа поджала губы:

— Ты похудела с прошлого раза, как я тебя видела. Что ты там делаешь, в Бузи, одна-одинешенька, где не с кем словом перемолвиться?

— Общество виноградных лоз меня устраивает.

— Да, это я вижу. Ради них ты забываешь старых друзей.

— Так много работы и в давильне, и на полях. Крестьянские семьи и рады бы помочь, но им же свою землю тоже надо обрабатывать, а парни почти все на войне.

Наташа подбоченилась и прищурилась:

— А ну-ка, покажи руки.

— Зачем?

— Не пререкайся со старшими.

Николь неохотно сняла перчатки и выставила руки.

— Так я и думала. Ты сама работаешь в поле? Копаешь, подвязываешь, обрезаешь — как крестьянка?

— Не вижу в этом ничего позорного.

— За это я тебя и люблю. — Наташа обвела руками прилавок, магазин, печи в глубине помещения. — Хоть ты намного красивее и успешнее меня, но устроены мы с тобой одинаково.

Николь улыбнулась. Она сама не понимала, насколько ушла в свое отшельничество, читая теории Шапталя о виноделии, одержимо проверяя свои бухгалтерские книги, обходя виноградники и вникая во все мельчайшие детали, переворачивая бутылки в погребе, когда не хватало рабочих рук, проверяя, правильно ли идет брожение, и молясь святому Ремигию о добром урожае и какому ни на есть Богу о конце войны.

— Я приехала пораньше, чтобы взять лучшие релижьос. А где вообще всё?

Наташа глянула на нее печально:

— Давно ж ты уже нигде не была. Вообще-то идет война. Единственное, что у меня есть, это вот эти деревенские хлеба.

Николь уставилась на тяжелые коричневые караваи на голой полке, похожие на комья мокрой земли.

— Ты-то сама чем кормишься? — продолжала Наташа. — Крапива да ежевика?

— Все нормально, вполне виноградом своим обхожусь. Не стоит обо мне беспокоиться. А как же ты справляешься, когда продавать нечего?

— И обо мне не надо, — фыркнула Наташа. — Ты занимаешься своим делом, а я своим. И чтобы кто-нибудь тут суетился и волновался, мне ни к чему. Я хотя бы не продала самое драгоценное, что муж мне дарил.

У Николь дрогнуло сердце. Ожерелье-светлячок. Три года назад она его заложила.

— Перестань! Франсуа не захотел бы, чтобы я бросила наше дело, а для этого были нужны деньги.

— Знаю, — сказала Наташа уже мягче. — Я завела о нем разговор, чтобы ты поняла, что я знаю. И высматриваю твои интересы, даже когда ты держишься от меня подальше.

— И мне ничего от тебя не скрыть?

— Ничего. — Наташа сложила руки на груди. — У меня в этом городе куда больше связей, чем можно подумать, глядя на бедную вдову-булочницу. Мсье Надалье, владелец ссудной лавки, уже много лет мой клиент.

— Клиент?

— К нему приходят люди, попавшие в отчаянное положение. Им нужна хоть какая-то надежда на лучшее будущее. И я даю ее тем, кого он ко мне направляет. Эти люди верят, что я вижу их будущее. А я нахожу для них те утешения, которые удается отыскать. Ведь всегда может произойти хоть что-то хорошее, даже когда все плохо. Вот он мне и рассказал о вашей сделке. Ну что ж, с этими деньгами ты удержишься на своих виноградниках еще несколько лет, но все равно нехорошо. — Наташа укоризненно щелкнула языком и что-то про себя пробормотала.

А у Николь вдруг так перехватило горло от воспоминания о минуте, когда Франсуа подарил ей ожерелье, что она не смогла ответить. Вот именно поэтому она и избегала общества чересчур проницательной подруги — слишком это больно. Лучше заниматься своим делом.

Широко распахнулась дверь, и в нее вбежал ребенок. Рыжие кудри, карие глаза, пухлые румяные щечки, похожие на булочки. Мальчик подбежал к Николь и спрятался за ее юбками, крепко в них вцепившись. Такие волосы могли быть только у сына Луи. Она замерла и потупилась подострым взглядом Наташи.

За мальчиком влетела молодая мать, не старше девятнадцати-двадцати лет.

— Pas si vite, Misha! Arrete![53] — воскликнула она.

Акцент у нее напоминал Наташин. Черные волосы убраны назад, выбившиеся пряди обрамляют смуглое лицо с большими карими глазами и розовым бутоном губ. Еще Николь заметила, что у нее слишком большие руки, как Луи и говорил. А что она так молода и красива, он не сказал.

Женщина встревожилась, не увидев своего сына.

— Миша?

Наташа показала за спину Николь, и та ощутила укол зависти, как ожог крапивой.

Женщина сделала книксен:

— Ой, простите!

Она вытащила мальчика из юбок Николь, и тут в дверях показался Луи с выражением то ли паники, то ли сочувствия на лице.

Он схватил ребенка в охапку, взъерошил ему волосы:

— Миллион раз тебе говорил: нельзя убегать. Мальчишка обнял его, смеясь, и Луи растаял.

— Позволь представить тебе моего непутевого сына, — он взял ребенка за пухлую ручку, помахал ею, и Николь улыбнулась и помахала в ответ. — А это моя жена Марта.

Женщина бросила на Николь горделивый взгляд и жестом собственницы взяла Луи под руку.

Николь протянула для пожатия руку, отметив, что Марта не выразила восторга новым знакомством.

— Ну, Наташа, удалось ли тебе сотворить чудо? — спросил Луи излишне жизнерадостно.

Наташа слегка покраснела от смущения:

— А как же. Все для моего русского мальчика. С днем рождения.

Наташа ущипнула малыша за щеку, подмигнула Марте и принесла из кухни «Тысячелистник» — огромный, размером с кастрюлю, слоеный торт, украшенный ягодами ежевики.

— Каким образом ты умудрилась такое сотворить, когда у тебя только хлеба на продажу? — спросила Николь.

Наташа слегка щелкнула ее по носу:

— Не только ты умеешь вертеться.

— Шедевр! — объявил Луи и расцеловал Наташу в обе щеки.

Марта ничего не сказала, отметила Николь. Застенчивое, робкое создание.

Наташа и Марта обменялись несколькими словами по-русски. На своем ломаном русском к ним присоединился Луи, и Николь стало невыносимо одиноко. Наспех попрощавшись, она вышла, ругая себя за то, что ей все еще не безразличен брак старого друга.

У цветочника оказалась на продажу лишь клочковатая герань, поэтому Николь выбрала вишни из продуктовой лавки. Они отлично дополнят ежевичные нотки мерло, которое она собиралась выпить с Терезой. Ее великолепная, возмутительная подруга всегда умела развеять ее тревоги, пусть и на минуту.

Сложив все в корзинку, Николь поспешила в особняк на Рю-де-ла-Ваш.

Горничная провела Николь в оранжерею Терезы, влажную и теплую, с экзотическими растениями и апельсиновыми деревьями.

— Ma belle[54], у вас вид, будто вам призрак явился. Заходите и садитесь вот сюда.

Тереза лежала в кресле в прозрачном платье, и ее кожу, точно роса, покрывала испарина от жары, царящей в стеклянном зале.

Николь поцеловала ее и села напротив, ослепленная роскошью.

— Я вас целое утро ждала, затаив дыхание. В Париже мне было сейчас невыносимо. Какими жестокими бывают люди!

— На этот раз серьезные неприятности? — спросила Николь.

Тереза моргнула:

— Эти серые глаза камень пробуравят!

Соединив руки, женщины засмеялись.

— Вы правы, как ни прискорбно мне это говорить. — Тереза встала. — Нет-нет, не вставайте, не шевелитесь даже. Я только хочу показать вам одну вещь.

Она подплыла к ящичку, так плотно инкрустированному самоцветами, что он выглядел почти гротескным, размером с большой футляр для драгоценностей. Николь представила себе пряный блеск больших индийских рубинов, сырую трещину, которая когда-то скрывала сапфиры, коричневые воды африканской реки, полировавшей изумруды.

— Обещаете не возмущаться?

— С вами я могу не сдержать этого обещания.

— По крайней мере, постарайтесь меня не осуждать.

— Думаю, у меня получится.

— Ну, тогда смотрите.

Тереза протянула ей ожерелье с миниатюрным портретом, обрамленным камнями — зелеными, красными и синими. На портрете нельзя было не узнать русского царя Александра Первого, бок о бок с красивой женщиной, которая определенно не была его женой, императрицей Елизаветой. Николь всмотрелась. Кто бы ни писал портрет, эфирную белизну кожи он передал правильно. Рядом с Александром стояла именно Тереза. А под портретом имелась надпись: in perpetuum. Николь обшарила пыльные коридоры своего монастырского образования и отыскала там эти латинские слова: «навеки». Миниатюрный портрет окружали рубины в форме сердца, цвета густого кларета, а под портретом на тонкой цепочке проблескивал бриллиант размером с яйцо.

— Ему следовало знать, что с вами ничего не бывает навеки, хоть будь он русский царь, хоть нет, — усмехнулась Николь.

— Я знала, что вы поймете.

— И Наполеон об этом узнал? Армия Александра убила не одну тысячу французов. Вас могли бы повесить как изменницу.

— Он такое ханжество развел по этому поводу — и это после всех своих знаменитых любовных похождений — и еще грозится рассказать моему мужу. А для меня это был легкий флирт, ничего более. А как, по-вашему, я добилась освобождения Луи? Ну не могла же я отдать обратно такой роскошный подарок. У меня семеро детей, дорогая, а мужчины сейчас совершенно ненадежны. Вы правы, он мне угрожает тюрьмой за измену. А я не уверена, что на этот раз обаянием смогу проложить себе дорогу на свободу. Вы же мне поможете?

Николь достала из сумки вино и вишни.

— Расскажите мне все, — попросила она. — А для этого вина, которому десять лет, подойдет только хрусталь.

Тереза взяла себя в руки.

— Да, пожалуй, глоток хорошего вина сейчас будет кстати. Как вы умудряетесь всегда поступать правильно?

— Если бы вы занимались бутылками, как я, тогда и жизнь была бы намного проще. — Николь протянула вишню подруге.

— Да, но гораздо скучнее. — Тереза раскусила ягоду и слизнула сок с губ. — Если это всплывет, меня навсегда выкинут из французского общества, мой муж лишится карьеры, и это еще при условии, что я сумею спасти свою шею и не сяду в тюрьму. Я женщина практичная, что бы вы ни думали. Я не молодею и не могу позволить себе потерять еще одного мужа. Если вы мне поможете, я выдержу эту бурю, а когда она стихнет, обещаю вам удалиться в особнячок где-нибудь на окраине Парижа и даже стать респектабельной.

Я ни за что не стану помогать вам стать респектабельной, но в остальном сделаю все, что в моих силах.

— Есть ли шанс, что вы продадите Мозгу крошечный кусочек своей земли? Просто чтобы он заткнулся, очень уж он большой зануда. Он очень влиятелен, и я уверена, что если скажу ему, будто смогла вас убедить…

Николь застыла:

— Не смешите меня.

— Почему вы так цепляетесь за эти виноградники? На эти деньги вы сможете купить землю где-нибудь в стороне от Реймса и навсегда освободитесь от Моэта. Он решительно намерен во всем вам мешать.

— Выбросьте это из головы. Я даже говорить на эту тему не стану.

— Ох, милая, вы упрямы, и это не к добру. Ну что ж, попытаться стоило. Никогда не могла понять, почему вы не хотите поступиться такой малостью, чтобы стало легче жить. — Тереза сунула в рот еще вишню, выплюнула косточку. — Лудильщик, портной, солдат, матрос, богач, бедняк, попрошайка… — она посмотрела Николь прямо в глаза, — …и вор[55]. Что, если я открою Моэту вашу маленькую тайну, ваш особенный секрет ремесла? Он за нее все для меня сделает, как вы понимаете.

— У меня, в отличие от вас, тайн нет, — возразила Николь, не отводя взгляда, но чувствуя нарастающую тревогу.

— А вот теперь вы не до конца честны со мной. — Она съела очередную вишню и держала косточку в пальцах. — Богачка?

— Чего вы добиваетесь?

Глаза Терезы стали тверже гранита.

— Обычно вы довольно проницательны. Скажу прямо. Моэт в дружбе с Наполеоном. Он может замолвить за меня доброе слово, придать мне вес в обществе, вытащить из сомнительной ситуации. Все, что вы должны сделать, — продать ему часть вашей драгоценной земли и вложить деньги в другом месте.

— Вы же не серьезно говорите? Это не просто земля, это моя жизнь. И я нигде на открытом рынке не найду такой идеальной земли для гран крю. Лучшие участки переходят из рода в род и никогда не продаются.

— Я абсолютно серьезна, Николь. — Тереза отодвинула бокал. — У меня сегодня еще много дел, так что придется изложить вам все коротко и ясно. Ваше умненькое изобретение, ремюажный стол, которое означает, что ваше шампанское будет чище любого другого в мире. Моэт за него душу продаст. Уступите ему виноградники, или ваша маленькая тайна станет всеобщим достоянием. Выбирать вам, моя милая. Не делайте такой потрясенный вид. Мы живем в жестоком мире.

— Кто вам рассказал?

— Мужчины всё разболтают, если с ними правильно обращаться. Сообщите мне о вашем решении, а сейчас, простите, я должна спешить. Нельзя заставлять мсье Моэта ждать. Я правильно понимаю, что вы предпочли бы не сталкиваться с ним, когда он приедет?

Покинув большой особняк Терезы, Николь поспешила к своим погребам, пытаясь собраться с мыслями. Нельзя было терять ни минуты. Как она вообще могла подумать, что Тереза может быть кому-то союзником, тем более ей? В прошлом та решительно встала на ее сторону, вот Николь и решила, что это говорит если не о любви, то хотя бы об искренней привязанности. А ведь Николь знала о ней достаточно, чтобы понимать, что их особые отношения — всего лишь дополнительное оружие, которым Тереза добилась полной преданности и материальных приобретений. А сейчас Николь списали на сопутствующие потери. Ее мутило от гнева да и от обиды. Глупая, наивная девчонка при всех своих достижениях! Надо было быть внимательней и не дать ослепить себя… чему? Любви? Привязанности? Обаянию опасности? Всему тому, что ее в Терезе восхищало. Какая же дурость!

Сердце перестало частить, только когда Николь добралась до тишины погребов. Лампы освещали пространство, как светляки в весеннюю ночь, в тихих и неподвижных бутылках медленно созревало волшебство. Николь перевела дыхание. Здесь ее надежное, многолетнее убежище. Здесь ее ожидала работа, которую надо было делать.

Сняв с пояса тяжелый ключ, Николь открыла дверь и тихо закрыла ее за собой. Из мрака на нее смотрели четыре пары глаз, освещенные единственной лампой. Люди стояли возле ремюажного стола. Ксавье с каждым днем все больше походил на старого быка. Антуан немедленно вернулся к работе — переворачивать бутылки, — как только убедился, что шпионов нет. Луи встретил ее теплой и заботливой улыбкой. Эмиль на ощупь обошел вокруг стола, добрался до Николь и взял ее руки в свои:

— Что случилось?

— Как ты узнал, что это я? — Она ласково погладила юношу по лицу.

— По звуку поворота вашего ключа, мадам, по стуку ваших шагов.

— У меня все в порядке, Эмиль, спасибо за заботу.

— Вы сердитесь.

— Не на тебя. Ладно, как тут дела?

Эмиль вернулся к столу и взял в руки бутылку.

Антуан заговорил тихо, не отрываясь от работы:

— Количество осадка, которое раньше перемещалось к горлышку за месяцы, теперь требует недель, и без потери жидкости! Сейчас это вино года кометы, тысяча восемьсот одиннадцатого; прошел полный процесс брожения и очистки, и мы заложили такую его партию, которая бывает раз в жизни. Она готова к выходу в свет. Это замечательное изобретение, Николь.

— Жаль, что нет спроса на дополнительные тысячи бутылок, — мрачно бросила она.

— Зато Моэту это как гвоздь в сапоге, и это отличная новость для меня и моих людей, — возразил Ксавье. — Вот погоди, когда я расскажу ребятам в пивной у Этьена о нашем достижении, людям Моэта придется сожрать обратно весь мусор, что они на тебя набросали. У них морды будут как набитые задницы…

— Вы помните, что подписывали обязательство хранить тайну, когда я вас сюда допустила? Никому не дозволено говорить про наше изобретение за пределами погреба. Это понятно? — Николь по очереди посмотрела каждому в глаза, пока мужчины не опустили взгляды. — Видимо, документы для вас ничего не значат, так что я сделаю по-старому. Сейчас вы поклянетесь, что сохранили мою тайну; вы знаете, что поставлено на карту. Будет достаточно рукопожатия.

Антуан вышел первым, аккуратно поставив бутылку в ремюажную стойку, и пожал Николь руку.

— Клянусь, — просто сказал он.

— Торжественно клянусь могилой моей матери! — произнес вышедший за ним Луи, поклонившись для большего эффекта.

Подошел Ксавье, неуклюже надвинув шапку на лоб. В глаза Николь он не смотрел.

— Клянусь, мадам Клико. — Его массивная кисть охватила ее руку.

— Стой на месте, — сказал Николь Эмилю. — Я сама подойду.

Эмиль поднес бутылку шампанского к уху.

— Клянусь, — сказал он, держа бутылку наклонно. — Вот эта готова.

— Как ты определил? — спросила она.

— Слышу. Чувствую напряжение пробки. — Он провел по верху бутылки пальцем. — Созрело, как слива. Рвется наружу.

Эмиль достал из кармана кривой нож, выпустил осадок на пол и вернул крышку на место. Николь взяла бутылку и поднесла к лампе. Чистое, как колокольный звон, и тонкие пузырьки не пострадали.

— Отлично, парень! — воскликнул Антуан. — У меня десять лет ушло, чтобы научиться определять готовность вина.

Здесь, как всегда, все было правильно. И уходить не хотелось, но Николь знала, что ей нужно делать.

— В погребе вас только четверо, и пусть так и останется. Отныне все шампанское кладется тут на мои столы, и никто больше не должен знать, как это делается. Кроме вас.

Когда Николь открыла дверь из мелового погреба на улицу, ее ослепил свет. Ласковое солнце. Идеальная погода для сбора урожая.

Может быть, стоит купить один из Наташиных деревенских хлебов? Николь решила вернуться на площадь и в булочную. Пройтись пешком, еще раз увидеть подругу — может быть, это поможет успокоиться.

Но не успела она дойти до площади, как в уши ударила барабанная дробь. На площади перед собором на импровизированной трибуне стояла Тереза все в. том же газовом имперского фасона платье и с совершенно сияющим видом. Вокруг толпились молодые ребята, сопровождавшие восторженными криками чуть ли не каждое ее слово. Она была как богиня, и на обеих руках у нее блестели браслеты со змеями. Рядом с ней стоял напыщенный Моэт. Сбоку выстроился взвод солдат, и Тереза обращалась к толпе:

— Нет ничего лучше, что вы могли бы сделать для своей страны! Вы пахари в поле, храбрецы в битве, красавцы в мундирах. Вы — цвет нашего края и пойдете в бой за своего великого вождя. Вернитесь же героями!

Грянул оркестр. Город провожал добровольцев — крестьян, работников, чернорабочих, мальчишек из церковного хора, лавочников, чьих-то мужей и сыновей. Тереза промокнула платочком уголок глаза и замахала им в знак прощания. Она звала этих мужчин на верную смерть, хотя знала, что они лишь пушечное мясо для все более безнадежных наполеоновских амбиций. И это лишь для того, чтобы прикрыть свои шашни с русским царем.

В голове колонны шел сын Ксавье, Ален. Он, кажется, одного возраста с Ментиной, едва четырнадцать. Знают ли его родители? Николь обвела взглядом толпу молчаливых женщин, со сжатыми губами провожающих своих мужчин. И заметила среди них мать Алена, жену Ксавье. Вот тут все встало на свои места. Такого простака, как Ксавье, легко подкупить лестью. Он почти все вечера проводит в пивной у Этьена. Николь видела, как Ксавье покровительственно разговаривает с молодыми рабочими, наслаждаясь своим положением. Идеальная цель для Терезы. А ведь он бывает в самом сердце погребов, знает все, что только можно, о ремюажных столах. И даже своего сына отправляет на войну, чтобы угодить своей ослепительной богине.

Вот он — крот.

Глава двадцать вторая

ЗЛОНАМЕРЕННАЯ МАДОННА

Октябрь 1813 года

В этот полдень солнце было красным, и грязно-серая дымка погрузила местность в странные сумерки. Николь принюхалась и посмотрела на тучи. Даже не буря, скорее сухой туман. Солнце положило на реку оранжевые отблески, как будто днем случился закат. Воздух был душен от зноя.

Мир ощетинился. Французы отступали, счастье снова переменилось. Молодые французские парни лежали обледенелые в русской земле, поднятые на крестьянские вилы и забитые дубинами. Ради чего?

Николь, оглаживая платье, спешила в погреб подготовиться. За многие годы тяжелой работы это платье стало ей велико, и ни при каких обстоятельствах плоды ее трудов не должны были попасть к Моэту. Тереза не стеснялась в средствах, чтобы за счет Николь получить все, что ей казалось необходимым, но в эту игру могут играть двое, а у нее было преимущество внезапности.

Она выровняла бутылки, и тут скрипнула дверь погреба.

— Мсье Моэт! Вы пришли!

— Как видите, — сухо ответил он. — Вы сказали, что вам нужна моя помощь?

— Тереза убедила меня наконец-то посмотреть правде в глаза. — Николь прокашлялась. — Я больше не справляюсь одна. Если ваше предложение в силе, я бы хотела объединиться с вами в деловом соглашении. Да, мне не нравятся ваши методы, но теперь я понимаю, что без вас мне не выкарабкаться из долгов.

— Тогда Тереза еще более замечательная женщина, чем я думал, но мы с вами уже много раз стояли у этой черты. Так что, пока пока вы не подпишете…

— Позвольте показать вам один секрет.

Она знала, что он не устоит. Отойдя в глубину погреба, она подняла лампу, и Моэт ахнул. Десять аккуратных бутылок шампанского. Десять желтых наклеек «Вдова Клико. Кюве де ля Комет», под надписью — семейная эмблема якоря, и на пробке выжжено изображение кометы. Николь гордилась новой идеей — печатной этикеткой, плюс еще отличительное клеймо на пробке. Моэт смотрел на любые новшества подозрительно. Он не любил, когда нарушают традиции, а эти этикетки наверняка считал безобразно коммерческими.

— Посмотрите, у меня еще тысячи таких, — сказала она, подавая ему бутылку. — И все одинаковы. Ни одна из них не испортится. Все они свободны от осадка, а пена такая живая, что я поставщика бутылок сменила для надежности.

— Как вам это удалось? — Он не отрывал взгляда от бутылки.

— Это должно стать нашей тайной, Жан-Реми. Без вас мне не выйти на рынки.

Он нетерпеливо перекрестился:

— Разумеется, и я буду хранить ее как зеницу ока.

Николь показала ему лозу — одеревеневшую, но не мертвую.

