Лиз Ньюджент

Странная Салли Даймонд

Liz Nugent

STRANGE SALLY DIAMOND

Copyright © Liz Nugent, 2023

This edition is published by arrangement with Marianne Gunn O’Connor Literary, Film & TV Agency and The Van Lear Agency

Художественное оформление К. Гусарева

В оформлении переплета использована иллюстрация Ю. Девятовой

Фото автора на форзаце © Liz Nugent

© Масленникова Т. А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Для Ричарда,

с еще большей любовью

Уйдем от пыльных городов,

Уйдем с тобою в мир цветов,

Туда, где – мощные леса,

Где ярко искрится роса,

Где новый мир, особый мир

Поет звучнее…

– Перси Биши Шелли[1]

Часть первая

Глава 1

– Вынеси меня вместе с мусором, – сказал он как бы между делом. – Когда я умру, вынеси меня вместе с мусором. Я уже буду мертвый, так что разницы не почувствую. А ты себе все глаза выплачешь. – Он засмеялся, и я засмеялась вместе с ним, потому что мы оба знали, что никаких глаз я себе не выплачу. Я никогда не плачу.

Когда пришло его время – в среду, 29 ноября 2017 года, я выполнила его инструкции. К тому моменту он стал совсем худым и хрупким, перевалив за восемьдесят два года, так что было несложно запихнуть его в огромный мусорный мешок.

Всего месяц назад он еще крепко стоял на ногах.

– Никаких врачей, – говорил отец. – Знаю я их. – А он и правда знал, потому что сам был доктором. Психиатрии. И даже имел право прописывать рецепты и отсылал меня в Роскоммон[2], чтобы по ним закупаться.

Я его не убивала; ничего такого не было. Я принесла ему чай утром, а он уже лежал холодный в постели. С закрытыми глазами, слава богу. Ненавижу, когда в телесериалах трупы смотрят прямо в глаза детективам. Может быть, глаза остаются открытыми, только если тебя убивают?

– Пап? – позвала я, хотя знала, что его уже нет.

Я села на край кровати, сняла крышку с его стакана и отхлебнула чая без сахара, хотя в свой всегда добавляю. Я сразу проверила пульс, но по его восковой коже все было понятно. Хотя «восковая» – не совсем то слово. Скорее, было похоже… что его кожа больше ему не принадлежит, или что он больше не принадлежит ей.

Тащить мусорный мешок через весь двор было тяжело. Земля промерзла и покрылась льдом, так что каждые несколько минут мне приходилось взваливать мешок себе на плечи, чтобы он не порвался. Один раз в месяц, если он нормально себя чувствовал, отец относил мешки в мусоросжигательную печь. Он отказывался платить за уборку мусора, и мы жили на таком отшибе, что городской совет ни к чему нас не принуждал.

Я знала, что трупы разлагаются, гниют и начинают пахнуть, так что аккуратно уложила мешок в печную камеру. Плеснула сверху бензина и подожгла. Я не осталась, чтобы посмотреть, как он горит. Это был больше не отец, это было тело, «оно», сгорающее в домашней печи в сарае на заднем дворе дома в конце переулка, рядом с небольшой дорогой.

Когда отцу доводилось объяснять кому-то по телефону, где мы живем, он говорил:

– Почти у черта на куличках. Если вы доедете к черту на кулички, вам нужно повернуть налево, потом направо и снова налево, пока не доедете до развязки, и там вам нужен второй съезд.

Он не любил гостей. Не считая его доктора, Анджелы, с момента смерти мамы посетители появлялись у нас раз в пару лет. Несколько человек приезжали, чтобы починить машину и привезти компьютер, а потом через несколько лет приехал еще один парень, установил отцу интернет и привез компьютер поновее. В последний раз приходили настраивать новые каналы. Я на это время решила остаться в своей комнате.

Отец никогда не предлагал научить меня пользоваться компьютером, но объяснил, что на нем можно делать. Я смотрела достаточно телевизора и понимала, что могут компьютеры. Они могут бомбить страны. Они могут шпионить за людьми. Они могут проводить операции на мозге. Могут сводить старых друзей или врагов и раскрывать преступления. Но я не хотела ничем таким заниматься. Мне нравилось телевидение – документальные фильмы, передачи про природу и историю, а еще мне нравились фильмы: фантастические, про будущее, или про викторианскую Англию с большими домами и красивыми платьями, и даже современные. Мне нравилось смотреть про людей и их увлекательную жизнь, про их страстные романы, несчастные семьи и мрачные тайны. Мне кажется, это довольно иронично, потому что в реальной жизни мне люди не нравятся. Большинство людей.

Я всегда предпочитала сидеть дома. Отец понимал это. В школе было кошмарно. Я ходила на все занятия, стараясь избегать других девочек, а потом сразу возвращалась домой. Все называли меня аутисткой, но мой отец-психиатр утверждал, что совершенно точно нет. Я не состояла ни в каких клубах и обществах, хотя мама меня уговаривала. На выпускных экзаменах я получила две пятерки, две четверки и две тройки по профильным предметам и минимальный проходной балл по математике и ирландскому. Это было двадцать пять лет назад, и после этого мы снова переехали – в домик в самом конце маленькой улочки, в миле от деревни Каррикшиди.

Еженедельные поездки за покупками всегда были настоящим мучением. Иногда я притворялась глухой или сознательно избегала беседы, но слышала, как школьники шепчутся: «Вон она идет, странная Салли Даймонд, чудила». Отец говорил, что они ничего против меня не имеют. Просто дети злые. Большинство. Я была рада, что больше не ребенок. Что теперь я взрослая сорокадвухлетняя женщина.

Еще я забирала отцовскую пенсию и свое медицинское пособие с почты. Несколько лет назад на почте предложили направлять пенсию и пособие прямиком на наши банковские счета, но отец сказал, что нам нужно хотя бы пытаться поддерживать отношения с деревенскими, поэтому мы проигнорировали их совет. Ближайший банк – только в Роскоммоне, в двенадцати милях от дома. Банкомата в Каррикшиди нет, хотя в большинстве магазинов и заведений можно расплачиваться картой без налога.

Еще я забирала отцовскую почту сама потому, что отец не хотел, чтобы почтальоны совали нос в наши дела. Миссис Салливан, сотрудница почты, всегда кричала мне: «Как твой папа, Салли?» Наверное, она думала, что я читаю по губам. Я кивала и улыбалась, а она сочувственно наклоняла голову набок, как будто произошла какая-то трагедия. Потом я ехала на заправку. Закупалась всем необходимым на неделю и снова возвращалась домой: нервы успокаивались сразу, как только я сворачивала на нашу улочку. Путь туда и обратно никогда не занимал больше часа.

Когда отец хорошо себя чувствовал, он помогал разбирать сумки. Мы ели три раза в день и готовили друг другу. Получалось, что я готовила два блюда, а он – одно, но обязанности между нами распределялись поровну. Все поменялось, когда начал сказываться его возраст. Я пылесосила, а он разгружал посудомойку. Я гладила и выкидывала мусор, а он чистил ванну.

А потом отец перестал выходить из комнаты, прописывал рецепты все более трясущейся рукой и почти отказался от еды. Ближе к концу он соглашался только на мороженое. Я кормила его, когда у него совсем уж сильно тряслись руки, и перестилала белье в те дни, когда отцу не удавалось проконтролировать себя и воспользоваться горшком под кроватью, который я выливала каждое утро и мыла с хлоркой. Рядом с кроватью у него стоял колокольчик, но я не слышала его звона с кухни, а в последние дни отец был слишком слаб, чтобы поднять его.

– Ты хорошая девочка, – тихо говорил он.

– Ты самый лучший папа, – отвечала я, хотя это была не совсем правда. Но он улыбался, когда я это говорила. Мама научила меня так говорить. Лучшим папой был папа из «Маленького домика в прериях»[3]. А еще он был симпатичный.

Мама просила меня играть в одну игру у себя в голове. Представлять, что думают другие люди. Это было странно. Не проще ли спросить у них, что они думают? И вообще, мое ли это дело? Мне известно, что думаю я. И я могу использовать свое воображение, чтобы представлять, как занимаюсь всякими разными вещами, как люди из телевизора: раскрываю преступления или завожу страстные романы. Но иногда я задумываюсь о том, что видят деревенские, когда смотрят на меня. Если верить журналу, который я как-то читала в приемной Анджелы, у меня три килограмма лишнего веса для моего роста в 5 футов и 8 дюймов[4]. Анджела рассмеялась, когда я показала ей журнал, но подсказала есть больше овощей и фруктов и меньше углеводов. У меня длинные каштановые волосы, но я убираю их в свободный пучок, чуть ниже затылка. Мою их раз в неделю, когда принимаю ванну. В остальные дни я просто надеваю шапочку для душа и быстро споласкиваюсь.

Я ношу юбки. Их всего четыре – две на зиму и две на лето. У меня есть семь блузок, три свитера и кардиган, а еще у меня хранится довольно много маминой одежды, платьев и пиджаков: они все хорошего качества, хоть и старые. Мама любила ходить по магазинам со своей сестрой, тетей Кристин. Они ездили в Дублин два или три раза в год «на распродажи». Отец этого не одобрял, но она говорила, что будет тратить свои деньги, как ей хочется.

Лифчики я не ношу. Они неудобные, и я не понимаю, почему многие женщины настаивают на них. Раньше, когда одежда изнашивалась, отец покупал мне другую на сайтах объявлений. Но только не нижнее белье, оно всегда было новое. «Ты не любишь ходить по магазинам, так что нет смысла выкидывать деньги на ветер», – говорил он.

У меня чистая, гладкая кожа. Немного морщин на лбу и вокруг глаз. Косметикой я не пользуюсь. Отец мне ее как-то купил и предложил попробовать. Мой старый друг телевизор и реклама в принципе подсказали, что делать, но с подведенными глазами и розовыми губами я стала не похожа на себя. Отец согласился. Он думал купить какую-нибудь другую, но не почувствовал во мне достаточно энтузиазма, и мы закрыли эту тему.

Думаю, деревенские видят сорокадвухлетнюю «глухую» женщину, которая иногда приходит в деревню и время от времени катается на стареньком «Фиате». Наверное, они считают, что я не могу работать из-за глухоты и поэтому получаю пособие. Но я получаю пособие, потому что, по словам отца, страдаю от социальной депривации[5].

Глава 2

Томас Даймонд не был моим настоящим отцом. Мне было девять, когда он впервые сказал об этом. Я даже не знала своего настоящего имени, но он и моя мама, которая тоже не была настоящей мамой, сказали, что нашли меня в лесу младенцем.

Сначала я расстроилась. В тех историях, которые я читала в детстве, найденные в лесу младенцы обычно оказывались подменышами, которые приносили несчастья приютившим их семьям. У меня есть воображение, что бы ни говорил отец. Но мама посадила меня на колени и сказала, что это просто выдуманные сказки. Я ненавидела сидеть у мамы на коленях, да и у папы тоже, так что вырвалась и потребовала печенье. Мне дали два. Я верила в Санта-Клауса ровно до двенадцати лет, пока отец не усадил меня перед собой и не рассказал горькую правду.

– Но зачем людям такое придумывать? – спросила я.

– Потому что детям весело в такое верить, но ты уже не маленькая девочка.

Это была правда. У меня начала идти кровь. Боль от месячных заменила Зубную фею и Пасхального кролика, и мама с отцом стали объяснять мне другие вещи.

– Если Санта-Клауса нет, то бог есть? Или дьявол?

Мама взглянула на отца, и тот ответил:

– Никто не знает.

Мне этот концепт показался нелогичным. Если они знали наверняка, что Санта-Клауса не существует, то почему они не уверены насчет бога?

Детство сменилось более скучными и менее яркими подростковыми годами. Мама сказала, что мальчики могут проявлять ко мне интерес, могут попытаться поцеловать меня. Ничего такого не было, только однажды в четырнадцать лет какой-то старикашка пытался прижаться ртом к моим губам и засунул мне руку под юбку на автобусной остановке. Я ударила его по лицу, опрокинула на землю и пнула в голову. Потом подъехал в автобус, я села в него и очень разозлилась, когда водитель задержался, чтобы помочь старикашке встать. Я смотрела, как он поднимается на ноги и у него из головы течет кровь. Водитель спросил меня, что случилось, но я сделала вид, будто не услышала. Я приехала домой на двадцать минут позже и опоздала на детскую передачу.

Когда мне было пятнадцать, я услышала, как девочка из моего класса рассказывает остальным, что меня, одичавшую, нашли в горах и после этого удочерили Даймонды. Она рассказывала об этом в туалете. Я сидела на бачке, поставив ноги на стульчак, и ела свой ланч.

– Но об этом нельзя никому говорить, – заявила она. – Мама узнала об этом от подруги, которая работала с доктором Даймондом, когда это случилось. Вот поэтому она такая странная.

Но другие девочки не стали держать ничего в секрете. Несколько недель подряд они пытались заговорить со мной, спрашивали, люблю ли я лазить по горам и ела ли траву. Стелла Кофлан просила девочек оставить меня в покое и говорила, что это не их дело. Но я не обращала внимания ни на кого из них. Маму и отца я тоже об этом не спрашивала. Я уже знала, что приемная, а еще знала, что младенец не может выжить в горах и девчонки все это выдумывают просто со злобы.

Мама умерла в год, когда я окончила школу. Мы много ссорились. Она хотела, чтобы я пошла в университет. Она подавала за меня документы против моей воли. Она считала, что мне нужно заниматься музыкой или наукой. Я люблю музыку, и игра на пианино – это, наверное, мое самое любимое занятие. Мне было девять, когда мама наняла учителя по фортепиано, чтобы она давала мне уроки на дому. Мне нравилась миссис Муни. Она говорила, что я – одаренная пианистка. Она умерла, когда я была подростком, и я не захотела заниматься с другим преподавателем, так что стала совершенствоваться сама. Я не хотела сдавать никакие экзамены. Мне просто нравилось играть.

Мама говорила, что для меня открыто множество дверей. Но я не хотела общаться с незнакомцами и не хотела покидать наш новый дом. Отец сказал, что я могу получить степень в Открытом университете[6], но мама заявила, что мне нужно «социализироваться», потому что, если меня не заставить, я никогда не уеду из дома и не найду себе работу. Я заявила, что не хочу уезжать из дома, и она очень разозлилась.

Через неделю после этой ссоры, во время посещения больных в деревне, у нее случился удар, и она умерла в больнице. Похороны провели в Дублине, потому что там жила ее семья и большинство старых друзей. Она всю жизнь регулярно их навещала. В те несколько раз, когда к нам приезжала ее сестра, Кристин, я бегала за ней, как собачонка. Она выглядела как более гламурная версия мамы. Отец во время ее визитов не выходил из кабинета. Мама говорила, что из-за отца Кристин чувствует, что ей здесь не рады. После смерти мамы она перестала приезжать, но на день рождения всегда присылала мне открытки с деньгами.

Отец, который тогда не переставая плакал, спросил меня, поеду ли я к маме на похороны, но я отказалась. Мне нужно было разобрать ее вещи и понять, что подойдет мне, а что можно отдать на благотворительность. Я попросила отца привезти мне из Дублина книгу рецептов, потому что в основном готовила мама и, хотя у меня великолепно получалось помогать ей чистить овощи, моих навыков явно не хватало на создание целого блюда. Но я знала, что из книг могу этому научиться.

Когда через два дня отец вернулся из Дублина, он спросил, грущу ли я и скучаю ли по маме. Я успокоила его и сказала, что нет и обо мне не надо беспокоиться. Он посмотрел на меня с тем странным выражением, которое иногда у него появлялось, и сказал, что мне, наверное, повезло, что я такая, и моя жизнь, возможно, не принесет мне страданий.

Я понимаю, что размышляю не как все остальные люди, но если я могу держаться в стороне от них, то какая разница? Отец говорил, что я уникальна. Я не против. Меня как только не называли, но меня зовут Салли. Во всяком случае, это имя мне дали отец и мать.

Глава 3

Несколько дней после смерти отца в доме стояла полная тишина. Может, я все-таки по нему скучала? Мне не с кем было поговорить, не для кого заварить чай, некого покормить мороженым с ложечки. Некого мыть и переодевать. Зачем я вообще нужна? Я слонялась по дому, а на третий день зашла в его кабинет и стала бездумно открывать ящики. Нашла пачку наличных и мамины драгоценности в металлической коробке. Кучу тетрадей, в которых были задокументированы изменения моего роста и веса за несколько десятков лет. Адресованный мне толстый конверт на столе. Горы папок с моим именем под разными грифами: общение, эмоциональное развитие, сочувствие, понимание, здоровье, медикаменты, дефекты и т. д. За всю жизнь не прочитаешь. Я взглянула на родительское свадебное фото на камине и вспомнила, как мама сказала, что они никогда не чувствовали себя полноценной семьей, пока не нашли меня. На тот момент меня уже давно не расстраивало, что я – найденыш. Мама рассказала, что они удочерили меня по вполне стандартной схеме. Она спросила, не любопытно ли мне узнать о своих биологических родителях, а когда я сказала нет, прямо-таки просияла. Было приятно, когда мне удавалось заставить родителей улыбнуться.

Я посмотрела на старые фотографии отца тех времен, когда он еще работал. Вот он представляет свою монографию на конференции в Цюрихе. Вот он в окружении других серьезных мужчин в костюмах. Отец в основном читал и писал научные работы, но иногда, когда мама обращалась к нему в экстренных случаях, он мог съездить к больному в Каррикшиди или куда подальше.

Отец изучал человеческий мозг. Он говорил, что мозг у меня работает идеально, но эмоционально я выключена. Он как-то обронил, что я – дело всей его жизни. Я спросила, может ли он включить мои эмоции, но он ответил, что в его и маминых силах только одно – любить меня и надеяться, что однажды я научусь любить их в ответ. Они не были мне безразличны. Я не хотела, чтобы с ними происходило что-то плохое. Мне не нравилось видеть их расстроенными. Я думала, это и есть любовь. Я продолжала задавать отцу вопросы, но он говорил мне не волноваться и что моих чувств вполне достаточно. Не думаю, что он до конца понимал меня. Иногда я начинала сильно нервничать – когда вокруг было слишком много народа, или я не знала ответа на вопрос, или шум был слишком громкий. Я думала, что смогу понять любовь с помощью книг и телевизора, но помню, как одним рождественским днем посмотрела «Титаник». Тогда я решила, что Джек в любом случае погиб бы, потому что он пассажир третьего класса и мужчина, а Роуз, скорее всего, выжила бы, потому что она богата и там действовали правила «сначала женщины и дети»; так какой смысл добавлять в историю любовную линию, которая даже не имеет отношения к реальности? Но отец тогда рыдал.

Мне не нравились объятия или когда меня трогают. Но любовь не переставала меня занимать. Может, это из-за моей эмоциональной выключенности? Надо было спросить отца, пока он был жив.

Через несколько дней после смерти отца мне в дверь постучался Гер Маккарти – сосед, который арендовал поле за нашим сараем. Я привыкла к тому, что он постоянно ходит туда-сюда по дорожке. Он был человек немногословный и, как говорил отец, «великолепен тем, что не задает вопросов и не пытается перекинуться парой слов».

– Салли, – начал он, – из вашего сарая идет дикая вонь. Я пересчитал весь свой скот, но начинаю полагать, что туда забрела овца, каким-то образом застряла и издохла. Хочешь, я взгляну, или твой отец займется этим?

Я заверила его, что справлюсь. И он пошел дальше по своим делам в заляпанном грязью комбинезоне, нескладно посвистывая.

Когда я подошла к сараю, от запаха из печной камеры меня чуть не стошнило. Я закрыла рот шарфом и открыла дверцу. Отец не прогорел до конца. Угадывалась даже форма тела. На дне камеры образовалась какая-то маслянистая субстанция. В ней копошились мушки и личинки. Я снова зажгла огонь с помощью свернутой газеты, захваченной из дома, и дров из сарая.

Я разочаровалась в себе. Отцу нужно было оставить более подробные инструкции. Мы регулярно жгли органические отходы. Трупы – это же органические отходы, верно? Может быть, в крематориях жарче. Потом почитаю об этом в энциклопедии. Я вылила остатки бензина, чтобы пламя разгорелось как следует, надеясь, что повторное сожжение сделает свое дело. Я дернула себя за волосы – это меня успокаивает.

Я поехала на почту, чтобы получить свое пособие, и миссис Салливан попыталась отдать мне отцовскую пенсию. Я оттолкнула конверт с наличными. Она вопросительно на меня посмотрела и закричала:

– Твоему отцу нужна пенсия.

– Не нужна, – отрезала я, – потому что он умер. – Ее брови поползли наверх, а рот раскрылся.

– О господи. Ты разговариваешь. А я и не знала. Так, а что ты сказала? – Мне пришлось повторить, что мне больше не нужна пенсия отца, потому что он умер.

Женщина взглянула через мое плечо на жену мясника.

– Она разговаривает, – прошептала она, на что жена мясника отреагировала:

– Это удивительно.