— Вот это мой секрет.

Он взял лозу, пощупал предполагаемые бутоны, поднял ее к свече и поскреб кору до зелени.

— Ну и на что годится такая сухая палка?

— Это особый сорт винограда. В семье его выводили веками. Изначально он из Рима, и его прививали, вырабатывая идеальную лозу для почвы Реймса. Гарантированно не дает осадка — каждый раз чистейшее вино и идеальные пузырьки.

— Невозможно!

— Можете так думать, но вот живое доказательство, прямо у вас перед глазами.

Он презрительно глядел на мертвую ветвь.

— Вы знаете виноградник Клико гран крю на Большой Горе, которая в Верзене?

— Середина восточного склона, один из лучших. Конечно, знаю, — сказал Моэт с завистью.

— Вот там мы и посадили новый сорт Клико.

— Я отлично знаю этот виноградник. Там только «пино нуар».

Выглядит как «пино», но на самом деле — нет. Мы этот виноград называем «клико-понсарден». Филипп, отец Франсуа, подарил нам двадцать черенков для посадки в день нашей свадьбы. Теперь, через столько лет, и результат. Это вроде чуда.

Моэт глянул на нее искоса:

— И какое все это имеет отношение ко мне?

— Между нами говоря, у нас достаточно самой лучшей земли, чтобы коренным образом изменить производство. Я вам дам двадцать таких корней. На это уйдет время, но мы оставим наследство для будущих поколений.

— Разве я смогу отказаться от приключения с красивой женщиной, да еще и выгодного?

— Там, на восточном склоне, где ваш виноградник смыкается с моим, — идеальная почва для этих корней. Но это должен быть наш общий секрет.

— Нет никого другого, с кем я предпочел бы иметь общую тайну.

При свете зловещего неба Николь с облегчением помахала вслед Жану-Реми, который крепко вцепился в мешок с лозами «пино нуар», будучи глубоко уверенным в том, что это и есть великая тайна винодела вдовы Клико, которой поманила его Тереза.

Изобретенный Николь способ очистки пока что в безопасности. Лозы действительно из лучших, утешала она себя, пусть даже мифического сорта «клико-понсарден» не существует. А если взрывы бутылок были делом рук мсье Моэта — хотя Луи прав: этого никогда не доказать, — то обмана еще мало по сравнению с тем, что он заслужил.

Обвести Моэта вокруг пальца оказалось относительно легко. Теперь предстояли маневры с куда более опасным противником, Терезой Тальен, пока та не рассказала ему, что представляет собой настоящий секрет Клико. Николь многому научилась, годами наблюдая за интригами Терезы, и знала, как смесь желания, бессердечности и предательства легко помогает достигать самых невероятных целей. И с этого момента она собиралась играть по правилам бывшей подруги.

Не могло быть Мадонны роскошнее Терезы, и праздник сбора винограда, посвященный святому Ремигию, как и много веков подряд, шел своим чередом. Революция там или что, но Шампань не могла рисковать своим лозами, и все знали, что святой Ремигий не прощает небрежения: после революции долго не было хорошего урожая, кроме знаменитого года кометы. Тереза сидела рядом с Николь на семейной скамье Клико, подальше от любопытных ушей, но на виду у всей паствы, ведь Тереза никогда не упускала возможности покрасоваться.

Ее серьезная торжественность поражала. Даже волосы были смиренно покрыты шалью, однако шелковистые пряди уложены таким образом, чтобы красиво выбиваться из-под дорогих кружев. Прохладный воздух собора придавал ее коже мраморный оттенок, и на губах Терезы играла благоговейная полуулыбка, когда она вместе с горожанами молилась о здоровье лоз.

Не было среди паствы ни одного мужчины, не пожиравшего ее глазами, и ни одной женщины, не мечтавшей хоть в чем-то походить на нее. В этот момент она была этим людям одновременно матерью, сестрой, возлюбленной и спасительницей. Николь не сомневалась, что сейчас, когда они возносили молитвы святому Ремигию, в центре их представления о рае пребывала Тереза.

И только один человек среди молящихся не смотрел на нее с обожанием. Каждый раз, когда Николь поднимала глаза в молитве, Жан-Реми смотрел на нее в упор, пытаясь поймать ее взгляд. Николь заставила себя улыбнуться в ответ и не сомневалась, что мадам Оливье наблюдает за ними очень внимательно, чтобы по окончании службы сочинить свежую сочную сплетню.

Тереза придвинулась ближе. От нее пахло травами, как от луга, мускусом, как от кошки.

— Вы оказались порочнее, чем я могла себе представить в самых дерзких мечтах. Бедняжка Жан-Реми просто горит! Хорошо бы он весь город не поджег.

Бесстрастно глядя, как приносят на алтарь первые грозди урожая, Николь прошептала в ответ:

— Он написал о вас Наполеону?

— Конечно. Я ему доставила то единственное, чего он не мог купить. Вы же не держите на меня зла?

Николь покачала головой и солгала в ответ:

— Все забыто.

— Дело есть дело. Я знала, что вы поймете. Дружба?

— Дружба. — Она взяла руку Терезы и приложила к своей щеке. — Вы же выполните свою часть договора и не скажете ему про мои ремюажные столы?

По пролету шла торжественная процессия виноделов в красных мантиях. Когда-нибудь она будет богаче, чем они все, вместе взятые!

— Конечно, не скажу. Я бы все равно ни за что так с вами не поступила. Вы же понимали это?

— Вы можете поступать с кем угодно как пожелаете и при этом заставить любить вас.

— Давайте больше не будем говорить на эту тему. — Тереза сложила руки в молитве и опустила глаза. — Никогда не видела Жана-Реми таким довольным. Если бы у вас была капля здравого смысла, вы бы соединили с ним свои силы, но я знаю, как вы упрямы. Что ж, я больше не стану вам советовать.

Позже в тот же день в давильне Луи влетел в кабинет Николь и хлопнул дверью:

— Ты что делаешь?!

— Ты о чем?

— Флиртуешь с Моэтом на глазах у всего города и прямо в церкви!

— Это не твое дело. Ступай к жене.

— Я о твоих интересах думаю, Бабушетта. И я тебя предупреждаю. Наташа тоже заметила.

— У тебя нет права читать мне нотации. Ты делаешь свой выбор, я делаю свой.

— Тут замешана Тереза, не сомневаюсь. Ты играешь с огнем, а в этой игре не выигрывают.

— Я делаю то же, что и всегда, — работаю. Идет сбор урожая, а людей не хватает. Пожалуйста, сосредоточься на этом, а не на каких-то вымышленных нарушениях приличий. Световой день уходит, а праздник Сен-Реми воодушевил тех рабочих, которые у нас остались. Мы должны извлечь из этого максимум.

— Пожалуйста, будь осторожнее.

— Перестань обо мне тревожиться.

Луи ушел, и само место, где он стоял, заполнилось горьким сожалением.

В тот же вечер Николь навестила родителей в их особняке. Она миновала пивную Этьена и дом Терезы, которые располагались неподалеку. Большие приветливые окна ее детства светились в этот вечер сотнями свечей в люстрах.

Родители волновались, что Ментине может быть небезопасно в ее парижском пансионе. По всей стране ползли слухи, что французские войска отступают, а за ними идет русская армия. Все боялись, что она ворвется в Париж, а потом захватит всю страну — жутко было думать об этом на тихих улицах Реймса. Николь вполуха слушала все эти опасения, но у нее на уме были сражения куда более личные. Она приехала лишь для того, чтобы получить повод оказаться возле заведения Этьена.

Ушла она рано — чтобы вернуться в Бузи, как сказала родителям, но сперва ей нужно обсудить некоторые деловые вопросы. Она велела кучеру подождать и поспешила к Этьену, где все еще шла гульба — праздновали день святого Ремигия.

Этьен приоткрыл заднюю дверь — именно в оговоренное время.

— Вы передали ему записку?

— Не волнуйтесь, все сделал, как вы сказали. Он никому не хотел показывать ваше поздравительное письмо.

— Вы правда его назвали лучшим работником года? Хоть он и сиял от гордости как медный таз, но что именно было написано в письме, никому не показал.

— Вы же его знаете. Ему это пришлось по нраву, но он ни за что не скажет ребятам, что его похвалила женщина. — «И что он ухватил кусок себе не по зубам», — подумала она про себя. — Большое вам спасибо. Кучер ждет, так что я поеду. Доброй ночи.

Часы на ратуше пробили девять. Николь ждала, затаившись в тени. Ксавье не настолько пьян, чтобы не последовать ее инструкциям. Розовая ленточка, которую Николь позаимствовала от записки Терезы, торчала у него из нагрудного кармана. Это еще раз убедило ее в том, что она не ошибается в своих подозрениях. Вечер был прохладный, и Ксавье надел лучшую свою твидовую куртку, надвинул шапку на глаза. Подойдя к дверям дома Терезы, он постучал.

Ответа не было, он постучал снова, слегка пошатываясь.

— Это я, Ксавье! — шепнул он в окно. Ответа не было. — Тереза!

Время было выбрано идеально: Тереза вернулась в Париж, улаживать дела с Наполеоном — спасибо, Моэт помог.

— Чудесный вечер, Ксавье, — сказала Николь, выходя из тени.

При виде нее его лицо вытянулось от удивления.

— Я все знаю. Тереза опасна, сам понимаешь. И она тебя использует.

— Она меня просила помочь в саду.

— В это время?

Виду него был растерянный.

— Это я написала записку с ленточкой. Ты думаешь, она рискнула бы оставлять такую улику и писать тебе?

Николь подождала, пока до него дойдет. Ей было почти жаль своего старого друга.

— Ты рассказал ей про мои ремюажные столы. О чем ты только думал? Я полагала, что у нас договор.

— Я никогда…

— Что сказала бы об этом твоя жена?

Он опустил голову.

— Я для нее отдушина от всех этих позеров и клоунов Парижа.

— Именно с ними она сейчас. Мы друг друга знаем всю жизнь, правда?

— Да, так.

— Она тебя использует. Такая женщина никогда по-настоящему не будет любить ни одного мужчину. — «И ни одну женщину», — подумала она с горечью. — Великая Тереза Тальен бросит тебя как щепку, если хоть чуть-чуть запахнет скандалом, и она смеется над теми, кто питает к ней слабость. Ей нужен был мой профессиональный секрет, вот и все. Ты видел ее хоть раз после того, как все рассказал?

Ксавье покачал головой.

— Подумай об этом. Для твоей жены это было бы страшным ударом.

— Ей нельзя говорить. Сейчас, когда наш сын на войне. Это ее убьет.

— Тогда держись от Терезы подальше.

Он ссутулился.

— Мы с тобой дружим с незапамятных времен, — продолжала Николь. — Ты всегда защищал меня. Я платила тебе щедрое жалованье, обещала долю в прибылях, и ты все это готов бросить ради нее?

По его взгляду она поняла, что он предал бы что угодно снова и снова, пусть только Тереза подарит ему хоть крупицу надежды.

— Если ты еще раз с ней увидишься — а я узнаю, если это произойдет, — я расскажу твоей жене, ты потеряешь работу у меня и никогда во всей Шампани ее не найдешь.

— Ты мне не грози! — прошипел он.

— Я тебя не боюсь. Давай говорить как равные, Ксавье. Дай себе время, и эта боль пройдет. Сейчас сбор винограда, лозы почернели и безжизненны, но на следующий год они оживут снова. И все будет выглядеть по-другому. Ты нужен жене и сыну. Искупи свою измену жене и готовность продать весь смысл моей — и твоей — жизни. Я знаю, чем тебе загладить вину.

— Тогда скажи.

— Оставайся со мной, Ксавье. Я понимаю, ты всего лишь человек, а она — существо из другого мира. Я сдержу свое обещание насчет доли в прибылях, я уберегу тебя и твою жену от скандала, но ты должен обещать ее забыть.

Она изложила свой план, и Ксавье согласился выполнить его буква в букву. План рискованный, но Николь была виноделом, и все, что она делает, связано с риском и превратностями судьбы.

Он зашагал прочь в темноту, а она вернулась к своей карете, совершенно измотанная. Даже Ксавье был готов ее предать — после всего, что они пережили вместе. В одном Моэт прав: профессия винодела не для слабых сердцем. Чем больше она преуспеет, тем больше наживет врагов. И теперь, когда столько поставлено на карту, она вынуждена вырабатывать вероломные планы и перепроверять людей, на которых раньше рассчитывала как на друзей и союзников. От этого становилось ужасно одиноко, но Николь отлично умела справляться с этим чувством, и каждый раз, когда преодолевала себя, судьбу или чьи-то враждебные происки, у нее появлялось пьянящее, как шампанское, ощущение силы.

Часы пробили четверть часа. Почти половина десятого, и Николь понадеялась, что в ближайшие пятнадцать минут все переменится.

Проезжая мимо дома Терезы, она велела кучеру остановиться. Присмотрелась к окнам спальни и узнала силуэт шапки Ксавье. Он и его друзья всегда любили вскрывать чужие замки. В детстве она и сама много раз с ними в этом участвовала, забираясь в старые сараи, чтобы лакомиться крадеными яблоками и строить логовища в сене.

Правду говорят, что старые деревенские способы — самые лучшие. Простая ночная кража.

Глава двадцать третья

ТРОФЕИ ВОЙНЫ

Октябрь 1813 года

Часы собора пробили середину часа, из мрака вынырнул Ксавье.

— Быстро садись!

Он прыгнул в карету, Николь постучала в окошко кучеру, и карета понеслась вперед. Ксавье сунул руку в карман и положил неожиданно тяжелый мешочек ей на колени.

Она заглянула внутрь. Шкатулка была такой же потрясающей, как помнилось Николь, и груда украшений ярко блестела при луне. В этом мешке драгоценностей больше, чем обычные люди видят за всю жизнь.

— Неслабо стоят, — сказал Ксавье.

— Спасибо. И прости меня.

— Высади меня здесь, дикарка. Надо сказать, ты храбрее меня — отдаю тебе должное. А остаток пути пойду пешком, если ты не против. Я чертов дурак, и надо мозги проветрить, чтобы на место встали.

Он запахнул куртку и исчез в темноте. Николь провожала его взглядом, пока он не скрылся. Бедняга Ксавье. И его, и ее предала Тереза, и каждый из них теперь чуть меньше верил тем, кого любит.

Она крепко зажала горловину мешка и не разжимала, пока не оказалась в безопасности своей спальни в Бузи. Когда Николь открыла шкатулку, пламя свечи заплясало на драгоценностях. Слава богу, она лежала здесь на кроваво-красной обивке: камея, подаренная Терезе царем Александром, стоящая больше, чем все виноградники Николь, вместе взятые. Достаточно, чтобы держать заложницей могущественную женщину.

Николь полюбовалась тонкой работой ювелира, провела пальцем по граням бриллианта, снова прочитала надпись: in perpetuum. Было время, когда она сама полагала, что дружба с Терезой будет на века. Но сейчас она так не думает, и часть ее сердца заледенела. Она положила ожерелье в футляр, спрятала под подушку, заснула и не просыпалась ночью впервые с того дня, как отдала Жану-Реми связку лоз «пино».

Почтовая карета в Париж отбыла по расписанию, и Николь не могла дождаться отъезда и временного избавления от забот. В Париже можно быть анонимом, особенно если ты вдова из захолустья. Она улыбнулась про себя, проезжая мимо виноградника Моэта — того, который граничит с ее верзенейским виноградником. Землю недавно вспахали, прежние старинные и плодоносные лозы куда-то переместили, и гордо смотрелись недавно посаженные через аккуратные интервалы лозы «пино», каждая окружена бледной кучкой fumure. Николь крепче сжала кожаный мешочек с ожерельем Терезы и стала смотреть вперед.

Прибыв в Париж, она предоставила переносить багаж рассыльному отеля и поспешила в музей Наполеона, благо идти было недалеко.

— Где мне найти зал греческой и русской иконы? — спросила она у служителя на входе.

Тот рассказал и показал рукой, куда идти. Судя по его лицу, Тереза уже была здесь. У всех мужчин после разговора с ней бывал слегка оглушенный вид.

— Дорогая моя!

Бывшая подруга окутала ее облаком мускусных духов и так быстро коснулась губами губ, что Николь даже не успела заметить, было это или нет.

— Я так рада, что вы пришли! — сказала она, слегка стыдясь того, как сильно ошеломляет ее личность Терезы.

— Зачем так формально? Что за глупости! И почему вы так бережно держите эту сумочку, будто новорожденного младенца?

— Эту? А, ерунда. Дилижанс опоздал, и я бросилась сюда прямо из отеля, не было времени размещаться в номере.

— А почему вы выбрали для встречи это забавное местечко? Оно совершенно безлюдно: можно тут умереть, и тебя еще неделю не найдут. Подумать только, что это был знаменитый дворец Лувр! Сейчас Наполеон заполнил его трофеями своих походов и позволяет великому чумазому[56] лапать стены — согласно своим революционным идеям о просвещении масс через искусство. — Тереза всмотрелась в Николь внимательней. — У вас загнанный вид. Что такого творится в этом тихом местечке, куда вы вкладываете все свои силы? Ну, говорите же, что у вас в этом мешочке.

Николь всмотрелась в ближайшую русскую икону, наверняка добытую в ходе войны. Сцена с призраками и ангелами, Святой Троицей, а внизу — непонятное чудище, спускающее черного змея на толпу святых.

— Войска Наполеона взяли эту икону в какой-то русской церкви.

— И что? — спросила Тереза.

— Сейчас Россия — наш враг. Наполеону не слишком нравятся двурушники.

— Это верно. Но он знает, как я предана Республике.

— У меня есть доказательства, свидетельствующие об обратном.

Николь вынула футляр из мешка. Тереза и бровью не повела.

— Эта безделушка? Не смешите меня. Вы пытаетесь меня шантажировать?

— Вы сохраните мой секрет, или ваш роман с царем погубит остатки вашей репутации.

— Вы на меня сердитесь из-за этого вашего работника… как его зовут?

— Ксавье. Он хороший человек.

— Да, вспомнила. На удивление мил, надо сказать. — Тереза выхватила футляр из рук Николь и открыла. — Где ожерелье?

— Я не такая дура, чтобы принести его сюда.

— Всегда знала, что за этими светлыми глазами — сталь.

— Говорят, что армия коалиции — Пруссия, Австрия и Россия — недалеко от Парижа. Если она сюда вторгнется, а ваш роман с царем получит огласку, вам конец.

— Вы думаете, я этого не знаю? Весь Париж гудит от слухов, как улей с пчелами. Все зарывают драгоценности на заднем дворе или прячут в хлебницах. Кажется, вы поставили меня в безвыходное положение, как и хотели. Какой поворот сюжета! На самом деле я надеялась сбежать в ваш маленький тихий уголок и переждать этот хаос. Полагаю, сейчас это невозможно?

Николь рассмеялась невеселым смехом.

— Вы задурили голову Ксавье, моему старейшему другу и вернейшему работнику, настолько, что он выдал вам мой секрет для продажи моему врагу. Вы убедили его отправить сына на войну, а потом бросили как тряпку — все лишь для того, чтобы прикрыть собственные грешки. И после этого вы все еще просите моей защиты? Что за извращенные представления о реальности живут у вас в голове?

Впервые за все время знакомства с Терезой она увидела ее раздосадованной и заметила тонкие тревожные морщинки на невозмутимом лице. Что ж, неплохо. Может, где-то там все-таки есть сердце?

— Вы полагаете, что видите все совершенно ясно? Жизнь не так проста, как аккуратно расчерченные бухгалтерские книги, прибыли, убытки и мелкая сельская вражда. Она жестока, всеядна и неразборчива, как болезнь. Ваш благородный работник был счастлив продать вас и всю свою семью за одну ночь со мной. Жизнь, моя дорогая, это равновесие. Я, может быть, попросила бы об одной услуге взамен тех многих, что оказала вам. Я выручила вашего драгоценного коммивояжера, давала вам деньги и утешала вас, когда вы в этом нуждались, и никогда ничего не просила взамен. Ваша одержимость собственным делом не менее эгоистична, просто вы этого не видите.

— Вы всюду оставляете за собой следы разрушений, убеждаете себя в собственной безупречности, а всю вину возлагаете на бессердечный мир. Но у каждого есть выбор. Я буду говорить без обиняков: откроете мой секрет Моэту — и я предъявлю ожерелье, обличив вас как изменницу. И это будет последствием ваших действий, а не чьих-то чужих.

— Какая заразительная страстность! Но лишь богатство вашей семьи позволяет вам иметь те высокие идеи, о которых мы, остальные, можем только мечтать.

Возьмите, это от ожерелья. — Тереза протянула деревянный футляр, потрепала Николь по щеке и ушла.

Оставшись одна и вдыхая затхлый воздух музея, Николь вспомнила свои ремюажные столы, сейчас занимающие большую часть погребов, уложенные аккуратными рядами бутылки вина кометы, поворачиваемые на четверть каждый день до момента избавления от осадка. Надежные, созданные ее умом и упорством, с которыми она может делать, что хочет. Да, ее тайна вне опасности, но победа отдавала горечью. Тереза опасна и порочна, но она же — огонь, энергия, волшебство. И даже сейчас, после всего случившегося, жизнь без нее казалась тусклее.

Николь положила футляр в кожаную сумку и поспешила обратно в отель. «Я не только для себя стараюсь, — утешала она себя по дороге. — Подрастает Ментина, и теперь ее будущее обеспечено».

Глава двадцать четвертая

ВТОРЖЕНИЕ ИЛИ ОСВОБОЖДЕНИЕ?

Март 1814 года

— Спасибо! — Николь расцеловала монахиню в обе щеки.

Сестра Айасса похлопала ладонью багаж Ментины:

— Вот твой чемодан. Удачи тебе, и всегда поступай как должно, Клементина. Молись об окончании войны и не запускай учебу. О маме заботься, дорогая моя!

Когда дочь на прощание обняла монахиню, Николь заметила у нее в глазах слезы. У девочки здесь остаются подруги, с которыми прежней дружбы уже не будет. Лицо ее слегка осунулось, под платьем начинали тесниться груди. Мягкие светлые волосы, молочной бледности кожа, в зеленых глазах светится необыкновенная страстность, которой не было раньше. И ростом догнала мать.

Николь обвела взглядом кафе, высматривая мужчин-хищников. Наверняка ведь глазеют на красавицу дочь? Но нет, все вели себя обычно: пили кофе, курили, болтали. Ничего опасного, но потребность защитить неожиданно ставшую взрослой дочь накрывала с головой.

За месяцы, прошедшие с тех пор, как Николь приезжала для встречи с Терезой, Париж изменился: в нем стало опаснее. Вставшие лагерями в окрестностях Парижа казаки, русские, пруссаки, англичане вот-вот могли хлынуть в городские ворота. Все посетители кафе взвешивали свои шансы, обменивались мнениями насчет того, что Наполеон потерял поддержку, что он стал неуправляем. Может, было бы лучше, если бы союзники его победили — хоть война кончилась бы. Ясно было одно: Ментину надо везти домой.

— Я уеду из Парижа?

— Пока что да. Волноваться не надо, опасности еще нет, но на несколько месяцев тебе лучше все же вернуться домой, пожить со мной, бабушкой и дедом.

— А мои подруги? Я же буду без них скучать!

— Главное — безопасность. Как только война закончится, ты вернешься.

Кофейник дымился, чашки с золотыми ободками были такие тонкие, что жидкость просвечивала сквозь фарфор. Ментина что-то щебетала, зал полнился успокоительным гулом голосов. Крахмальные скатерти, сверкающие под высоким потолком люстры, льющееся в окно весеннее солнце, — казалось, война за миллион миль отсюда. Николь надеялась, что Ксавье в точности выполнил ее распоряжения и заложил кирпичом погреба, чтобы избежать грабежей. Моэт уже потерял четверть своих запасов в Эперне — так писала мадам Оливье, осведомляя Николь.

— А Тереза сказала, что мне всегда нужно говорить «нет». Женщина свою силу должна использовать разумно и не проявлять ее необдуманно, да, мам? — спросила Ментина.

— Конечно, детка, — ответила Николь, не слишком вслушиваясь.

— Она мне подарила вот это платье. Ты заметила, оно точно под цвет моих глаз! Первое в моей жизни платье с высокой талией. Правда, мне повезло, что меня одевает самая модная и блестящая дама Парижа?

— Это платье подарила тебе Тереза? Когда?

— На прошлой неделе, когда я ей рассказала, что ты за мной приезжаешь, чтобы забрать меня домой. Она такая милая, сказала, что, поскольку я теперь почти взрослая, у меня должно быть платье, которое произведет на тебя впечатление. Правда, она добрая? Смотри, тебе нравится?

Перед мысленным взором Николь возникли все те вещи, которые она посылала Ментине в последний год: детские хлопчатобумажные платья, переднички… Все, что она всю жизнь носила.

— Ты невероятно красивая в новом платье! Все никак не могу поверить, что ты такая взрослая.

Гордая улыбка дочери согрела ей сердце. Совершенная, невинная, беззащитная.

— Ты часто видишься с Терезой?

— Каждую субботу. Она меня забирает к себе домой на Рю-де-Бабилон. Ее девочки — мои лучшие подруги. Она говорит, что нельзя сидеть взаперти в монастыре всю неделю безвылазно. Кормит меня пирожками, конфетами, дарит вещи и возит кататься в карете в Тюильри с подругами. Самый лучший день на неделе!

Николь вспомнила ту небрежную жестокость, с которой Тереза к ней отнеслась, но припомнила и пачку нераспечатанных писем от Терезы, которые бросала в огонь, когда бывала в Париже. Может быть, все-таки зря она осудила подругу?

— Я должна поблагодарить ее за такую заботу.

— Конечно, должна. Она со мной обращается как с собственной дочерью.

Тереза так заботится о Ментине, несмотря на историю с ожерельем?

— А можно я останусь? Тереза говорит, что опасности нет, что русские — люди благородные.

— Не сомневаюсь, что она так говорит.

— У вас не по годам разумная дочь, мадам, — вмешался в разговор посетитель из-за соседнего стола. Он сидел один, рядом с его тарелками лежала сложенная газета. — Русские солдаты действительно благородны. Но мнение матери гораздо мудрее. Если вам есть куда уехать из Парижа, на вашем месте я бы поторопился. Надеюсь, вы простите мое вмешательство?

По-французски он говорил почти идеально. Темные, едва ли не черные глаза, очень смуглая кожа, хотя сейчас и не лето. Долгие годы дружбы с Наташей научили Николь распознавать этот акцент.

— Вы русский?

— Да. Неужели и вы тоже? Мало кто сейчас может распознать тонкости моего произношения. Русские называют меня французом, но мало кто из французов сейчас назовет меня русским.

— Я из Реймса, француженка до мозга костей.

— Родина моих самых любимых вин.

— Моих тоже.

Она улыбнулась и вернулась к разговору с Ментиной.

— Еще раз прошу прощения, что вмешиваюсь, но я бы на вашем месте уехал в Реймс как можно быстрее. Русские — захватчики мирные, сами себя они называют освободителями, но не бывает войны без жертв. Вам следует как можно скорее нанять карету с лошадьми. Сейчас их уже не хватает, потому что многие хотят уехать, так что прошу вас, не теряйте ни минуты. Услышав ваш разговор, я не мог промолчать, поэтому взял на себя риск показаться нетактичным, полностью осознавая свою вину. Надеюсь, вы сможете меня простить.

— Было очень любезно с вашей стороны уделить нам время, спасибо, — ответила Николь. — Мы уезжаем завтра.

— Лучше бы сегодня.

Он взял свою газету и удалился.

Ментина хихикнула:

— Он забавный.

— Тебе еще многому предстоит научиться! Доедай пирог, пакуемся и уезжаем сегодня. Я не так боюсь оставаться в Париже, как сильно страшусь за вина. Мне нужно вернуться — защищать мои погреба.

— Девочки в школе говорили, что русские офицеры — такие лихие! Как ты думаешь, мы их встретим?

— Надеюсь, что нет. Как приятно, что ты побудешь дома со мной целых два или три месяца!

— А я как же? В Париже гораздо интереснее, чем в Реймсе, а ты будешь все время на своих виноградниках, как всегда, а мне сидеть с Жозеттой, бабушкой и дедушкой, пока ты там копаешься.

— Ментина! Я для тебя копаюсь, чтобы обеспечить твое будущее.

Девочка возвела глаза к небу:

— Не надо обо мне беспокоиться, мне и так хорошо.

Русский оказался прав. На следующий день лесным пожаром стали расходиться вести, что войска взламывают городские ворота, на Монмартре стычки, Монтрей сдается. Союзники застали французские войска врасплох. Наполеон был далеко, в Фонтенбло, до Парижа он бы никак не успел добраться вовремя. Кроме того, ходили слухи, что французские войска, полуголодные и усталые от войны, утратили веру в Наполеона. «Как и все мы», — подумала Николь. Двадцать пять лет войны без перерыва.

И в другом тот русский тоже оказался прав: кареты и лошади были нарасхват. Все виды транспорта из Парижа никак не могли справиться с заказами. Всякий обладатель скамейки на колесах мог нажиться, требуя десятикратной цены. Николь с трудом смогла найти одно место в фермерской телеге, уходящей завтра от Пон-де-Берси в сторону Реймса, отправление в поддень. Ментане придется как-то втиснуться.

Николь перевела дыхание. Сама она бежит от одной войны, но возвращается к другой — своей собственной, против Моэта, против тысячелетней традиции, суть которой в том, что дела ведут мужчины, а женщины свдят дома. За редчайшими исключениями.

На следующее утро их чемоданы были упакованы. Она положила ожерелье Терезы в кожаную сумку и перекинула ее через плечо. Придется идти до Пон-де-Берси, мальчик повезет чемоданы на тачке. Трудно найти даже мальчишек, желающих заработать пару франков, а этот заморыш казался слишком тощим для их багажа, но Николь была рада заплатить хоть бы и ему.

Когда они с Ментиной вышли из отеля, авеню д’Альма казалась непривычно пустой. И тут она услышала…

По всему Парижу звенел набат. Бежали женщины с приколотыми к платью белыми розетками, мужчины в нарукавных повязках мчались к Елисейским Полям, слышался оглушительный стук сотен подков по мостовой.

— Прошу прощения, что случилось? — крикнула Николь прохожему.

— Освободители! Они уже здесь, на Елисейских Полях!

— Жди с чемоданами в отеле, — велела она мальчику. — Никуда не уходи. Я пойду посмотрю, но вернусь через полчаса.

Всюду говорили о вторжении русских, но в довольно благожелательном тоне. Кровавая революция, десятилетия войны, безраздельное владычество Наполеона, объявившего себя фактическим властелином Европы, для чего все это было? Русские помогут низложить деспота и восстановить мир — хорошо, но что же дальше? Что за этим последует?

Сегодня у нее был шанс стать свидетельницей того, как творится история. И сейчас, когда Николь и Мен-тина задыхались в толпе, в воздухе висело то же напряжение, что двадцать пять лет назад, в жаркий июльский день революции. Ментина в свои четырнадцать была на три года старше, чем Николь тогда. Дорогое суконное красное платье, что было тогда на Николь, привлекло к богатой девочке нежелательное внимание, и сегодня она снова в подозрительно красном — на этот раз шелковом дорожном плаще и бархатной пелерине для защиты от дорожной грязи. Николь крепко держала Ментину за руку, но и в этот раз, как и в день революции, не могла противостоять напору толпы.

Они протолкались в передние ряды как раз вовремя, чтобы увидеть невероятное зрелище: царь Александр на белом коне, окруженный союзными офицерами, красные мундиры казаков, синие русских солдат, мирным маршем двигались по Елисейским Полям. Толпа приветствовала их радостными криками. Белые розетки у женщин символизировали гостеприимство, повязки на рукавах мужчин — признание армией себя побежденной. В толпе даже шептались о реставрации монархии.

Глазея на этот спектакль, Николь вдруг ощутила странный трепет узнавания. Слева рядом с Александром ехал тот русский из кафе! Николь он не заметил. Не слишком от него отставая, двигалась золоченая карета, а в ней — темноволосая красавица, и ветер шевелил перья на ее шляпе. Конечно же, Тереза не могла пропустить этот парад победы, и вот она — прямо позади самого царя!

Ментина вырвалась и скользнула сквозь ряды, крича Терезе:

— Я здесь, я здесь!

Тереза остановила карету, распахнула дверцу и втащила девочку внутрь. Ментина радостно помахала оттуда рукой, и карета свернула к краю дороги. Николь рванулась к ней в отчаянной попытке вернуть дочь.

Тереза снова распахнула дверцу — теперь уже для нее.

— Как вам только пришло в голову заставить бедняжку Ментину мучиться в этой давке? А вы так миниатюрны, что вас растоптать могут! Прыгайте сюда, тут места хватит.

Николь мотнула головой. Кончились дни, когда она позволяла увлечь себя коварному дружелюбию Терезы.

— Я ни за что не допущу, чтобы вы возвращались сквозь эту толпу. Тут никогда не знаешь, когда дело обернется плохо. Быстрее садитесь!

С другой стороны, она права, и почему не воспользоваться преимуществом внезапной встречи, если только не питать никаких иллюзий о дружбе и преданности?

— Мама, пожалуйста!

Николь неохотно села в карету.

— Вы здорово выделяетесь в толпе — фигурка с клубничными волосами и в ярко-красной одежде. Весьма заметная и совершенно прекрасная. Куда вы направляетесь?

— Мы уезжаем из Парижа в полдень от Пон-де-Берси. Мне нужно вернуться к погребам, и я заказала место на последней уходящей отсюда телеге. А прямо сейчас нам срочно необходимо в отель, там я оставила мальчика с чемоданами.

— Я вас отвезу в Пон-де-Берси к полудню и пошлю солдата за вашим багажом. Нельзя же тащить бедную Ментину через это столпотворение! Адо того вы побудете со мной. Я без вас скучала!

Николь украдкой взглянула на кожаную сумку у себя на коленях.

— Как и в прошлый раз, держитесь за эту кожаную сумку, дорогая? Что на этот раз вы собираетесь с ней делать?

Николь зажала сумку крепче. На этот-раз ожерелье лежало в футляре. С последней встречи с Терезой Николь с ожерельем не расставалась — немного суеверная предосторожность.

— Сейчас вам уже вряд ли удастся меня запугать свидетельством преданности русскому императору. Вы же знаете: я всегда на стороне победителей. На этот раз победа заняла чуть больше времени, чем предполагалось. Сейчас в Париже русский царь — главная знаменитость и единственный человек, добрые отношения с которым имеют смысл.

Ментину заворожило зрелище толпы; она махала руками, наслаждаясь своим участием в спектакле.

Николь понизила голос до шепота:

— Я на горьком опыте познала, что в основе вашей дружбы никогда не бывает ни любви, ни верности.

— Дружба, преданность, честь — это роскошь для богатых, поймите вы, наконец. Но счастье, моя дорогая, переменчиво, как нам всем известно. Я слыхала, что ваше состояние испаряется вместе с войной. А мое ожерелье как раз целого состояния и стоит. Оставьте его себе и вложите в ваши виноградники. Мне больше не нужен ни Моэт, ни его приятель Наполеон — они оба люди конченые. Да не смотрите вы на меня так. Мы прежде всего друзья — просто споткнулись о небольшой деловой вопрос. Все это уже в прошлом. Ну, добавьте же капельку тепла в этот ледяной взгляд! Я знаю, что он за секунду способен переходить от зимы к весне.

— Ничего личного, просто деловой вопрос? Мне пришлось бы долго с собой бороться, чтобы со злейшими врагами обойтись так, как вы со мной.

— Можете подниматься на какие угодно высоты морали, но для вас ваше дело превыше всего остального, даже вашего собственного ребенка.

Они обе посмотрели на Ментину, посылающую из окна воздушные поцелуи.

«А ведь я и впрямь вряд ли знаю эту юную особу», — подумала Николь с уколом сожаления.

Тереза заговорила шепотом:

— И, насколько я могу судить, бедняга Моэт и есть ваш злейший враг, и вы ему выказали так мало милосердия. Я вас прошу — простите меня. Не стану притворяться, будто не знала, что делаю, но я была в отчаянном положении. Однако сейчас у нас у обеих все в порядке, не так ли?

— Насколько можно ожидать в эти странные времена. И хоть вы искажаете мои слова, но слишком многое произошло между нами, чтобы я снова испытывала к вам те же чувства, что и раньше.

— Или чтобы вы перестали рассуждать как занудная брошенная любовница! Я возьму все, что сможет подарить мне ваше большое сердце, и буду этим довольствоваться. Расскажите мне, дорогая, все свои новости. Мне так не хватает милой сельской болтовни о лозах, бутылках, сборе и дегустации терруара.

И вопреки всему, Николь не могла остановиться. Пока парад победы медленно спускался по Елисейским Полям, она рассказала Терезе о своих страхах за «Кюве де ля Комет», о своих обязательствах перед рабочими, о тяжелом одиночестве женщины, которая возглавляет свое дело в Реймсе. В присутствии Ментины они не стали обсуждать, почему так непримиримо ее соперничество с Моэтом или как горько было Николь, когда Луи по воле судьбы предпочел другую, но она чувствовала, что Тереза все понимает, и этого было достаточно. Какой же красивой и притягательной была эта женщина в час своей победы! Манящей, как бездонный обрыв.

Возле Триумфальной арки Тереза посоветовала Николь, как безопасно добраться до Пон-де-Берси.

— Я слишком хорошо вас знаю, чтобы уговаривать остаться в Париже на празднование победы. Вы хотите жужжать вокруг своих виноградников, отгоняя русских солдат, когда они притопают своими большими сапогами за veuve's vin mousseux[57], которое так обожают. Езжайте и приглядывайте за моей маленькой Ментиной, она мне как собственная дочь!

— Знаю. Она мне рассказала, что вы заботились о ней куда лучше, чем я, и за это я вам благодарна. В этом смысле вы оказались большим другом, чем я могла предполагать.

— Перестаньте, я делала это для себя. Мне вас не хватало, а она оказалась самой лучшей из всех замен, что были мне доступны. Теперь летите и ведите свою реймсскую битву. Попытайтесь не быть слишком серьезной, маленький мой светлячок, но делайте то, что любите и чем останетесь довольны.

И она скрылась в гуще парада, среди прямых рядов солдат, на миг раздвигающих строй, чтобы пропустить ее карету — блестящий ураган в естественном потоке жизни.

Глава двадцать пятая

ОГРАБЛЕНИЕ

Март 1814 года

Война уже дотянулась до Шампани. Сидя в холодной неудобной повозке, прыгающей по ухабистой дороге, Ментина и Николь цеплялись друг задруга. За несколько миль от Реймса среди деревьев поднимались столбы дыма и виднелись с дороги армейские лагеря. Сначала им было неудобно и тесно из-за всех прочих пассажиров, спасающихся от парижского хаоса. Но сейчас Николь недоставало тепла этой разношерстной толпы: солдат, возвращающихся домой из России, двух богато одетых торговцев серебром, сидящих на туго набитых мешках, пары пожилых сестер, спешащих к родным в деревню. Все они один за другим сошли, остались только Николь с Ментиной да кучер.

— Если по дороге встретимся с незнакомцами, не смотри никому в глаза, гляди только перед собой. Мы сейчас не знаем, кто на какой стороне, — шепнула она Ментине.

Возница хлестнул лошадей, подгоняя. Николь была готова голыми руками убить любого, кто посмеет грубо обойтись с ее дочкой.

Небольшое подразделение пруссаков и казаков остановилось, пропуская их телегу. У Николь замерло сердце, но солдаты нехотя отдали честь по команде сержанта. Унылые, отчаявшиеся, в разбитых сапогах и истрепанных мундирах, на небритых лицах выпирают скулы от голода. У некоторых грязные повязки с засохшей кровью. Не хотелось бы с ними повстречаться, когда при них не будет начальника, и Николь охватила тревога об оставшихся в Реймсе друзьях. Наташина пекарня могла оказаться приманкой, перед которой не устоять. Благополучие и изобилие ее родного города — крайнее искушение для этих изголодавшихся, измотанных войной людей, — и все это прямо просится в руки, потому что большинство здешних мужчин до сих пор далеко от своего дома, несмотря на вчерашнюю капитуляцию.

В родительском доме, большом отеле «Понсарден», в окнах горели огни, как будто никакие союзные войска совсем не патрулируют улицы. Что такое хранится в доме твоего детства, что он всегда кажется надежным убежищем, даже когда вырастешь?

Ментину подхватили дедовы руки и втащили в тепло дома. Мать ахала и охала, глядя на темные круги под глазами Николь.

— Снимай плащ и отдохни хоть раз в жизни, — сказала она. — У тебя такой вид, будто ты уже уходишь.

— Так и есть, мама. Мне прямо сейчас нужно проверить погреба. Ты приглядишь за Ментиной?

— Нечего за мной приглядывать! — нахмурилась Ментина. — Ты обещала, что меня не оставишь!

— Это всего на час или чуть больше. Я вернусь сказать тебе «спокойной ночи». Обещаю.

— Нет, не вернешься, ты всегда уходишь надолго. Каждый раз бывает что-нибудь не так, как надо, а я только что приехала домой!

Ментина, как маленькая, цеплялась за Николь, но той было совершенно необходимо проверить запасы. Отец сказал, что пока что русская оккупация проходит мирно, но она знала, что уже случались грабежи, и следовало быть настороже. Она оторвала от себя пальцы дочери, чувствуя свою вину. Но слишком уж давно она не проведывала свое хозяйство.

Добравшись до погребов на площади Прав Человека, она увидела Ксавье, который расположился у входа с молотом в руках, охраняя запасы. Рядом с ним стояли прислоненные к стене грабли. При нем находились двое тощих мальчишек из приюта, один с мотыгой, другой с лопатой.

Дверь в погреб заложили кирпичом, как велела Николь, но в кладке зияла здоровенная дыра.

— Ксавье, я вернулась! Что тут случилось?

— Черт побери, самое время! Пока ты там прохлаждаешься в Париже с хлыщами, фатами и бог знает кем, мы тут отбиваемся от воров тем, что под руку попадется. Пришлось бы — я бы им головы проломил лопатой.

— Я так благодарна тебе, Ксавье. Но не стоило так рисковать, это опасно. Лопата против мушкета мало чем поможет.

На двери погреба виднелась наполовину стертая надпись красной краской: «Вин… щай…»

— Не обращай внимания, — сказал Ксавье.

— Что там было написано?

Он пожал плечами, мальчишки смущенно отвернулись. Николь дала им по монете каждому.

— Свободны. Пойдите купите себе чего-нибудь поесть, видит бог, вам это не помешает.

Когда они ушли, Николь обернулась к Ксавье:

— Что там было? Лучше скажи сразу. Ты знаешь, что я не отстану.

— «Виношлюха. Угощайтесь». Мы пытались стереть, я не хотел, чтобы ты увидела…

— Чья работа?

— Мальчишки говорили, что видели этого собачьего говнюка Фурнье, бригадира у Моэта, с красной краской на руках. Идиот гребаный!

— Постой здесь.

Она протиснулась через брешь в кирпичах, застучала каблуками по ступенькам в погреб, пробежала сотню этих ступенек, пока наконец не добралась до прохладных меловых подземелий. Сердце ее сжималось от горечи. Погреба всегда были ее убежищем, но даже здесь она не могла стереть из памяти это слово: шлюха. Было абсолютно темно, но она знала, где лампа, дошла до нее, держась за стенку, нашарила спички, зажгла. Загорелся огонек.

Аккуратные стеллажи были опрокинуты, полки выдраны, драгоценные «младенцы» разбиты и похищены. Винтажное, молодое, розовое, красное, белое, без разбору… Бог с ней, с финансовой катастрофой, но мысль о том, что ее лучшие вина сгинули в брюхах бессмысленных пьяниц…

В жуткой тишине она осторожно продвигалась в глубь погребов — ни одного рабочего. Пусть только посмеет сейчас какой-нибудь солдат на нее налететь, она ему горло перережет разбитой бутылкой! Николь знала погреба как свои пять пальцев и могла убежать от любой шайки грязных наемников.

Наконец она дошла до хранилища, где был заложен винтаж одиннадцатого года, — и ее сердце рухнуло вниз. Остались лишь пустоты в пыли, смутные очертания мест, где хранились лучшие бутылки. Украли ее звездное вино кометы, лучшее из ее вин. На эти бутылки нельзя было наскочить случайно — они лежали в самой глубине погреба, и Николь подумала, что Фурнье, коварный прихлебатель Моэта, сыграл здесь не последнюю роль. Она нащупала на поясе ключи от потайной двери, скрытой за стойками, и остановилась. Из замочной скважины и по краям двери пробивался свет — там кто-то был. Скрипнул стул.

Николь схватила большую бутылку бургундского и прижалась к стене, затаив дыхание. Думай! Если она повернет ручку, а дверь окажется заперта изнутри, значит, у того, кто за дверью, есть ключ, и тогда она знает этого человека.

Она заставила себя взяться за ручку, потом повернула. Заперто. Николь отперла дверь своим ключом — и увидела дуло, которое смотрело ей прямо в лицо. Выпущенная из рук бутылка с грохотом разбилась, расплескав по полу вино и стеклянные брызги.

— Боже мой, дикарка! Не надо так подкрадываться!

— «Луи! Какого черта ты тут делаешь?!

— Какого черта ты поперлась вниз в одиночку? Тут могли быть разбойники!

— Никого здесь нет, и попробовали бы они лазить по моим погребам! Мое вино кометы — все исчезло!

«Луи грубо привлек ее к себе:

— Боже мой, я же тебя застрелить мог!

— Они сюда пробрались?

— Нет, тут все в порядке, — ответил он, показывая на ремюажные столы, тянущиеся в глубь помещения.

Бутылки шампанского «Кюве де ля Комет», аккуратными рядами один за другим. Целое состояние, вложенное в золотистый рай. Весь запас, который был заложен, абсолютно нетронутый.

— Прозрачны, как горный источник, — улыбнулся Луи. — Твое изобретение гениально.

— Слава богу. Если им оно нужно, пусть мне заплатят столько, сколько оно стоит.