– Мне очень жаль, – продолжила кричать миссис Салливан, а жена мясника протянула руку и дотронулась до моего локтя. Я вздрогнула и отдернула его.

– Когда похороны? – спросила она. – Я не заметила новостей в некрологах.

– Похорон не будет, – ответила я. – Я кремировала его сама.

– В смысле? – не поняла миссис Мясник, и я объяснила ей, что сожгла его в нашей печи, потому что он сказал мне вынести его вместе с мусором после смерти.

Повисла тишина, и я уже начала поворачиваться в сторону выхода, когда миссис Мясник дрожащим голосом пролепетала:

– Как ты определила, что он умер?

А потом миссис Салливан опять прошептала миссис Мясник:

– Я не знаю, кому звонить. В полицию или доктору?

Я повернулась к ней.

– Для доктора уже слишком поздно, он мертв. А зачем вам звонить в полицию?

– Салли, когда кто-то умирает, надо уведомлять об этом власти.

– Но это не их дело! – запротестовала я. Они меня смутили.

Я пришла домой и немного поиграла на пианино. Потом отправилась на кухню и заварила себе чашку чая. Отнесла чай в кабинет отца. Начал звонить телефон, поэтому я его выключила. Я взглянула на конверт, лежащий на ноутбуке отца: на нем трясущейся рукой было подписано «Салли» и «открыть после моей смерти». Нигде не говорилось, сколько времени после его смерти должно пройти, так что я подумала, что внутри может быть открытка на день рождения. Мой день рождения только через десять дней, так что я решила подождать. Мне исполнится сорок три года. У меня появилось ощущение, что это будет очень хороший год.

Конверт был большой, и когда я его подняла, то почувствовала, насколько он толстый, а внутри явно лежало много страниц. Может, это и не была открытка на день рождения. Я положила его в карман юбки. Прочту после «Она написала убийство» и «Судьи Джуди». Я устроилась в гостиной, на диване, где мы всегда сидели вместе с мамой. Я посмотрела на пустое кресло отца и несколько минут размышляла о нем.

Но скоро меня увлекли события, развернувшиеся в Кэбот-Коуве. На этот раз садовник Джессики Флетчер связался на свою голову с богатой вдовой юриста, и она убила его, когда тот отказался уйти от жены. Как обычно, Джессика оказалась умнее шерифа и раскрыла преступление. Во время одной из рекламных пауз в «Судье Джуди» я услышала стук в дверь.

Я удивилась. Кто бы это мог быть? Возможно, отец заказал что-то для своего компьютера, хотя это маловероятно, ведь он не пользовался им около месяца перед своей смертью. Я сделала телевизор громче, но стук продолжался. Потом все смолкло, но мне пришлось перемотать программу, потому что «Судья Джуди» уже началась, а я пропустила кусочек. Внезапно в окне слева от меня появилась голова. Я вскрикнула. Но это была всего лишь Анджела.

Глава 4

Доктор Анджела Кэффри была маминой напарницей, и после ее смерти мамина практика перешла к ней. Я ходила к ней несколько раз в течение года. Я не сопротивлялась, когда Анджела осматривала или трогала меня, потому что она всегда четко объясняла, что именно будет делать. И после нее я всегда чувствовала себя лучше. Отцу она нравилась, и мне тоже.

– Салли! Ты в порядке? Миссис Салливан сказала мне, что Том умер, это правда?

Я неловко встала посреди коридора, у двери в отцовский кабинет. Раньше отец всегда приглашал Анджелу в гостиную и предлагал ей чай, но я не хотела, чтобы она надолго задерживалась. Но у Анджелы имелись другие планы.

– Может, пойдем на кухню и ты мне все расскажешь?

Я повела ее вниз по лестнице на кухню.

– О, да тут ни единого пятнышка, твоя мама тобою бы гордилась! Знаешь, сто лет тут не была. – Анджела выдвинула отцовский стул из-под стола, а я встала спиной к плите.

– Итак, Салли, твой отец умер?

– Да.

– Ох, бедный Том! Он долго болел?

– Сначала он стал заметно медлительнее все делать, а потом слег примерно месяц назад и уже не вставал.

– Но я не понимаю, почему Том не позвонил мне? Я бы сразу примчалась. Я бы позаботилась о том, чтобы он комфортно себя чувствовал.

– Отец прописывал рецепты на обезболивающие и посылал меня за ними в Роскоммон.

– Он прописывал рецепты сам себе? Это не совсем законно.

– Он прописывал их на мое имя. Он сказал, что не сядет за это в тюрьму, как и я.

– Понятно. – Анджела помолчала. – И когда конкретно он умер?

– В среду, ночью. Отец был уже мертв, когда я принесла ему чаю с утра.

– Ох, дорогая моя, это, наверное, было очень тяжело. Знаешь, я не хочу совать нос не в свое дело, но Морин Кенни…

– Кто?

– Морин, жена мясника. Она заявила, что ты сказала, будто похорон не было и ты кремировала его сама.

– Да.

– И где прошла кремация?

– В садовом сарае.

– Прости, что?

– В садовом сарае.

– Здесь? За домом?

– Да.

– А ты не думала позвонить кому-нибудь? Мне, в больницу, в похоронную службу?..

Я почувствовала, что у меня неприятности. Я сделала что-то не так.

– Он сказал мне вынести его вместе с мусором.

– Он… что? Он пошутил, он не мог иметь именно это в виду.

– Он не сказал, что это была шутка.

– Но почему ты была уверена, что он мертв?

– Он не дышал. Вы хотите посмотреть на мусоросжигательную печь?

Ее глаза округлились.

– Но так не утилизируют… Салли, это серьезно. Только профессиональный медик может констатировать смерть. Он не оставил никаких инструкций по поводу похорон?

– Нет, мне кажется… – И тут я вспомнила про конверт. – Он оставил мне это. – Я достала конверт из кармана.

– И что там говорится?

– Я пока не открывала его.

Все эти разговоры окончательно меня разволновали. Обычно я либо вообще ничего не говорю, либо говорю слишком много, и при этом мои слова кажутся абсурдом всем, кроме меня.

Я схватилась руками за голову, и Анджела сбавила тон.

– Хочешь, я открою его? Можно мне прочесть?

Я кинула в нее конверт и пошла к пианино, но оно меня не успокоило. Тогда я поднялась в свою комнату и заползла под одеяло и мягкий голубой плед. Я снова начала дергать себя за волосы. Я не знала, что делать. Я не понимала, когда Анджела уйдет. Я прислушивалась и ждала, когда захлопнется входная дверь.

Глава 5

Меня разбудил тихий стук. На улице сгущались сумерки. Видимо, я отключилась. Со мной такое бывает, когда я расстраиваюсь, хотя этого не случалось уже много лет.

– Салли? – прошептала Анджела. Я взглянула на часы. Она просидела здесь три часа и двадцать пять минут.

– Да?

– Я сделала чаю и фасоли с тостами. Тебе надо подняться, потому что нам нужно кое-что обсудить.

– Чай с сахаром?

– Пока нет, – сказала она, – но я добавлю.

– Какую ты взяла кружку?

– Я… я не знаю.

Я открыла дверь и пошла за Анджелой по коридору.

Она подала мне чай в отцовской фирменной кружке со «Скрэбблом». Я добавила полторы ложки сахара и плеснула молока. Анджела заварила себе чай в фарфоровой кружке, которой никогда не пользовались ни отец, ни я.

– В общем, я прочитала письма твоего отца…

– Там больше, чем одно?

– Да. Все нормально, милая. Но дело в том, что я обязана вызвать полицию, и они захотят поговорить с тобой. Но не надо тревожиться, я буду рядом, объясню им твое состояние и позабочусь о том, чтобы они обращались с тобой как можно мягче. Но – и это самое неприятное – они, вероятно, захотят обыскать дом, и тебе придется немного пожить у нас с Надин, пока они выясняют все обстоятельства.

– Какие обстоятельства?

– Просто дело в том, что… это… Это необычно – сжигать тела членов семьи, это нелегально, и… Мне тяжело об этом говорить, милая, но в его письмах были указания по поводу похорон… Помимо всего прочего.

– О. Но зачем полиции обыскивать дом? По телевизору они всегда оставляют после себя ужасный беспорядок.

– Они хотят убедиться, что твой отец умер по естественным причинам, хотя из его писем ясно, что он знал, как мало у него осталось времени. Очевидно, он доверял тебе и любил тебя. Я уверена, вскрытие покажет, что он был уже мертв.

– Но я не хочу, чтобы сюда приходили, и не хочу жить у тебя дома.

– Салли, если я не возьму ситуацию под контроль, ты можешь сесть в тюрьму на несколько суток или даже больше. Пожалуйста, поверь мне. Твои мама и папа хотели бы, чтобы я помогла тебе. В письме говорится, что ты должна позвонить мне, когда он умрет.

Я снова начала дергать себя за волосы. Анджела протянула ко мне руку, но я отпрянула от нее.

– Извини, извини меня, я не подумала.

– Но он не сказал, когда именно открыть письмо. Он просто написал открыть его после смерти. Я не знала, что нужно открыть конверт в тот же день.

– Я понимаю, но, боюсь, теперь поднимется шум. Сейчас я позвоню в полицию, и они захотят побеседовать с тобой. Возможно, тебе понадобится адвокат. Но я буду рядом и объясню все, что не объяснил в письмах отец, хотя они довольно исчерпывающие. – Анджела немного помолчала. – В письмах есть вещи, которые могут тебя… расстроить. Но мы будем разбираться с ними постепенно. Твой отец хотел, чтобы ты читала по одному блоку писем в неделю. Всего они разбиты на три части.

– Почему?

– Ну, там… очень много всего. Я считала, твои мама и папа были полностью откровенны со мной касательно обстоятельств твоей жизни. Но, кажется, они довольно многое ото всех скрывали.

– Обо мне?

– Да, Салли. Но мы обсудим это в другой раз. Сейчас нужно позвонить в полицию. Не хочешь принять немного успокоительного перед их приходом? Чтобы не нервничать?

– Да, пожалуйста.

Глава 6

Пришел не один, а двое полицейских. Мужчина и женщина. Я не смотрела им в глаза. Они были вполне милы и спокойны, пока я не рассказала им, что положила отца в мешок для мусора, а потом сожгла в печи. Та, что пониже – женщина – повысила голос:

– Что, прошу прощения, вы сделали?..

Анджела попросила ее говорить потише. Из-за таблетки, которую мне дала Анджела, я чувствовала себя словно во сне. Они сказали, что сейчас же вызовут команду криминалистов, а мне нужно собрать свои вещи и покинуть дом, но оставить одежду, в которой я была в день смерти отца. Они оба закатили глаза, когда я показала им свежую, только что выстиранную стопку белья. Анджела объяснила, что ей надо отдать полиции копии писем отца, так что она пошла сканировать их в его кабинет, пока я отправилась в свою комнату собираться. Женщина-полицейский последовала за мной, что-то недовольно бормоча. Я взяла чемодан отца. Своего у меня не было, да и он уже не будет возражать. Было совсем темно, и мне давно пора было спать.

– Можете, пожалуйста, не наводить беспорядок? – попросила я. Мужчина заверил, что они очень постараются, но женщина издевательски хмыкнула и добавила:

– Это вряд ли.

Анджела отдала мужчине отксерокопированные страницы и попросила его удостовериться, чтобы они попали к самому главному детективу. Он кивнул. Мужчина мало говорил, но попросил у меня ключи от «Фиата». Я отдала их и попросила обязательно вернуть кресла в исходное положение после того, как они съездят, куда им надо. Полицейские заявили, что утром мне нужно явиться в участок в Роскоммоне. Анджела решила сама привезти меня туда.

Выходя из дома, я услышала, как женщина-полицейская шепнула мужчине: «Хренова психопатка», но он заметил, что я услышала, и шикнул на нее. Она обернулась, взглянула на меня, и я прочла явное отвращение в ее взгляде.

Я не знаю, откуда взялось это отвращение. В доме не было ни пятнышка. Когда мы шли к машине Анджелы, к нашему дому подъехали четыре патрульных автомобиля, и люди начали надевать белые защитные костюмы прямо на одежду. Они установили огромные прожекторы и направили их на дом и сарай. Анджела возмутилась, что они ведут себя, словно это место преступления.

Меня немного клонило в сон, но я хотела остаться. Во многих сериалах полиция подбрасывает улики или что-то меняет на месте происшествия. Нужно убедиться, что ничего такого не случится. Анджела заверила меня, что нет.

Мы особо не разговаривали по пути к ней домой, но я рассматривала ее, пока она следила за дорогой. У нее были приятные округлые черты лица. Как у бабушек в сериалах. И кудрявые седые волосы. Она была в клетчатой рубашке, джинсовой юбке и ботильонах. Мне нравилось, как выглядит Анджела. Она взглянула на меня и одновременно улыбнулась и нахмурилась. Отец всегда предупреждал, что не стоит судить людей по их внешнему виду. Но Анджела нравилась нам обоим.

Глава 7

Я проснулась в незнакомой постели в незнакомом доме, хотя мое голубое покрывало лежало рядом. Я забрала его прошлой ночью. Я уже открыла рот, чтобы закричать, но вспомнила, как отец советовал не делать этого, пока не угрожает опасность. Мне угрожала опасность? Скоро снова придется объяснять, почему я утилизировала отца. Я закрыла рот и не стала кричать. Я вспомнила, как мама объясняла, что, если говорить правду, с тобой не случится ничего плохого.

Я услышала какие-то звуки за дверью спальни.

– Эй, – позвала я.

– Салли, я оставила для тебя в ванной пару зеленых полотенец. С душем проблем быть не должно. Мы ждем тебя внизу завтракать через двадцать минут, хорошо?

Это был голос Надин. Надин – компаньонка Анджелы. Я встречала ее в Каррикшиди несколько раз. Она моложе Анджелы и убирала свои длинные светлые волосы в хвост. Она гуляла с их собаками, ухаживала за курами и работала дизайнером мебели. Мне не нравились собаки, так что при встрече я всегда переходила на другую сторону дороги.

– Мы вывели собак на улицу, поэтому можешь не волноваться, хорошо? – Надин была, как всегда, улыбчива.

Отец ходил к ним на торжество. Меня тоже приглашали, но я не пошла. Слишком шумно.

Их ванная выглядела как в гостиничных номерах в кино или как в рекламе ванн. Я села на унитаз, помыла руки и почистила зубы, а потом зашла в огромную душевую кабину с одной стеклянной стенкой. У нас дома была одна общая ванная комната и несколько отдельных туалетов, а душ представлял собой резиновый шланг, прикрепленный к смесителю. Из-за квартплаты отец не любил, когда мы принимали ванну – не больше раза в неделю, – поэтому мы обходились душем. Душ у Надин и Анджелы был прекрасный. Когда я закончила, то причесала волосы у себя в комнате, заколола их, оделась, прибрала постель и пошла вниз.

Было очень светло. Солнечный свет лился из стеклянных дверей, заполняя все пространство комнаты благодаря открытой планировке. Очень современно. Все стены прямые, углы острые. Я видела такие дома по телевизору, когда в передачах про ремонт показывали результат «после». Отец их любил. Он всегда смеялся над хозяевами. «Больше денег, чем ума», – говорил он. Или: «Идея у них!»

Анджела стояла у гриля и переворачивала сосиски и бекон.

– Ты будешь картошку, Салли?

Я была голодна. Я не стала есть фасоль с тостами прошлой ночью, потому что слишком волновалась.

– Да, спасибо.

Две собаки сидели снаружи и внимательно наблюдали, как Анджела переворачивает очередной кусок мяса.

– Кажется, мальчики голодные, – заметила Надин, улыбаясь и махая им. Они залаяли в ответ.

– Какие мальчики? – удивилась я.

– Собаки, Гарри и Пол.

– Забавные имена для собак.

Анджела игриво улыбнулась.

– Мы назвали их в честь наших бывших мужей, – и они обе засмеялись. Я тоже улыбнулась, хотя подумала, что это немного грубо по отношению к их бывшим мужьям.

Я находилась в полицейском участке семь часов и пятнадцать минут. Они сфотографировали меня и взяли отпечатки пальцев. Сначала они оставили меня в комнате одну на сорок пять минут, потом пришли две женщины в костюмах – сержант Кэтрин Мара и инспектор Андреа Ховард, а вскоре после них – угрюмый мужчина, представившийся Джеффом Баррингтоном, моим адвокатом. Ховард включила диктофон, и они представились еще раз под запись. Я не хотела смотреть на них, так что смотрела на деревянный стол и царапины на нем. Кто-то вырезал на нем слово «сука» острыми заглавными буквами. Это было очень грубое слово.

Полицейские три раза попросили меня рассказать про смерть отца, и меня начало раздражать, что мне приходится повторять одно и то же снова и снова. Джефф тяжело вздохнул и сказал, что лучший вариант для меня – отвечать на их вопросы. Они спросили, почему я не знала, что домашняя мусоросжигательная печь недостаточно мощная для уничтожения человеческих останков. Я покачала головой. А еще они попросили меня говорить громче для записи. Я ответила, что не знала, потому что раньше мы сжигали там все, кроме пластика.

Потом детективы спросили меня про письма и почему я не прочла их. Одна из них засмеялась над моим объяснением, потому что я решила подождать до дня рождения. И вот тогда я разозлилась.

– Почему вы смеетесь? – закричала я. Джефф положил руку на мою ладонь, но я стряхнула ее.

– Салли, вы всегда ждете дня рождения, прежде чем открывать почту?

– Мне не приходит почта, – буркнула я.

Адвокат что-то накорябал в своем блокноте, а потом попросил полицейских воздержаться от насмешек, потому что это доставляет дискомфорт его клиенту. Я очень внимательно на него посмотрела. На вид он такой же уставший, как и я.

Мара спросила у меня дату моего рождения, хотя я уже называла ее дважды. Они уточнили мою настоящую дату рождения, но я не совсем поняла, что они имели в виду. Потом женщины спросили про удочерение и про то, знаю ли я своих биологических родителей, и я очень удивилась, потому что не поняла, как это связано с делом. Я объяснила им, что отец и мать удочерили меня через агентство, когда мне было шесть лет, и что я ничего не знаю о своих биологических родителях. Дальше последовали вопросы о моем самом раннем воспоминании, и я рассказала про то, как задувала свечки на торте на свой седьмой день рождения. Детективы еще несколько раз спросили меня в разных выражениях, не помню ли я чего-нибудь до этого, но я твердо ответила нет. А потом женщины попросили меня постараться вспомнить еще что-нибудь. Я объяснила им, что отец всегда говорил не вспоминать те вещи, которые не хочу.

– Но, – удивилась Ховард, – вы же должны помнить что-то из раннего детства?

Я покачала головой. Они велели мне говорить громче для записи.

– Я не помню ничего до моего седьмого дня рождения, – уверенно произнесла я. Джефф попросил их поговорить с ним снаружи.

Вскоре после этого пришла Анджела и принесла бургер с картошкой из «Супермакс». В углу комнаты продолжал стоять еще один полицейский. Я предложила ему картошки, но он отказался.

– Вы молодец, – улыбнулся он. Этот полицейский мне понравился. Он был немного похож на Харрисона Форда в молодости. Мне бы хотелось поболтать с ним. Но он снова замолчал и уставился на свои ботинки. Я тоже смотрю на свои ботинки, когда мне не по себе.

Анджела объяснила, что полиция пробудет в моем доме еще несколько дней и что меня могут обвинить в преступлении.

– Каком преступлении?

Она не ответила.

– Пусть Джефф делает свою работу. Поверь, он искренне болеет за тебя.

Глава 8

Я провела у Анджелы и Надин пять ночей. Джефф в основном говорил с Анджелой и игнорировал меня, и в основном меня это устраивало, но разговаривали они все время обо мне. Анджела время от времени уточняла, понимаю ли я, о чем идет речь, но адвокат никогда не обращался ко мне напрямую, не считая последнего раза, когда мы были у него в офисе в Роскоммоне и он попытался пожать мне руку на прощание, но я ее отдернула. Проще смотреть на кого-то, когда не смотрят на тебя. Адвокат был симпатичный и, видимо, достойно выполнял свою работу, потому что обвинения в незаконном самовольном захоронении тела, скорее всего, будут сняты ввиду обстоятельств. Анджела сказала, это из-за моего состояния.

Джефф и Анджела сошлись на том, что с точки зрения закона она не может стать моим официальным опекуном или представлять меня в суде, потому что я взрослый человек и почти всегда сама принимала все решения, даже если они были «ошибочны». Но Джефф добавил, что суд может поставить условие, при котором в случае возникновения передо мной какой-то неочевидной задачи в будущем мне нужно будет обратиться к Анджеле или другому опекуну. Например, если я снова решу сжечь чье-нибудь тело, Анджела должна будет вмешаться и подсказать мне, что делать. Не самый удачный пример. Вряд ли мне захочется снова переживать такую суматоху.