— Тогда ты станешь лучшим продавцом, чем я. Мне удалось только не дать его украсть.

— Найду способ. Вы с Ксавье без всякой помощи спасли то, что здесь оставалось?

— Все полевые работники и все, кто когда-либо на тебя работал, защищали этот подвал. Мадам Оливье ведет для нас разведку. Могло быть намного хуже; другие погреба пострадали сильнее, чем этот, а он — сама видишь каков. Утром рабочие вернутся и заложат дыру в стене. Ксавье настоял, чтобы мы организовали охрану, и я собираюсь с этими «детками» провести всю ночь.

— Ты их любишь не меньше, чем я.

— В России я был готов даже умереть за них. Иди поспи малость, а это все предоставь мне. Ты ведь только что приехала с Ментиной из Парижа? Ты, должно быть, устала с дороги.

— Спасибо, верный мой Луи. Утром прежде всего принесу тебе на завтрак мамино абрикосовое варенье. А ты тоже постарайся отдохнуть.

Когда она вышла из погреба, уже похолодало и стало сыро. Ксавье стоял на посту как часовой.

— Пришлю кого-нибудь из ребят тебя сменить, — сказала Николь. — Вид у тебя усталый.

Пока я на посту, никто туда шагу не ступит. Постою, пока стену не заложат так, что можно будет только пушкой разбить.

Тут из темноты вышел солдат. От него разило как от человека, месяцами живущего в лагерях под открытым небом.

— Этого обещания тебе не сдержать, деревенщина. Ну-ка, в сторону!

Ксавье и Николь встали у него на пути, но к солдату подошло подкрепление. Судя по мундиру, казаки, не меньше десяти. Но мундир не мог скрыть, что это просто громилы.

— У нас закрыто, — сказала Николь.

— А за спиной у тебя здоровенная дыра, милочка. Похоже, что все-таки открыто. — Он поднял ружье вперед прикладом. — Отойди, если не хочешь получить вот этим по морде.

На лбу у него красовался шрам. В глазах его спутников у одного за другим зажигался зловещий огонек, будто кто-то поднес спичку.

— Убирайтесь к чертям, сколько вас тут есть! — рявкнул Ксавье, загораживая собой Николь.

Приклад ударил его в лицо. Нос брызнул кровью, Ксавье свалился на землю и скорчился, закрыв руками голову. Солдаты принялись по очереди пинать его ногами.

— А ты давай со мной! — велел солдат со шрамом и потащил Николь к дверям погреба.

Она вцепилась ему в руку зубами, он отскочил, зажимая место укуса.

— Ах ты, сука!

— Ничего ты от меня не получишь!

Он толкнул ее на стену, Николь ударилась затылком, от боли потемнело в глазах. Грязная лапа полезла ей под платье, она изо всей силы ударила его ногой в пах.

Перекрывая хаос, грохнул выстрел, и нападавшие разбежались как тараканы. Ксавье, шатаясь, поднялся.

— Женщину приведите ко мне и помогите этому человеку.

Двое русских солдат подхватили Ксавье и бережно помогли ему сесть на землю.

— А вы — не солдаты, вы разбойники! Вон с глаз моих, пока под трибунал не загремели. Мы сюда пришли с миром. Ради освобождения, а не ради драк в темном переулке. Хочешь выпить — покупай! А теперь проваливайте! И передайте, что всем, кто не участвовал в этом налете, я принесу в лагерь выпить. Мадам, примите мои глубочайшие сожаления и извинения. — Почти совершенное французское произношение. — Вы сильно пострадали?

У нее болела голова так, что говорить было невозможно.

Он велел двоим своим солдатам доставить Ксавье домой и побыть с ним до прихода врача. Потом принес стол и два стула из кафе напротив и поставил их возле двери погреба. Когда он взял Николь за руку, она в испуге отпрянула.

— Вы ранены, присядьте. Этих людей посадят под арест. Пожалуйста, позвольте мне вам помочь.

— Я не могу уйти, пока дыру не заложат, — проговорила она заплетающимся языком.

— Разумеется. Конечно же нет. Присядьте.

Она опустилась на стул, положила локти на стол и подперла голову руками, пытаясь собраться с мыслями. Французский язык почти в совершенстве. Неужели это тот человек из парижского кафе, русский офицер, в третий раз появляется на ее пути?

— Ни шагу дальше, не смейте! Там все, для чего я всю жизнь работала.

— У меня не было ни малейших поползновений к подобным действиям. Я всего лишь посижу здесь с вами, пока вы наконец окончательно не придете в себя. Позвольте?

Он раздвинул ее волосы и тронул там, где болело. Николь вздрогнула.

Он отнял руку — пальцы были в крови.

— Давайте доставим вас домой.

— Не могу. Я должна остаться.

— Тише, тише, так больнее будет. Хорошо, пусть будет по-вашему. Посидим здесь. — Он протянул ей платок: — Прижмите покрепче.

Николь машинально сделала, как он сказал. Офицер накинул свой китель ей на плечи. От него пахло костром.

— Я поставлю охрану из своих людей. Такое больше не повторится. Это непросто, но все же попытайтесь мне поверить.

Николь проморгалась. Его лицо выступило из тумана, и она попыталась понять, насколько он честен.

— Я должна остаться. Никто так не заинтересован в этом погребе так, как я, — и зачем бы им? Вот что случается, когда меня здесь нет.

— Понимаю, понимаю, пожалуйста, не надо больше волноваться. Нам еще долго придется завоевывать ваше доверие. Я буду ждать с вами здесь.

Залаяла собака, где-то кто-то кашлянул. Часы на соборе пробили середину часа. Звезды смотрели с неба, и пульс у Николь стал успокаиваться.

— Значит, вы и есть знаменитая вдова. Я пил ваше вино — в другой жизни.

Она посмотрела на него непонимающе.

— Вдова Клико, — пояснил он. — Или «Вдова Клико и компания». Так написано над дверью, и я думаю, вы не стали бы с разбитой головой защищать эту дверь в одиночку, если бы она не была вашей. Это, видимо, и есть та степень увлеченности, которая сделала знаменитыми вас и ваши чудесные вина. Пока эта война не превратила нас с вами во врагов, приверженность к вашему vin mousseux была признаком безупречного вкуса. Но это было миллион лет назад.

— Вся моя жизнь заключена в этих бутылках.

— То есть вы и они — против всего мира?

— Иногда я чувствую именно так.

— Сейчас вы уже можете идти? Обещаю, что мои люди обеспечат неприкос…

— Не уговаривайте, я не стану рисковать. Не волнуйтесь, я выживу.

— Вам нужно пережить не только сегодняшнюю ночь. Где ваша чудесная дочь? Да, мадам, конечно же, я помню вас в том кафе в Париже. Есть кто-нибудь, кто может о вас позаботиться?

— Я хочу остаться. Мне нужно подумать. А вам следует пойти и поспать. И спасибо, что предотвратили несчастье.

— Я подожду вместе с вами.

— Вам совершенно не нужно этого делать.

— Ясно ведь, что нужно. Я вас оставил только на один день — и видите, что случилось!

Смеяться и плакать одновременно было больно. В горячке Николь не могла понять, радостно ей или грустно. Или, как она всегда говорила Ментине, то и другое одновременно. Но она знала, что поможет ей прийти в себя.

— Хотите немножко подегустировать?

— Вино? Я думал, это только для французских губ.

— Мое вино кометы придаст мне сил и напомнит, зачем я тут сижу на холоде с русским офицером, оккупирующим мой город, пока я пытаюсь защитить свое имущество.

Она сунула руку в дверь, в шкаф, где Луи держал образцы вина для приходящих покупателей, по одному каждого винтажа. Бутылка определялась на ощупь: та, что справа, всегда самая лучшая. Потом Николь взяла с верхней полки два чистых бокала, поставила лампу в середине стола, расставила бокалы и наполнила их. Виноградник под звездами, жаркое лето, шипучими пузырьками созревающие гроздья «пино», юго-восточный виноградник на Авене-Валь-д’Ор, поглощающий ровно сколько надо золотых лучей. Этого хватило, чтобы забыть солдат, бывших тут лишь несколько минут назад, и опасность, которой подверглись они с Ксавье.

Он покрутил вино в бокале, посмотрел на его вязкость — внимательно оглядел «ноги»[58], — вдохнул носом и ртом и поднес к губам неожиданно деликатно.

— Из всех сортов «пино» лучше всего передает вкус терруара. Определенно вино отсюда, — сказал он. — Вишня, малина, карамель.

— Розы, слива, фиалки, — чокнулась с ним Николь. Он еще раз пригубил вино и улыбнулся:

— И это тоже. Как ваше имя? Не такой я себе представлял знаменитую винную вдову. Мне виделась суровая матрона, считающая франки на крышке бочки в перчатках без пальцев.

— Если так и дальше пойдет, вы окажетесь недалеки от истины, но вряд ли я смогу даже перчатки себе позволить. Николь.

— Похоже. — Он протянул руку: — Алексей. Вот что, Николь, я благодарен вам за чудесное вино, но вы действительно должны позволить мне отвезти вас домой. У меня есть повозка с одеялами…

— Я не очень умею подчиняться приказам от кого бы то ни было. Я вам уже сказала, что остаюсь здесь до утра, а когда я принимаю решение…

— Как скажете. — Он сделал еще глоток. — В вашей обширной коллекции, видимо, есть правильно размещенные виноградники, глядящие на юго-восток? Верно, вдова Клико?

Глаза у него были темные, с горечью — как ее любимый шоколад.

— Тоже верно. Откуда вы знаете столько о вине?

— Из другой жизни. Расскажите мне о комете. Это был одиннадцатый год? По нашему небу она тоже прошла…

— Такой винтаж бывает раз в жизни. Тысяча восемьсот одиннадцатый год был идеальным — по крайней мере, для вина. Попробовав его впервые, я почувствовала вкус прохладного ночного неба. Это было как откровение. А ваши люди вылакали не меньше половины его запасов.

Она присмотрелась к собеседнику: мундир с аксельбантом, ровные зубы, блестящие волосы. Усталость от войны виделась во всем его облике, но было заметно, что он принадлежит к самому высшему и изысканному обществу. И она видела его на Елисейских Полях рядом с царем!

— Если вы хотите мне доказать, что ваше вторжение такое мирное, — продолжила Николь, — и что вы умеете держать в узде своих громил, то пусть русская армия заплатит мне честную цену за уничтоженное вино.

— Буду счастлив купить ящик и заплатить из своего кармана.

— Это не то. Я хотела бы, чтобы русские официально признали нанесенный мне ущерб.

Он приподнял бровь. Видимо, ситуация его забавляла, но, как надеялась Николь, помочь он тоже хотел.

У меня на самом деле есть некоторый компенсационный фонд, откуда я могу черпать необходимые средства. Но почему эти деньги должны уйти именно вам? Тут все погреба в радиусе двадцати километров разграблены, и не только русскими.

— Потому что мои вина — самые ценные, и потому что любой винодел в радиусе двадцати километров хотел бы видеть мой провал. И уже много лет я, как только могу, этому сопротивляюсь.

— Вы совершенно очевидно доказали, что сопротивляться умеете! Какую компенсацию вы сочли бы справедливой, вдова Клико?

— Сомневаюсь, что вы можете себе ее позволить. Война всех нас сделала нищими.

— Проверьте.

— Пять франков за бутылку.

— Естественно, что это запрос для начала торговли?

— Я никогда не торгуюсь. Мне нужно платить рабочим и кормить тех, кто от меня зависит.

— Конечно, будет некоторая бумажная волокита, но какжест доброй воли для русско-французских торговых отношений… Посмотрим, что я смогу сделать, чтобы возместить хотя бы часть ваших убытков. Если вы мне обещаете тотчас отправиться домой.

— Останусь с моими бутылками. Но все равно спасибо.

Глава двадцать шестая

ФОРТУНА С ВОСТОКА

Апрель 1814 года

Мутное пятно сложилось в черты Наташиного лица. Николь села: где это она, черт побери? А, в своем городском доме на Рю-де-ла-Ваш. В этой комнате она лежала без сна в ночь смерти Франсуа. Слишком много воспоминаний… Надо немедленно уходить отсюда.

— Куда это ты собралась? — ласково спросила Наташа.

— Не могу здесь оставаться. Тут бродят призраки, а мне надо вернуться в погреба.

— С погребами все в порядке, их сторожит твой новый русский друг. Ему пришлось спросить меня, где ты живешь: ты, видимо, отказывалась ему сказать. — Наташа покачала головой с осуждением, но и с гордостью. — Никуда не пойдешь, немедленно в кровать, а я скажу заговор, чтобы отпугнуть всех призраков. — Наташа начертила в воздухе восьмерку, медленно повернулась три раза вокруг себя и обратилась к шторам: — То есть как это — не уйдешь, пока она не вернется в постель? — Она обернулась к Николь: — Ты слышала? Ложись обратно, и тогда призрак оставит тебя в покое.

Николь уставилась на нее.

— Я серьезно. — кивнула Наташа. — С шуточками — это было, чтобы тебя не пугать, но призрак не шутит.

Николь легла обратно — на всякий случай. Все равно ноги превратились в студень, а голова болела, точно зажатая в тисках.

— Так оно лучше, моя дорогая.

— Они пекарню захватили?

— Пекарню, которой владеет колдунья? Они слишком суеверны, эти крестьяне.

— Надо было мне вчера с тобой туда идти.

— У тебя свои способы околдовывать, даже когда ты этого не осознаешь. Осилишь одну релижьос? Сейчас трудно найти ингредиенты, но у меня была припрятана толика шоколада на особый случай, а твое возвращение в Реймс — вполне подходит. Сегодня утром испекла.

Наташа протянула Николь булочку, и та отломила кусочек из вежливости, хотя от боли ей казалось, что во рту вкус пепла.

— Ментина взрослеет, — заметила Наташа.

— Слишком быстро.

— Тебе повезло. Она красивая девочка — и в душе, и с виду. Белокурая версия Франсуа.

«Он был бы лучшим отцом, чем я — матерью», — подумала Николь. Она обещала Ментине, что придет сказать «спокойной ночи», и опять не сдержала слова. И погреба не сторожила до утра. Если так растягиваться, чтобы всюду поспеть, скоро просвечивать начнешь.

Наташа раздвинула шторы, распахнула окна, и внутрь ворвались солнце и чудеснейший весенний день. Внезапный порыв ветра внес в окно вихрь яблоневых лепестков, они покружились и опустились на пол снежинками.

— Восточный ветер, яблоневый цвет… — Наташа прищурилась. Хороший знак. — Зачерпнув горсть лепестков, она осыпала ими Николь, как конфетти. — Тебе счастье не помешает, и вот сейчас оно идет с востока.

— А ты всегда твердишь, что каждый сам кузнец своего счастья.

— Может, и так.

Ментина постучалась, вбежала, наспех поцеловала Наташу и бросилась на кровать, размахивая каким-то конвертом.

— Ой, какие красавцы!

Кто?

— Эти русские солдаты! Их целый отряд пришел к нашему дому, а один подошел к двери и передал вот это. Смотри, на конверте написано: «Николь Клико»! Откуда он узнал, как тебя зовут? Мама, весь город бурлит рассказами о том, как ты отбилась от грабителей всего лишь ботинками! Один быстрый удар по…

— Хватит! — Но Николь не смогла одержать улыбки, видя восторг дочери перед ее победой.

— Так это правда?

— Не совсем, хотя я действительно сумела выпутаться из неприятной ситуации.

— И ты голову разбила, мама?

— Ерунда. Ты только смотри не ходи одна, пока они здесь. Либо со мной, либо с бабушкой и дедушкой.

— Но мне же так скучно, а в городе столько новых людей, и все время что-нибудь происходит, а я тут сижу как дура. Жозетта не понимает, что я больше не хочу устраивать чаепитие для кукол и играть в детские игры, а мне ее обижать не хочется. — Ментина сунула матери конверт. — Ты его откроешь, в конце-то концов?

Внутри лежал чек, Николь проверила его дважды. Шестьсот франков. Достаточно, чтобы до последней бутылки покрыть убытки, понесенные ее погребами. Кроме чека была еще и сложенная записка:

Надеюсь, Вы это воспримете как доказательство, что русским можно верить. В эту сумму включен также мой личный ящик «комет пино». Вашим погребам в настоящий момент ничто не угрожает, так что в ближайшие дни Вы можете поспать в доме: на улице ночью слишком холодно.

Когда Вы поправитесь, может быть, сможете устроить Вашему самому крупному покупателю экскурсию на виноградники?

Искренне Ваш Алексей

— Мам, это что, любовное письмо? — спросила Ментана, поддразнивая.

— Не говори глупостей! Это плата от русской армии за все, что было разграблено из наших погребов.

«Невероятно, но это чистая правда!»

— Я же тебе говорила, счастье придет с востока, — улыбнулась Наташа.

— Ну, это скучно, — надула губки Ментина.

Николь выдержала в этой комнате еще три ночи, но как только оправилась от удара по голове, перебралась в Бузи, в дом у давильни. Ни в каком другом месте она не чувствовала себя настолько хорошо. Вокруг бушевала весна, лозы выбрасывали едко-зеленые листья, рабочие занимались посадкой, а сорта прошлого года были готовы к розливу. Снова надо закладывать запасы и, как всегда, нельзя терять ни минуты.

Апрель обычное время для перевозки созревших вин, отсылки драгоценных «младенцев» навстречу будущим приключениям на корабле, где «Луи — рулевой.

В этом году ничего никуда не едет. Торговля умерла навеки, порты доставки закрыты для французского экспорта. Трудно понять, что будет дальше, но Николь, каждый раз выглядывая в окно и видя оживающие лозы, надеялась, что и она однажды воспрянет снова. Еще год-другой, и все вернется на круги своя. Адо того — работать, усердно работать! Как проблеск надежды сияло для нее обещание показать Алексею виноградники. Этот человек, по крайней мере, покупает.

Двор давильни зарос бурьяном. Без Николь тут тоже шла работа, но место выглядело заброшенным. Придется ей здесь остаться, пока отсюда снова не двинутся сотни телег, нагруженных бутылками. И если на это уйдут годы — пусть.

Николь наклонилась и принялась дергать сорняки. Можно начать и с этого.

— Неужели нет никого, кто делал бы это за вас? Идеальное французское произношение. Почти.

— А, мой самый крупный покупатель! Готовы к экскурсии?

— Ни о чем другом думать не могу с тех пор, как попробовал то пино.

— Один раз ощутив вкус терруара, человек уже не может его забыть.

— Так это здесь вы спите?

— Смешно.

— Куда мы направимся?

— Начнем с ближайших низинных виноградников неподалеку, потом я вам покажу гран крю, а потом склоны, где мы выращиваем «пино». Пойдемте пешком, лошадей брать не будем — так вы увидите больше.

Воздух был заряжен весной. Парили в высоте жаворонки, усики лоз обвивали опорные шесты — твердую опору для роста гроздей. На кустах роз готовы были раскрыться тугие бутоны, суетились божьи коровки, уничтожая тлю. И было что-то такое в присутствии Алексея, отчего солнце светило гораздо ярче, что уж не вспомнить, когда она чувствовала себя так легко.

Идя в ненапряженном молчании, Николь поймала себя на том, что изучает его, когда он отвлекается на описание сорта или метода посадки. Было в нем что-то, что придавало ему какой-то растрепанный вид, не соответствующий безупречному офицерскому мундиру. Держался он властно и уверенно, но в блестящих черных глазах пряталась какая-то горечь или обида, которую Николь не могла постичь до конца.

— У нас всего триста девяносто гектаров, и нам очень повезло в том, что в основном это гран крю или премьер крю, — говорила она.

— А лучшие ваши виноградники — на восточной стороне, где маломощные почвы?

— Вы так мне и не рассказали, откуда столько знаете о вике.

— Я пришел к выводу, что чем глубже знание, тем больше удовольствие. И мне в радость узнавать новое о вине и… о вас.

Что-то подпрыгнуло в груди у Николь от этих слов.

— На самом деле не я владею этими виноградниками — они владеют мной. Я завишу полностью от любого их каприза. Бывают плохие годы, бывают хорошие, и это абсолютно мне неподвластно, — я могу лишь отзываться на их нужды, согласно тем знаниям, которые нажила. Но все эти знания не только моя заслуга: люди, работавшие на этой земле, собирали их столетиями. И я, пока живу, постараюсь добавить к ним все, что в моих силах.

Она подумала о своих ремюажных столах, хранимых пока что в тайне — ради конкурентных преимуществ. Но когда и если этот секрет будет открыт, в мировом производстве шампанских вин произойдет революция.

Когда они подошли к Верзене, солнце поднялось высоко, и погода стояла необычайно теплая для такой ранней весны. Как и было велено, под старым каштаном был выставлен стол, покрытый хрустящей белой скатертью. На ней — бутылка лучшего совиньона и шевр, козий сыр, — идеальный спутник для этого вина.

— Самое меньшее, что я могу сделать для первого крупного покупателя этой весны. Война убила торговлю, особенно с Россией. Но я никогда даже не предполагала, что Россия явится ко мне.

— Вы оказываете мне честь.

Они сели на приготовленные стулья, и Николь порадовалась, что оставила волосы распущеными и надела в этот весенний день свое любимое платье. Ей нравился светлый серовато-синий шелк, подчеркивающий цвет ее глаз и она надеялась, что Алексей тоже это оценит. Неожиданно она отметила, что сегодня на ее памяти первый раз, когда она сама, а не Жозетта выбрала, что надеть. Она скинула на спинку стула приталенный жакет, ощутила кожей плеч теплый воздух и улыбнулась.

Не обольщайтесь, я абсолютно меркантильна. Если вам понравится этот совиньон, это может склонить вас купить еще ящик. При нынешнем положении вещей вы — мой единственный рынок.

Испарина на бутылке играла сотнями капелек солнца. Нотки мятлика, лимона и крыжовника дополняли резкий вкус козьего сыра, свечи розовых соцветий отягощали ветки, а ликующие птицы праздновали конец войны.

Алексей пригубил вино.

— И я намереваюсь быть хорошим покупателем. Расскажите, пожалуйста, об этом вине. — Когда он улыбался, боль в его глазах моментально исчезала.

— Тонко сбалансированный напиток. Эти лозы поздно цветут, но рано созревают, и потому мы их сажаем отдельно от прочих, прямо вот на этом винограднике. Когда они дозревают, мы снимаем ягоды ранним утром, чтобы сохранить свежесть. — Она зачерпнула у подножия лозы горсть меловой земли, недавно смешанной с fiimure. — Понюхайте. Вы ощущаете в вине этот вкус?

— Да, свежий и минеральный. Здесь, что ли, все вина на вкус таковы, какова земля?

И Николь почувствовала, что это именно так.

— Это вино прошлого года. Совиньону выдерживание не на пользу, его лучше пить молодым, но в нем все же остаются тонкость и аромат, несущие наслаждение. Название происходит от двух слов — sauvage и blаnс, «дикий» и «белый».

Он посмотрел на Николь через стекло бутылки:

— Изюминка и кремень. Идеальное сочетание. Полагаю, цены у вас астрономические, даже когда не оправданы кометой.