Джефф также объяснил, что отец оставил мне деньги по завещанию. Он не знал точно, сколько, потому что большая часть была в разных вкладах и облигациях, но он планировал все их собрать. «Денег достаточно, чтобы ты довольно долго на них жила, только надо быть экономнее», – добавил он. И еще мне придется платить за вывоз мусора, разделять его на смешанные отходы, вторсырье, мягкий пластик и стекло, и у меня появится четыре контейнера разных цветов для каждого вида, и я буду по очереди оставлять их у ворот раз в неделю, чтобы мусорщики увозили их на своих пахучих грузовиках. Почтальон станет доставлять почту прямо ко мне домой, но меня заверили, что внутрь он входить не будет. По словам Анджелы, так гораздо удобнее.

С тех пор мне перестало нравиться находиться дома одной, потому что у моей двери постоянно ошивались какие-то люди. Они хотели взять у меня интервью или услышать «мою сторону истории». Их гораздо больше интересовало мое удочерение, чем то, что я сожгла своего отца. Меня это смущало. Какое отношение одно имеет к другому?

Теперь все в Каррикшиди глазели на меня. Некоторые улыбались и наклоняли голову набок. Сочувствовали. Другие переходили дорогу, когда видели, что я иду им навстречу, но мне все равно. Некоторые начали здороваться, даже молодые люди с автозаправки, когда отрывались от своих телефонов. Они кричали: «Привет, Мэри!»

Но меня зовут Салли: неважно, как меня называют они.

Полиция устроила ужасный бардак в доме. Я очень долго кричала, когда увидела все это. Анджела и Надин были со мной. Анджела велела мне дышать и считала вслух, пока я не взяла себя в руки, а потом мы начали приводить дом в порядок. Через какое-то время я попросила их уйти, потому что они не знали, где точно все должно лежать, так что проще было убраться самой.

Когда Анджела уходила от меня на третий день после моего возвращения домой, она сказала, что будет приезжать проведать меня два раза в неделю и мне всегда рады в ее доме. Она передала мне первую часть писем отца и добавила, что мне не стоит переживать или грустить. К тому времени я уже поняла: пытаться сжечь тело отца было неправильно. Все мне об этом сказали. Когда мне что-нибудь говорят прямо, без шуток и намеков, я абсолютно все понимаю. Можно подумать, будто я всю жизнь этим занималась – постоянно жгла тела, – настолько упорно они продолжали об этом говорить. Было всего одно тело, и отец сам сказал мне так сделать – ну, в каком-то смысле.

Когда я наконец привела дом в божеский вид, было 13 декабря, 8 вечера, и я села перед телевизором, чтобы посмотреть «Холби Сити[7]». В этой серии у Эсси был день рождения, и я вспомнила, что у меня тоже день рождения. Я поставила сериал на паузу. Как я могла забыть? Никогда не забывала. Но со мной столько всего случилось!

Последние десять лет я сама пекла себе торт по рецепту из книги Делии Смит[8]. Хоть я и знала рецепт наизусть, всегда приятно взять с полки книгу. Мне нравилась Делия. Ее фото на обложке улыбалось, и на ней была красная блузка. Я всегда держала в шкафу хотя бы одну такую же блузку, как у нее. Ярко-красную и с пуговицами на горле. Делия казалась надежной. Если б у меня когда-нибудь появилась подруга, она была бы как Делия.

Было слишком поздно начинать печь торт, но мне исполнилось сорок три. Я решила прочесть первую часть отцовского письма, когда закончится «Холби Сити». Я досмотрела серию и выключила телевизор. В письме было всего две страницы. Каждый раз, когда отец получал длинное письмо, он выпивал бокал виски, пока читал его. Теперь я стала хозяйкой дома, и надо делать все то же, что раньше делал отец, – очевидно, не считая утилизации мусора.

1 ноября 2017 г.

Дорогая Салли!

Думаю, мы оба знали, что этот день скоро настанет, и я сожалею, если тебе грустно. Но пойму, если нет.

Первое, что ты должна сделать, – это позвонить доктору Анджеле Кэффри. Ее телефон – 084–5412396. Извести ее о моей смерти. Она, вероятно, будет удивлена, что я так долго скрывал от нее свое состояние, но, как и ты, я не люблю суматохи, а благодаря рецептурным препаратам, которые ты покупаешь в Роскоммоне, меня не мучают боли. Я боялся, как бы разум не подвел меня, но, отправившись сегодня спать, я почувствовал, что могу остаться в себе до самого конца. Вставать и одеваться стало значительно тяжелее в последнее время, но я знаю, ты хорошая девочка и будешь кормить меня и заботиться обо мне.

У меня рак поджелудочной железы. Все началось с болей в спине, и специалист из Дублина подтвердил, что болезнь не подлежит лечению. Полагаю, рак очень быстро прогрессирует, так что не думаю, что тебе долго придется со мной возиться. Если это продлится дольше шести недель, я попрошу тебя позвонить Анджеле, чтобы она определила меня в какое-нибудь богомерзкое заведение паллиативной помощи. И если я впаду в бессознательное состояние, ты тоже ей позвонишь. Я знаю, ты не любишь разговаривать по телефону, но ты сделаешь это, потому что ты умная девочка.

Что касается организации моих похорон, я понимаю, что никогда не обсуждал с тобой подробности, так что позвони, пожалуйста, в похоронную службу Донована в Роскоммоне. Анджела тебе с этим поможет. По традиции меня стоило бы похоронить рядом с твоей матерью в Дублине, на кладбище «Гласневин», но ты знаешь, я не очень люблю Дублин. Тут мы с тобой похожи.

Все счета оплачены. На тебя открыт банковский счет в роскоммонском отделении AIB. Твой менеджер – Стюарт Линч. Он знает, что делать. Денег на счете достаточно, чтобы ты продержалась на плаву до тех пор, пока суд утвердит завещание и все достанется тебе. Твоя мать из богатой семьи, но мы жили скромно, в частности, для того, чтобы ты наслаждалась жизнью, не думая о долгах, после моей смерти. Наш юрист – Джефф Баррингтон из Шэннон Бридж. Он знает о тебе все, что нужно, и проследит, чтобы о тебе как следует позаботились. Джефф знает многое, о чем не знаешь ты, но к этому мы перейдем позже.

Я хочу, чтобы похороны прошли в ирландской церкви Св. Иоанна в Лейнсборо. Это очень милая церковь, и кладбище расположено в красивом месте. Я не хочу просить слишком многого, но был бы рад, если б ты смогла организовать хор, который бы спел «Будь видением моим, Господь». Я состоял в церковном хоре, когда был маленьким мальчиком. Это моя любимая песня, потому что иногда мы меняли слова местами ради смеха. Ох, ну и хулиганили мы тогда! Но я заговариваюсь.

Ты можешь не посещать похороны, если не хочешь, но я был бы рад твоему присутствию. Не думаю, что придет больше десятка человек, и ты их всех знаешь. Некоторые любопытные из Каррикшиди тоже могут объявиться, но ты просто не обращай на них внимания. Полагаю, я доставил уже достаточно хлопот, и тебе предстоит очень загруженная неделя, так что лучше делать все постепенно. Пожалуйста, не читай следующую часть письма до будущей недели.

Твой любящий отец

Я допила виски и позвонила Анджеле.

– Должны быть похороны, – начала я.

– Я знаю, милая. Если ты не против, я уже запустила процесс. У меня тут копия письма твоего отца. Я позвонила в похоронную службу. Судмедэксперт согласился передать останки, когда мы захотим, так что особо планировать ничего не нужно. Единственное – в церкви Св. Иоанна нет хора. Я и не знала, что твой отец был там прихожанином.

– Не был, но иногда, летом, когда мама была еще жива, мы устраивали рядом с ней пикники.

– На кладбище?

– Иногда.

– Ты хочешь пойти, Салли?

– Нет, но я пойду.

– Просто дело в том, что эту историю узнала вся страна, и поэтому там могут быть…

– Он хотел, чтобы я пошла.

– Я знаю, но…

– Я иду. Можете вы с Надин тоже пойти, пожалуйста?

– Конечно, мы пойдем. Но…

– Спасибо. Вы уже знаете дату?

– Я ждала, пока ты прочтешь письмо и сама решишь.

– Это можно сделать завтра?

– Боюсь, так быстро мы не успеем все организовать. Может, в следующий четверг?

– Но до него почти целая неделя.

– Не думаю, что удастся быстрее. Мне нужно известить полицию.

– Зачем?

– Тобой заинтересовалось очень много людей, Салли. Мне кажется, ты не понимаешь, насколько необычно сжигать тело собственного отца, да и все остальное… то, что в письмах.

– Полагаю, мое имя при рождении было Мэри? Несколько человек на улице так меня назвали.

– Пожалуйста, не покупай газет, не слушай радио и не смотри новости.

– Почему?

– Ты во всех заголовках, и очень многое из того, что они говорят, – просто домыслы. Оттуда невозможно вычленить правду. Все реальные факты – в письмах твоего отца.

– Мне нельзя читать следующее до будущей недели.

Анджела тяжело вздохнула.

– Мне пора. «По долгу службы» начинается, – объявила я.

– Хорошо, милая, хочешь, я завтра зайду? Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо. – Я повесила трубку.

Глава 9

Следующим субботним утро, когда я мыла пол на кухне, то услышала громкий шум на улице и увидела, как мальчик на велосипеде проезжает мимо кухонного окна прямо по высокой траве и огибает дом, направляясь к сараю. Через несколько секунд за ним проследовали еще двое мальчиков и девочка поменьше, которая сидела на багажнике одного из велосипедов. Как по мне, это выглядело не особо безопасно. Я не очень хорошо определяю возраст, но решила, что мальчикам где-то между двенадцатью и восемнадцатью. Был один худощавый, один темненький и один в веснушках.

Я открыла заднюю дверь и вышла наружу.

– Что вы здесь делаете? – крикнула я.

– Черт, это она! – взвизгнул худощавый, а маленькая девочка закричала. Мальчики резко развернули свои велосипеды и начали отчаянно крутить педали, уезжая подальше от дома.

– Странная Салли Даймонд, чудила! – крикнул мальчик в веснушках и исчез из виду. Темненький мальчик не смотрел, куда едет, поэтому налетел на лопату, лежащую в траве. В этот самый момент девочка слетела с багажника велосипеда и стукнулась головой о рукоятку лопаты, которая поднялась вверх под весом мальчика и его велосипеда. Это было похоже на сценку из мультиков про Багза Банни. Мальчик не остановился и удрал со своими друзьями.

Я ждала, что девочка заплачет. Она не переставала истерически вопить с той секунды, как увидела меня. Но она пластом лежала на земле, неподвижно и тихо.

Я осторожно двинулась в ее сторону. Ее глаза были закрыты. Я приложила ладонь ей ко лбу – он был горячий. Потом положил руку на узкую грудь – она вздымалась и опускалась с каждым ударом сердца. Девочка не умерла. Я заподозрила у нее сотрясение. Отец учил меня оказывать первую помощь, и каждый год, 1 октября, мы проходили курс заново. Он говорил, это для того, чтобы обезопасить меня, но еще – что так я могу помочь кому-то другому, если вдруг окажусь свидетелем несчастного случая. Я раньше никогда не оказывалась свидетелем несчастного случая. Я приподняла голову девочки и, разумеется, нащупала шишку у нее на затылке. Крови не было. Повода для паники нет. Я подняла ее с земли и понесла, подхватив сзади одной рукой, а второй прижав маленькую головку к своему плечу. Я внесла девочку в дом и положила на диван в гостиной. Накрыла ее покрывалом, потому что еще не разжигала огонь, и пошла за льдом на кухню. Пересыпала весь лед из формы в чистое полотенце для рук и вернулась в гостиную. Я аккуратно приподняла ее голову и приложила импровизированный пакет со льдом к шишке. Веки девочки задрожали и приоткрылись, а ее глаза расширились от ужаса, когда увидели меня. Она снова закричала, и я поняла, что она напугана.

– Больно? – спросила я.

Девочка шарахнулась от меня и стала отползать. Тут я поняла, что мне не было неприятно дотрагиваться до этой девочки, или прижимать ее к себе, или нести, пока она была без сознания. Я протянула ей лед и сказала:

– Тебе нужно приложить это к затылку и немного полежать. У тебя сотрясение. Мне нужно позвонить доктору Кэффри. Не хочешь стаканчик бренди?

Она замотала головой и тут же поморщилась.

– Постарайся не двигаться. Ты притворяешься, что не можешь говорить? Я постоянно так делаю. Ты такая же, как я?

Она взглянула на меня, и ее глаза наполнились слезами. У нее было миленькое маленькое личико. Вдруг у девочки задрожали губы, и она произнесла:

– Я хочу к маме.

Я вздохнула.

– Я тоже, хотя заметила это только недавно, когда умер мой отец. Твоя мама жива?

– Да. – Ее голос стал немного срываться. – Вы можете ей позвонить, пожалуйста?

Ага. Вопрос. Вопрос, который я не люблю. Я не люблю звонить по телефону незнакомцам.

– Я позвоню доктору Кэффри, и она сможет позвонить твоей маме, хорошо?

– Хорошо.

Я вспомнила, что дети любят сладкое.

– Хочешь шоколадное печенье?

– Можете сначала позвонить моей маме?

– Ладно.

Я пошла в кабинет отца за телефоном и принесла его в гостиную. Теперь девочка сидела в кресле отца, на другом конце комнаты, но все еще прикладывала лед к голове.

Когда я собиралась спросить у нее номер, она быстро выпалила:

– Я могу сама позвонить маме?

Это показалось мне хорошей идеей. Я передала ей телефон. Девочка отвернулась и набрала номер. Она явно не хотела, чтобы я узнала ее телефон.

– Мам, можешь приехать и забрать меня, пожалуйста?.. Я… – она подняла на меня глаза, – я дома у странной Салли Даймонд… Да, знаю. Она здесь… В комнате вместе со мной. Я ехала на велосипеде с Мадукой. Он свалился, и я упала… Я не знаю, где он… Пожалуйста, приезжай и забери меня… быстрее… Нет, – прошептала девочка, – но она спросила меня, не умерла ли ты… Я не знаю… Мадука с Фергюсом и Шоном хотели посмотреть, где она… ну, ты знаешь, – девочка снова на меня посмотрела, – где она сделала это.

Тут в окно влетел камень и приземлился у моих ног. Я выглянула и увидела, что два белых мальчика подбирают камни с гравийной дорожки и швыряют в окно. Девочка скрючилась в кресле. Спинка должна была защитить ее от осколков.

Я побежала к входной двери.

– Отпусти ее! – прокричал мальчик в веснушках.

– У нее сотрясение из-за тебя, Мадука! – Я указала на темненького мальчика. – Ты уронил ее с велосипеда, и она ударилась головой. Она сейчас говорит по телефону со своей матерью.

– Ох, черт, ну и влетит же мне.

– Вы разбили мне окно. Бросьте сейчас же камни.

– Убийца Салли Даймонд! – крикнул худощавый, но камни они бросили.

Девочка подошла к двери, все еще держа телефон в руках. Она взглянула на меня и передала трубку.

– Мама спрашивает адрес. – Я не хотела говорить с ее мамой. Я не хотела видеть этих детей на своей территории и не хотела чинить разбитое окно.

– Ты, – указала я на Мадуку, – объясни ей, где я живу. – Мадука подошел ко мне, и я увидела страх и в его глазах.

Он взял у меня телефон.

– Привет, мама, – он понизил голос и отошел вместе с трубкой. Я не смотрела на других мальчиков, но заметила, как они поднимают свои велосипеды и медленно ретируются в сторону ворот. Когда Мадука отдал мне телефон, они уже исчезли.

Мадука и девочка сидели вместе на диване, пока я собирала осколки и разводила огонь. Они перешептывались, когда я отрезала кусок картона и вставляла его в оконную раму.

Потом я дала им шоколадных печений. Они взяли по одному, понюхали, Мадука лизнул свое, кивнул девочке, и они оба съели печенья с такой скоростью, что на колени посыпались крошки. Мы посидели в тишине.

Внезапно Мадука откашлялся и спросил:

– Вы это сделали?

Я избегала его взгляда.

– Сделала что? – Обычно у меня плохо получается угадывать, но тут сразу возникла идея, что он собирается спросить.

– Убили собственного отца, а потом сожгли его? То есть вы сожгли его заживо?

– Нет. Я такого не делала. Он уже был мертв в то утро, когда я принесла ему чай, так что я вынесла его вместе с мусором. Мы обычно сжигаем большую часть нашего мусора в печи, так что я решила, что мне так и нужно поступить.

– Вы абсолютно уверены, что не убивали его?

– На сто процентов. Я проверила пульс. Ничего. Полицейские подтвердили, что я не убивала его. Я совершила ошибку, когда сожгла его тело. Я не знала, что нельзя этого делать. Если б я убила его, то сидела бы в тюрьме, разве нет?

– В школе говорят другое.

– В школах всё время врут. Когда я ходила в школу, все про меня врали. Это было ужасное место.

Дети переглянулись. Мадука прошептал:

– Фергюс говорит, от меня пахнет.

– Чем?

– Я не знаю… Наверное, от меня пахнет… плохо.

Я придвинулась к нему, но не слишком близко, и понюхала воздух.

– Видишь? Они врут. Ничем от тебя не пахнет. Зачем вы общаетесь с такими идиотами, как Фергюс? Это тот, с веснушками?

– Нет, высокий.

Девочка улыбнулась.

– Меня зовут Абеби.

– Ты не выглядишь как младенец[9].

Она захихикала и показала, как это пишется. Я тоже улыбнулась ей.

– Тебе тоже говорят, что от тебя пахнет?

– Нет, но некоторые девчонки говорят, будто мне нужно чаще умываться, чтобы у меня лицо побелело.

– Глупые девчонки.

В этот момент их мама приехала за ними. Я услышала, а потом и увидела машину на подъездной дорожке. Я заявила, что они могут идти. Мальчик обратился ко мне:

– Я заставлю Шона и Фергюса заплатить за ваше окно. Я говорил им не бросать камни, но они не слушали.

– У них есть работа?

– Нет, нам только двенадцать.

– Тогда я сама заплачу за окна. У меня теперь много денег.

Он улыбнулся.

– Спасибо.

– Хотите прийти на похороны моего отца в четверг?

Абеби посмотрела на меня своими большими круглыми глазами.

– У нас школа.

– Я бы на вашем месте не утруждала себя походами в школу. Только время терять.

Их мать оставалась снаружи и укладывала велосипед мальчика в багажник. Она не приближалась к двери, но вытягивала шею, чтобы разглядеть меня. Но я стояла за дверью, и меня не было видно. Это была белая женщина. Я услышала, как она кричит детям:

– Быстрее! Выходите оттуда! Когда приедем домой, вы у меня увидите!

Я сыграла в мамину игру и попыталась представить, что эта женщина думает обо мне. Я решила, что она должна быть напугана. Наверное, многие люди боялись меня. Кроме, похоже, этих двух детей. Они мне понравились. Мадука и Абеби. Я забыла спросить Абеби, сколько ей лет. Мне хотелось узнать. Мне хотелось узнать, в каком доме они живут, какие передачи смотрят по телевизору и такой же ли у них хороший папа, как мой.

Глава 10

На следующий день, рано с утра, раздался стук в дверь. Это была Анджела. Она нахмурила брови и сжала губы. Это значило, что она раздражена.

– Салли! О чем ты думала? Ты не можешь приглашать незнакомых детей к себе в дом!

– Я их не звала. Они сами пробрались на участок. Я заподозрила у девочки сотрясение, а потом дала им шоколадное печенье.

– Ты сказала им не ходить в школу!

– Они мне понравились.

– Ну что же, я потратила немало времени, чтобы успокоить их мать и объяснить ей твою ситуацию. Салли, пожалуйста, старайся думать о последствиях своих слов и поступков, особенно с детьми! Я врач-терапевт на полной ставке. Мне пришлось взять отгул на прошлой неделе, чтобы устранить всю эту катастрофу.

– Какую катастрофу?

Анджела вся покраснела, но тут на ее лице растянулась улыбка, и она громко рассмеялась.

– Салли, ты и есть катастрофа. Это не твоя вина, но если у тебя возникают сомнения по какому-либо поводу, обращайся ко мне, ладно?

– Но у меня нет сомнений ни по какому поводу.

– Это меня и пугает. Миссис Адебайо теперь уже все поняла, но раньше она слышала о тебе только слухи, что ты убила своего отца. Мне удалось ее переубедить, и, к счастью, дети подтвердили, что ты была добра к ним.

– Белые мальчики разбили мне окно.

Я показала Анджеле повреждения и попросила позвонить стекольщику.

– Салли, я понимаю, тебе тяжело, но придется научиться обслуживать себя самостоятельно. Например, звонить стекольщику. Ох, господи, у тебя же нет смартфона, да? И компьютера? Но ты знаешь, как пользоваться «Желтыми страницами»? Они у тебя вроде как есть? Я видела книгу на столике в коридоре.

Я кивнула.

– Ну, найди номер службы, которая работает в этом районе, и попроси их приехать и все починить.

Я зашагала по комнате.

– Салли, я знаю, твой отец хотел как лучше, но он слишком опекал тебя. Тебе надо было поступить в колледж. Джин была права.

Джин – имя моей матери. Они с отцом спорили, стоит ли мне поступать в университет. Отец победил.

– Мне не нравится говорить с незнакомцами.

– Ну, вчера ты привела к себе в дом двух незнакомцев и без всяких проблем с ними поговорила. Ты пригласила их на похороны отца?

– Да.

– Зачем? Они дети.

– Они мне понравились.

– Ну, вот видишь. Значит тебе не нравятся не все незнакомцы.

Я никогда не думала об этом в таком ключе.

– Так что найди стекольщика в Роскоммоне и попроси его приехать и починить окно, ладно?

– А что, если он разозлится, или нападет на меня, или окажется одним из тех, кто верит, будто я убила отца?

– Большинство людей знает правду, а те, кто не знает… они, ну…

– Они боятся меня?

– Я предполагаю, в таком случае стекольщик приедет, починит твое окно и постарается убраться отсюда как можно скорее.

– То есть мне не надо предлагать ему чашку чая?

– Тебе ничего не надо делать, только заплатить ему.

– Наличными?

– Да, я думаю, он предпочтет наличные. Слушай, мне надо идти. Я опоздаю на работу. Звони мне, если будут какие-то проблемы. Повесь телефон обратно на крючок, чтобы мне не приходилось каждый раз приезжать к тебе домой. Увидимся на похоронах в четверг, но я и правда занята.

Я поняла, что мне нужно извиниться.

– Извини, Анджела.

– Хорошо, что твоя история – это уже вчерашний день. Медийный цирк продолжает работу. Один из членов совета графства задержан за взятку в шесть миллионов евро, а парень в Ноккрохери вчера убил своего лучшего друга. Но мне пора идти. Пока! – Она ушла, оставив после себя запах антисептика. Мне он нравился. Анджела всегда такая чистая.

Садясь в машину, она крикнула:

– А, и еще надо придумать что-то на Рождество. Приедешь к нам.

Сам по себе звонок по телефону оказался не таким сложным, как я представляла. Я несколько раз отрепетировала, прежде чем поднять трубку. Объяснить местоположение дома оказалось самым трудным. Поскольку я живу далеко, мне сказали отдать 80 фунтов за выезд плюс заплатить за стекло и время, пока его будут менять, и еще мне нужно померить стекло и перезвонить. Женский голос был приятный и с каким-то акцентом, но я не смогла определить страну.

Я померила окно и перезвонила. На этот раз интонация у женщины изменилась, но, поскольку я не видела ее лица, не могла понять, как она настроена. Женщина еще раз уточнила мое имя и адрес, а потом спросила, не дочь ли я Томаса Даймонда.

– Да, – ответила я.

– Понятно, Алекс будет у вас завтра утром около десяти часов.

Алекс приехал вовремя, вставил окно и ушел меньше чем через час. Он почти со мной не разговаривал, а я сидела на кухне. Я отсчитала наличные, и он сказал – вернее, пробормотал:

– Сочувствую по поводу вашего отца.

– Мне не стоило пытаться его сжечь. Это недоразумение.

Больше он ничего не сказал, сел в свой грузовик и уехал.

Глава 11

В четверг, 19-го числа, проходила поминальная служба. Я сама доехала до церкви, несмотря на предложение Анджелы. Она сказала, что обычно туда ездят на кортеже за катафалком, но я не видела в этом смысла. У ворот стояли двое охранников и не пускали фотографов. Вопреки предположению Анджелы, моя история еще не была вчерашним днем. Я заметила людей, направивших на меня свои мобильные телефоны, как только я подъехала к церкви. Наверное, деревня в этот момент пустовала, потому что все собрались здесь. Большинство имен я не знала, но почти все лица были мне знакомы.

Я надела черное пальто, которое надевала на похороны мама. Под ним на мне было зеленое платье (тоже мамино), потому что в черном ее похоронили. Еще я надела свои черные ботинки и красный берет с блестками: отец говорил, он для особых случаев. Я надевала его всего один раз, когда мы ездили в парк дикой природы Фота Айленд, когда мама была еще жива. То были хорошие выходные. Но сейчас тоже особый случай.

Люди, чьи лица были мне знакомы, хотели подойти, взять меня за руку и пожать ее. Я каждый раз ее отдергивала, но потом ко мне подошла Анджела.

– Они хотят пожать тебе руку, чтобы выразить сочувствие. Постарайся потерпеть и не отказывать. Красивая шляпа, кстати. Твой отец одобрил бы.

Я видела похороны по телевизору. Я знала, что от меня ожидают рукопожатий, слез и всхлипываний. Я попросила Анджелу дать мне одну из ее таблеток.

Я позволила пожать себе руку уже сорока людям. В какой-то момент Анджела зашипела на меня:

– Ты тоже должна жать им руки!

Мне все это не нравилось. Мне не нравилось, что здесь все эти люди. Я уверена, многие из них едва знали отца, но у каждого находилось что про него сказать.

– Он был очень добр к нам, когда у мамы случился приступ, царствие ей небесное.

– Он всегда тратил деньги с умом.

– Если б не твой отец, мне была бы крышка, – сказал какой-то старик со слезящимися глазами. Я знала, отец изредка навещал больных матери, когда она очень сильно его просила.

Надин отвела меня под локоть в сторону. Я не возражала, если меня брали под локоть.

– Там пришли твои друзья, – объяснила она. Я не поняла, о ком она говорит, но тут, посреди толпы местных, я заметила Мадуку, Абеби, их мать и, вероятно, отца.

Не обращая внимания на остальных скорбящих, я пошла прямо к ним. Мистер Адебайо произнес:

– Меня зовут Удо, и вы уже знакомы с моей женой, Мартой. Я бы хотел принести свои соболезнования и извиниться за вторжение моих детей в субботу. По пути сюда Мадука признался, что один из его друзей разбил вам окно. Пожалуйста, позвольте нам возместить все расходы. – Он говорил очень быстро. Похоже, с нигерийским акцентом. Значит, дети не приемные, как я. У Мадуки было заплаканное лицо.

Потом заговорила Марта:

– Мы велели им больше вас не беспокоить.

– Не нужно платить за окно. Все уже отремонтировано и оплачено. Стекольщик меня испугался. Наверное, мальчики боялись, что я сожгу Абеби в печи. Это не их вина.

И вот, я снова ляпнула лишнее. А потом сделала еще кое-что необычное. Я вытянула руку и погладила Мадуку по лицу.

– Они хорошие дети. Но их друзья мне такими не кажутся. Шон и Фергюс. – У меня великолепная память.

– Мне больше не разрешают с ними играть, – сказал Мадука. Марта пробормотала что-то про дурное влияние.

– Я подумала, они должны по крайней мере прийти сюда и сказать, как им стыдно, – заявила Марта. Абеби выпустила руку матери и посмотрела прямо на меня.

– У нас будет рождественская постановка в четверг. Я играю Деву Марию. Вы придете посмотреть на нас?

Я раздумывала над ее предложением, когда меня отвлекло прибытие катафалка.

Я попыталась представить, какое безобразие сейчас лежит в гробу. Бедный отец. Нужно было тогда позвонить Анджеле. Но ему стоило написать на конверте: «Открыть в день моей смерти». Большими буквами. И подчеркнуть.

Толпа перед церковью затихла, и Анджела отвела меня за катафалк, где гроб отца выгружали на сложную складную каталку. Мы встали за гробовщиками и проследовали за ними в маленькую, милую церквушку. Надин сказала мне, что она заказала цветы. Мне кажется, это пустая трата денег – покупать цветы мертвецу, но еще я знала, что мне не всегда стоит озвучивать свои мысли. Краснощекий викарий подошел пожать мне руку. Я убрала руки в карманы.

Он попросил посетить его накануне вечером, но я ответила ему по телефону, что не люблю встречаться с незнакомыми людьми. Он напомнил мне, что видел меня несколько раз, когда я была маленькой девочкой и ходила в церковь вместе с мамой. Я объяснила, что он по-прежнему квалифицируется как незнакомец, так что викарий согласился обсудить все приготовления по телефону. Он задал мне пару вопросов об отце, и я ему на все ответила.

– Наши ряды редеют с каждым годом. Полагаю, вы вряд ли захотите посещать нас, даже на нерегулярной основе?

– Нет, – отрезала я, – это очень скучно.

В церкви было ужасно душно. Не думаю, что она когда-нибудь принимала столько католиков сразу. Технически она являлась англиканской, но несколько лет назад мы с отцом сошлись на том, что мы – атеисты.

Мы заняли места в первом ряду. Надин и Анджела сели по обе стороны от меня. Миссис Салливан, сотрудница почты, и Морин Кенни со своим мужем-мясником встали позади нас. Гер Маккарти встал в противоположном ряду. Я никогда раньше не видела его в костюме. А еще он был гладко выбрит. Я попыталась найти Мадуку и Абеби, но они, видимо, остались позади.

Это была обычная скучная церемония, не считая того, что гроб стоял прямо перед нами. Викарий произнес проповедь о том, какое важное место занимал отец в жизни общины, что было удивительно, потому что отец избегал ее членов примерно так же, как и я. Анджела произнесла речь, в которой вспомнила мою мать и заявила, что, какие бы ошибки ни произошли непосредственно после смерти моего отца, она уверена, сейчас он гордится мной. После этого прозвучали вялые аплодисменты, но я знала, Анджела права: отец часто говорил, как мною гордится. Я улыбнулась ей.

После церемонии мы пошли на кладбище, где раньше устраивали пикник, и там уже была вырыта яма для гроба отца. К этому времени половина народа уже ушла. Гер Маккарти пожал мне руку и сказал, что сочувствует моему горю. Довольно много людей произнесли те же самые слова, прежде чем исчезнуть. Но я заметила семью Адебайо и была рада, что они остались. Начался сильный дождь, как обычно бывает во время похорон по телевизору. Гроб погрузили в яму, и мы наконец смогли уйти.

Анджела говорила, что присутствующие на похоронах могут ожидать приглашения в дом. Некоторые соседи передали через нее еду, сэндвичи, пироги и торты. Очевидно, так было принято. Но я их не знала. Почему я должна приглашать их к себе домой? Мне сказали, что деревенские отправились в паб. Надин и Анджела пригласили меня к себе, но я слишком устала и хотела домой и спать.

Когда я подошла к машине, ко мне подбежала Абеби:

– Мне жаль по поводу вашего папы и мне жаль, что мы к вам залезли.

За ней подошла и ее семья. Удо произнес:

– Если вам нужно сделать что-то по дому, я уверен, Мадука будет рад помочь, или, если для него будет слишком тяжело, могу помочь я.

– Только… пожалуйста… – начала Марта, – не говорите им не ходить в школу. Им там нравится.

Какое-то время я молчала, но потом спросила:

– Можно им как-нибудь после школы прийти ко мне на чай?

Марта посмотрела на Удо. Абеби вложила свою теплую маленькую ладошку в мою, и я даже не вздрогнула.

– Я даже не знаю. Им надо делать домашнюю работу… – протянула Марта.

– Я отлично справлялась с домашней работой. Может, я смогу помочь?

– Тогда посмотрим после праздников?

– Что вы делаете на Рождество? – спросила я. Кажется, сегодня почти все задавали именно этот вопрос. И я хотела поддержать разговор. Максимально непохоже на меня.

– Обычный день в кругу семьи. С утра церковь. Потом Санта-Клаус, индейка, объевшиеся шоколадом дети и вечерний кинопросмотр.

– Я могу прийти? – спросила я.

Рядом со мной возникла Анджела. Она рассмеялась и взяла меня за локоть.

– Ну и шутки у тебя, Салли. Не волнуйтесь, Марта, она проведет Рождество с нами.

Ненавижу, когда надо мной смеются. Я начала теребить волосы.

– Я не всегда говорю, что нужно. – Я знала, что сделала что-то не так. – Вы знаете, я социально неполноценна.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты себя так называла, – вставила Анджела.

Но я знала, эти два слова помогают в конфликтных и неловких ситуациях. В разговоре повисла пауза. Марта и Анджела покраснели. Я смотрела на них по очереди.

– Мне нравится ваша шляпа, – наконец произнесла Марта.

– Спасибо, она для особых случаев.

Глава 12

Я поиграла на пианино, когда вернулась домой. Это успокаивает. Но потом поняла, что устала, и пошла вздремнуть. Я проснулась, уже когда спускались сумерки, и вспомнила, что сегодня один из самых коротких дней в году. Я не ела с завтрака. Часть еды от соседей я засунула в холодильник и морозилку. Я снова задумалась, кого они во мне видят. Люди, которые приготовили еду, не боялись меня. Сомневаюсь, что большинство людей в церкви боялись меня. Надин сказала, они знают о моих странностях и понимают, что я просто допустила ошибку. Но мне было ясно, что это и значит социально неполноценная.

Когда я поставила бефстроганов в микроволновку (его вместе с весьма полезными инструкциями передала «Кэролайн с заправки»), я поняла, что прочла первое письмо отца ровно неделю назад. Я налила себе бокал виски. Еда оказалась вкусной. Я была удивлена. Отец всегда говорил, что нет смысла пробовать что-то новое, ведь в моей жизни все полностью стабильно. Нужно найти Кэролайн с заправки и спросить у нее рецепт. Я хорошо готовлю по рецептам.

Я открыла конверт и достала вторую часть отцовского письма.

Дорогая Салли!

Большую часть твоей жизни я ограждал тебя от психотерапевтов, психиатров (кроме меня) и психологов.

Моя профессия никогда не позволила бы мне никому в этом признаться, но наша работа не очень-то научна, это скорее игра в угадайку. Примерно каждые десять лет мы придумываем новые ярлыки, чтобы разбивать людей по категориям. Тебе могли бы диагностировать тревожное расстройство, или ПТСР. Кто-то мог бы даже сказать, что у тебя расстройство аутического спектра, или поведенческое расстройство. Но факт заключается в том, что ты просто немного странная, и все.

Ты – это ты. Такая же уникальная и своеобразная, как и любой другой человек на планете. Твои странности – это не нарушения (хотя мы их так называем, чтобы тебе выдавали пособие), это скорее особенности твоего характера. Ты не любишь говорить по телефону, а я не люблю цветную капусту. Так ли уж сильно мы отличаемся?

Я никогда не мог поставить тебе диагноз, потому что ни одна из сложившихся категорий не объясняла твою личность. Ни один ярлык не смог бы объять все противоречия в твоем поведении. Иногда ты любопытна. Иногда совершенно равнодушна. Ты эмоционально реагируешь на вещи, которые других людей не волнуют, но тебя может не тронуть то, что опустошит любого другого. Ты не любишь разговаривать с незнакомцами, но иногда я не могу заставить тебя замолчать: помнишь тот случай, когда к нам пришли Свидетели Иеговы?

Обычно ты не любишь, когда на тебя смотрят, но иногда ты смотришь людям прямо в лицо, изучаешь их (так, я понимаю, ты хочешь больше о них узнать; должен напомнить тебе, что многим это доставляет дискомфорт). Твое поведение всегда было непоследовательным. Это не плохо. Но тебе не подходит ни один из известных мне диагнозов.

Но дело в том, что сейчас тебе будет неразумно оставаться в одиночестве. Возможно, с моей стороны было неразумно потакать твоей самоизоляции. Не уверен, что ты когда-нибудь почувствуешь одиночество. Но твой процесс принятия решений не всегда соответствует общепринятому понятию «нормального». И это может создать неприятные ситуации и проблемы. Я думаю, тебе нужно руководство. Иногда тебя сбивают с толку вещи, которые важно понимать. Твое нежелание сближаться с людьми идет тебе во вред. Я знаю, тебе нравится Анджела и ты доверяешь ей. Но ты не можешь во всем от нее зависеть. У нее обширная практика, и она очень загружена. А еще ей с Надин нужно личное время, так что ты не можешь просто бежать к ним с любым вопросом. Я сделал тебя зависимой. Это моя ошибка.

Я чувствую ответственность за то, что ты стала отщепенцем, и наш дом это только усугубляет. Он уже начал потихоньку ветшать, как и я. И он слишком изолирован, как и ты.

Машина не прослужит вечно, но ты легко можешь купить себе новую. С учетом всего этого, я думаю, твоя мать была права много лет назад, когда говорила, что мы должны найти способ ввести тебя в общество. Я знаю, тебе жутко не нравилось жить в Роскоммоне, но ты должна находиться среди людей. Не хочешь подумать насчет переезда в Каррикшиди? К тому же тебе не нужен дом с тремя спальнями. Я поступил эгоистично, позволив тебе проводить здесь время наедине с собой, только иногда прибегая к моей компании.

Задний двор совсем зарос и одичал. Помнишь, как твоя мать выращивала там полевые цветы? Летом там всегда было полно пчел и бабочек. Я и об этом сожалею, помимо прочего – что мы за ним не ухаживали. Ты сочинила про него песню. Пожалуйста, продолжай петь и играть на пианино всю жизнь, потому что это приносит тебе удовлетворение и, я уверен, сможет доставить радость другим.

Думаю, Геру Маккарти давно приглянулась эта земля. Он спрашивал меня о ней несколько лет назад, но я побоялся изменений, которые могут расстроить тебя. Я относился к тебе как к ребенку. Прости меня, милая. Он, наверное, обновит дом и участок, который примыкает к его. Маккарти уже арендует у нас второе поле за домом, как ты знаешь. Я бы рекомендовал продать ему все, но посоветуйся с агентом по недвижимости. Этот дом – вполне просторный и хороший, с большими окнами, но запущенный. А вот земля вокруг него очень плодородна и идеально подходит для выпаса скота. Хоть мы и на самом отшибе, деревня расползается все дальше. На главной улице уже построили жилые дома. Кто бы мог подумать? Может, ты посмотришь, не продается ли там что-нибудь?

Не хочешь подумать насчет работы? Мне сложно представить, что бы тебе подошло, но выходить из дома на регулярной основе для тебя полезно.

Кстати, о счетах не волнуйся, они все на прямом дебете, и Джефф Баррингтон проконтролирует, чтобы они оплачивались, пока утверждается завещание.

В самом начале мне казалось забавным, когда ты прикидывалась глухой. Но теперь я понимаю, что это было неразумно. Тебе нужно разговаривать с людьми. Задавать им вопросы про их жизнь. Для начала беседы достаточно простого «Как дела?». Пытайся смотреть им в лицо. Даже если тебя не интересует ответ, ты внезапно можешь найти нового друга. Единственная возможность для этого у тебя была в школе, и даже несмотря на неудачный опыт, там были хорошие девочки, которые пытались помочь тебе. Помнишь их? Во внешнем мире ты найдешь больше добрых людей, чем наоборот. Просто ищи.

Джанет Рош ведет класс рисования, и тебе было бы хорошо там с кем-нибудь познакомиться. Йен и Сандра ведут несколько разных курсов в библиотеке Роскоммона, и, насколько я знаю, на одном из них учат пользоваться компьютером. Платить за это не надо. На твоем месте я бы начал с этого.

Пока что все, милая. Хорошей недели. Прежде чем ты откроешь последнее письмо на следующей неделе, я хочу, чтобы ты хорошо поела и выпила бокальчик виски. Там будет очень много информации, и я не хочу сваливать на тебя все и сразу.

Твой любящий отец

Зачем мне переезжать из дома? Мне тут нравится. Я не хотела жить в деревне, и уж точно не хотела социализироваться. Может, я могла бы стать няней. Для Абеби и Мадуки. Марта и Удо могли бы иногда звать меня приглядеть за ними. И платить мне не придется.

И еще кое-что любопытное. Отец упомянул в своем письме про ПТСР. Я знала, что это значит посттравматический синдром. Какую травму он имел в виду?

Глава 13

На следующий день я пошла на почту. Внутри собралась большая очередь, люди болтали друг с другом, но, как только я вошла и они увидели меня, все сразу стихло. Женщина передо мной присутствовала на похоронах.

– Мы и не знали, что вы говорите, – произнесла она.

– Как дела? – спросила я, как советовал отец. Но вместо ответа она сказала:

– Я Кэролайн с заправки, я оставила у вашей двери запеканку несколько дней назад. Наверное, сложно готовить и вообще здраво рассуждать, когда переживаешь такое горе.

– Она была потрясающая, – ответила я. – Можно взять рецепт?

Я взглянула ей в лицо. Красная помада, голубые глаза. Она, наверное, чуть моложе меня, но я не очень хорошо умею угадывать возраст.

– Конечно, могу отправить имейлом?

– Я не пользуюсь компьютером, но после Рождества собираюсь пойти на курсы в библиотеке. Они бесплатные. – Я это уточнила, позвонив в библиотеку утром. Разговор прошел легко, и мужчина, Йен, был очень мил.

– У вас есть телефон? Могу написать СМС.

– Нет.

– Тогда я запишу вам его и отдам, когда приедете на заправку.

– Спасибо. Кстати, я рассуждаю вполне здраво, но эмоционально выключена, поэтому переживаю горе не совсем нормально. Как дела? – Я решила попробовать еще раз.