— Конечно, но мои вина того стоят.

Алексей достал блокнотик и карандаш.

— Вы не возражаете? Чудесный вид, и, сколько хватает глаз, ни одной военной палатки. А то такое чувство, что эта война была всегда, от сотворения мира.

— Да, конечно, не стану вам мешать. Мой помощник, Ксавье, где-то здесь, а мне нужно с ним переговорить. Мне не нравится, что они зря расходуют этот драгоценный fumure, внося его слишком далеко от корней. Самое лучшее упускают.

— Как вы отсюда это заметили?

— На своих виноградниках я вижу всё.

Уходя, она почувствовала спиной его взгляд и потому свернула волосы в пучок.

— Что за щеголь с золотым шитьем пришел реквизировать виноградники? — спросил Ксавье. Лицо у него все еще было в синяках и ссадинах.

— Наш самый крупный покупатель.

— Ты сумела заставить их покупать? Как тебе удалось? Еще пару дней назад я от этих кретинов отбивался палками, а теперь они у тебя из рук едят. А этот с тебя своих сальных глазок не сводит.

Николь улыбнулась:

— Он интересуется виноделием и смотрит, как тут у нас все устроено.

— Ну-ну.

— Брось, Ксавье. Он настоящий покупатель, и нам нужен. А теперь про fumure…

Новое весеннее солнышко, благодарный покупатель с деньгами, рабочие, снова вышедшие в поле, мужчины, один за другим возвращающиеся с войны, и руки у них истосковались по земле. Наверное, права Наташа счастье с востока. Ходят слухи о реставрации монархии Бурбонов — две революции за одну жизнь хватит для любого, но Николь обрадовалась бы собственной революции, перемене к счастью. Забавно все же, что сегодня русский враг стал ее другом, но родной город и самый сильный в нем человек — т» Моэт — резко настроены против ее успеха. Они бы предпочли, чтобы она вышла за Моэта, чем продавала вино, русскому.

Закончив разговор с рабочими, она вернулась к Алексею. Он вырвал из блокнота лист и подал ей.

Там была нарисована она, Николь, стоящая в профиль, показывающая на лозы и что-то говорящая. Он заметил все подробности, даже серьги (она совсем забыла, что они у нее в ушах) и распущенные волосы, которые она собрала в пучок, уходя.

— Вы очень наблюдательны, ни малейшей детали не упустили, — усмехнулась она.

— Очень полезно, когда от пуль уворачиваешься.

— Простите меня. Я тут волнуюсь насчет компоста и вредителей, а вы ведь через ад прошли по дороге сюда.

— Всем нам нелегко пришлось, это точно. Вы — вдова, а я… — Он замолчал. — Мне повезло дойти досюда. На войне нет героизма, есть случай, счастливый жребий. Я не заслужил права оставаться в живых, и иногда мне хочется, чтобы я исчез, а вместо меня жили другие.

— Не говорите так! Что случилось?

Он покачал головой. Соборные часы вдали лениво пробили четыре.

— Я должна вернуться, — сказала Николь. — Обещала дочери, а я, кажется, все время ее обманываю.

— Тогда ступайте. Мне бы хотелось остаться здесь и порисовать. Дорогу назад я найду — идите, не опаздывайте. Она не всегда будет вашей — вы и оглянуться не успеете, как она улетит.

Ей не хотелось уходить.

— Все это для нее. И дайте мне знать про совиньон, я могу распорядиться о доставке.

— Нет нужды, я сам за ним приеду. У меня ведь не только деловой, но и личный интерес.

— Тогда и я приеду сюда вам его отдать.

— Ага!

Он это междометие произносил по-своему, по-восточному, укорачивая гласную, и оно еще долго звучало у Николь в голове.

Глава двадцать седьмая

ВОЗМЕЩЕНИЕ

Середина апреля 1814 года

После приезда Алексея мир Николь оживился. Забавно, что она давно не замечала, как лежат синей путаницей незабудки на булыжниках, пробиваясь между камнями на соборной площади, — она увидела это вновь только в это ярмарочное утро. Пикировали с неба стрижи, разворачиваясь на остроконечных крыльях, и платаны, казалось, сами щебетали, набитые пушистыми птичьими стаями.

Теплая рука Ментины держала Николь под руку, и они вместе шли через площадь мимо большого собора. Ментина, ее собственный свежий весенний цветок. Мягкие светлые волосы, совсем как у тетки, глаза сине-зеленые, как у Франсуа, и полные румяные дуги губ. Манеры — бабушкины, походка — дедушкина, фигура — Николь. Как у природы это получается? Все, что Николь любит, объединено в Ментине, и при этом она сама — отдельная личность.

— Ты сейчас продаешь вино, мама?

— Практически нет, cherie. Может быть, ты не заметила, но идет война.

— Ты вроде… вроде как светишься.

— Просто очень хороший весенний день сегодня.

— И очень хороший пухлый чек от русского красавца генерала. Весь городов этом говорит.

— Не повторяй глупостей, обычная городская сплетня. Сто раз тебе говорила: не слушай всякие глупости. Так какой ты цвет выберешь для своего нового платья?

Ментина прильнула к ней, и Николь поцеловала ее в голову, вдохнув аромат волос. От девочки пахло чистотой, а волосы были теплые и мягкие, как в раннем детстве.

Ментина подтолкнула ее в бок:

— Смотри, вот он, твой генерал!

Алексей был совсем рядом, под одним из щебечущих платанов, с блокнотом в руке, темные локоны спадали на глаза — он был увлечен рисованием.

— Доброе утро, Алексей!

— Доброе утро вам обеим.

Он знал, что они пришли вдвоем, хотя даже глаз не поднял от блокнота.

Николь глянула на рисунок. Путаница незабудок на мостовой, размытые мазки синего, такие беззащитные на фоне камней.

— Ваш совиньон готов, — улыбнулась она. — Я даже нашла тот же сыр, который мы с ним сочетали, чтобы вы его взяли с собой в лагерь.

— Боюсь, мне придется послать кого-нибудь другого его забрать. Сегодня днем?

Он был на что-то обижен и не давал себе труда это скрывать. Николь стала вспоминать свои слова — чем она могла его расстроить?

— Если вы придете сами, я открою бутылку вина кометы. Это отвлечет ваши мысли от… всякого, — решилась сказать она.

— Это так очевидно? Вряд ли мое общество было бы вам приятно. В самом деле, лучше я кого-нибудь пришлю. Хорошей прогулки вам и вашей прекрасной дочери. — И он вернулся к рисунку.

— Вино кометы? Ты никогда ни для кого его не открывала, — удивилась Ментина, когда они двинулись дальше. — Этот мужчина старый, может быть, даже твоего возраста, но красивый.

— Он крупный покупатель, — сказала Николь, стараясь скрыть разочарование словами Алексея.

Ментина прыснула.

— И не забывай, что русские с союзниками оккупируют нашу страну, — добавила Николь. — Не надо во всем видеть романтику. Пойдем.

Мать и дочь зашли в одежный магазин Клодины: Николь давно обещала дочери новое платье взамен прежнего гардероба — детских пелерин.

Ментина примерила платье — простой зеленый атлас, — великолепно на ней сидевшее. А Николь ощутила отсутствие Франсуа. Он бы обожал эту женщину — ребенка, стесняющуюся своей, красоты, но вдруг ее осознавшую. Но нет у нее папы, чтобы сердиться на мальчиков, чтобы сказать ей, как она красива, когда она в этом усомнится, чтобы обнять ее, когда она вдруг снова почувствует себя ребенком. Отец Николь всегда давал ей понять, что ее любят и ею восхищаются, что бы там ни было. Ирисы в вазе на витрине вызвали острые воспоминания, как Франсуа наполнял имидом, когда оправлялся от приступа черной меланхолии. Отчаянные провалы лишь подчеркивали высоту хрупких вершин.

Ментина покружилась перед ней:

— Обожаю это платье!

— И правда не так уж плохо выглядишь, — поддразнила ее Николь. — Ты даже становишься красивой. Папа тобой гордился бы.

— Не надо. У меня сердце ноет, когда я думаю о нем.

— Ладно, давай упакуем платье и пойдем покажем его бабушке и дедушке.

На залитой солнцем площади в лавках были выставлены немногие товары, которые пощадила война, цокали подковами лошади, играли дети, и миру было все безразлично. Николь поискала взглядом Алексея, но его нигде не было. Чувствуя в душе пустоту, она прибавила шагу, направляясь к дому родителей, — у давильни в Бузи ждала отправления большая партия. Чувствуя свою вину, Николь поцеловала Ментину на прощание и была рада наконец убежать. Работа — единственное, что помогало отвлечь мысли от Франсуа, а теперь и от Алексея.

Добравшись до давильни, Николь не увидела в конторе массивной фигуры Ксавье. Его тогда так избили, что она отправила его домой поправляться, а Луи должен был прийти только в середине дня. Казалось, что тут все вымерли, и когда в дверях погреба показалось дружелюбное лицо Эмиля, Николь готова была его расцеловать.

У него дрогнули веки:

— Мадам Клико!

Он всегда узнавал ее по шагам.

— Доброе утро, мой милый мальчик. Где все?

Он молча ковырнул сапогом камни.

— Что на этот раз случилось?

— Мсье Моэт снова предлагает двойную плату. Война, здоровых мужчин мало, а для розлива нужны рабочие. У всех беда, всем нужны деньги…

— И даже мальчики из приюта?

Эмиль кивнул. Времена тяжелые, работников пришлось перевести на половинное жалованье. Они уже собрали урожай и однажды отвергли предложение Моэта, так что — кто их осудит?

— Они знают про партию, которую надо сегодня отгрузить в Париж?

— Сказали — вернутся на той неделе, когда закончится работа у Моэта.

Нет отгрузки — нечем платить жалованье. Порочный круг закручивался штопором и разрушал все ее планы.

— Я ему не был нужен, но я бы не пошел, даже если бы он меня позвал, — сказал Эмиль. — Вот так лучше, вы улыбаетесь.

А она и правда улыбалась. Какой чудесный парень! Ей повезло, что он на ее стороне.

— Я очень рада, что ты здесь, — проговорила она, потрепав его по руке.

У вас гость. Он меня расспрашивал про пресс, я ему показал — надеюсь, вы не против. Он сказал, что он друг.

— Кто это? Он назвался?

Николь взяла Эмиля за руку и повела к конторе.

— Да. Генерал Марин. Отлично говорит по-французски, но он русский… Я что-то не так сделал?

— Все в порядке.

Алексей стоял в дверях погреба, наклонив голову, чуть не касаясь притолоки, и смотрел на Николь с Эмилем.

— Я подумал, что этим тупым пруссакам мой драгоценный совиньон доверять нельзя, и приехал все-таки сам. Эмиль знает здесь каждый дюйм и великолепно провел экскурсию. Ваш лучший работник не достался Моэту, но кто может его осудить за верность столь прекрасному работодателю?

Николь чувствовала, что глупо улыбается от радости.

— Значит, вы меня к нему проведете? — Алексей сиял ей в ответ.

— Это ящик с виноградника Аи? — спросил Эмиль.

— Да, но я не хочу, чтобы ты поднимал его из погреба по ступенькам. Если ты упадешь…

— Вы мне только скажите, где он, и я его сам принесу, — предложил Алексей. — И могу еще помочь с отгрузкой. На вас напал десяток вооруженных казаков, но и тогда у вас не было такого обреченного вида, как сейчас, когда Эмиль сказал, что ваши люди вас бросили. Будь это на моем дежурстве, они бы под трибунал пошли, — сказал он.

Николь покачала головой:

— Тут дело посерьезнее, чем десяток пьяных солдат с ржавыми мушкетами. Тут пять тысяч бутылок, сотни ступеней погреба. День тяжелой работы для пятерых опытных рабочих, а для одного солдата с самыми лучшими намерениями она практически невыполнима. Но все равно спасибо.

— Если так, я вам дам десять человек. Это самое меньшее, что они могут сделать после случая на площади Прав Человека. Это из-за них вашего Ксавье сегодня здесь нет, так что мы у вас в долгу. Не возражайте! Раз в жизни позвольте кому-нибудь вам помочь. Даже вам нужна поддержка время от времени. Можно я пошлю Эмиля с письмом в лагерь?

— Слушаюсь! — радостно козырнул паренек.

— А ты найдешь дорогу? — спросила Николь.

— Легко. Я же живу рядом и каждый день хожу мимо.

— Если так, то я с радостью принимаю вашу помощь, Алексей. Но прошу вас: после этого все ваши долги передо мной будут полностью погашены.

Она терпеть не могла быть в долгу, даже у него. И тем не менее про себя поблагодарила Моэта за его коварство. Возможность выполнить заказ и пробыть в давильне целый день с Алексеем — такой непреодолимый соблазн.

Эмиль двинулся в путь, и Алексей помог загнать телеги во двор, а потом она провела его вниз, в погреб. Ей предстояло вместе с ним отобрать вино и нагрузить ящики. Остальное сделают его люди.

— Итак, это ваше царство, — сказал он, когда они дошли до подлежащих погрузке бутылок. — Не слишком ли здесь темно и тесно для женщины, которая так любит свободу?

— Здесь происходит волшебство. Каждой бутылке предстоит своя особая жизнь.

— Особая жизнь у каждой, и свой характер у каждой?

— Именно так! Нет даже двух одинаковых, если вы понимаете, как их пробовать.

— Вы не возражаете?

Алексей показал в пролет погреба, уходящий в темноту.

— Прошу вас, — ответила Николь.

Алексей пошел вдоль рядов, рассматривая полки с бутылками, бутылки в песке, готовые к ремюажу, — красные, белые, игристые. А тем временем Николь обдумывала предстоящую работу, рисуя себе порядок погрузки, из каких партий что брать, что пока еще оставить, содержание сопроводительных записок и инструкций возницам.

Когда она подняла глаза, он стоял рядом, глядя на нее задумчиво, будто пытался что-то такое в ней понять.

— Извините, меня унесло далеко, — улыбнулась Николь. — Столько еще надо сделать…

— Да вы никогда не останавливаетесь, как я погляжу. И работы здесь довольно много. Никогда не видел погреба, содержащегося в таком порядке. Вы просто сердце и душу во все это вкладываете. Знаете, сколько в этом городе о вас разговоров? Вы всем бросили вызов своей одержимостью. Зачем это вы все время мечетесь, волнуетесь из-за каждых заморозков, добываете деньги на жалованье рабочим и боретесь с вредителями, когда могли бы вести беззаботную жизнь? Как ни посмотри, а вы из богатой семьи, полностью обеспеченной, но не берете у нее и одного су, смущаете своих родных и копаетесь в земле не покладая рук. Я восхищен, вдова Клико, но зачем все это?

— Сперва в виноградниках заключался смысл жизни моего мужа — то, что нас с ним сблизило. А теперь — это моя жизнь. И ничто другое, кроме Ментины, для меня ничего не значит. Я все так же скучаю по Франсуа каждый день. Он, подобно лозам, жил природным циклом. Иногда увядал, иногда расцветал. А в самой глубине своего сердца я знаю, что он меня слишком рано оставил.

Она не собиралась так откровенничать, но были в Алексее честность и прямота, которые побуждали ее к тому же. Ей казалось безопасным ненадолго опустить защиту в разговоре с этим относительно чужим человеком.

Он не стал утомлять ее обычными банальностями, но только сочувственно покивал головой. Замигала одна лампа.

— Пожалуй, пора за работу, — сказал Алексей и, сняв мундир, засучил рукава.

На внутренней стороне его предплечья белел грубый шрам.

— Откуда это у вас?

Он сдернул рукав вниз.

— Я заслужил куда больше этой жалкой царапины. Клинок, который ее оставил, убил человека, очень мне дорогого. И жаль, что не меня.

— Кого? — спросила она тихо.

Его глаза затуманились, но он не ответил.

— Есть шрамы, которые навсегда, правда? — спросила она шепотом. — Простите, что я спросила.

— Вам не за что извиняться.

Сверху донесся стук копыт по булыжникам двора, и они поспешили встретить прибывших. Десять рослых солдат спрыгнули с коней и вытянулись по стойке смирно. Николь помрачнела. У нее во дворе стояли те самые типы, что пытались напасть на ее погреба. И вот они стоят, трезвые и подтянутые, прямо перед ней как ни в чем не бывало, а Эмиль приехал на лошади того солдата, что ударил ее тогда головой о стену. Сейчас тот предупредительно помогал Эмилю сойти с коня.

— Вы сюда этих позвали? — только и сумела выговорить она.

— Именно они у вас в долгу и будут как шелковые, не беспокойтесь.

— Можете привязать коней вон там, в конюшне, — распорядилась Николь.

— И сразу сюда, за работу, — добавил Алексей. — Будете делать то, что скажет вам мадам Клико, не за страх, а за совесть. Сегодня она ваш начальник вместо меня, и чтобы никаких вольностей. Обращаться к ней как к генералу и повиноваться без вопросов, как в бою.

Даже ее собственные рабочие редко когда проявляли такое бесконечное уважение и исполнительность. Кто-нибудь всегда лучше знал, как надо, или закатывал глаза, услышав ее распоряжения, или поворачивался спиной, или отпрашивался уйти пораньше помочь жене коров доить. Надо было постоянно ими дирижировать как оркестром, чтобы давильня работала каждый день, — смесью одобрения, приказа, уговоров, дипломатии, а главное и основное — абсолютным, до мельчайших подробностей, знанием каждой операции, чтобы заслужить уважение рабочих.

— Как бы мне к такому не привыкнуть, — сказала Николь, смеясь.

— Это союз, заключенный на небесах. Вы явно привыкли отдавать приказы, а их всю жизнь учат беспрекословно выполнять команды.

Но на самом деле слушались они Алексея. Он умел с ними обращаться, время от времени включаясь в работу, потом отходя в сторону и оглядывая, как обстоят дела. Он перемещал людей со скрупулезной справедливостью, чтобы самую тяжелую работу — подъем ящиков на сотни ступенек вверх, передачу их по приставным лестницам, погрузку растущим штабелем на телеги — делали все по очереди.

К вечеру, когда резкое полуденное солнце умерило свой пыл, Николь осмотрела ящики, ведя подсчет. Она умела сосчитать бутылки на взгляд, просто пробежав глазами по их ряду, и много раз так делала. Две тысячи пятьсот, и осталось еще столько же. Она объявила перерыв на обед. Жозетта принесла то немногое, что у них еще было, и выложила на стол. Сыр, несколько черствых багетов и сушеные фрукты. Солдаты, дождавшись команды Алексея, жадно набросились на еду. Люди как люди, отчаявшиеся, изголодавшиеся, чьи-то сыновья, мужья, братья, привыкшие к труду на земле, как и работники Николь. Французы сделали бы то же с погребами в России, если бы удача повернулась по-другому. Николь помолилась про себя, чтобы все эти мужчины вернулись по домам к тем, кто их ждет. А интересно, Алексея кто-нибудь ждет?

Кофейных чашек на всех не хватало, Николь отпила из своей и передала ее Алексею. Он глотнул и вернул ей чашку. Кофе был горький и горячий. Они с Николь улыбнулись друг другу в этот момент случайной близости и тут заметили, что солдаты обмениваются многозначительными взглядами.

— Давайте снова за работу, надо и эту партию поскорей отправить. Вам еще ваше дело возвращать к жизни во имя вашего мужа и его маленькой семьи, — резко бросил он, и взгляд его закаменел.

Еще несколько часов упорного труда, и дело было сделано. Постукивая колесами, телеги двинулись к парижским покупателям. На козлах сидели два солдата.

Николь помахала им вслед, желая своим бутылкам счастливого будущего в бальных залах, на приемах и, дай только бог, на долгожданном праздновании мира и окончания войны.

— Вы знаете, что у вас губы шевелятся, когда вы говорите со своими бутылками?

— А без этого не считается.

Он тоже помахал им на прощание, и она засмеялась счастливым смехом, впервые за долгое, очень долгое время чувствуя себя беззаботной.

Остальных солдат отпустили, когда Эмиль покормил и напоил их лошадей. Это был последний запас сена, но Николь сможет себе позволить прикупить еще, когда придут деньги из Парижа. Еще несколько месяцев выиграно, а дальше загадывать нет смысла.

Алексей взял мундир и улыбнулся Николь.

— Беду отвели, мой генерал. Мне пора возвращаться в гарнизон. Я могу идти?

— Погодите. Я вам кое-что обещала.

Она достала бутылку «Кюве де ля Комет» и добавила ее к ящику совиньона.

— Вы откупорите первую бутылку вина кометы из тех, что мы заложили.

Он взял бутылку, провел пальцем по грубо выжженному изображению кометы на пробке. Предвечернее солнце обжигало, в неподвижном воздухе не чувствовалось ни дуновения ветерка.

— Откройте ее сейчас, — улыбнулся он.

— Она не будет достаточно холодной, — возразила Николь.

— Хорошо, тогда есть идея. У меня лодка пришвартована в Туре-на-Марне. Я туда удираю, когда мне хочется порисовать. Можем выпить ее там, охладив в воде, а заодно и сами слегка остынем. Это не слишком далеко, пойдем, милая.

«Милая. Когда-то Наташа называла так своего Даниэля».

Весельная лодка стояла в тихой заводи, окруженной деревьями. Алексей помог Николь сойти, придержав лодку, чтобы не качалась, а потом опустил шампанское в прохладную воду.

Река была гладкой как стекло, стелилась по течению трава. В воздухе стоял острый аромат водяной мяты. Николь легла на спину и опустила в воду руку, глядя в небо и любуясь солнечными лучами, пропущенными через решето листвы.

Алексей достал блокнот и начал рисовать. Николь закрыла глаза. Река петляла, серебристая и полная обещаний, совсем не такая, как в тот день, когда Франсуа выплескивал свое горе в бешеную воду. Как раз недалеко отсюда.

Он открыл шампанское и наполнил два бокала. Николь пригубила.

— Нарисуйте это для меня! — улыбнулась она.

Он нарисовал ей комету с мерцающим хвостом, такую, как она видела в небе в год созревания этого винограда.

Она подняла бокал к свету (прозрачен, как искрящаяся река, и все благодаря ее, Николь, изобретению) и чокнулась с Алексеем. Насыщенное, не сахаристое, с ореховым ароматом, нотки карамели и лимона. Хорошее вино, лучшее из всех, что ей когда-либо удавалось сотворить. Его надо выпустить на рынок, который сможет себе его позволить — Россия, Англия… Не будет же война продолжаться вечно.

Прыгнула рыба и тут же исчезла в водяной ряби секундным проблеском живого серебра.

Следующая картина Алексея поймала момент полета рыбы в мельчайших деталях — рябь на стеклянной поверхности воды, рыба, изогнувшаяся в усилии прыжка, радужные узоры на чешуе, как разводы масла на солнце.

Бутылку допили, а Алексей продолжал рисовать: стрекоза, свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, утка с выводком лихорадочно гребущих лапами утят — Николь насчитала шесть, но он нарисовал только пять, и наконец — огромное закатное солнце. Николь совершенно забыла о времени, ей хотелось, чтобы этот золотой вечер никогда не кончался, она как будто заключила его в рамку, как картинку, чтобы сохранить у себя в памяти и потом возвращаться к воспоминаниям.