– Занята, – сказала она и показала мне стопку конвертов. – Стараюсь донести все рождественские открытки до почты, пока еще не поздно.

Почтальон доставил несколько рождественских открыток на прошлой неделе. Некоторые были адресованы отцу, некоторые – мне. Я подумала, что стоит, наверное, их открыть.

Я не знала, что еще сказать Кэролайн.

Очередь продвигалась медленно, многие посетители пытались пихать в окошко миссис Салливан громоздкие посылки.

– А где вы проведете Рождество? – поинтересовалась Кэролайн.

– Меня вроде как пригласили Анджела и Надин, но я не уверена, что пойду. Может быть, останусь дома.

– Эти двое?

– Да. – Я снова посмотрела ей прямо в лицо и увидела, что она нахмурилась. Что на этот раз я сказала не так?

– Не надо вам проводить с ними слишком много времени. Я езжу к врачу в Роскоммон с тех пор, как умерла ваша мама. Могут подумать, что вы одна из них.

– Из кого?

– Ну, вы знаете. Лесбиянок. – Последнее слово она прошептала.

– Ну, теоретически я гетеросексуальна, – заявила я.

Она растерянно посмотрела на меня.

– У меня никогда не было секса, так что я не могу быть на сто процентов уверена.

В этот момент она отвернулась, и было похоже, что разговор окончен. Но мы по-настоящему поболтали, и я очень гордилась собой. Она достала телефон из кармана и стала его листать. Когда ее обслужили, она кивнула мне перед уходом.

– До свидания! – крикнула я. – Было приятно поболтать.

Но она ничего не ответила.

Миссис Салливан в окошке наклонила голову набок.

– Салли, как ты? – Она по-прежнему кричала, будто я глухая.

– Спасибо, хорошо. Мне нужен адрес Марты Адебайо, пожалуйста. Ее нет в телефонной книге.

– Марты, которая преподает йогу? – проорала она.

– Я не знаю, чем она занимается. Ее мужа зовут Удо, и у нее двое детей.

– Да, я знаю, о ком ты говоришь. Ее студия на Брекен-лейн, рядом с мясником. Студия «Санфлауэр». Не думаю, что могу дать тебе домашний адрес. Зачем он тебе?

Я снова притворилась глухой и развернулась к выходу.

– Счастливого Рождества! – крикнула она мне в спину. Я не ответила на поздравление.

– Бедняжка, – сказала она мужчине, стоявшему за мной. – Видимо, слух то появляется, то пропадает.

Я поднялась на холм и свернула налево, на Брекен-лейн, к лавке мясника. Студия «Санфлауэр» оказалась прямо в соседнем здании. Я помню, что когда-то здесь находился цветочный, но потом в Ноктуме, деревне в пяти милях отсюда, открылся большой супермаркет, и постепенно и цветочные, и продуктовые, и кондитерские позакрывались, и остались только маленький супермаркет «Гала» и автозаправка.

За большим окном по типу витрины я увидела шесть женщин и одного мужчину. Они стояли спиной к стеклу, расставив ноги, подняв зад и вытянув руки вперед. Марта стояла к ним спиной, и они все поднимали и протягивали руки к потолку с растопыренными пальцами, а потом вслед за ней нагибались вперед, опуская руки и плечи, и трясли ими, снимая напряжение. Я смотрела такие же уроки по телевизору несколько лет назад и занималась по утрам. Отец иногда присоединялся. Он говорил, что упражнения для меня полезны, но, не считая долгих прогулок по нашему участку, я в последнее время ничего не делала.

Занятие закончилось. Ученики начали забирать свою одежду, сложенную аккуратными стопками на полках, и сразу накидывали ее. Я решила, что здесь, видимо, нет душевых, и снова подумала об идеальном душе Анджелы и Надин.

Тут я услышала голос Марты:

– Салли! Заходи! Ты хотела записаться на занятия?

Я протиснулась в дверь, пока мимо меня выходили остальные. Я не поднимала глаз, пока мы не остались одни.

– Как дела? – спросила я.

– Неплохо. Немного потно. – В помещении было тепло, и я заметила, что стойка флориста по-прежнему здесь. Марта подошла к питьевому фонтанчику. – Это последнее занятие перед Рождеством, но можешь присоединиться к нам после 4 января. 100 фунтов за восемь занятий. Уверена, ты будешь не против немного размяться?

– Вам не нужна бесплатная няня?

– Что, прости?

– Я знаю, у меня нет опыта, но моя мама всегда говорила, что мне надо найти работу, а ваши дети – первые, которые мне понравились. Я могла бы кормить их, и я проходила курс первой помощи, так что они будут в полной безопасности, и я хорошо училась в школе, так что, возможно, смогу помочь с домашней работой.

Выпалив все это, я взглянула на нее: я не была уверена, что Марта правильно меня поняла.

– А еще я запаслась шоколадным печеньем, и обещаю не говорить им, чтобы они не ходили в школу. Я буду делать в точности то, что вы мне скажете. Можете все для меня записать. Я прекрасно действую по инструкции. Я могу забирать их и привозить домой – так часто, как захотите.

Марта улыбалась. Это был хороший знак. Мы присели на стулья, и она отпила из своего пластикового стаканчика.

– Я очень рада, что тебе нравятся мои дети.

– Так что насчет няни?

– Слушай, без обид, Салли, но мне не кажется, что ты хорошо… подходишь для такой работы. К тому же я работаю неполный день, так что могу находиться дома, когда заканчивается школа. Нам не нужна няня.

Я была недовольна.

– Почему вы думаете, что я не подхожу?

– Салли, у тебя нет соответствующей квалификации. Я рада, что тебе нравятся мои дети, но то, что они – единственные дети, которые тебе нравятся, это немного… странно. Что, если они начнут плохо себя вести? Я не знаю, как ты справишься с дисциплиной, если разозлишься на них.

– Обычно, если я злюсь или расстраиваюсь, я дергаю себя за волосы.

– О господи. Ты же представляешь, как это их испугает?

– Тогда я не буду дергать себя за волосы, и еще я иногда играю на пианино, чтобы успокоиться.

– Прости, Салли. Если ты ищешь работу, то сидеть с детьми – это не для тебя. Но, знаешь, я правда считаю, что йога поможет тебе справиться со стрессом. Подумай об этом. Первые два занятия бесплатно. Что скажешь?

Марта снова улыбалась.

– Я подумаю об этом, – сказала я и развернулась к выходу. – Сможете передать Абеби, что я не приду на рождественскую постановку? Дети обычно ужасные актеры.

Она рассмеялась. Видимо, решила, что я шучу.

– Понимаю. Ну, не думаю, что ты много потеряешь.

Я пошла в сторону двери.

– Эй, счастливого Рождества! – крикнула она.

– Счастливого Рождества, особенно детям, – ответила я.

Глава 14

В пятницу, 22 декабря, днем, раздался стук в дверь. Это был почтальон, и он принес посылку – довольно небольшая коробка, но в почтовый ящик не влезла бы. Я положила ее к остальным открыткам и письмам, но тут мне пришло в голову, что надо их открыть. Чего я ждала? Когда я последний раз решила подождать, прежде чем открыть конверт, это закончилось кучей проблем. Десять или двенадцать конвертов адресованы отцу – на некоторых даже стояли даты до его смерти – и несколько для меня.

3 декабря

Рождественские поздравления тебе и Салли, с любовью от Кристин и Дональда!

P. S. Надеюсь, мы не проведем еще один год, так и не увидевшись. Пожалуйста, приезжай к нам поскорее и привези Салли. Она, наверное, едва помнит меня, но я была бы очень рада снова увидеть ее. Она должна знать, что у нее есть еще семья.

Кристин была маминой гламурной сестрой, которая выглядела словно кинозвезда. Я помню, как мама ездила с ней в отпуск за границу и навещала ее в Дублине, и еще их долгие телефонные разговоры. В письме был указан номер телефона и адрес: Доннибрук[10], Дублин 4.

Дальше была еще одна открытка, уже для меня, но написанная тем же почерком:

16 декабря

Дорогая Салли!

Нам очень жаль слышать о кончине Тома. Я много раз пыталась позвонить тебе, но вы, наверное, сменили телефон. Последний раз мы видели тебя, когда ты была подростком, так что ты, наверное, не помнишь. Я сестра твоей матери. Мы с Джин были близки, но твой отец, видимо, решил закрыться от мира после смерти Джин, и, хоть я и пыталась оставаться на связи, он не проявлял желания поддерживать контакт.

Мы часто думали о вас обоих, но уважали право твоего отца на приватность. К сожалению, у Дональда не очень хорошо со здоровьем, так что мы не смогли присутствовать на похоронах, но он уже дома и выздоравливает. Мы были бы рады приехать проведать тебя и помочь, как сможем.

Из статей в прессе я поняла, что ты, должно быть, очень растерялась после смерти Тома. Мы связались с полицией, чтобы объяснить им твои обстоятельства, и вздохнули с облегчением, когда узнали, что ситуация уже под контролем. Я также поговорила с доктором Анджелой Кэффри, и очень рада, что рядом с тобой верный и преданный друг Джин, которому она доверила выступать от твоего имени. ПОЖАЛУЙСТА, позвони. Нам очень хотелось бы увидеть тебя как можно скорее. Может, ты захочешь присоединиться к нам на Рождество?

Она подписала его – «с любовью» – и оставила телефон.

Имелось еще одно письмо от руки, на странице, вырванной из блокнота. Написано оно было ужасно. Даже адрес указали неполный, но все-таки оно меня нашло.

Сали Даймонд

Ты – дьявольское отродье, и ты получеш наказание. Как ты магла сжечь такого хорошего человека, когда он взял тебя и спас из ада. В аду твое место. Молюсь Деве Марии, что ты туда скоро пападеш, сука. Поздно каятся. Яблочко от яблони недолеко падаит.

Никакой подписи, и бумага почти порвана в тех местах, где на ручку слишком сильно надавливали. Мы с отцом давно решили, что ада не существует, но автор, очевидно, меня ненавидел, и я занервничала. Но следующая открытка меня успокоила.

Дорогая Салли!

Может быть, ты меня не помнишь, но мы вместе ходили в школу в Роскоммоне с первого по шестой класс и часто сидели за одной партой (потому что больше никто не хотел с нами сидеть!).

Мне ужасно жаль слышать о том, что случилось с твоим папой. Я помню, какой ты была, так что прекрасно понимаю, каким образом ты совершила подобную ошибку, и я хочу, чтобы ты знала – любой отнесся бы к этому так же, если б знал тебя, как я.

Мы никогда особо не разговаривали в школе, но тогда я вообще старалась ни с кем не разговаривать из-за заикания. Но с тех пор мне стало намного лучше. Сразу после того, как я окончила колледж, умерла моя бабушка, мама унаследовала кое-какие деньги и потратила небольшое состояние на частные занятия со специалистами по языковым и речевым нарушениям. Я никогда не стану выступать публично, но теперь могу поддерживать разговор, не застревая намертво посередине, и, мне кажется, с возрастом и появлением у меня любящего мужа и двоих прекрасных детей я стала гораздо увереннее.

Я часто думала о тебе в течение этих лет и была удивлена, что ты не стала дальше заниматься музыкой. Ты была просто невероятной пианисткой. Иногда я сидела рядом с кабинетом музыки и слушала, как ты играешь, и я была не единственная. Но это, так думаю, из-за того, что ты побоялась расставаться с родителями? Или, может, тревожность не дала тебе уехать из дома? Я не виню тебя. Уезжать было ужасно страшно, но все стало гораздо лучше, чем в школе. Там нас обеих просто травили.

В колледже я впервые нашла по-настоящему понимающих друзей. Я вступила в несколько сообществ по поддержке социально незащищенных групп и сейчас работаю в благотворительном фонде для бездомных. Приходится тяжко, но мы постоянно устраиваем кампании и сборы.

Я не хочу расстраивать тебя упоминанием о твоем раннем детстве. Я и понятия не имела, что до нашего знакомства в школе с тобой происходил такой кошмар. Неудивительно, что ты такая, но я никогда не видела в тебе опасности или какой-то злобы – ты была просто немного необычная, вот и все. Если хочешь со мной связаться, мои контакты внизу. На самом деле я просто хотела, чтобы ты знала: вокруг очень много людей, которые восхищаются тобой так же, как я. Во-первых, ты смогла выжить в столь чудовищных обстоятельствах в детстве, а во-вторых, ты живешь по своим правилам. Я ходила на похороны твоего отца и думаю, красная шляпа – это очень модный штрих; немного необычно для похорон, но это же ты! Я достаточно хорошо тебя помню, так что не стала пытаться подойти и пожать руку. Ты все время смотрела себе под ноги, как в школе. В общем, просто хочу, чтобы ты знала – я там была.

Всего тебе хорошего, старый друг! (Ничего, что я так говорю? Мне кажется, в те времена мы были вроде как друзья.)

С наилучшими пожеланиями,

Стелла Кофлан

Я отлично помнила Стеллу Кофлан. Заикалась она ужасно. Она вспыхивала каждый раз, когда кто-то пытался с ней заговорить, а если ей задавал вопрос учитель, я чувствовала запах пота, собравшегося у нее под мышками. Иногда она делилась со мной шоколадкой, не произнося ни слова. Стелла не была злой. И да, травили ее нещадно. Ей приходилось хуже, чем мне, потому что я едва ли реагировала. Меня этому научила мама. А Стелла часто тихо плакала рядом со мной. Я видела, как у нее вздрагивали плечи, но не знала, что сказать. Позвоню ли я ей когда-нибудь? Может быть.

Было еще одно неприятное письмо с обвинениями в отцеубийстве, но его автор предлагал помолиться за мою душу, идеально знал грамматику и подписался. Остальные открытки в основном оказались набором из соболезнований и поздравлений от людей, которых я почти не знала или имен которых не слышала от отца. Осталось еще два письма и посылка. Оба письма от журналистов, которые просили меня рассказать свою «историю» и сыпали намеками о моем трагическом детстве. «Нация заслуживает ответов», – написал один. Другой предложил 5000 фунтов за «эксклюзив».

Что со мной случилось, прежде чем отец и мама удочерили меня? И почему «нация» уже обо всем знает, а я – нет? У меня возникло искушение позвонить Анджеле, хоть она может и разозлиться. Должно быть, это было что-то плохое. И раз я этого не вспоминала, это не так важно. Я никогда даже не пыталась. Но теперь я припомнила, насколько необычным полицейским показалось то, что мое первое воспоминание – это празднование седьмого дня рождения. У других людей бывают более ранние воспоминания? У меня превосходная память. У меня как-то странно загудела голова. И затряслись руки. Я решила, это нервы. Я немного поиграла на пианино, пока не почувствовала себя лучше.

Потом вернулась к коробке. Аккуратно ее развернула и сложила бумажку в ящик, где мы храним розжиг и упаковку.

Это оказалась продолговатая обувная коробка, и когда я открыла ее, то мгновенно почувствовала разлившееся внутри теплое сияние. В тонкой оберточной бумаге лежал маленький плюшевый медведь; я выхватила его из коробки и прижала к груди. Тепло разлилось по всему телу – от пяток до кончиков пальцев. Я посадила его перед собой. Он был старый и потрепанный, без глаза, заляпанный и заштопанный, но, глядя на него, я почувствовала… нечто. Я снова обняла его, но задумалась. Почему он производит на меня такой эффект? Почему так согрело его присутствие? Почему про себя я обращаюсь к этой игрушке на «ты»?

– Тоби, – произнесла я вслух. Он не ответил.

Я обшарила коробку в поиске письма или открытки. На желтой клейкой бумажке было написано:

Думаю, ты будешь рада его вернуть.

C.

Глава 15

Я знала этого медведя. Его звали Тоби. Может, его подарила мама? У меня превосходная память. Почему я не могу вспомнить? Он пах пылью и плесенью, но еще и чем-то знакомым. Меня переполняли эмоции, которых я не понимала. Я возбужденно и восторженно смеялась. Я должна была найти «С» и заставить его или ее объясниться. Мне ужасно хотелось позвонить Анджеле, но я держала в голове предостережение отца. С кем еще я могла поговорить об этом? Отец сказал, что объяснит больше в следующем письме, но мне нельзя читать его до четверга. Это одна из тех ситуаций, когда я нуждалась в руководстве. Было поздно. Отец всегда говорил, что неприлично звонить по телефону после девяти вечера.

Я встала и пошла в свою комнату. У меня как будто чуть-чуть подкашивались ноги, но это было приятно. Я подготовилась ко сну, не выпуская Тоби из рук. Я разговаривала с ним, объясняла, что делаю, и приветствовала его в новом доме. Я надеялась, ему будет здесь хорошо. Я представляла, как он отвечает. Я сжала его в объятиях, и у меня слегка закружилась голова – так что не знаю, потеряла ли я сознание или просто заснула.

Той ночью мне приснился сон про худую женщину с длинными волосами. Я сидела у нее на коленях. Это было странно, потому что я никогда не сидела ни у кого на коленях. Еще это было странно, потому что мне никогда раньше не снились сны.

На следующий день я позвонила своей тете Кристин.

– О, дорогая, – вскрикнула она, – какая радость тебя услышать! Мы так беспокоились за тебя.

– У вас до сих пор есть то красное пальто?

– Что? О… это было так давно. Потрясающе, что ты помнишь. Прошло, наверное, лет двадцать с тех пор, как мы с тобой виделись.

– Вы выглядели как кинозвезда. Мне нравилось это пальто. Тетя Кристин, вы помните что-нибудь до того, как вам исполнилось семь лет?

Повисла пауза.

– Ну, да, у меня есть несколько воспоминаний – как мне покупает мороженое в рожке папа – твой дедушка…

– Сколько вам было лет?

– Наверное, три или четыре…

– Я думала, у людей начинают появляться воспоминания только после семи.

– Ну, у всех по-разному.

– Мне кажется, со мной что-то случилось, когда я была младше семи.

Повисла еще одна пауза.

– Салли, могу я приехать повидать тебя?

– Зачем?

– Думаю, будет лучше, если я смогу поговорить с тобой лично.

Меня согрела мысль о том, что я встречу ее снова.

– Могу быть у тебя сегодня к обеду.

– Вы хотите пообедать?

– Нет, просто чашка чая…

– Я могу сделать сэндвичи с ветчиной.

– Это было бы замечательно.

– Не берите с собой Дональда, хорошо?

– Ну ладно, он пока восстанавливается после операции, но почему ты не хочешь его видеть?

– Отец говорил, что он ленивый болван, который женился на вас ради денег.

Тетя рассмеялась.

– Почему вы смеетесь?

– Ох, твой отец. Еще сам говорит о проецировании…

– Я не понимаю. Мне не нравится, когда надо мной смеются.

– О боже, я смеюсь не над тобой! Слушай, не переживай. Я не буду брать Дональда.

Я повесила трубку сразу после того, как мы разделались с прощаниями, которые всегда страшно раздражают: «До свидания», «Пока», «До свидания», «До скорого», «Да, пока», «Тогда до свидания»… Это так утомительно.

Через два часа я пошла на кухню делать сэндвичи. Я смастерила слинг из отцовского шарфа, чтобы держать Тоби как можно ближе к сердцу. Я рассказала ему о нашей сегодняшней гостье. Снова спросила про «C». Я не ждала ответа, но мне было приятно с ним разговаривать. Я не чувствовала себя одинокой.

Когда я открыла дверь, за ней стояла тетя Кристин с огромным букетом цветов.

– Дорогая! Боже, сколько лет прошло! Ты такая высокая! И красивая!

Тетя Кристин всегда выглядела как модная копия мамы. Но сейчас она разочаровывающе постарела. Я чуть не сказала это. Кожа на ее лице обвисла, хотя глаза под золотыми тенями и пышными черными ресницами были по-прежнему яркими. Ну, логично. Мама умерла уже очень давно. Я чувствовала себя рядом с тетей вполне спокойно, пока она не попыталась дотронуться на меня, и я отшатнулась.

– Извини, – она подняла руки вверх, как при аресте. – Помнишь, раньше ты разрешала мне подержать тебя за руку?

Это правда, но мы давно не практиковались.

Мы пошли на кухню, и я поставила воду и начала заниматься чаем. Я наблюдала за ней. Тетя Кристин посмотрела на меня и улыбнулась.

– Как твои дела? Я смотрю, ты еще не повесила никаких украшений?

– Нет, мы с отцом решили, что это для детей.

Тетя Кристин нахмурилась.

– Я сейчас получаю разные письма, – начала я. – Некоторые люди хотят подружиться со мной. Некоторые меня ненавидят. Мне написали, что я дьявольское отродье.

– Можно посмотреть?

Я показала ей разобранную почту.

– Так, ну это можно отправлять прямо в мусор, – заявила она, взяв в руки злые записки и письма от журналистов. Я согласилась. Мне не хотелось ничего этого хранить, только письмо от моей одноклассницы Стеллы и записку от «С».

– Как ты себя чувствуешь?

– Все в порядке. Отец написал, что мне нужно переехать в деревню. Он говорит, мне вредно жить здесь совсем одной.