Спустились сумерки, а с ними сырость, Николь поежилась.

— Я слишком надолго вас задержал, и самому мне пора в лагерь. Пойдемте.

Он перепрыгнул полосу воды между лодкой и берегом и протянул руку Николь. Та хотела за нее взяться, но лодка двинулась прочь из-под ноги, и Николь вскрикнула от внезапного холода, плюхнувшись на мелководье.

Алексей тут же подхватил ее и вытащил на берег. С подола ручьем стекала вода. Он нежно обнял Николь, нервно смеющуюся от неожиданного купания, мерзнущую, стучащую зубами от холода. Луна постелила на воде серебряную дорожку. Алексей быстро снял с себя мундир и надел на Николь. Поднял воротник, закрывая от ветра, и медленно застегнул каждую пуговицу. Мундир был тяжелый и теплый, от него пахло потом и костром. Последние птицы пролетели над рекой, уходя на ночлег с заходом солнца и перекликаясь щебетом, а темные, горькие глаза Алексея пристально смотрели в глаза Николь, и оба они какое-то время молчали.

— Сейчас лучше, милая? Вы все еще дрожите.

— Лучше.

«Поцелуй меня», подумала она.

Он не двигался, но его глаза пожирали Николь.

— Когда-то, в другой жизни, я пил за ваше здоровье, и если бы этот мир был другим… Вы слишком красивы, когда стоите сейчас, капая водой и дрожа от холода при свете звезд. Мне пора возвращаться, и вам тоже. Вам же тут недалеко, я думаю?

Он протянул ей сложенный листок бумаги из блокнота и взял ее руки в свои.

— Пожалуйста, не открывайте, пока не придете домой. Мой лагерь в другую сторону от Бузи. До свидания.

Она смотрела ему вслед, недоумевая, смотрела на листок, который он ей дал, испытывая искушение его развернуть. Но вместо этого Николь сунула рисунок поглубже в карман и по освещенной луной дороге поковыляла домой.

Подойдя к деревне, она сняла мундир Алексея и сложила его потуже, чтобы никто в нем ее не увидел — незачем давать сплетникам повод. Вспомнилось, что он вместо шести утят нарисовал пять. Почему? Он же замечает всё.

Жозетта сразу же захлопотала над мокрым платьем, но Николь нетерпеливо отмахнулась. В гостиной развели огонь, она села в старое кресло Франсуа, развернула рисунок и замерла, внезапно заледенев, несмотря на жар. На рисунке был изображен мальчик, примерно ровесник Ментины, в русском мундире. Очень похож на Алексея, но не он.

Николь вспомнила, как перед расставанием он прижимал руки к бокам — сдерживал себя, чтобы не обнять ее. И виду него был такой одинокий и… сердитый.

Глава двадцать восьмая

ПЛЕНИТЕЛЬНАЯ ЛУНА

Май 1814 года

В пекарне пахло дрожжами и корицей, поблескивали на солнце отдраенные мраморные прилавки, приятно прохладные в полдневную жару. Наташа закрутила воду воронкой в стоящем на огне медном котле и беззвучно прочитала заклинание. Потом поманила Николь к себе:

— Закрой глаза и держи лицо над водой.

Теплые бисеринки испарины покрыли лицо, напомнив, как Алексей закутывал ее в свой мундир, застегивая пуговицы.

— Теперь отойди, я посмотрю, — сказала Наташа и протянула ей накрахмаленную салфетку. — На, вытрись.

Салфетка пахла свежестью, розовой водой и лимоном. Наташа высматривала фигуры в клубах пара.

— Рыба прыгает… художник… весельная лодка… — шептала она.

Снова закрутила воду в котле, нахмурилась, вынула котел из печи и долила воды. Поднялся клуб пара.

— Быстро снова подыши над котлом!

Николь вздрогнула от дохнувшего на нее жара.

— Не шевелись, — предупредила подруга.

— А теперь что видишь? — спросила Николь.

— Отойди, — велела Наташа, что-то высматривая, разгоняя пар клубами, пока вся кухня не наполнилась им. — Еще счастье с востока. — Она прикусила губу, сосредоточившись. — Вижу корабль на холодном море. Любовь, но не так, как ты ожидаешь. — Пар клубился, уходил от потолка вниз. — Счастье и опасность в равной мере. — Она распахнула окна. Пар начал рассеиваться. — И хватит уже, все равно это все — чушь.

— Ты всегда так говоришь и все равно делаешь, — подозрительно заметила Николь.

— А как еще, чтобы до тебя дошел смысл.

— То есть?

— Давно у тебя любовь с генералом Мариным?

— Наташа! И близко нет!

— Ты поосторожнее. Мадам Оливье говорит, что видела тебя с ним в лодке в Туре. До самого позднего вечера.

— Есть ли что-то на свете, чего эта женщина не знает? Я думала, она мне подруга.

— А еще у нее самый длинный язык во всей Шампани. Перед такой сочной сплетней ей не устоять, будь она тебе хоть сто раз подруга. Я ей велела держать язык за зубами и даже верю, что она это сделает — на этот раз. Но не давай ей новых поводов.

— Так ты это не в клубах пара видела?

Наташа прищурилась:

— Ты о любви?

— Нет никакой любви!

— Мне для этого пар не нужен. Я тебя знаю лучше, чем ты думаешь.

— А какая разница? Он не причинит мне вреда.

— Откуда ты знаешь?

— А откуда я знаю, когда вино созрело? Знаю, и все.

— Но не ожидай слишком многого — вот что говорит мне пар. Любовь не всегда приходит так, как ты этого хочешь. Так что пусть уж будет, какая есть. — Наташа обняла ее: — Тут у меня хорошее предчувствие, насколько вообще человек может что-то предсказывать. Хотя люди не всегда такие, какими кажутся. Будь осторожна и осмотрительна, Бабушетта: в стенах этого города скрыто больше глаз и ушей, чем ты себе представляешь.

Вдоль дороги к дому в Бузи цвели наперстянки, лютики, купырь, переплетаясь между собой, и майский цвет переливался на ветвях деревьев бело-розовой метелью. Николь представила себе, как солдаты возвращаются с фронта к этой земной красоте, и возблагодарила Бога, что война окончена и Наполеон, сосланный на Эльбу, теперь не опасен.

На виноградники уже вернулись самые верные из ее рабочих. Они копали канавы, формировали ряды, согласно местным правилам planter a la route — аккуратные и упорядоченные. Но бог с ними, с цветами, — рабочих не хватает, чтобы закончить все вовремя. Николь хлестнула Пино, ускоряя рысь, и когда подъехала ко двору давильни, подошел Эмиль и принял поводья.

— Вам пакет.

— Спасибо, Эмиль. День жаркий, ты присмотри, чтобы у Пино воды было вволю.

Она похлопала коня по холке, и Эмиль повел его в конюшню, обняв за голову, а жеребец тыкался в него мягкими ноздрями.

Пакет лежал на столе, и на нем было что-то написано рукой Алексея. Николь разорвала пакет и развернула пелерину из того же материала, что и мундир, который генерал ей одолжил и который все еще лежал у нее в комнате рядом с кроватью. Отколов от воротника записку, Николь подошла к окну и прочла ее.

Свой мундир я Вам отдал, чтобы Вы не замерзли, милая, но это военное имущество, и мне нужно будет его вернуть, как только кончится эта война. Сегодня вечером я буду проезжать мимо Ваших погребов в Реймсе. Может быть, Вы сможете сохранить эту пелерину и вернуть мне обратно мой мундир? Я мог бы Вас там встретить в восемь вечера. Пошлите Вашего паренька в лагерь с ответом.

Алексей

В прозрачных сумерках висела в небе начищенная раздутая луна и освещала Николь дорогу к погребам на площади Прав Человека, где уже ждал ее Алексей. Она сняла с пояса большой ключ отпереть погреб — все рабочие уже ушли.

Алексей улыбнулся:

— Вы ее надели. Спасибо.

Он поднял воротник ее пелерины, защищающий шею от холода, Николь зажгла лампу, и они вошли внутрь, закрыв за собой дверь.

— Я принесла ваш мундир. Тяжелый! — Она протянула ему сложенный мундир.

Алексей его надел.

— Тяжелее, чем вы можете себе представить. Но ничего другого я не знал последние годы. — Он кивнул на уходящие вниз ступени: — Сколько там у вас километров?

— Практически без края, примерно двадцать пять. Но я знаю каждый дюйм.

— Не сомневаюсь. И покажете мне?

— На это же вся ночь уйдет!

— Именно так.

— Осторожнее на ступенях, все факелы погашены. Топлива мало, а люди разошлись по домам.

Воздух в погребах был прохладен, окутывал все предметы бархатно-черным коконом. Николь подняла лампу повыше.

— Вот самая первая стойка, которую я увидела в жизни — в тот день, когда в Реймс пришла революция.

— Как это случилось?

— Я была сорванцом и сдуру влезла в драку с большими мальчишками. Наверху творился хаос, и Ксавье меня сюда затолкал, чтобы спрятать от них. Мне показалось, что я попала в пещеру фей.

— Значит, ничего особенно не изменилось. А наверху мир меняется слишком быстро, — заметил Алексей.

И они пошли в молчании по лабиринту погребов. Километры вина, тележек, дымовых труб — она хотела, чтобы это никогда не кончалось. Возле того места она остановилась, засунула руку за этажерку с vin de Sillery[59] и смахнула пыль. На стене было вырезано:

ФК ♥НП

Алексей тронул ее за руку:

— У вас есть Ментина.

— Да, она — моя радость. Забавно, как ты стараешься изо всех сил навязать детям свою волю, а они делают, что хотят, хоть ты разорвись. Идемте дальше.

Они шли и шли, и у каждого коридора была своя история. Он внимательно слушал, задавая бесконечные вопросы. Много часов прошло, пока они прошли полпути и двинулись обратно. Невозможно было понять, день уже или еще ночь, но утро должно было быть близко.

— Вы столько обо мне слышали, а что же сами? Расскажите мне о себе. Я же о вас ничего не знаю, только то, что вы русский генерал и знаете все, что только можно знать о вине… И еще что у вас шрам, о котором вы не хотите говорить.

— Я бы предпочел сегодня затеряться в вашем мире. Обещаю, что когда-нибудь все расскажу, но сейчас мы у вас, и лучше говорите вы. Своими историями вы помогли мне забыться. Я, как правило, не сплю. Это делает меня прекрасным солдатом, но очень несчастным человеком. Давайте пойдем дальше?

Они отправились дальше, вдвоем, в тишине и темноте. Николь не хотела, чтобы утро наступило слишком быстро. С того дня, как умер Франсуа, она постоянно ощущала тяжелое одиночество. Сегодня с Алексеем w нет.

— Вот здесь. Это была вершина, лучший урожай всех времен, тысяча восемьсот одиннадцатый год. Мой год вина кометы. Эти стойки восстановили после того, как я была тут в последний раз. Часть вина вылакали ваши люди, когда напали на мои погреба.

— Я сделал все, что мог, чтобы это возместить… То есть я надеюсь, что это так. Но вот одна вещь меня заинтриговала. В той партии, что мы помогли грузить, были тысячи бутылок шампанского, но не оказалось ни одной мутной или испорченной, насколько я могу судить. Как вы этого добиваетесь?

Она снова улыбнулась его бесконечным познаниям. Конечно, прозрачное шампанское он заметил. Его взгляд не пропускал ничего.

— Совершенно секретные сведения, даже для вас.

— Даже сейчас, когда мы здесь только вдвоем?

— Это знают всего четыре человека во всем мире.

— Секретные сведения — моя специальность. — Он отдал честь. — Все разведданные дальше меня не идут.

Она смотрела на него несколько секунд, не зная, готова ли поделиться своим главным преимуществом. Этот человек не имел никакого отношения к ее делу, к Реймсу и ни к кому вообще, кого она знала в этом городке. Она не видела от него ничего, кроме добра и помощи, и он был бесконечно очарован обаянием виноделия. Он не был безнравствен, как Тереза, и не был слаб, как Ксавье. А главное — ее переполняло желание поделиться с ним всем. С ним, с человеком, появившимся в ее жизни так же таинственно и знаменательно, как комета. От Терезы остался в сердце осколок льда, но Алексей совсем другой. Если бы он захотел, то мог бы силой пробиться к ее секретным погребам еще в самом начале, и она не в силах была бы ему помешать.

— Идите за мной, — сказала она, решившись и нашаривая ключ — самый большой на связке.

Отцепив ключ, Николь передала его Алексею и направилась к двери ремюажной. Он вложил ключ в замок, но дверь открылась сама.

— Луи! Ты что здесь делаешь в такой час?

— Раннее начало рабочего дня, — ответил он, разглядывая Алексея. — С кем имею честь?

Уже утро значит, они всю ночь проходили по подвалам.

Алексей протянул руку:

— Генерал Марин. Доброе утро.

— Да, конечно, наш самый крупный покупатель. Кажется, мадам Клико делает мою работу вместо меня, — ответил Луи, закрывая за собой дверь. — Мне запереть?

— Не нужно, я показываю генералу наши погреба.

— Но ведь не эту комнату?

— И ее тоже. Ему интересно. Ты не волнуйся, я ему верю. Хотя в этом русском мундире он может выглядеть не столь достойным доверия.

— Не стоит переживать на мой счет, я интересуюсь всего лишь из любопытства, — заверил Алексей.

Николь нахмурилась, потому что Луи уставился на него в упор. Зачем такая грубость?

— Ты сейчас должен быть у давильни, встречать доставку бутылок?

— Да, мадам Клико. Иду сию минуту.

— Хорошо.

Он вышел, хлопнув дверью.

— Кажется, я кому-то наступил на мозоль, — сказал Алексей.

— Здесь решения принимаю я, — ответила она.

Я помню, что не стоит становиться у вас на дороге! — Он открыл дверь: — После вас, мадам Клико.

— Подождите здесь, но закройте глаза.

Николь быстро обошла комнату, зажигая лампы и выворачивая фитили на полную мощность. Здесь она всегда чувствовала душевное волнение. Стали видны столы: бутылки ряд за рядом, наполненные чистым золотом.

— Можете открывать.

Он оглядел столы, провел рукой по перевернутым бутылкам.

— Вот это и есть ваш секрет? Так вы добиваетесь постоянной прозрачности вашего шампанского?

Он прошелся туда-сюда, любуясь упорядоченными рядами ремюажных столов, а она объясняла, как это работает.

— Невероятно просто и дает решающий перевес над противником, как и все лучшие военные кампании, — сказал он. — Но никто раньше до такого не додумался.

Это принесет вам состояние, пока вы сможете отбивать натиск русских орд.

— По крайней мере один человек из этих орд всегда здесь желанный гость. Если я смогу доставить это все в Россию, стоить оно будет на вес золота.

— Из-за войны никто сейчас не покупает?

— Это невозможно. Экспорт из Франции полностью запрещен. Луи, с которым вы только что познакомились, в последней своей поездке туда был арестован как французский шпион. Я не могу рисковать своими людьми, или возможной конфискацией груза, или тем, что его уничтожат, если не смогут обеспечить доставку.

— Позвольте мне вам помочь. У меня есть некоторое влияние при императорском дворе, и когда мы наконец-то вернемся домой, вся страна примется это праздновать. — Он погладил Николь по щеке. — Вот от этого у вас даже глаза засияли и появился румянец.

И тут она его поцеловала, и увидела мысленным взором сверкающую луну, поднимающийся клубами пар в кухне у Наташи, а потом заметила слезы в глазах Алексея, и он внезапно оттолкнул ее.

— Простите меня, я не должна была… — начала она сбивчиво.

— Извиняться должен я. Тот, кто на деле виноват…

— Не говорите больше ничего. Я так привыкла, что со мной всегда соглашаются, что все всегда выходит по-моему…

— Остановимся на этом, чтобы я сохранил свою решимость ради нас обоих, — Он взял ее за плечи: — Дайте мне посмотреть на вас, по-настоящему посмотреть. Здесь, внизу, совсем другая жизнь. Здесь существуем только вы и я, здесь любые наши мечты возможны. Там, снаружи, — нет.

Минута прошла, и она увидела в его глазах ту, другую жизнь.

— У вас в кармане мундира перочинный нож — дайте его мне, — сказала Николь.

И нацарапала на стене:

АМ + БНК

Он взял у нее из руки нож и нарисовал внизу комету.

— Спасибо за ночную прогулку по вашему миру. Я ее никогда не забуду.

Это еще не весь мой мир.

Они держались за руки, пока не вышли наверх, моргая при свете ясного утра.

Мадам Оливье с корзиной в руке направлялась в булочную.

— А, русский генерал и французский винодел у дверей погреба! Доброе утро вам обоим, дорогие мои, bonne journee[60]!

И поспешила прочь — Николь не успела и слова сказать.

— Мне пора, милая. Если останусь, создам лишние проблемы. Но я напишу вам записку, и мы еще увидимся.

На следующий день пришла почта с кучей счетов, и на следующий, и на следующий… Николь, как всегда, была занята, на ногах с рассвета и до заката. Дни, полные работы, и вечера с Ментиной. Но как бы там ни было, Николь не могла перестать ожидать обещанной записки, не могла запретить себе представлять совместное будущее между Реймсом и Санкт-Петербургом, мечтать о том, как ее винная империя запускает в Россию щупальца своих виноградных лоз.

Но вестей от него не было, а через неделю в булочной пошли разговоры, что русские войска направляются обратно к границе. Но ведь не может же он уехать не попрощавшись!

Пино был счастлив, что его оседлали, и быстро несся по пыльной дороге. Однако лагерь оказался покинут. Остались только проплешины от костров и сотни пятен на местах, где стояли палатки. Пара солдат собирала мусор и щепки, волоча за собой мешки.

Николь пришпорила Пино, направляясь к этим людям. Они прекратили работу и отдали честь.

— Добрый день, мадам! — сказал тот, у кого было больше медалей на мундире.

— Bonjour, capitaine[61]. Где все?

— Ушли, мадам. Мы наконец возвращаемся домой. Дорога долгая, но она ведет к счастью, и самое время на нее выходить. Моему сыну скоро исполнится четыре, а когда я уходил, он был еще младенцем.

— Мне нужно закончить одно дело с генералом Мариным. Когда он уехал?

— Его уже неделю здесь нет, мадам, но он недалеко, в имении мсье Моэта в Эперне. Кто может его осудить? Там поудобнее, чем в полевой палатке, к тому же они старые друзья.

Пино топнул копытом, когда она стиснула ему бока.

— Меня здесь оставили, чтобы завершить дела, но на самом деле я уже рвусь в дорогу, догонять ребят. — Солдат покопался в кармане и вытащил помятое письмо с печатью. — Если вы обратно в Реймс, могу ли я попросить вас об одолжении? Генерал велел мне доставить это письмо перед отъездом, но, если вы меня выручите, я сберег бы для себя несколько часов.

Николь всмотрелась, моргая. На письме стояло ее имя. Она вымученно улыбнулась:

— Удачное совпадение: это мне! Все-таки он не забыл оделе, и я рада, что помогла вам выполнить поручение. Удачи вам, друг мой. Возвращайтесь к семье и заботьтесь о ней как следует — вы заслужили мир до конца жизни!

Он еще раз отдал честь, приторочил мешок и ранец к седлу, вскочил на коня и поскакал прочь, свистом подзывая своего товарища.

Как только они скрылись из виду, Николь вскрыла записку. Одно слово: «Простите».

И внизу в конверте — что-то металлическое. Николь поднесла это к свету: круглый инструмент для нанесения клейма на пробку, на нем гравировка кометы — точно такая, какой он соединил их имена на стене погреба.

Осознание пришло как удар под дых. Она отдала ему — а теперь Моэту — ремюажные столы.

Глава двадцать девятая

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Середина мая 1814 года

Дверь дома на Рю-де-Мур обветшала и болталась, средневековые стены состарились и покосились. Зная Луи уже бог знает сколько лет, Николь никогда не бывала у него дома. Поперек улицы висело выстиранное белье, прямо под окнами громоздились кучи мусора. Она так была занята своими бедами, что ни разу даже не задумалась о жизненных обстоятельствах своего ближайшего и вернейшего товарища, а он никогда ни слова не сказал насчет той жалкой милостыни, что платила она ему в эти трудные времена.

Она постучала в дверь. Открыла Марта, его жена. Она была стройнее, чем помнилось Николь, руки у нее были обветренно-красные.

— Мадам Клико? — спросила она ледяным тоном. — Что вас сюда привело?

— Луи… мсье Бон дома?

Марта кивком пригласила ее войти, и Николь протиснулась мимо нее в узкий коридор.

— Вы меня простите, что я беспокою вас дома, но дело срочное.

— Подождите здесь.

У Марты русский акцент был намного сильнее, чем у Алексея.

Прибежал Луи, на ходу застегивая рубашку и вытирая рот салфеткой.

— Что случилось?

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Он прищурился:

— Да, конечно. Идем.

Луи отвел ее в гостиную, выходящую окном в сад, и пододвинул ей стул. В углу стояла потертая лошадка-качалка, в очаге догорал огонь, солнце просвечивало сквозь домотканые шторы. Счастливый уютный дом, и Николь остро ощутила себя незваным гостем.

— Что случилось? — повторил он.

— Я дура.

— Не соглашусь. Ты рискуешь, это да, но ты не дура. Расскажи, в чем дело.

— Зря я тебе помешала запереть дверь в ремюажную в тот раз.

Он помрачнел:

— Ты про того русского покупателя? Какого черта он там учудил?

— Он все видел, он все знает, а сейчас он живет у Жана-Реми. И не дал о себе знать ни разу с тех пор…

— А ты ждала?

— И отчаянно надеялась. Какого же я сваляла дурака — после всего, что мы вместе пережили!

Он накрыл ее руку своей:

— Ты просто женщина, способная на любовь и на ошибки, как все. Ну ладно уж…

Николь вытерла глаза платком и стала смотреть в окно. Весь сад был отведен под огород, и Марта вскапывала сухую землю. Она глянула в их сторону — и Луи резко отдернул руку.

— Мне не надо было приходить, — сказала Николь.

— Я рад, что ты пришла. Это не самая большая беда, что нам пришлось пережить вместе. Твоя тайна рано или поздно должна была выйти наружу, а кстати, ты пока не знаешь, вышла или нет.

— Я знала, что ты поймешь, дорогой мой Луи. Я вижу, что ты нужен здесь, нужен своей семье, но если ты согласишься, у меня есть план. Мы можем попытаться хоть что-то спасти в этом крушении. Я рассчитываю, что у нас еще есть месяцы преимущества перед другими виноделами, если мы первыми начнем поставки в Россию. Мое шампанское уже произвело впечатление на достаточное число покупателей в этой стране. Но это означает, что тебе придется поехать в Париж, возобновить все связи, которые ты найдешь, и найти способ отгрузить шампанское кометы до того, как эта идея придет в голову всем остальным. Я знаю, что прошу слишком многого, учитывая, что Париж повергнут в хаос союзными войсками. Я с радостью отправилась бы сама, но женщина будет вызывать слишком много подозрений при режиме с комендантским часом и всем прочим…

Луи поднял руку:

— Можешь не продолжать. Конечно, я поеду. У меня возникла бы та же идея, если бы она не пришла в голову тебе. Мы пережили засухи, тюрьму, революцию, едва ли не банкротство. По сравнению с этим теперешнее — мелкое неудобство, и только.

— Это более чем неудобство, и целиком по моей вине. Я упустила единственное преимущество, которое у нас было.

— Я найду способ наладить поставки. Но дело ж не только в вине, правда? Ты по уши влюбилась в этого мерзавца. Он тебя не заслуживает, но это уже не мое дело. — Луи нахмурился. — Странно, как мы оба запали на русских, и оба на этом попались. Если бы сложилось иначе…

На пороге появилась Марта, держа за руку Мишу — уменьшенную копию своего отца, только с глазами матери.

— Луи, милый, Миша просится к тебе.

— Да, конечно, извини, мне пора, — сдавленным голосом сказала Николь.

Рю-де-Мур расплывалась за пеленой слез. Марта имела полное право сражаться за свою семью. Луи — лучший коммивояжер в Реймсе и мог бы найти работу у любого торговца в радиусе тридцати километров. Но оставался с Николь, и поэтому Марте приходится работать в огороде, чтобы прокормить семью. Значит, план Николь должен принести успех, ради Луи и его семьи, ради всех работников, которые зависят от нее.

Вернувшись к погребам, она увидела у себя в конторе мадам Оливье. Густой слой пудры очень плохо скрывал кровоподтек под распухшим глазом.

— Что такое? — спросила Николь.

— Выглядит страшно, а на самом деле ерунда. Надо аккуратнее обращаться с амбарной дверью. Он мне говорил — починит, но упор оторвался неделю назад, и он ничего за неделю не сделал. Тут я сама виновата — недосмотрела. Мне будет намного легче, если вы не станете обращать внимания.

Николь взъярилась:

— Мой вам совет: бросьте вы эти оторвавшиеся упоры, торчащие гвозди и сломанные ступени, которые так регулярно забывает ваш муж, и никогда к ним не возвращайтесь!

— Есть вещи поважнее пары синяков. Уж лучше я смирюсь с синяками, чем навлеку на себя скандал — вот как вы. Извините, что упомянула.

— Что значит — как я?

— Не хочу совать свой нос в ваши дела или распускать сплетни, но нельзя было не заметить ваших встреч с вашим последним покупателем и особенный огонек у вас в глазах — который сейчас редко увидишь, — когда вы проводили с ним время, что, не могу не заметить, случалось чаще, чем позволяют приличия.

Милая мадам Оливье. Она так любила слухи, что не могла устоять перед искушением посудачить, но и о Николь всегда заботилась.

— Если вы таким образом мне советуете быть осторожнее, то нужды в этом нет. Между мной и этим человеком абсолютно ничего не было. И от вас не могло ускользнуть, что все русские войска ушли из города — вместе с ним.

— Он-то никуда не ушел… Я его встретила у мсье Моэта. Совершенно очаровательный господин, правда, он оскорбил мсье Моэта восхвалениями в ваш адрес.

— Это как?

— Он был вчера в Эперне на дегустации. И настаивал, что ни одно вино мсье Моэта в подметки не годится вашему, что тому никогда не победить в этой конкуренции, на что мсье Моэт довольно грубо ответил…

— Предпочитаю этого не знать, — перебила Николь. — Уже тошнит от всех этих склок. Но вам, как всегда, спасибо за свежие новости. Знаете, наверное, в этом больше нет необходимости. Меня беспокоит, что это из-за меня у вас синяк под глазом за все эти… рыскания и разведывания.

— Спасибо, но мне нравится мое занятие. А смешно, правда, что общественному мнению абсолютно наплевать на это вот, — она коснулась глаза, — но все в четыре глаза следят за всеми вашими движениями, которые никого не касаются и никому не вредят.

Ладно, мне пора, но я думала, что вам надо это знать, вот и все.

— И я очень вам благодарна, мадам Оливье, серьезно. Просто как-то не могу собраться с духом, как умела когда-то.

Мадам Оливье укоризненно поцокала языком, поцеловала Николь, сказала на прощание: «Ну-ну, не время киснуть, выше голову!» — и ушла.

Николь плюхнулась в кресло, открыла книгу учета, вздрогнула, увидев красные записи, и тут же ее закрыла.

Медленно прошла неделя. Даже воздух вокруг казался каким-то вязким, и столь же вяло чувствовала себя Николь. Что-нибудь делать она даже не пыталась. Мысль о погребах, виноградниках, о чем угодно, связанном с делом, вызывала приступ отчаяния, воспоминания о величайшем своем преимуществе, которое она, быть может, своими руками отдала самому крупному своему сопернику. Оставалось только одно — ждать вестей от «Луи.

Николь сидела на веранде, лениво поглядывая на грядки лаванды и пытаясь ни о чем не думать, когда чуть ли не бегом примчалась по дорожке мадам Оливье, размахивая двумя письмами.

— Я обещала Тома на почте доставить это письмо, поскольку все равно иду сюда. Интересно, от кого это?

Николь взяла письма:

— Не от того, от кого вы себе воображаете, но спасибо вам, что сделали крюк, мадам Оливье.

— Ну, оставляю их вам, — ответила та, мучительно желая узнать содержание писем. — Разве что вы хотите, чтобы я подождала ответа? Я как раз пойду в ту сторону.

— Вы очень любезны, но спасибо, я справлюсь.

Николь поспешила к себе в контору, чтобы распечатать письма без помех. Одно было от Луи, а второе — по дорогой привязанной ленте сразу понятно от кого: от Терезы!

Письмо от Луи Николь открыла первым.

Он уже был в Париже, где, видимо, народу было битком, номеров в отелях просто не осталось. Луи спал на сундуке в отеле у приятеля, как он сказал, хотя Николь подумала, что у него просто ни на что другое нет средств. Та малость, которую она смогла наскрести ему на эту поездку, была просто жалкой. Повсюду попадались британские и русские военные, готовящиеся к дороге домой, но город праздновал и радовался восстановлению порядка. Луи хотел на следующий день попытаться получить аудиенцию у русского посла и для этой цели нашел место, где повесить единственный оставшийся у него приличный костюм, слегка потрепанный и уже вышедший из моды, но все же респектабельный.

Она вспомнила, как впервые увидела Луи — румяные щеки, копна пшеничных волос, мохнатая волчья шуба и сапоги до колен, весь — дружба и товарищество. Сейчас волосы у него поредели, и все, что осталось, — потрепанный костюм и надежда. И надежда эта опиралась только на плечи Николь. Она горячо желала, чтобы вера Луи в нее не оказалась ошибочной.

Лента на письме Терезы была скользкой и гладкой. Давно уже пальцы Николь не касались такого хорошего материала. Она аккуратно разложила ее на столе (Ментане понравится) и распечатала письмо.

Я снова в Реймсе, в вашем тихом захолустье! Париж кишит солдатами и такой скучной политикой, что я сбежала сюда ради покоя. Мы ведь снова друзья? Приходите ко мне на Рю-де-ла-Ваш прямо сейчас! С совершенным почтением и т. д.

Ваша Тереза

Против этого приглашения невозможно было устоять. Николь постояла у зеркала, пригладила волосы, пощипала щеки и поспешила к особняку Терезы. Последний раз она там была вместе с Ксавье, глубокой ночью. Где бы ни находилась ее взбалмошная подруга, рядом с ней всегда витал сладковатый запашок скандала, который сейчас мог отвлечь Николь от мучительного ожидания новостей.

Какой бедняга на этот раз пал жертвой ее чар?

— Вы пришли! Значит, мы правда снова друзья?! — воскликнула Тереза и так крепко обняла Николь, что у той волосы рассыпались. Она снова собрала их в узел.

— Конечно. Вы же знаете, что никто не может вам долго сопротивляться.

Она знала, что никогда больше не будет с Терезой так беспечна. Но как же с ней весело! Приезжая в город, Тереза расцвечивала мир вокруг яркими красками, придавала ему остроту опасности, и мысль о том, чтобы выбросить ее из своей жизни, была для Николь невыносима.

— Не говорите глупостей. Пойдемте!

Она повлекла Николь через весь дом, устроилась с ней на софе в оранжерее и велела принести свой модный английский чай. Тереза казалась так же свежа, как при первой их встрече девять лет назад. Даже не сосчитать, сколько мужей назад это было.

Она взяла Николь за руку.

— В последнюю нашу встречу вы с вашей чудесной Ментиной отчаянно удирали из Парижа. Вы утверждаете, что ваша жизнь скучна по сравнению с моей, но на самом деле это у вас все время происходит нечто невероятно драматическое. Расскажите же мне все последние сплетни!

— Да все как обычно. Дела мои не то что пошатнулись, а уже на коленях, и весь город смакует мое крушение. По их мнению, я это полностью заслужила своим дерзким намерением прокормить себя работой.

— Ай-ай-ай, дорогая моя. Я вижу ту искорку, что осталась от моего деревенского светлячка?

— У меня бывают успехи, но и крах всегда бродит где-то поблизости.

— Вы о своем друге генерале Марине?

— Так-то вы не знаете городских сплетен?

— Слыхала я, как вы в одиночку отбивались от десяти русских мародеров, как вас спас их красавец генерал, и с тех пор он покупает ваше вино как воду и таскается за вами как щенок.

— Вы очень, очень ошибаетесь.

— Не думаю, cherie. Это он сам мне и рассказал.

— Вы хотите сказать, что он — очередное имя в длинном списке ваших жертв?

— Алексей? Он мой друг… даже уже не помню, с каких времен. Да не смотрите на меня так, не в этом смысле друг. Конечно, попытаться надо было, но он слишком переполнен понятием чести для чего-либо подобного.

Вопреки всему, Николь захлестнуло облегчение.

— Может, сменим тему?

— Так вы все-таки в него слегка влюблены. Как и он в вас, хотя изо всех сил старается этого не показывать. Послушайте, я его хорошо знаю. Он женат и, в отличие от большинства мужчин, до конца верен слову, каково бы ни было искушение. Его жена в нем нуждается, и он ни за что не отдаст ее в сумасшедший дом, хотя, видит бог, ей бы там было лучше всего. Она совершенно не в себе с тех пор, как их сын умер на руках у Алексея на поле боя. Он смотрел, как мальчик истекает кровью, и ничего не мог поделать. Говорят, он рыдал как ребенок, а его жена, когда ей рассказали, лишилась чувств и с тех пор напоминает ходячего мертвеца — жива, но безжизненна.

Все встало на свои места. А он ей по-всякому пытался намекнуть. И в тот день на площади, когда видел ее с Ментиной по дороге в одежный магазин, и когда на его рисунке недоставало шестого утенка. И в глазах у него всегда страдание.

— Он хотел вам помочь, но не хотел, чтобы вы знали.

— Не понимаю. Во всей Франции нет человека, который желал бы моего провала больше, чем Жан-Реми, а Алексей сделал все, чтобы помочь тому в достижении этой цели.

— Позвольте мне немножко подтолкнуть ход событий, — сказала Тереза.

Николь не успела возразить, как подруга пронеслась через большой бальный зал и распахнула двери в соседнюю комнату.

— Я вас оставлю поболтать, — сказала она.

У камина в напряженной позе сидел Алексей. Он вскочил на ноги.

— Завтра я уезжаю в Париж, потом дальше, к границе и в Россию. Хотел объясниться.

— Надо было мне сказать, что у вас семья.

Даже для самой Николь оказалось неожиданным, что сперва она заговорила об этом, а не потребовала с него ответа за то, что он переметнулся к Моэту.

— Я не хотел разрушать очарование…

— Я рада, что у вас были добрые намерения.

— Мне Тереза кое-что передала, — сказал он.

Вот тут она и увидела кожаный мешочек на кресле, где сидел Алексей.

— Ожерелье Терезы, подарок царя! Как вы его раздобыли? Последний раз я его видела, когда запирала у себя в ящике стола.

— Она сказала, вы у нее его украли, так что она его вернула себе. Не спрашивайте меня как. Другого, кто настолько превосходил бы меня в умении маневрировать, я за всю свою армейскую службу не встречал. Не сердитесь. Я боялся, что вы мне не поверите, и Тереза сказала, что это поможет. — Он протянул ей кожаный мешочек. — Вот доказательство, что я на вашей стороне. Вы знаете, я мог этим купить себе множество милостей или продать ожерелье Моэту. Но оно должно быть у вас.

Николь взяла ожерелье, не до конца уверенная, что генералу можно доверять.

— Какого черта вы делали у Жана-Реми?

— Он меня пригласил, и я принял приглашение. Я видел, как вы боретесь, как весь город ополчился против вас, как один из самых могущественных виноделов в стране намерен любой ценой вас повергнуть, и я хотел чем-нибудь помочь. Моэт полагает, что я буду действовать в его интересах, чтобы он организовал поставки своего шампанского в Россию прежде, чем вам придет в голову та же идея. Он верит, что я помогу ему обойти торговую блокаду, и это позволяет вам выиграть время. По правде говоря, у меня не так много влияния, как он думает, если речь идет о вопросах торговли.

Николь посмотрела на ожерелье и улыбнулась. Оно может оказаться самым сильным ее козырем.

— Вот это обеспечит вам необходимое влияние. — Она резко встала, стараясь целиком сосредоточиться на этой идее и рассмотреть этот многообещающий со всех точек зрения ход. — Я правильно понимаю, что вы — один из самых доверенных генералов царя? По крайней мере, вы вхожи в ближний круг и можете передать ему сообщение, когда остальные будут покорно ожидать аудиенции?

— Да, во дворце для меня открыты многие двери.

Впервые за долгое время Николь вздохнула с облегчением — значит, не зря она доверяла своему сердцу Она правильно оценила Алексея, когда они шли в ту ночь по погребам и она показала ему драгоценные ремюажные столы.

Она положила ожерелье и восторженно закружилась по комнате — наконец-то удача на ее стороне!

— Только скажите, и я что угодно сделаю, лишь бы видеть вас такой беззаботной, — рассмеялся он.

— Царь вряд ли хотел бы, чтобы такой роскошный дар посторонней женщине попал не в те руки. А вы, естественно, как один из его самых верных слуг, можете гарантировать, что этого не случится, если русское правительство окажет мне небольшую услугу.

— И какова будет цена?

— Луи сейчас в Париже, пытается получить аудиенцию у русского посла. Быть может, при помощи этого ожерелья Луи вдруг выяснит, что посол чудесным образом позволяет нам в ближайшие полгода отгрузить в Россию столько шампанского, сколько мы сумеем, несмотря на сохраняющийся запрет торговли. «Вдова Клико» станет единственным французским вином, допущенным в страну, и получит шесть месяцев торгового преимущества над всеми нашими конкурентами. Включая моего старого друга Жана-Реми.

— Я хорошо знаю посла. Он отлично умеет прикрывать царские шалости. Завтра я еду в Париж, оттуда собираюсь в Россию. И я с удовольствием передам ваше послание. Тереза так и предполагала, что это ожерелье сослужит вам хорошую службу. Все уладится как нельзя лучше, мой прекрасный винодел. Но как мне пережить расставание с вами и вашей волшебной империей обаяния и коммерции?

— Так не расставайтесь. Останьтесь, добудьте себе новое служебное поручение во Францию. — Она будто растворялась в этих черных глазах, теплых, как угли.

— Если бы я думал только о себе, то да. Но слишком много страданий и горя мне пришлось пережить, чтобы я мог кого-нибудь сделать счастливым, и я не хочу разочаровывать вас, мой красивый и целеустремленный алхимик. Я обвенчан с горем, а вы — с вашими винами. Но в другой жизни… — Он недоговорил и стал помешивать угли в камине. — Мне пора взять ожерелье и отправляться в путь. Но я хотел, чтобы вы знали: я всегда был на вашей стороне. И уезжать мне мучительно трудно.

— Не исчезайте так быстро! — попросила Николь. — Вы обо мне все знаете. Останьтесь еще немного и расскажите что-нибудь о себе, чтобы я могла перебирать в памяти воспоминания, когда вы уедете.

Тогда он принялся говорить о России и о том, как жил, пока не встретил Николь. О том, как ложится туман на озеро ранним утром, о французском воспитателе, который его вырастил, учил рисовать, видеть цвет и линию. Еще воспитатель учил его французскому языку и знанию французских вин. Он рассказал, как звали его сына — Николай, и как тот любил ловить рыбу и ездить верхом. Мальчик говорил Алексею, что любит его выше самого высокого дерева и шире озера — такого, у которого другого берега не видно. Алексей обещал сыну, что, пока он рядом, с ним ничего плохого не случится.

Он снова поправил огонь и повернулся к Николь:

— Я был очарован вами с той самой минуты, когда вы вошли в Париже в кафе. Ваши быстрые шаги, тонкие, чарующие черты лица и огонь в глазах… Когда я увидел, как вы в одиночку сражаетесь с моими солдатами возле погребов, я впервые после гибели Николая смог испытать какие-то чувства. На своих людей я обозлился, а у вас был вид такой испуганный и такой решительный, что мне захотелось вас крепко обнять и никогда уже не отпускать.

— А если представить ту, другую жизнь, о которой вы говорили? Такую, в которой есть только я и никого другого? Как бы все обернулось?

Он улыбнулся:

— Мы бы устроили свадьбу, правда, в России принято платить выкуп за невесту.

— Мне кажется, что подарить женщине целый российский рынок для шампанского — в этом случае достаточный дар.

— Я боялся, вы никогда больше не станете со мной разговаривать.

— Это невозможно. Но вы завтра уезжаете. Мы увидимся снова?

Он покачал головой.

— Вы можете прожить другую жизнь за один вечер? — спросила она.

Он взял с дивана розовую подушку:

— После выкупа над головами новобрачных держат розовую материю.

Он вывел ее в новый бальный зал Терезы, роскошное собрание позолоты и зеркал — Николь знала, что это иллюзия.

Алексей взял две свечи из подсвечников, зажег их и дал одну ей.

— Держите перед собой.

Подняв над ними обоими подушку, он взял Николь под руку.

— Теперь идемте, очень медленно.

Они тысячи раз отразились в бесчисленных зеркалах, словно могли прожить еще тысячи разных жизней.

— Теперь встаем на эту дорожку. Это значит, что мы женаты, и здесь по традиции я вас целую.

— Хоть мы, французы, и революционеры, но в особых случаях против традиций не возражаем.

Он крепко обнял ее, улыбнулся от счастья, горечь в глазах сменилась желанием. И он поцеловал ее. Небо снаружи стало индиговым, и эта синева отразилась в зеркалах, укрывая их шепчущей тьмой.

— У меня есть домик в деревне, — еле слышно прошептала Николь, чуть отодвигаясь. — Маленький домик в Бузи, среди виноградников. Для медового месяца — идеально.

— Завтра я уезжаю в сторону границы.

— Значит, у нас не меньше двенадцати часов, и мы каждый из них можем превратить в год.

— Ты знаешь, что я не сплю?

— Да кто же спит в ночь свадьбы?!

— Ты уверена? Я могу подарить тебе только эту ночь.

— Бывает, хотя и очень редко: судьба вдруг поставит у тебя на пути нечто, что сделает тебя счастливым, пусть оно и неправильно. И тогда надо это хватать и тащить к себе, а об остальном думать потом.

Они пошли пешком в Бузи по полям, тайными путями, где, как знала Николь, вряд ли кого-нибудь встретишь. Тропа заросла, путь подсвечивали гнилушки и светляки, образуя в подлеске созвездия.

По дороге они говорили о своих надеждах и страхах, о жизни и о любви, о том, как бы они были счастливы, если бы встретились в другой жизни. Они намечтали невозможный новый мир, наполненный чудом, волшебством и любовью, который они могли бы создать.

У дверей дома в Бузи Алексей взял ее на руки, перенес через порог и поднял по лестнице. В этой темноте Николь чувствовала себя как растаявший сахар.

Когда утром она проснулась, он еще был здесь и смотрел на нее.

— Любовался, как ты дышишь.

Восход рисовал над горизонтом алый узор, и они лежали молча, слушая рассветный хор, глядя, как солнце поднимается над туманом. Рой поденок взметнулся перед окном, и свет превратил их крылья в фантастическое кружево. Эти создания живут годами в прибрежной глине, и в один сверкающий день вылетают на солнце, ловят его жар, видят зеленые поля, колыхание пшеницы, ирисы на межах, зонтики куприка, колючие ветки, укрытые цветом мая, и в вихре роя находят свою любовь. Один день — достаточно.

Глава тридцатая

КЛИКОВСКАЯ

Июль 1814 года

Десять тысяч бутылок вина кометы отправлено в Россию! Николь мысленно сопровождала их, шепотом разговаривая с каждой по ночам. С Луи они были в безопасности. Он всю свою жизнь поставил на карту ради этого момента. Николь переживала, что ему приходилось прятаться, как преступнику, на голландском судне, укрываясь шубой, как одеялом, и поддерживать себя скудными припасами, купленными на деньги Алексея.

Вести доходили нерегулярно и медленно. Ей мерещились кораблекрушения, взрывы бутылок, разбойники. Даже при русской протекции никто не отменял превратностей судьбы.

Сейчас все торговые пути принадлежали только Николь. В Реймсе никто не успел обеспечить себе поставку, и она ухватилась за шанс завоевать рынок безраздельно.

Когда Ксавье, запыхавшись, вбежал во двор давильни, размахивая письмом, она выбежала ему навстречу, и он сунул письмо ей в руку.

— От Луи. Но сейчас не до него. Старушка свалилась и, говорят, не встанет.

— Кто?! Не пугай меня!

— Наташа. Я тебя отвезу, и править буду я. И хоть раз, черт побери, не спорь!

Наташа казалась крошечной в большой кровати. Длинные седые волосы волной укрыли подушку, глаза еще светились, но лицо перекосило так, что с трудом можно было узнать знакомые черты. Полоска соли окружала кровать, в спертом воздухе горели сотни свечей.

Николь бросилась ее обнимать:

— Наташа, что с тобой?!

— Не надо. Не сотри соляную черту…

Николь погладила подругу по щеке.

— Не бойся, я ее не тронула.

— Они здесь, но им черту не переступить, — пробормотала Наташа.

— Кто они, cherie?

— Аристократы, которые убили моего Даниэля. Реставрация, так их и этак, теперь они снова в силе. Они пришли за мной, но соляную черту им не переступить.

— Конечно, они тебя не обидят. Да и никогда никто не мог.

Наташа улыбнулась половиной рта, и у Николь сердце забилось от страха. Она крепко сжала руку подруги.

— Ты не бойся, я готова. Мама за мной приходила, — сказала Наташа почти неразборчиво.

— Но я не готова! Я тебя знаю; стоит тебе захотеть, и ты сможешь вернуться. Позволь мне задуть часть свечей и открыть окно, здесь невозможно дышать.

— Ничего не трогай. Все здесь так, как должно быть. — Наташа закрыла глаза. — Не тормоши меня, я довольна. Я каждый су экономила, спекла сто тысяч хлебов, чтобы позволить себе столько свечей. И перестань лить слезы. Я хочу все услышать до того, как уйду. Все. Пусть я уйду с хорошими вестями, что у тебя в кармане.