– Тебе тут не одиноко?

– У меня есть Тоби, – я показала ей своего медведя.

– Тоби не человек, милая.

– Я знаю. Я не идиотка.

Она ничего не ответила. Мы посмотрели друг на друга. Тетя наклонила голову, и ее глаза смягчились.

– Что со мной случилось до того, как меня удочерили?

Сначала она отвела взгляд, посмотрела в окно, затем в пол, но потом снова мне в лицо. Тетя Кристин осторожно спросила:

– Можно я возьму тебя за руку?

– Зачем?

– Знаешь, прикосновения могут действовать успокаивающе. И это неприятная история.

Я позволила ей взять свою руку и положить ее между ладонями.

– Джин говорила, что ты… была под лекарствами, что, ты ничего не помнишь?

Я кивнула головой.

– Твоя мать – твоя настоящая мать, я имею в виду, она… умерла.

– От чего она умерла?

– Ее похитил мужчина, когда она была совсем молодой, когда она была… ребенком.

Я смотрела передачи и фильмы про мужчин, которые похищают молодых женщин.

– Он запер ее в подвале?

– Да, вернее, нет, это была задняя пристройка к его дому. Он жил в огромном доме на участке в пару тысяч метров в Южном Дублине. Он держал ее там четырнадцать лет.

У меня в голове загудело.

– Пожалуйста, остановитесь.

Тетя погладила мою руку.

Я отвернулась, чтобы наполнить чайник. Взяла сэндвич и съела его. Тетя Кристин сидела молча.

– Хотите?

– Что, извини?

– Хотите сэндвич?

– Нет. Милая, мне так жаль. Это ужасная история. У тебя есть друг, которому я могу позвонить? Что насчет Анджелы?

– Да, я сейчас ей позвоню.

Мы с Тоби вышли в коридор, и я взяла телефон. Анджела не работала по выходным, так что я решила, что не побеспокою ее.

– Анджела? Тут моя тетя Кристин. Она сказала, что мою настоящую мать похитили…

– Черт.

– Что?

– Я хотела быть рядом, когда ты откроешь последнее письмо отца. Оно все объясняет… ну, почти все. Могу я поговорить с Кристин?

Я позвала тетю к телефону и вернулась на кухню. Я не могла расслышать, что именно она говорила, но слышала ее срывающийся голос. А потом услышала, как она повесила трубку. Когда тетя вернулась за кухонный стол, ее глаза были мокрыми от слез.

– Салли, похоже, я все испортила. Анджела уже едет. Давай поговорим о чем-нибудь другом, пока она в пути?

– Вы думаете, она любила меня? Моя настоящая мать?

Тетя Кристин взяла сэндвич.

– О, я думаю, она любила тебя всем сердцем.

– Откуда вы знаете?

– Сэндвичи просто потрясающие. Давай дождемся Анджелу, ладно?

– Мне сделать еще сэндвичей, для нее?

– Я сделаю. Хорошо, что Тоби не ест, а то у нас бы кончился хлеб.

– Сколько тебе сейчас лет, Салли?

– Сорок три. А вам сколько?

– Шестьдесят семь.

– А моя настоящая мама вышла замуж?

– Нет… Давай дождемся Анджелы.

– Хорошо. Хотите подержать Тоби?

Она не рассмотрела его как следует, а я хотела показать его.

– Боже, какой он перепачканный.

– Да, сегодня мы с ним примем ванну.

– Хм, не думаю, что макать его в воду хорошая идея. Это может плохо кончиться. Он совсем старый. Может, попробуем его немного почистить? Очень осторожно, пока ждем Анджелу?

Тетя Кристин наполнила раковину мыльной водой и стала чистить Тоби маленькой щеткой с мягкой щетиной, пока я держала его за лапы. В воду закапала коричневая пена.

– Не понимаю, где он побывал?

– Я не знаю. Он вчера пришел по почте с запиской, подписанной «С». Но я сразу поняла, что он мой и что его зовут Тоби. Но я не знаю, откуда он у меня взялся. Может, мне подарила его мама, но я такого не помню, а память у меня обычно превосходная.

– «C»? – переспросила она. Я повернулась, чтобы еще раз показать ей записку.

– Вы знаете, кто этот «C»?

Тетя Кристин чуть не уронила Тоби в воду, и я едва успела поймать его.

– О господи, нам нельзя было его трогать и мыть!

– Почему? Он грязный. Это надо сделать. – Теперь уже я стала аккуратно его мыть, вытирая маленький носик и мягкую коричневую морду тряпкой из микрофибры. Тетя Кристин начала шагать по комнате, крепко сцепив руки.

Когда снова раздался звонок в дверь, тетя Кристин резко подскочила и побежала открывать. Я слышала, как женщины перешептывались в коридоре, пока Анджела обнимала тетю. Они так запросто обнимались, хотя виделись, наверное, много лет назад!

Анджела быстрым шагом вошла в комнату.

– Салли, я думаю, тебе не стоит трогать этого медведя.

– Почему?

– Положи его, пожалуйста, – голос у нее звучал твердо.

– Он мой. Его зовут Тоби.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, откуда. Просто знаю. Я люблю его.

Я сама испугалась силе своих слов. Я чувствовала острую необходимость защищать эту игрушку и держать ее как можно ближе к себе. Я видела, что Анджела удивилась.

– Тебе не стоило прикасаться к нему. – Она посмотрела на взъерошенного медведя. – Полагаю, теперь слишком поздно. Его трогали и мыли.

Голос тети Кристин становился все выше:

– Прости, я ничего не знала до того момента, как мы уже начали его мыть. Я не видела Салли двадцать лет. Я думала, он ее.

Я начала нервничать.

– Он мой. Я… чувствую это. Я оставлю его. – Я прижала его мокрое туловище к себе и почувствовала, как у меня намокает грудь.

– Это может быть уликой, – объяснила Анджела. – У тебя осталась упаковка, в которой он пришел?

– Я не понимаю! – закричала я. – Ты говоришь какую-то ерунду!

Я совершенно растерялась, и гул в голове уже не прекращался. Я начала дергать себя за волосы, когда Анджела мягко спросила меня, когда его доставили.

– Могу я обнять тебя рукой за плечи, Салли?

Я кивнула, и только крепче прижимая к себе Тоби, почувствовала теплоту и естественность объятий. Какое-то время мы стояли неподвижно, пока моя ярость не улеглась.

– Нужно сесть в гостиной и немножко успокоиться. Это настоящий шок, но нам нужно тебе еще кое-что рассказать, – сказала тетя Кристин.

– Во-первых, мне нужна упаковка, – попросила Анджела.

– Там была коробка, – сказала я.

Я нашла коробку и бумагу.

– Марки новозеландские. Доставлено экспресс-почтой. Коробка из обувного магазина. У полиции наконец появятся зацепки, – выдохнула Анджела.

– О чем вы говорите?

– Думаю, тебе нужно прочитать последнее письмо отца, а потом я отвечу на все вопросы, на которые смогу, хорошо?

Мы вместе прошли в гостиную. У меня ужасно кружилась голова. Тетя Кристин спросила Анджелу, нет ли у нее таблеток, чтобы привести меня в норму.

– Салли должна быть в состоянии четко воспринимать новости.

Я принесла письмо отца из его кабинета.

– Я должна дождаться чет…

– Твой отец не стал бы возражать, правда, – заверила тетя Кристин.

Они подвели меня к дивану и сели по обе стороны. Я попросила их пересесть на стулья.

Часть вторая

Глава 16

Питер, 1974

Я помню себя маленьким в большой комнате с видом на море. За мной – стена из книг, и я сижу за длинным обеденным столом напротив отца. Прежде чем уйти на работу, каждый будний день он завтракал со мной, и мы вместе слушали радио. Потом отец угощал меня печеньями и фруктами и оставлял раскраску с карандашами. Он диктовал мне домашнее задание на день и запирал в моей белой спальне в пристройке. Там было огромное окно во всю стену, выходившее в сад, горшок под кроватью, полка с четырьмя книгами и шкаф с одеждой.

Дни тянулись бесконечно, но когда отец возвращался домой, он отпирал дверь, хватал меня на руки и нес обратно в главный дом. Готовил мне горячий ужин и проверял домашнее задание: читал, писал и исправлял, а потом мы вместе смотрели телевизор до вечера, хотя отец никогда не мог объяснить, как эти крошечные люди попадают в коробку телевизора. Я часто слышал, как отец играет на пианино, и иногда просыпался по ночам, когда он отпирал соседнюю дверь.

По субботам и воскресеньям, если погода стояла хорошая, мне разрешалось выходить в сад, и я помогал ему с огородом. Я собирал в маленькие кучки скошенную траву или птичьи гнезда, и он делал из них костры.

Пристройка находилась в смешном здании сбоку от дома. Туда вела дверь из кладовки на первом этаже. Рядом с моей спальней была еще одна комната. Время от времени я слышал шум, доносящийся из-за другой двери. Чаще всего плач и вой. Отец говорил, что там он держит призрака, но я мог не волноваться, потому что он никогда оттуда не выберется. И отец был прав – он никогда не выбирался. Но иногда звуки были очень страшные. Когда становилось совсем жутко, отец говорил мне лечь под одеяло и зажать руками уши и, наверное, шел в другую комнату, чтобы сказать призраку вести себя потише, потому что после этого оттуда еще несколько дней не было слышно ни писка.

Перед сном отец читал мне сказку, целовал в лоб, и мы вместе произносили молитву, а потом он снова запирал дверь, чтобы до утра со мной ничего не случилось.

Каждый год, в мой день рождения, 7 августа, у нас был Особый День. Отец не шел на работу. В первый раз, который я помню, отец принес домой палатку, и мы разбили ее в саду. Он развел костер, и мы жарили на нем сосиски. Мы спали в спальных мешках прямо в палатке. А потом, попозже, отец разбудил меня, когда было уже совсем темно. Он вытащил меня на улицу и запустил фейерверки, так что чернильное летнее небо разорвали взрывы света и грохота, и это была самая потрясающая картина в моей жизни.

Следующий день рождения был страшный. Мне исполнилось семь лет, кажется. Я испугался, когда мы на отцовской машине выехали из ворот в дальнем конце сада и свернули на дорогу. Меня затошнило. Я раньше никогда не сидел у него в машине, хотя помогал мыть ее по воскресеньям. Он положил подушку на переднее сиденье, чтобы я мог все видеть в окно. А еще дал мне пакет на тот случай, если меня вырвет. Но это быстро прошло. За воротами стояли люди – такого же размера, что и мы с отцом, и женщина. Я раньше видел их только по телевизору и в книгах, но эта была обычного размера.

Мы долго ехали на машине в зоопарк. Я боялся, что мы потом не найдем дорогу домой, но отец заверил, что он всегда сможет найти дом.

Я был в ужасе, когда отпустил отцовскую руку. Люди заинтересовали меня больше, чем животные. Они прогуливались целыми группами – матери с детьми и младенцами в колясках, мамы и папы, держащиеся за руки. Группки детей – мальчиков и девочек, – бегающие друг за другом. Отец пытался заставить меня смотреть на шимпанзе и слонов, но я слушал, как люди разговаривают друг с другом. Отец купил мне фруктовый лед и велел не смотреть на других людей, но я ничего не мог с собой поделать. Отца остановил какой-то мужчина и начал с ним разговаривать. Я спрятался за отцовской ногой. Отец сказал, что я его крестный сын. Я видел, что он не хочет разговаривать с тем другим мужчиной, так что мы быстро ушли, и отец заявил, что нам пора домой. Я был рад.

У меня появилось много вопросов. Я спросил его, какая разница между обычным сыном и крестным сыном, и он ответил, что крестный сын – это ребенок, который верит в Бога на кресте. А я, определенно, верил.

Я спросил отца, все ли женщины плохие. Он объяснил, что большинство. Я сказал, что в телевизоре и в моих книжках есть очень милые, но, по его словам, телевизор и сказки – это выдумка. Я спросил, была ли у меня мама, и он ответил, что да, но сейчас она превратилась в призрака. На двери по соседству от моей спальни в пристройке висел большой навесной замок. Я спросил, превратилась ли моя мама в того самого призрака, который живет в той комнате и постоянно плачет и воет. Отец сказал – так и есть, но я мог не волноваться, потому что я никогда ее не увижу.

Глава 17

Салли

Я открывала конверт трясущимися руками.

Дорогая Салли!

Я надеюсь, к этому времени ты уже немного оправилась после моей смерти.

Есть то, о чем мне нужно было постепенно начать тебе рассказывать уже очень давно. Я не хочу, чтобы эти новости тебя потрясли. Все уже в прошлом, и для тебя это ничего не изменит, если только ты сама не захочешь, но мне кажется, ты – человек привычки и оставишь все как есть.

Твое имя при рождении: Мэри Нортон. Нортон – фамилия твоей матери. Полагаю, она не выбрала бы для тебя фамилию отца. Все оригиналы медицинских отчетов и несколько газетных вырезок лежат в коробке у меня под столом с надписью «ЛИЧНОЕ». Когда ты оказалась у нас, мы решили, что теперь ты новый человек. Ты стала нашей Салли Даймонд.

Ты немного странная совсем не потому, что у тебя что-то не так с мозгами, а потому, что ты росла в жутких и противоестественных условиях, прежде чем тебя обнаружили.

В возрасте двенадцати лет, в 1966 году, твою мать, Дениз Нортон, похитил Конор Гири. Он подвергал ее психологическому и сексуальному насилию на протяжении следующих четырнадцати лет. Насколько мы можем судить, ты родилась через восемь лет после похищения. Твоя родная мать не была уверена насчет точной даты или даже года, но ее предположения и расчеты моих коллег-врачей сошлись на том, что ты должна была родиться, вероятно, где-то во второй половине 1974 года. Твое рождение, по очевидным причинам, не зарегистрировали, так что дата рождения на твоем свидетельстве об удочерении может быть неточной. Мне неприятно тебе это говорить, но Конор Гири, похититель, – твой родной отец.

Семья Дениз Нортон искала ее годами. Ее нашли только в марте 1980 года, благодаря анонимному сообщению в полицию. Тебя и твою родную мать нашли за несколько дней. Вас обнаружили в чудовищном состоянии, в индивидуальной пристройке к дому Конора Гири в Киллини, в Дублине. Окна в комнате твоей матери были заколочены. Там было темно и сыро. Имелась электрическая плитка и холодильник. На полу лежал матрас, а за стенкой располагались туалет и раковина. Твоя спальня по соседству оказалась светлой и просторной, с огромным окном, выходящим в сад. Вы обе были страшно истощены, но если ты не произносила практически ни звука и была, очевидно, перепугана внезапным освобождением, то Дениз страдала от серьезных психических расстройств. Не думаю, что стоит даже пытаться представить, что у нее тогда творилось в голове. Сначала она буквально озверела и пыталась наброситься на любого, кто к ней подходил. Вас обеих пришлось анестезировать, чтобы провести медицинский осмотр. Обычные седативные оказались недостаточно сильны. Изначально никто не предполагал, что вас с ней придется разлучить насовсем.

Джин была отлично квалифицирована. Она прошла дополнительную специальную стажировку в детской и подростковой психиатрии, прежде чем получить диплом терапевта, еще до твоего обнаружения. Тебя и твою мать направили в психиатрическую больницу Сент-Мэри, где я тогда работал старшим врачом. Было сформировано специальное отделение, и я набрал туда группу энтузиастов, которые должны были присматривать за вами обеими. Поскольку существовали определенные опасения в связи с твоим развитием и психическим здоровьем, я попросил, чтобы Джин стала моей помощницей в Сент-Мэри. Мы уже были женаты, так что проблем не возникло. Мы сутками работали как одна команда и практически жили вместе с тобой в отделении, как и весь остальной персонал.

Мне так и не удалось заслужить доверие Дениз, но в свое оправдание скажу, что я старался изо всех сил, и, если б у меня было больше времени, я бы сумел помочь ей адаптироваться. Не думаю, что она когда-нибудь смогла бы жить «нормальной» жизнью после всех ужасов, которые перенесла. Изначально моей целью было найти для нее какое-нибудь учреждение открытого типа, где у нее будет доступ к внешнему миру и круглосуточная психологическая и медицинская помощь. Но тебе для длительного проживания такое место не подходило, и я решительно настаивал на том, что вас нужно разделить на определенном этапе – когда Дениз будет готова. Она до сих пор кормила тебя грудью. Неслыханно для пятилетнего ребенка. Джин показала Дениз, как кормить тебя из бутылочки, но твоя мать яростно воспротивилась. У нас ничего не получилось, ты кричала и рвала на себе волосы, и в какой-то момент мы вынуждены были прийти к радикальному решению. Я всегда буду о нем сожалеть, хотя и не до конца.

Сейчас я понимаю, это было слишком резко и, наверное, даже жестоко, но мы беспокоились о твоем будущем. Я был убежден, что в таком юном возрасте тебя еще можно полностью перевоспитать – и это оказалось правдой – и что у тебя есть шанс на нормальную жизнь. Вы с матерью находились в отделении четырнадцать месяцев, и за все это время нам ни разу не удалось разлучить тебя с Дениз. Это было очень тяжелое время, которое оставило глубокий отпечаток на всех, кто наблюдал за кем-то из вас.

Я видел тебя с твоей родной матерью почти каждый день. Она отказывалась говорить о Коноре Гири, но при этом упорно отрицала, что он когда-либо сексуально домогался тебя или что ты была свидетельницей насилия по отношению к ней. Во время изнасилований тебя запирали в ванной. Медицинский осмотр также подтвердил, что он никогда не применял к тебе сексуальное насилие, и это, вероятно, многое объясняет. Однако мы не можем быть уверены, что он не нанес тебе психологических травм, потому что твою мать он оставил и психологически, и эмоционально сломленной. Он удалял ей зубы в качестве наказания. Конор Гири был дантистом.

Твоя мать добровольно рассталась с жизнью в мае 1981 года, в первую же ночь, которую ты провела в отдельной комнате вместе с Джин. Мы совершали ошибки, но мы не хотели причинить вреда никому из вас. До самой моей смерти, которая уже очень скоро наступит, я буду чувствовать ответственность за смерть твоей матери. Было проведено короткое внутреннее расследование, и с меня сразу сняли обвинения в медицинской халатности, но я действительно ощущаю себя виноватым, Салли. Я должен был найти другой способ.

Мы с Джин обратились одновременно в Совет по усыновлению и в Министерство здравоохранения. Нам не повезло иметь собственных детей. Все согласились, что семья психиатра и квалифицированного терапевта, которая собирается в ближайшее время покинуть Дублин, – это лучший выбор. Мы чувствовали, что сможем обеспечить тебе безопасность и стабильность, и я надеюсь, нам это удалось и ты чувствовала себя рядом с нами спокойно. Потерять Джин так рано было трагедией, но мы неплохо справились – я и ты, – как думаешь?

Только из-за этого очень раннего опыта ты бываешь социально и эмоционально выключена. Твоя склонность воспринимать все буквально – отголосок долгих лет социальной изоляции в заточении. Это невероятное везение, что у тебя не осталось никаких воспоминаний о том времени, когда мы еще не привезли тебя домой. Я настойчиво рекомендую тебе не предпринимать никаких попыток воскресить эти воспоминания, потому что знаю – они лишь травмируют.

Итак, теперь ты знаешь. Для меня писать это письмо было очень тяжело. Не знаю, может, лучше бы тебе было никогда не узнать всех подробностей этой истории. Никто в Каррикшиди не знает твою полную биографию, даже Анджела. Джин рассказала своей семье, но взяла с них клятву держать все в строжайшем секрете. Когда в 1980-м тебя нашли, как ты понимаешь, в СМИ поднялся жуткий шум, и мы сделали все возможное, чтобы уберечь тебя от прессы.

Слава богу, мое имя в новостях не фигурировало. Полиция согласилась выпустить пресс-релиз и заявить, что тебя удочерила семья из Великобритании. Я перевез нас из Дублина сразу же, как только ты смогла покинуть отделение.

А теперь я наконец говорю тебе до свидания, моя милая, и оставляю тебе массу поводов для размышлений. Ты совершенно не обязана ничего предпринимать в связи с этой информацией. Но если тебе нужно с кем-то поговорить, покажи это письмо Анджеле. Она будет шокирована, но сможет оказать практическую и эмоциональную поддержку, если понадобится.

Я желаю тебе здоровья, счастья и спокойной жизни.

Твой любящий отец

Когда я наконец прекратила чтение, то заметила, что Анджела и тетя Кристин о чем-то перешептываются.

– У тебя есть какие-нибудь вопросы к нам?

У меня было столько вопросов, что я не знала, с чего начать.

– Можно мне немного виски, пожалуйста?

Тетя Кристин взглянула на Анджелу, и та кивнула.

– Думаю, нам всем не помешает виски.

– Это та травма, которую имел в виду отец, когда говорил про ПТСР.

– Салли, что ты думаешь насчет того, чтобы я осталась на ночь? Ты не будешь против? – уточнила тетя Кристин.

– Мне кажется, это хорошая идея, тебе нужно налаживать отношения с семьей, которая у тебя осталась, – сказала Анджела. – Кристин может переночевать в комнате твоего отца. Я пойду наверх и застелю постель.

Я совершила некоторые мысленные подсчеты.

– Если моей родной матери было девятнадцать, когда я родилась, что насчет ее отца и матери, моих дедушки и бабушки? Они живы? И есть ли у меня настоящие дядя или тетя? И как насчет других родственников?

Анджела посмотрела на тетю Кристин.

– Мне бы тоже хотелось знать ответы на эти вопросы. Я не могу поверить, что проработала вместе с Джин восемь лет, а она ни разу мне ничего об этом не рассказывала. Она говорила, что занималась детской психиатрией в рамках обучения на врача, но никогда – что была задействована в деле Дениз Нортон. Я знала, что Том был психиатром, но больше не практиковал. Я думала, он пишет научные работы и статьи в медицинские журналы. Время от времени Джин просила его побеседовать с пациентами, но только чтобы вызов остался зарегистрированным. – Анджела вздохнула, прежде чем продолжить. – Салли, я ничего об этом не знала, пока не прочла письма в тот день… когда приехала полиция. Мне пришлось их отксерить и отдать им. В свое время дело Дениз Нортон гремело на всю страну, но твою личность держали в секрете. Полиция прочла письма твоего отца, и у них есть копии всех его документов, так что кто-то, видимо, слил информацию, что ты – Мэри Нортон. Вот почему пресса и фотографы объявились на похоронах, и вот как у них оказались твой адрес и телефон. Кристин сказала мне, что они тебе писали.

– В газетах появились твои фотографии, Салли, на похоронах. Поэтому мы за тебя так волновались, – объяснила тетя Кристин. – Я всегда знала правду. Но Джин и Том так отчаянно боролись за твою тайну! Джин хотела рассказать все, как только тебе исполнится восемнадцать, но Том… он не соглашался. И вскоре после этого она умерла.

– Вы не ответили на мой вопрос по поводу других родственников. – Я взглянула на тетю Кристин, отхлебнув виски, и она залпом опрокинула свой стакан.

– Родители Дениз отчаянно желали воссоединиться с ней. Но, как мне рассказывала Джин, встреча произошла не очень хорошо. Когда твои настоящие дедушка и бабушка, Сэм и Жаклин Нортон, впервые снова увиделись с Дениз, она напала на них с кулаками, особенно на отца. Ярость, накопленная за четырнадцать лет, выплеснулась в форме ненависти к людям, которые любили ее больше всего. Есть еще кое-что, и это может тебя расстроить. Они были полностью уверены, что заберут Дениз домой после ее лечения, но они не допускали даже мысли взять тебя. Ты была его ребенком. Ты должна попытаться посмотреть на это их глазами. Если б они привели тебя в свой дом, они привели бы и частичку Конора Гири.

Я вспомнила злое письмо, где меня называли дьявольским отродьем.

– После смерти Дениз в психиатрическом отделении они были уже сломленными людьми. Они переехали во Францию.

– Они никогда не выходили на связь, чтобы выяснить, что стало со мной? Тетя Кристин?

– Полагаю, они много раз об этом задумывались, но, боюсь, ты могла быть лишь печальным напоминанием о дочери, которую они потеряли. Салли, ты абсолютно уверена, что узнаешь этого медведя, он совершенно точно твой?

– Он мой, – заявила я, еще крепче прижав его к себе.

Они продолжали менять темы, перескакивая с одного на другое. Я налила себе еще виски. Тетя Кристин тоже. Она предложила и Анджеле, но та покачала головой.

– Дорогая, – начала тетя Кристин мягким голосом, – твой родной отец сбежал за несколько дней до того, как тебя с Дениз обнаружили. Он опустошил свой банковский счет и бросил машину на Восточной пристани в Дун-Лэаре. Он мог утопиться, но тела не нашли. Похоже, он сел на паром до Холихеда. Конор точно покинул страну. У него не было паспорта – в те времена, чтобы попасть в Великобританию, он не требовался, – но у него имелись деньги. Зачем ему снимать все деньги со счета, если он планировал покончить с собой? Никто не знает, куда он отправился. Его так и не поймали.

– Я думаю, это он послал тебе медведя, – выдохнула Анджела.

Мои руки машинально потянулись к волосам, но потом снова схватили Тоби. Я не могла его отпустить.

Глава 18

Питер, 1974

Отец ошибался насчет того, что я никогда не увижу призрака из соседней комнаты. В середине сентября он сказал, что должен уехать на выходные и в его отсутствие я должен остаться в ее комнате.

– С призраком?

– Да, но она тебя не обидит. Она твоя мать.

Я был в ужасе от такой перспективы.

– Не волнуйся, – успокоил он. – Это всего на два дня, и ты будешь за главного. Она должна делать все, что ты скажешь, а если откажется, можешь отобрать у нее еду. Если она что-то сделает, что тебе не понравится, я разрешаю тебе ее пнуть. Не отвечай ни на какие ее вопросы. Это единственное правило.

– Я думал, пинать людей – нехорошо.

– Она не человек, она призрак. Так что ничего страшного.

Я совсем расстроился и закричал:

– Но я не хочу оставаться с призраком!

– Ты слишком маленький, чтобы оставаться одному на целые выходные, и, кроме того, призрак хочет увидеть тебя. Она умоляла меня об этом… много лет.

– Почему?

– Потому что она твоя мать.

– Она может напасть на меня?

– Я тебя уверяю, что нет.

– Она мертвая? – У меня было какое-то туманное представление, что призраки – это мертвые люди.

– Нет, не совсем.

– Но почему она в той комнате?

– Ты слишком мал, чтобы понимать некоторые вещи. Все, никаких больше вопросов. Я положу тебе спальный мешок, и можешь взять с собой свое любимое одеяло и две любые книги. Еще можешь взять лампу с тумбочки.

Все это никак не уменьшило мой страх.

После ужина в пятницу отец повел меня в ее комнату. Там было темно и тихо, пока он не подключил мою лампу к розетке рядом с дверью. А потом я услышал призрака.

– Питер? Это ты? – Ее голос дрожал, и она вылезла из-под одеяла и потянулась ко мне. Отец подошел прямо к ней и с размаху ударил по лицу.

– Видишь? Вот что нужно делать, если тебе что-то не нравится. Она ничего тебе не сделает. Она знает, что будет, если она как-то тебя расстроит. – Его голос звучал легко, ровно и успокаивал меня.

Отец поставил рядом со мной большой бумажный пакет с едой.

– Это для тебя, не для нее, понятно? У нее есть своя еда. – Она заползла обратно под одеяло, и я не успел как следует разглядеть ее лицо. Отец показал мне спальник, который лежал прямо рядом с дверью, в которую мы вошли. Еще показал, где включается свет в туалете и ванной, и напомнил чистить зубы и умываться каждый вечер. Затем показал холодильник и плиту и сказал, что завтра на ужин она сделает мне пюре с фасолью и беконом. Он вернется в воскресенье утром.

– Мне тут не нравится, – прохныкал я. В комнате было темно, душно и плохо пахло. Отец поднял меня на руки.

– Тебе нечего бояться, обещаю. – Он поцеловал меня в макушку, пошел к двери, и я услышал, как с другой стороны щелкнул замок. Я сразу побежал к двери и начал колотить в нее своими маленькими кулачками.

– Пожалуйста, не оставляй меня здесь! Я боюсь призрака! – кричал я. Но с другой стороны ничего не было слышно. Отец ушел.

Она снова высунула голову из-под одеяла. Потом села.

– Питер, не бойся. Я так по тебе скучала, – сказала она. У нее были длинные и спутанные волосы, а нескольких зубов не хватало, но ее глаза сверкали. На нижней половине щеки расплылся темный синяк. – Я твоя мама, ты не помнишь меня?

Я вжался в дверь. Что-то в ней показалось мне знакомым, но я ужасно боялся ее.

– Ты жил тут вместе со мной, пока он не забрал тебя, когда ты научился ходить, говорить и приучился к туалету. Он иногда отбирал тебя, но я не думала, что тебя заберут насовсем. Я не выходила из этой комнаты уже… Я даже не знаю, сколько лет…

Она говорила очень быстро, слова путались. Призрак поднялась, и я увидел, что одна из ее лодыжек прикована цепью к кольцу в стене. Она могла дойти до туалета и до кухни, но до меня дотянуться не могла. Ее ноги и руки были очень худые, зато живот огромный, и она опустила руки, чтобы поддержать его ладонями. На ней была рубашка до колен и длинная юбка, которая спереди не доходила до пола. На ногах – пара шерстяных носков.

– Какой сегодня день?

Я не хотел с ней говорить. Я быстро побежал в туалет, нажал на выключатель, оставил дверь открытой и пописал в унитаз. Когда я вышел, она уже могла до меня достать. Призрак протянула ко мне руку.

– Я хотела назвать тебя Сэм, в честь папы, но он сказал, что ты будешь Питером. Я родила тебя прямо здесь, в этой комнате.

Я грубо оттолкнул ее руку. Отец сказал, я могу пнуть ее, так что я ударил ее правой ногой.

– Ай, – ахнула она, но не заплакала.

– Открой шторы, – велел я.

Она посмотрела на меня распахнутыми глазами.

– Их тут нет. Здесь нет окон.

Я ударил ее по лицу, как отец.

– Пожалуйста, не бей меня, – прохныкала она. – Он не научил тебя, что бить людей – это плохо?

– Папа сказал, что тебя я могу бить. Почему здесь нет окон? У меня в комнате есть окно.

– Ему нравится держать меня в темноте. Тут было окно, когда я только пришла, но он заколотил его снаружи. – Я знал это заколоченное окно, но в этих сумерках не мог толком сообразить, где оно. Единственный свет шел из туалета и от моей лампы.

– Зачем он это сделал?

– Чтобы наказать.

– А что ты сделала?

– Не помню.

– Наверное, что-то очень плохое.

– Я пыталась бежать, он поймал меня, и тогда я укусила его!

– Ой, – я снова убежал в другой конец комнаты.

– Тебя я не укушу. Я тебя люблю.

Я ничего не ответил.

– Здесь сейчас так приятно и тепло. Хорошо, что он не привел тебя зимой. Сейчас же лето, да?

Я чуть было не ответил, но прикусил язык. Был сентябрь.

– Ты совсем меня не помнишь? Ты знаешь, какой сейчас год? Или месяц?

– Да.

– Скажешь мне?

– Нет.

– Пожалуйста. Это важно. Я здесь с июня 1966 года. Мне тогда было двенадцать. Думаю, ты родился через год, но я не помню, сколько лет назад это было.

– Отец сказал ничего тебе не говорить.

– Сколько тебе лет?

– Где ты была раньше?

– У меня были родители и друзья, и школа, и собственная спальня с окнами. Он говорит, это все мое воображение, но я помню.

– Кто говорит?

– Мужчина.

– Мой папа?

Она кивнула.

– Как его зовут? – спросила она.

Я знал, что его зовут Конор Гири, но не собирался ей отвечать.

– Можешь называть меня мамой. Знаешь, мне бы очень хотелось тебя обнять, подержать за руку… Ты только научился говорить, когда он забрал тебя. Ты знал только несколько слов: мама, кровать, печенье и молоко. И вот тогда он тебя забрал. Не помнишь?

В голове промелькнуло какое-то воспоминание. Я спал рядом с ней на этом матрасе.

– Замолчи.

Какое-то время призрак молчала, но смотрела на меня в темноте.

– Можешь поднести лампу чуточку ближе? Чтобы я могла тебя как следует рассмотреть?

– Нет.

– Я хочу тебе кое-что показать. – Она обернулась к полке за своей спиной и взяла плюшевого медведя. – Ты помнишь Тоби? – Это был милый мишка с красной ленточкой на шее. – Он был моим. А когда ты родился, то стал твоим. Хочешь его назад?

Тоби я помнил лучше, чем ее. Теперь он был совсем грязный, и одного глаза не хватало. Мне было неприятно на него смотреть. Мне очень хотелось взять его, но что-то меня удерживало.

– Нет, спасибо.

– Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

– Почему у тебя такой большой живот?

– Думаю, у меня будет еще один ребенок. Ты тоже когда-то находился у меня в животе, как он. У тебя скоро будет маленький братик или сестричка.

– Как ребенок там оказался?

– Из-за него.

– Но как?

Призрак какое-то время молчала.

– Отец запирает меня днем в комнате по будням.

– Значит, сейчас выходной?

– Сейчас пятница, – сказал я, но потом закрыл рот руками, потому что нарушил отцовское правило не отвечать на вопросы. – Или, может быть, четверг, – быстро добавил я.

– Это неважно. Я не скажу ему, что ты мне что-то рассказал. Надеюсь, тебя он никогда не наказывает. Жаль, что тебя он тоже запирает.

Я должен был снова стать главным, как велел отец.

– Он не запирает меня в таком месте. У меня есть огромное окно, и я могу смотреть на сад, и у меня есть книжки и игрушки.

– Мы рядом с морем? Иногда мне кажется, что я его слышу…

Было сложно не отвечать на ее вопросы. Я понимал, что из этой комнаты нельзя услышать море. Тут везде к стенам были прибиты разорванные картонные коробки.

– Если ты спросишь меня еще что-нибудь, я снова тебя пну.

– Ладно. А ты не хочешь что-нибудь спросить у меня?

– Нет. Я хочу, чтобы ты молчала. Я вообще не хочу здесь быть. Я хочу обратно в свою комнату.

Призрак уселась обратно на матрас и громко застонала.

– Хватит издавать эти звуки.

– Я ничего не могу поделать. Беременность – это иногда больно. Это ребенок, твой брат или сестра.

– А кто?

– Я не знаю.

– Почему?

– Потому что ты не узнаешь, мальчик это или девочка, пока он не родится.

– Не хочу сестру.

– Я так хотела забрать тебя!

– Сюда?

– Нет, домой к моим родителям.

Я ничего не сказал. Мне не хотелось, чтобы она была моей мамой.

Я достал из сумки яблоко. Отец всегда говорит, что нужно съесть что-нибудь полезное, прежде чем есть сладкое. Я откусил большой кусок и стал жевать. Она смотрела прямо на меня.

– Ляг обратно под одеяло.

Призрак послушалась, но я видел, что там осталась маленькая щелочка, через которую она продолжала смотреть на меня. Я подошел и ударил прямо туда. Она ахнула, потом снова приподнялась, только на этот раз ее лицо оказалось в крови.

– Прости, прости, – пролепетала она и заплакала.

Мне было неприятно смотреть на ее окровавленное лицо.

– Ложись обратно под одеяло и не смотри на меня. Глупая женщина.

Глава 19

Салли

– Думаю, нам нужно отнести медвежонка, записку, коробку и оберточную бумагу в полицию. Может, они смогут найти там следы ДНК, – предложила тетя Кристин.

– Сомневаюсь, – ответила Анджела. – Вы двое уже смыли большую часть улик. Мы все брали в руки коробку и бумагу. Так же, как и работники почты в Новой Зеландии и Ирландии и во всех промежуточных пунктах. Но, думаю, они смогут извлечь какую-то информацию.

– Судя по виду и возрасту медведя, предположу, что он принадлежал Дениз, – сказала тетя Кристин. – Похоже, ему лет пятьдесят или шестьдесят. Местами он уже изъеден молью.

Анджела кивнула.

– Что, еще раз, говорится в записке?

– «Думаю, ты будешь рада его вернуть». – Подписи нет. Только буква «C».

– Может, Салли как-то называла своего отца? Ты не помнишь, Салли?

Анджела жестом попросила ее остановиться.

– Не думаю, что Салли сейчас нужны все эти вопросы, Кристин.

– Извини, ты права.

– Я хочу пойти в кровать немного отдохнуть, – объявила я. – С Тоби.

Было уже пять часов и абсолютно темно. Обе женщины начали извиняться, говорить, что у меня, наверное, ужасный шок и что меня все эти открытия, наверное, потрясли. Тетя Кристин собралась съездить в деревню купить каких-нибудь продуктов и попозже позвать меня к ужину. Я пошла в свою комнату и предоставила им обсуждать меня и мое ужасное прошлое. Тоби я взяла с собой. Я устала от их болтовни, и мне нужно было время и немного пространства, чтобы подумать.

В своей комнате со старыми обоями в цветочек, которые много лет назад выбрала мама, я пыталась решить, что мне теперь делать. В голове было очень много вопросов.

Чуть позже я проснулась от восхитительных запахов с кухни. Я пошла в ванную и умыла лицо.

Тетя Кристин встретила меня на кухне.

– Дорогая! Хорошо поспала? Анджела останется на ужин. Надеюсь, ты не возражаешь. Я запекла курицу.

– Для нас троих?

– Да, из остатков можешь сделать сэндвичи или суп, как хочешь.

Еще она сделала пюре из картошки, морковки и пастернака, как в каком-нибудь кулинарном шоу.

– Накроешь на стол, дорогая?

Я отодвинула стол от стены, откинула крышку, и он стал таким же большим, как когда мама была жива. Мы с отцом всегда ужинали на подносах перед телевизором. Но обедали на кухне. Теперь все было наоборот.

Хотя это меня немножко нервировало, голос тети Кристин действовал на меня успокаивающе. Она рассказала про блюда на ужин, а потом вспомнила, как они с Джин вместе зашли в «Арротс» и купили одинаковые наборы тарелок, и порадовалась, что мы ими до сих пор пользуемся. Она говорила очень похоже на маму, и с закрытыми глазами я могла представить, будто мама вернулась, хоть это и невозможно. Это была приятная мысль.

– Где Анджела?

– Ей нужно заскочить домой, чтобы покормить собак и сделать еще пару вещей. Но она должна скоро вернуться.

– Мне достать вина из шкафа?

– Ох, думаю, мы сегодня выпили уже достаточно алкоголя. У тебя есть газированная вода?

Я пошла за водой в гостиную, но тут резко остановилась. Понеслась в свою комнату. Разбросала там все белье. Побежала обратно на кухню.

– Где Тоби? – закричала я.

– Милая, я…

– Где он? – Мои щеки запылали. Голова гудела.

В дверь позвонили.

– Это, наверное, Анджела. Она сможет объяснить.

Я впустила Анджелу.

– Где Тоби?

– Успокойся, Салли, вдыхай четыре сек…

– Ты забрала его, когда я спала?

– Да, забрала. Тоби – это игрушка, Салли, но, может быть, удастся выяснить, откуда его прислали. Я отвезла медведя, коробку и всю бумагу в участок в Роскоммоне. Они отправят его в лабораторию в Дублине, и следователи смогут…

– Он был мой!

– Салли, постарайся мыслить здраво…

Я бросилась на Анджелу с кулаками и начала колотить ее по лицу, по животу и по рукам. Она согнулась и подалась вперед, закрывая руками голову, а локтями защищая лицо. Тетя Кристин стала меня оттаскивать.

– Салли! Прекрати немедленно! – Суровый тон тети Кристин был похож на мамин.

Моя ярость угасла так же быстро, как и вспыхнула. Я села на стул в прихожей. Тетя Кристин повела Анджелу на кухню. Я слышала, как они шепчутся. Я поступила плохо. Опять. Я поступила очень, очень плохо. Я начала раскачиваться взад-вперед на стуле. Я не могла контролировать свои эмоции. Возможно, меня стоило где-нибудь запереть.

– Анджела, извини, мне так жаль! Я вышла из себя.

Она прижимала пакет замороженного горошка к челюсти. Тетя Кристин склонилась над ней. Слава богу, крови не было.

Анджела жестом попросила меня замолчать, а потом покачала головой и сморщилась от боли.

– Господи, Салли! Да ты просто как с цепи сорвалась. Я и не думала, что ты можешь быть такой агрессивной. Такое поведение абсолютно неприемлемо.

Я видела, что тетя Кристин тоже злится, и, когда я повернулась к ней, она отшагнула. Она тоже меня боялась.

– Я не понимаю, почему я это сделала, правда не понимаю!

Я почувствовала, что у меня снова горят щеки.

– Этот медведь что-то в тебе пробудил, Салли, – вздохнула Анджела. – И именно поэтому его должны изучить. Если его прислал твой биологический отец, то, возможно, его удастся по нему отследить. Мы не знаем наверняка, но попробовать стоит. Подумай, сколько горя он причинил тебе и твоей родной матери. Со мной все будет в порядке, но ты могла серьезно меня покалечить. У тебя раньше часто случались такие приступы агрессии?

Я подробно описала ей семь инцидентов: три, когда мне было семь лет; один – в восемь; один – в девять. Мама тогда сказала, что это просто детские истерические припадки. Один в четырнадцать лет – с мужчиной на автобусной остановке, и один последний раз в школе, год спустя, когда девочка за задней партой отрезала один из моих хвостиков. Меня чуть не исключили, но я отделалась недельным отстранением. Я сломала ей руку. Мне пришлось написать письмо с извинениями.

– И с тех пор до нынешнего момента – ничего?