Письмо от Луи. Николь и забыла о нем.

— Он добрался до России. Но, Наташа, сейчас…

— Я знала, что он справится — счастье с востока. Давай дальше.

— Первые бутылки проданы за двенадцать рублей каждая! Он продал сотни ящиков прямо там, потом — в гавани за кучу денег, и люди дрались, чтобы быть первыми. Он остановился в портовой гостинице и не собирается двигаться дальше ни на шаг. Возле этой гостиницы стоит очередь день и ночь, и Луи заставляет их вымаливать мое шампанское.

— Ты это вполне заслужила. А что генерал Марин?

— Он в самой гуще этой возни, всем руководит, как военной операцией. Я когда-нибудь увижу его снова?

— Я вижу только Даниэля, он меня ждет. Ты присмотри, пусть меня красиво оденут и причешут перед свиданием с ним, когда уложат.

— Наташа, не уходи! Пожалуйста, останься!

— Я ухожу, когда ухожу. Ты будешь счастлива, это я знаю наверняка, но есть еще два дела. Видишь эту коробочку на подзеркальнике? Открой… черту не сотри! Вытащи бумагу и разверни.

Николь пробежала глазами содержание документа. Наташа оставляла пекарню Эмилю и Мари.

— Мари слишком стара, чтобы работать в поле, а Эмилю это заведение нравится. Когда-то Мари сражалась за революцию и заслужила награду. Теперь вернись и сядь со мной.

Николь прильнула щекой к ее щеке.

— Не держи зла на Жана-Реми, Бабушетта, — сказала Наташа, трудно дыша. — Прости его. Он просто сильно тебя любил — в своем высокомерном стиле. Наш городок слишком мал для вендетт, а он с тобой сражаться больше уже не может.

Николь кивнула, чтобы не спорить. А про себя подумала: никогда. Наташа скривилась:

— Ты врешь. Обещай! Жан-Реми все эти годы мне исповедовался. Да, для тебя это неожиданно, понимаю. Каждый в этом городе рано или поздно надеялся, что я ему предскажу судьбу — богатую, яркую или несчастную. Он тебя любит по-своему, и когда он узнает, что ты его окончательно победила, ты должна проявить доброту. Быть лучше, чем он. — Наташа пошарила под подушкой. — И последнее.

— Не говори «последнее», — шепнула Николь.

— Дай договорить, это важно. — Наташа взяла ее за руку, уронила на ладонь бархатный мешочек и сомкнула вокруг него ее пальцы. — Не открывай, пока не поймешь, что пришло время.

Николь сжала ее руку.

— Это я могу тебе обещать. — Пламя одной из свечей задрожало, замигало и погасло, пустив струйку дыма. — Сейчас я ее зажгу.

— Нет! Оставь, так надо. Ты же знаешь, что спорить со мной бессмысленно и что я всегда права. — Наташа сумела улыбнуться, но дыхание у нее стало поверхностным. — Время пришло, — прошептала она.

Свет стал тускнеть, Николь крепко обняла подругу. И Наташа ушла, как и говорила. Затихла и обмякла, а глаза остались широко открытыми. Они, как при жизни, видели все.

Ксавье нашел Николь свернувшейся клубочком рядом с телом подруги. На улице уже стемнело. Она потеряла счет времени, и казалось, что тишину освещают призраки. Ксавье перекрестился:

— Я думал, она будет всегда. Пойдем, отвезу тебя домой.

Николь жестом велела ему уйти и осталась на всю ночь, зажигая свечи, когда они гасли, поддерживая соляную черту. Она расчесала Наташе волосы и завернула ее в красную русскую шаль, чтобы была красивой, когда увидит Даниэля.

— Поцелуй его от меня, — прошептала Николь.

Неужели это Наташа лежит внутри жесткого темного гроба, такого окончательного? Священник скромно отвернулся, когда Николь подняла мешочек соли, который Наташа специально оставила ей для дня похорон. Она начертила на гробе восьмерку, соль рассыпалась, подпрыгивала и оставляла неровный след.

Мадемуазель Вар и мадам Оливье из тайного дегустационного комитета, опираясь друг на друга, бросили на гроб пробку, упавшую на соль.

— Смелей! — крикнули они, повторив слово, которым сопровождали первую пробу на своих дегустационных сеансах.

Муж мадам Оливье бросил на нее недобрый взгляд. Несомненно, такая дерзость будет стоить ей очередного синяка.

Марта, жена Луи, бросила поверх соли и пробки букет ромашек, любимого Наташиного цветка, и беззвучно прочла русскую молитву, поправив вуаль на новой дорогой шляпке. Ее благосостояние росло стараниями «Вдовы Клико и Компания». Николь и Марта обменялись натянутыми улыбками, и Николь про себя поблагодарила Наташу за это entente cordiale[62]. Даже после смерти она по-прежнему все исправляла.

— Передай от меня привет Санкт-Петербургу, — прошептала она и зажмурилась, стараясь удержать слезы.

Чья-то рука опустилась на ее плечо и вернула во внешний мир.

— Соболезную вашей потере. Если я что-нибудь могу для вас…

Она мотнула головой и отстранилась.

— Она была хорошим другом, — не отступал Моэт. — Не только для вас — для всех несчастных и одиноких сердец в этом городе. Она всем пожертвовала ради революции. Никогда не забуду ее в тот день на площади, обнимавшую умирающего мужа.

«Будь лучше, чем он», — словно напомнила Наташа.

— Я думала, она сможет своими чарами и амулетами отогнать смерть, — сказала Николь.

Жан-Реми опустил глаза в землю:

— Она просила меня кое-что вам передать.

— Вот как?

Наташа никогда бы через него ничего не передала.

— Я к ней пришел за предсказанием погоды. У нее была невероятная прозорливость на этот счет. Это я послал за вами Ксавье, когда увидел, как она больна. А она заставила меня обещать кое-что сделать для вас. Сказала, что проследит, пусть даже и из загробного мира, чтобы я выполнил обещание. Он запнулся, прокашлялся. — Конечно, я во все эти фигли-мигли не верю, но слова умирающей женщины не могут не вызвать отклика. Я был высокомерен…

— Да, это есть.

— Я лишь хотел вас защитить, но, похоже, это меня надо было защищать от вас. Та война окончена. Сейчас нашему городу дорог любой успех любого из жителей, а Реймс принадлежит вам не меньше, чем мне. — Он протянул руку: — Мир?

Николь оглянулась на могилу. Люди, провожавшие гроб, начинали расходиться, возвращаясь к своей обычной жизни.

— Мир, — она приняла руку Моэта.

Он улыбнулся:

— Теперь мне можно перестать пестовать те лозы «пино», что вы мне дали. Никогда не пробовал винограда хуже.

— Меры отчаяния… простите меня.

— У меня кое-что для вас есть, — сказал он, подавая ей истрепанный документ.

Свидетельство о смерти Франсуа. Последнее волшебное деяние Наташи. И нет большего успеха, чем находить друзей там, где не ожидаешь, — по крайней мере, когда все идет хорошо.

— А, два моих любимых винодела, в полной гармонии! Так приятно видеть, что вы помирились, как это и должно было быть. Жаль, что Наташа не видит этой счастливой минуты. Ну, бросьте, дорогая моя! Будете так морщиться — гусиные лапки появятся.

— Тереза! Вот уж не думала, что вы придете!

— Вы удивлены, та belle? Будем считать, что это ворожба Наташи. Не спрашивайте меня, работают ли ее заклинания, но вот я здесь.

Жан-Реми откланялся и ушел. Тереза в своем платье из черных перьев была похожа на изысканного ворона, и вырез на платье был ниже, чем допускали приличия. Ее сопровождал болезненного вида мужчина в рубахе с кружевами.

— Ох, чуть не забыла. Знакомьтесь: мой новый спутник, Ксавье де Бурбон.

— Бурбон? Впечатляющее имя, — удивилась Николь, отводя Терезу в сторонку. — Он в родстве со старым королем?

Тереза усмехнулась:

— Никогда бы не подумала, что человек такой жирный и такой испорченный, как старый Людовик Восемнадцатый, вернется на французский трон, — но вот, пожалуйста. Конечно, родственник. Вы же не думаете, что я стала бы тратить время на подобного хлыща, если бы он не мог провести меня прямо к королю.

— Вы же помните, что Наташа ненавидела аристократов? Кажется, самое время вам вернуться в Париж, где вы будете уместнее.

— Она поняла бы. Я не нуждаюсь в деньгах — благодаря моим вложениям в ваше чудесное предприятие, но жизнь так скучна, если ты не в центре власти. — Тереза наклонилась ближе, губами касаясь шеи Николь. — Я бы осталась, если бы вы попросили, — прошептала она.

Николь улыбнулась:

— Вам бы надоели и я, и этот городишко.

Тереза погладила ее по щеке, перекрестилась возле могилы и двинулась прочь, тяжело опираясь на своего Бурбона.

Священник повел процессию через кладбище обратно. Николь послала Наташе прощальный воздушный поцелуй и присоединилась к остальным. Все пришли со своими близкими, но Ментина осталась дома.

Наташа не хотела бы, чтобы подруга печалилась. Николь подняла голову и пошла вперед, отодвинула щеколду на кладбищенских воротах и зашагала к виноградникам.

К сентябрю, когда последняя пригодная бутылка добралась до России, а работники разошлись по домам, Николь кружилась в польке по пустым погребам, празднуя перемену к счастью. Горящие энтузиазмом письма Луи были полны восторга:

…Нарыв последних двенадцати лет наконец-то вскрыли. Не могу передать, как это приятно — сообщать тебе такие хорошие новости! У меня сердце разрывается от радости при мысли о том, что я могу наконец пролить бальзам на твои раны, которых ты ничем не заслужила…

С возвращением войск Шампань стала невероятно модной. Бочки яблок «пепин» и груш «руселет» громоздились у границ, а Эмиль с Мари выбрасывали на процветающий Реймс имбирные пироги в таких количествах, что уже деньги некуда было девать.

Николь читала свою бухгалтерскую книгу. Все записи были теперь черными, верные работники получали двойное жалованье, как она и обещала. Во дворе давильни телеги проседали под тяжестью грузов, тайком вывозимых под прикрытием ночи.

Виноградные листья уже сворачивались, скоро настанет пора сбора. Николь вошла в состав дегустационного комитета наравне с Жаном-Реми и другими виноделами — единственная женщина, допущенная в этот закрытый священный круг. В бочках бродило молодое вино, как ему и следовало, и спелая оранжевая луна висела над виноградниками — доброе предзнаменование для всходов и для Реймса.

Далеко за морем шампанское «Вдова Клико» покупали и продавали по цене за бутылку, превосходящей месячное жалованье, и в Санкт-Петербурге Николь прозвали «Кликовская». Это имя придумал генерал Марин, и оно прижилось. Как писал Луи, во всех петербургских гостиных Алексей так восхищенно живописал блестящий и элегантный винодельческий гений вдовы Клико, что от покупателей не было отбоя.

Николь вытащила бутылку вина кометы из ящика, который придержала для себя, на особый случай, и провела пальцем по клейму, оставленному Алексеем.

— Я сберегу тебя для него, пусть только он вспоминает обо мне, — шепнула Николь бутылке и убрала ее обратно в ящик, гадая, увиделся ли он с женой, обострили или облегчили его утрату знакомые поля и дома родины.

Но она понимала, мучительно сознавая свое одиночество, что вряд ли когда-нибудь откроет эту бутылку, чтобы выпить ее вместе с Алексеем.

Наступал вечер. Осенний воздух был сыр и прохладен, а она, Николь, одна-одинешенька в обществе лишь бутылок да книг. И для чего все это?

Она зажгла свечу, разгоняя темноту, и фитиль зашипел, как шампанское. Заметалось, разгораясь, пламя. Наташа всегда говорила, что в пламени можно увидеть весь мир. Николь стала смотреть. Ничего. Только синяя дуга над фитилем да пятно света над ней, где пламя поглощает воздух.

Огонь заметался и погас, хотя ни малейшего движения воздуха не было. Ну конечно!

Николь схватила ключик от потайного ящика бюро и нащупала бархатный мешочек, который дала ей Наташа.

Снова зажгла свечу, развязала шнурки и заглянула внутрь.

Ожерелье со светлячком и записка:

Я сохранила его для тебя под залог моей пекарни. Выполни обещание, данное мною моему доброму другу ростовщику, и заплати ему. Сейчас ты можешь себе это позволить.

Желтый бриллиант, поднесенный к свету, заиграл яркими бликами. Предсмертный дар Франсуа!

«Если я уйду первым, пусть это будет памятью обо мне». И он приложил ожерелье к коже Николь, застегнул его сзади на подзатылочной ямке.

«Умеет Франсуа из самых тяжелых дней сделать самые прекрасные», — подумала она тогда, а он улыбался ее отражению в зеркале.

Николь надела ожерелье, уже теплое на ощупь, и вышла. Большая осенняя луна, луна урожая возвышалась над виноградниками, и грозди набирали сладость и вес, созревая для сбора. На той стороне двора стояли давильня и погреба, готовые творить свое волшебство.

«Ты права, Наташа. Вот для этого все и делается. Для Франсуа. Для нас».

Его мечта, и ее мечта тоже, и вот она, Николь, сделала ее явью. Хороший будет винтаж — по крайней мере, этого года. А потом — кто знает…

Письмо от Хелен

Дорогие читатели!

Хочу от всего сердца поблагодарить вас, что вы решили прочесть «Вдову Клико». Если вам она понравилась и вы хотите следить за моими последними произведениями, — достаточно будет подписаться по приложенной ссылке. Ваш почтовый адрес не будет никому сообщен, а отписаться вы сможете в любой момент.

www.bookouture.com/helen-fripp

Надеюсь, что чтение «Вдовы Клико» доставило вам столько же радости, сколько мне — ее написание. Целеустремленность и энергия Николь поражали всякого, кто с ней встречался, и мне очень хотелось еще раз оживить ее, а с нею — всю компанию ее (реальных и вымышленных) союзников, предателей, возлюбленных и друзей. Работая над книгой, я попала под очарование виноделия и виноградарства, была заворожена Великой Французской революцией и заинтригована годом вина кометы.

Николь Клико была выдающейся женщиной. Выходцу из богатой семьи, ей абсолютно не было никакой нужды держать виноградники, делать вино, но из исторических записей мы знаем, что это было ее одержимостью, что она часто оставалась на работе до рассвета, ворожа над бухгалтерскими книгами, обдумывая, как еще можно улучшить производство.

Она самозабвенно любила своего мужа Франсуа, и есть свидетельства, как они ездили бок о бок вместе надзирать за виноградниками. Николь была также весьма уважаемым «носом» и могла соревноваться с самыми авторитетными представителями этой профессии, определяя, из каких блендов получится наилучшее вино.

Что двигало ею в ее работе? В то время женщине было довольно тяжело в одиночку войти в мужской мир вина и виноделия. Почему было просто не выйти снова замуж и не вести беззаботную жизнь с семьей? Вот эти вопросы и подогревали мое воображение, пока я рылась в архивах благодаря любезности компании «Veuve Clicquot Krug Ruinart» в Реймсе. Там я нашла подлинную переписку между Николь и ее звездным и верным коммивояжером Луи Боном. Там же были и аккуратные бухгалтерские книги, которые она вела, ее собственноручные записи и примечания на полях, отмечавшие все взлеты и падения. Там даже было письмо к внучке с наставлением, насколько важно всегда быть «смелой и дерзкой» во всем, что делаешь.

Вооружившись этими материалами из первых рук, я прошла меловыми тропами между лозами, навестила деревенский дом Николь, давильню в Бузи и большой фамильный особняк в Реймсе; побродила вдоль берегов реки Вель, светло-зеленых из-за мела в почве, и при этом воображала себе историю Николь.

Я старалась тщательно соблюдать точность исторических событий и мест, но все же иногда играла с хронологией и фактами, и эта книга, конечно же, художественный вымысел, вдохновленный историей реальной женщины. И было чем вдохновиться! Больше двух столетий марка «Вдова Клико» — международный символ роскоши, одна из лучших марок шампанского вообще.

Если книга вам понравилась, меня бы обрадовал написанный вами отзыв. Такие отзывы очень помогают новым читателям впервые открыть мои книги.

И если вы пришлете свой отзыв мне, будет прекрасно. Сделать это можно на моей странице в «Фейсбуке», через «Твиттер» или «Гудридз» или же на моем веб-сайте.

Спасибо.

Хелен Фрипп, автор

helenfrippauthor.co.uk

Благодарности

Моя самая горячая благодарность Нику — за то, что он есть.

Кате Виллемсен — за то, что она гений совместной работы и волшебница-на-все-руки.

Моему редактору Эллен Глисон — за ее гениальные догадки.

Моему агенту Киран Катария — за веру в меня.

Изабель Пьерр из компании «Veuve Clicquot Krug Ruinart» — за неоценимую помощь и за доступ в архивы.

Полу Маккензи-Каминсу — за другую мою профессию, без которой все это было бы невозможно.

Кристине, Бет, Эндрю и Грейс — за неустанное ободрение.

Джемайме — просто за то, что она прекрасна.

А еще — Розали и Майклу, с которых все началось.

Примечания

1

Пошла вон! (фр.)

2

Французское ругательство.

3

Мой великан (фр.).

4

Да здравствует революция! (фр.)

5

Здесь: шалава (фр.).

6

Не правда ли? (фр.)

7

Здравствуй! (фр.)

8

Хорошо (фр.).

9

Спасибо (фр.).

10

Игра слов: religieuse — и название пирожного, и прилагательное «религиозный».

11

Дикарка (фр.).

12

Reseau Matu (фр.) — совет профессионалов, определяющий зрелость винограда и дату начала сбора.

13

Виноградник с прекрасной репутацией.

14

Сочетание природных условий, в которых растет виноград и которые определяют букет и потенциал вина перед его выдержкой. Термин произошел от лат. terra — «земля», «почва».

15

Дорогая (фр.).

16

Сочетание нескольких сортов винограда в одном вине.

17

Вино, приготовленное из винограда сорта «гаме», наиболее известного по винам божоле нуво.

18

Дорогой (фр.).

19

Детка (фр.)

20

Свершившийся факт (фр.).

21

Боже мой (фр.)

22

Дорогой (фр.).

23

Не важно (фр.).

24

Столовое вино (^>р.).

25

Переливание вина в графин, у которого может быть две разные цели: снятие вина с осадка; насыщение вина кислородом (аэрация).

26

Смешивание в определенном соотношении различных видов алкогольного напитка для улучшения его качества.

27

Я тебя тоже, папа {фр.).

28

Да. конечно (фр.).

29

Господа (фр.).

30

«Искусство производства, воспитания и совершенствования вина» (фр).

31

Прическа жертвы (фр.).

32

Французская тюрьма, во время Французской революции там содержали политических заключенных.

33

Мадонна термидора (фр.).

34

Мои дорогие (фр.).

35

Спасибо, моя маленькая (фр.).

36

В России этот торт называют «Наполеон», во Франции поэтично именуют «Тысячелистник»: слоеный торт с миндальным кремом, ягодами и фруктами.

37

Еще! Еще! (фр.)

38

Кофе. Страна происхождения — Реюньон (фр.).

39

Товарищ (фр.).

40

Сухопутная дорога вдоль берега реки или канала, предназначенная для буксирования людьми или лошадьми судов на канате (обычно несамоходных).

41

Часть водоема, реки или канала, примыкающая к водоподпорному сооружению (плотине, шлюзу).

42

Таможня (фр.).

43

Традиционные питейные заведения Амстердама, получившие свое название благодаря деревянной мебели и таким же стенам с характерным желтовато-коричневым оттенком.

44

До скорого (фр.).

45

Традиционное обозначение сообщества ведьм и других лиц, предавшихся служению дьяволу и регулярно собирающихся для отправления обрядов.

46

Точно где надо (фр.).

47

Игристых вин (фр.).

48

Натуральные природные вещества, которые содержатся в кожице, в гребне, в косточке винограда, а также в дубе, из которого сделаны бочки для выдержки вина. Иссушающая терпкость вина — это результат работы танинов.

49

Французская настойка на спирте крепостью 38–45 %, в состав которой обязательно входят анис и лакрица. Напиток может содержать другие травы и специи (более 50 наименований), но без полыни.

50

Бандоль известен в первую очередь как центр провансского виноделия. Высоко ценятся местные вина, особенно красные и розовые.

51

Жизнерадостность (фр.).

52

Актер, играющий комические роли в оперетках и водевилях; шут, паяц.

53

Не так быстро, Миша! Остановись! (фр.)

54

Моя красавица (фр.).

55

Английская считалка.

56

Простолюдин, плебей, черная кость.

57

Игристое вино вдовы (фр.).

58

Ручейки, стекающие по стенкам бокала, если его раскручивать, тихо взбалтывать. Обычно это делается для проверки срока выдержки вина.

59

Вино из Сийери (фр.).

60

Доброго пути! (фр.)

61

Добрый день, капитан (фр.).

62

Сердечное согласие (фр.).

Content

Фрипп Хелен Вдова Клико

Вдова Клико: Хелен Фрипп

Глава первая РЕВОЛЮЦИЯ

Глава вторая АЛАЯ ГРОЗДЬ

Глава третья ИСТИНА И ДЕРЗНОВЕНИЕ

Глава четвертая ДЕГУСТАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ

Глава пятая СВЕТЛЯЧОК

Глава шестая ВОСКОВЫЕ СЛЕЗЫ

Глава седьмая ПАРИЖАНКА

Глава восьмая КОНТРАБАНДА

Глава девятая ПЕРЕМЕНА МЕСТ

Глава десятая ВЕРНОСТЬ

Глава одиннадцатая САМЫЙ ДЕРЗКИЙ ВИНОДЕЛ ФРАНЦИИ

Глава двенадцатая НАДМЕННОСТЬ ЖЕНЩИН

Глава тринадцатая МОЛИТВА О ЧУДЕ

Глава четырнадцатая ЖЕНСКИЙ ДЕГУСТАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ

Глава пятнадцатая КАМУФЛЯЖ

Глава шестнадцатая НУЖДА ЗАСТАВЛЯЕТ

Глава семнадцатая УДАЧА С НЕБЕС

Глава восемнадцатая НАЧИНАНИЯ

Глава девятнадцатая ВКУС ТЕРРУАРА

Глава двадцатая ГЕНИЙ ВДОВЫ

Глава двадцать первая БОГАЧКА, ВОР…

Глава двадцать вторая ЗЛОНАМЕРЕННАЯ МАДОННА

Глава двадцать третья ТРОФЕИ ВОЙНЫ

Глава двадцать четвертая ВТОРЖЕНИЕ ИЛИ ОСВОБОЖДЕНИЕ?

Глава двадцать пятая ОГРАБЛЕНИЕ

Глава двадцать шестая ФОРТУНА С ВОСТОКА

Глава двадцать седьмая ВОЗМЕЩЕНИЕ

Глава двадцать восьмая ПЛЕНИТЕЛЬНАЯ ЛУНА

Глава двадцать девятая ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Глава тридцатая КЛИКОВСКАЯ

Письмо от Хелен

Благодарности

Примечания