– Нет, клянусь. Можно мы заберем Тоби?

– Нет, – отрезала Анджела. – Категорически нет, ты же видишь, как он на тебя влияет.

– Это не самая лучшая идея, – согласилась тетя Кристин.

– Я отправлюсь в тюрьму?

– Нет. Но ты должна понять, насколько все серьезно, Салли. Ты взрослая женщина. Если б я пошла в полицию, они могли бы задержать тебя. Ты больше никогда, ни в коем случае не должна нападать на людей. Ты понимаешь?

– Да, Анджела, но…

– Ты понимаешь?

– Да.

– Учитывая обстоятельства, Кристин, не думаю, что смогу остаться на ужин. Я хочу поехать домой и немного полежать. Ты не против подбросить меня? Я шла из деревни пешком.

– Да, без проблем.

– Спасибо. Это займет всего несколько минут.

Они обе не обращали на меня внимания. Когда за ними захлопнулась входная дверь, из духовки послышалось шипение. Я ее выключила. Курица немного подгорела сверху.

Я попыталась взглянуть на ситуацию со стороны. Я не отправлюсь в тюрьму. С Анджелой все будет в порядке. Тетя Кристин теперь меня боится. Почему я так вышла из себя?

Я разделала цыпленка, разложила овощи по двум тарелкам, открыла бутылку газированной воды и налила немного в стакан для тети Кристин, когда она вернулась.

– Я не знаю, что тебе сказать, Салли. Думаю, Джин правильно беспокоилась по поводу некоторых решений, которые Том принимал по поводу твоего развития. Но Анджела считает, что еще не слишком поздно.

– Для чего не слишком поздно?

– Тебе нужна длительная терапия, дорогая, потому что так продолжаться не может. Это ненормально.

– Мне моя жизнь кажется нормальной.

– В этом и проблема. Том даже не пытался заставить тебя… выправиться. У тебя должны быть друзья, социальная жизнь, работа, партнер, если хочешь. Ты столько упускаешь, и даже не понимаешь этого.

– Отец писал об этом в письме – что он сделал какие-то ошибки, но у меня нет никаких проблем, я просто немного странная.

– Ты только что напала с кулаками на человека, который всегда тебе помогал и был рядом. И теперь тебе надо как-то загладить перед ней вину. Как ты собираешься это делать?

– Я могу послать ей цветы и написать письмо.

– Для начала неплохо, но какие ты можешь дать гарантии, что не нападешь ни на кого снова? Тебе нужна помощь.

Я понимала, что она говорит о психотерапии. Мама тоже хотела, чтобы я на нее ходила, когда я была в школе.

– Думаю, я могу ходить на терапию?

– Анджела вздохнет с облегчением, если узнает об этом. Не забудь упомянуть это в письме.

Этой ночью я легла спать, думая о Тоби и о том, где он может быть.

На следующий день был канун Рождества, и мне просто хотелось побыть одной. Я дала тете Кристин обнять меня, когда мы прощались. Я снова извинилась. Она сказала, что мы теперь будем оставаться на связи и чтобы я навестила их в Дублине после Рождества и нескольких сессий с психотерапевтом. Я в этом сомневалась.

Я начала писать Анджеле письмо с извинениями. Я добавила, что согласна ходить на терапию, если она думает, что это поможет мне не вредить близким людям. Я сказала ей не волноваться насчет пакета с горошком. Я могу легко купить новый на заправке. Я пожелала ей с Надин счастливого Рождества и сообщила, что останусь на Рождество у себя.

Я отправилась в деревню. Повсюду было людно, шумно и везде мелькали рождественские огни. Я вставила в уши беруши и пошла за цветами. Я попыталась уйти оттуда как можно скорее и сразу пошла к дому Анджелы. Я просунула письмо под дверь, оставила цветы на половике и быстро убежала. Я понимала, что такое стыд. Это одна из тех эмоций, с которыми мне приходилось иметь дело.

Глава 20

Питер, 1974

«Глупая женщина» – так часто говорил отец, когда мы смотрели телевизор. Мамы по телевизору всегда хорошо выглядели, были чисто и красиво одеты, пекли своим детям яблочные пироги и лечили разодранные коленки. Этот призрак был совсем никчемный. Она была ужасной матерью, настолько плохой, что ее пришлось приковать цепью, как дикую собаку.

Мы еще долго не разговаривали, но кое-что я все-таки хотел у нее спросить. Она потихоньку высовывала голову из-под одеяла, но на меня не смотрела. Она стерла кровь с глаза. Больше кровь особо не шла.

– Как ребенок выберется из твоего живота?

– В прошлый раз он вышел вот отсюда. – Она показала рукой куда-то себе между ног. – Это было быстро и больно. У малыша вокруг шеи завязалось что-то типа веревки, но он ее снял.

– Папа?

– Да. Он был очень доволен, когда ты появился. После этого он какое-то время был со мной добр. Но я не знала, что он собирается украсть тебя у меня. Тогда мне было тринадцать, кажется, но я не знаю, сколько мне сейчас. Я перестала следить.

– Ты не знаешь, сколько тебе лет? Какая ты глупая.

– Наверное, ты сейчас ходишь в школу? Похоже, ты умный.

– Я не хожу в школу. Отец учит меня здесь.

– А. Но твои друзья наверняка скучают по тебе.

– У меня нет друзей. Отец мой самый лучший друг.

– А тебе не хочется дружить и играть с другими детьми?

Я вспомнил тот день в зоопарке. Кучу разных детей, которые громко болтали друг с другом.

– Тебе не положено задавать вопросы. Глупая женщина.

Я достал свою бутылку молока и налил в стакан на подносе, который оставил отец. Призрак очень странно уставилась на бутылку.

– Ты никогда раньше не видела молока?

– Только когда ты был малышом. Тогда он давал мне молоко, чтобы я могла кормить тебя грудью. Но когда он забрал тебя, больше я его не пила.

Я налил в стакан еще молока и аккуратно протянул ей. У нее очень сильно тряслись руки, и я испугался, что она сейчас все прольет, но призрак впилась ртом в стакан и выпила все за один присест, как жадный поросенок.

Она заплакала.

– Спасибо. Спасибо тебе большое. Я знала, что ты хороший мальчик. Половина тебя – это я. Лучшая половина.

Я выхватил у нее стакан.

– Ты совсем не умеешь себя вести, – сказал я. – Так пить неприлично.

Она опустила глаза в пол.

– Извини, просто… прошло так много времени.

Я подошел к холодильнику и сложил туда бекон вместе с оставшимся молоком, сыром и маслом. Картошку, хлеб, банан, хлопья и банку фасоли я оставил наверху, вместе с шоколадкой и чипсами, которые мне разрешалось есть по субботам.

В холодильнике уже стояло четыре бутылки прозрачной жидкости.

– Что это?

– Моя вода.

– А где твоя еда?

Она пошарила под одеялом и достала оттуда полпачки печенья с заварным кремом.

– Это все, что он мне дает. Можно… можно мне твой огрызок от яблока?

– Я выкинул его в мусор.

– Мне все равно.

Я пошел к мусорному ведру и достал оттуда огрызок.

– Это отвратительно – есть из мусорки.

– Я очень голодная. Твоей еды, ее хватит для нас двоих?

– Он сказал, что еда для меня.

– Но если ты не сможешь все доесть, отдашь немного мне? Пожалуйста? – Ее глаза снова наполнились слезами, и я не знал, какие чувства мне стоит испытывать.

– Нет, – сказал я. – Это против правил.

Я пытался не обращать на нее внимания и читать свои книги, но она хотела их посмотреть. Я не разрешил ей, но тогда призрак попросила почитать ей вслух. Я прочел пять страниц «Путешествий Гулливера». Она сказала, что я прекрасный чтец, и что она гордится мной, и что это просто замечательная история. Я устал сдерживаться. Я заплакал.

– Я хочу к папе.

– О, мой милый мальчик. Он плохой человек. Ты думаешь, правильно держать меня здесь под замком, почти без еды, в темноте, без единой книги? Телевизора тут тоже нет. У наших соседей был телевизор. А у тебя тоже есть? В доме?

Я кивнул. Я не отвечаю на вопросы, если ничего не говорю.

– Ух ты. А дом большой?

Я думал об этом. Мне казалось, что да. В нем было много комнат. Когда мы ездили в зоопарк, то проезжали много домов, но все они были прижаты друг к другу. По телевизору я видел и большие, и маленькие дома. Я решил, что наш дом большой, но не собирался ей этого говорить.

Я подошел к единственному стулу рядом с моей постелью, где отец оставил для меня стопку одежды, и нашел пижаму.

– Тебе помочь переодеться? – спросила она.

Я не обратил на нее внимания и разделся. Я посмотрел на часы. Короткая стрелка была между семью и восемью. Я уже должен быть в постели.

– О, у тебя есть часы! Сколько сейчас времени?

– Время ложиться спать. – Было двадцать пять минут восьмого. Я только недавно научился определять время и хотел похвастаться, но хвастаться перед кем-то настолько глупым было бессмысленно. Отца немного утомило, что я хвастаюсь. Он сказал, что не надо сообщать ему время каждые пять минут.

– Понятно.

– Мне нужно почистить зубы. – Я прошел мимо нее в туалет и на этот раз закрыл дверь.

Я еще раз пописал и почистил зубы. Зеркала здесь не было, и висело только одно тонкое полотенце. Когда я открыл дверь, призрак стояла за ней на коленях. Она широко раскинула руки. Я попытался через нее перепрыгнуть, но она быстро обхватила меня руками, прижалась лицом к моей голове и поцеловала. Я начал отчаянно сопротивляться.

– Отпусти меня! Отпусти!

– Я так сильно тебя люблю, я ничего не могу с собой поделать! Раньше я слышала тебя за стенкой, но он прибил всю эту изоляцию, и мне начало казаться, что это мое воображение. Он никогда мне ничего о тебе не рассказывал. Он сказал, что, если я попытаюсь поговорить с тобой через стенку, он тебя накажет. Я так рада, что ты здесь! – Она сжала меня сильнее, и я закричал ей в подмышку.

Тогда она меня отпустила, и я побежал в свой угол.

– Извини, Питер. Пожалуйста, извини. Мне просто так хотелось обнять тебя всего на секунду.

– Я скажу отцу. Он очень сильно тебя накажет.

– Мне нужно…

– Мне все равно. Замолчи. Не говори больше ничего. Ты плохая и злая.

Я залез в спальный мешок и выключил лампу.

* * *

Я боялся засыпать, но, наверное, слишком устал, потому что проснулся и увидел слабые лучи света, пробивающиеся сквозь заколоченное окно. Какое-то время я не понимал, где нахожусь, но потом вспомнил о вчерашнем ужасном дне. Я включил лампу и увидел, что призрак подобралась ко мне максимально близко и снова пялится на меня.

– Питер? Прости меня. Пожалуйста, давай начнем сначала? Прости.

– Я хочу есть.

– Давай я сделаю тебе хлопья?

Я посмотрел на полку над холодильником. Шоколадки не было. Я оставил ее специально на вечер, как велел отец. Хлеб тоже был наполовину съеден. Банан пропал. И осталась только половина морковки.

– Ты съела мою еду! Ты съела мою шоколадку.

– Съела. Не могла удержаться. Ты разве не видишь? Он морит меня голодом! Но тебе еще хватит всего на ужин.

Я ничего не сказал, просто быстро оделся, завязал шнурки, а потом поднялся и начал пинать ее со всей силы своими кожаными ботинками – много раз, по лицу, по голове, по ее надутому животу. Она свернулась в клубок и начала хныкать и плакать. Отец был прав. Теперь она понимала, кто здесь главный. Она еще очень долго не пыталась заговорить со мной. Призрак забралась под одеяло и продолжала там всхлипывать, время от времени постанывая от боли.

Я крикнул ей, чтобы она замолчала.

Я сам сделал себе хлопья и сел на свой спальный мешок. Я пытался не плакать. Мне хотелось к отцу. Я ненавидел этого призрака. Я немного потряс дверь, а потом посмотрел туда, где находилось окно. Стекла не было. Только деревянные доски. Из-под них падал квадратами свет, но сада я разглядеть не мог. Я почитал книгу и поиграл со своими игрушечными машинками, попытавшись забыть, где нахожусь. Мне не хватало телевизора. Я подумал, что, может быть, отец решил меня так наказать. Но чем я такое заслужил?

Глава 21

Салли

Рождественским утром я рано проснулась и разожгла огонь в гостиной. После смерти мамы на Рождество мы обычно делали одно и то же. Я, как правило, готовила обед из индейки. За едой выпивала два-три бокала вина, от которых становилось тепло, приятно и сонно. Мы ели перед телевизором, потому что в этот день всегда было что посмотреть. Нам обоим нравился фильм «В поисках утраченного ковчега», и каждый год его обязательно показывали по какому-нибудь каналу. Индиана Джонс симпатичный, и когда я долго думала о нем, у меня начинало покалывать в области трусов. Я спросила отца, что это значит, и он сказал, что это, видимо, означает мою теоретическую гетеросексуальность.

В это первое рождественское утро без отца по телевизору показывали старый фильм Эббота и Костелло. Я выпила чаю с тостами перед телевизором. Отец всегда смеялся в голос над этими фильмами, и я к нему присоединялась, хотя ужимки этих мужчин казались мне нелепыми. Но отец любил, когда я смеюсь. Иногда я смеюсь без причины. Было такое шоу – «Вас снимает скрытая камера», и там показывали разные короткие видео, где люди глупо падали и калечились. Это было смешно.

Но теперь я поняла, что в одиночестве ничего не смешно.

В 11 часов зазвонил телефон. Это была Надин.

– Мы пригласили тебя на рождественский обед, и приглашение до сих пор в силе, но если ты еще раз тронешь Анджелу, тебе от меня так достанется, что имя свое забудешь.

– Справедливо, – ответила я.

– И еще одно, – сказала она. – Этого дурацкого медведя в нашем доме не упоминать.

– Хорошо.

– Сможешь быть у нас через полчаса?

– Да, спасибо.

Когда Надин открыла дверь, я протянула ей руку, и она взяла ее. Я очень сильно сжала ее ладонь, показывая, насколько сожалею.

– Все хорошо, – сказала она. – Ты долбанутая, но ты наша долбанутая. – Она рассмеялась, и я рассмеялась вместе с ней, потому что Надин была права и потому что было приятно чувствовать себя чьей-то. Я еще раз извинилась перед Анджелой. Замороженный горошек сработал, потому что следов на лице не осталось.

В тот день я задала очень много вопросов, но почти не получила ответов. Анджела знала только, что меня удочерили. Она читала о моей истории в интернете и сумела вычленить лишь голые факты. Точную дату похищения моей матери и нашего освобождения; дату рождения Конора Гири и информацию о его семье (у него была одна сестра, но они не общались); дату смерти моей матери. Надин точно не знала, как та умерла, но про самоубийство была в курсе. Сообщалось также, что меня увезли за границу.

Не считая всего этого, день был хороший. Мне не пришло в голову купить им подарки, но они подарили мне бордовый свитер, очень мягкий и яркий. Меня удивило, что они вообще не включали телевизор. Анджела и Надин включили музыку на Спотифае и пытались заставить меня с ними танцевать. Они много пили. Я выпила три бокала вина, что было моим абсолютным максимумом. После этого мне захотелось спать, но я хотела прогуляться до дома.

Как только я вернулась домой, то включила центральное отопление и телевизор. Я была разочарована, что Кристин не смогла ответить на вопросы по поводу моего прошлого. Я пошла в кабинет отца и открыла коробку с надписью «ЛИЧНОЕ». Там нашла стопку старых полароидов с подписью «Дениз и Мэри Нортон». Моя родная мать выглядела совсем юной и хрупкой и на большинстве фото казалась ужасно напуганной. Но фотографиях с открытых ртом у нее не было видно ни одного зуба. На большинстве она крепко обнимала маленького ребенка. В кровати, на офисном стуле, у батареи. На ней всегда была одежда не по размеру, которая облепляла ее истощенное тело. Я сразу же поняла, что этим ребенком была я, несмотря на подпись. Я и тогда, и сейчас ни капли не напоминала Дениз, хотя она была очень молодой, когда умерла. Я сравнила свои фотографии в подростковом возрасте и после двадцати. Никакого сходства. На фотографиях, где была только Дениз, ее лицо всегда было залито слезами и она протягивала куда-то руки. Ко мне?

Я не узнавала ее, но, при ближайшем рассмотрении, узнала себя. У меня было вытянутое и худое лицо, совсем не похожее на фотографии с седьмого дня рождения, где я выглядела вполне сытой, хоть и грустной. Дениз казалась изможденной. На некоторых фото мы улыбались друг другу, и она как будто говорила со мной. Я не смотрела в камеру. Несмотря на происходящее, моя улыбка казалась искренней и настоящей. Мои впалые глаза сияли. Тоби ни на одном фото не было.

Я подошла к зеркалу и попыталась повторить улыбку. Но я взрослая женщина. Глупо пытаться улыбаться как ребенок.

Еще в коробке лежали маленькие кассеты и диктофон. Пленки были пронумерованы и датированы. Я вставила кассету под номером один, датированную 11.04.80, но батарейки уже давно сели. Я заменила их и нажала «плэй». Я сразу же узнала голос отца.

Том: Дениз, входи, не надо бояться, тут безопасно. Здесь тебя никто не обидит. А это твоя маленькая девочка, Мэри?

Я!

Дениз: [кричит] Оставьте дверь открытой, пожалуйста, откройте дверь!

Ребенок: [хнычет]

Том: О, извини. Джин, не могла бы ты оставить дверь открытой, пожалуйста?

Дениз: Куда она уходит? Я не хочу, чтобы она уходила!

Джин: Том, может, мне лучше остаться?

Мамин голос!

Том: Ты права. Ну, Дениз, так лучше? Джин останется, и дверь будет открыта. Не хочешь присесть здесь, а Мэри сядет… о, понятно, ладно, можете сидеть вместе. Как тебе будет удобно.

Дениз: [бормочет]

Том: Ты спала прошлой ночью, Дениз? Я понимаю, что тебе все кажется странным после… такого долгого отсутствия.

Дениз: [что-то бормочет ребенку]

Ребенок: [шепчет в ответ]

Том: Больше не обязательно шептать, Мэри.

Дениз: Не разговаривайте с ней!

Джин: Мне увести Мэри в игровую?

Дениз: Нет!

Том: Это всего в нескольких шагах. Ты сможешь ее видеть.

Дениз: Нет! Я сказала нет!

[Долгое молчание. Джин кашляет]

Том: Дениз, вчера вечером ты видела своих маму и папу, как все прошло?

Дениз: Они выглядят старыми.

Том: Прошло четырнадцать лет. Люди стареют. Как ты думаешь, ты теперь тоже выглядишь иначе, чем четырнадцать лет назад?

Дениз: Думаю, да.

Том: Джин, можешь посмотреть документы и поискать какие-нибудь фотографии Дениз до…

Джин: Да, прямо здесь есть несколько.

Том: Дениз, хочешь посмотреть, как ты выглядела четырнадцать лет назад?

Том: Ты киваешь или мотаешь головой?

Дениз: Я хочу посмотреть.

[Слышно движение]

Мне показалось, что запись остановилась, но просто повисла долгая пауза. Потом я услышала плач, всхлипывания и хнычущего ребенка – себя. Отец оставался спокоен.

Том: Почему ты плачешь над этими фото, Дениз?

Дениз: Они хотят ее. Не меня.

Том: Кто?

Дениз: Мои мама и папа. Они хотят обратно эту девочку.

Том: Эта девочка – ты, Дениз.

Дениз: Я ее не знаю.

Том: Джин сказала мне, что это была тяжелая встреча, Дениз. Тебе сейчас двадцать пять, верно? Можешь представить, каково было твоим маме и папе – тосковать по тебе все эти годы, даже не зная, что с тобой случилось?

Дениз: Почему они не искали меня?

Том: Ну, дело в том…

Джин: Они никогда не переставали надеяться, что ты жива. Разве мама не говорила тебе это вчера вечером?

Дениз: Они недостаточно старались.

Том: Знаешь, Дениз, невозможно пытаться искать кого-то вечно…

[Слышен шепот ребенка]

Джин: Что ты сказала, Мэри?

Дениз: Не разговаривайте с ней.

Джин: Извини.

Дениз: Отдайте мне ее.

Том: Куклу?

Дениз: Отдайте.

[Слышно движение]

Том: Может, Мэри захочется поиграть с куклой. Она раньше их видела?

Джин: Что ты делаешь с куклой, Дениз?

Дениз: Я застегиваю ей все пуговицы. Она не должна быть маленькой шлюхой.

Я остановила запись. Я поняла, что случилось с Дениз. И как она защищала меня. Я не помнила ее голоса или лица на фотографиях, но мне стало ужасно жаль эту незнакомку. Отец всегда говорил, что сочувствия у меня в изобилии, просто я слишком редко к нему прибегаю.

Я посмотрела на отцовские записи и наугад взяла один из файлов.

Дениз Нортон, Д.р. 05.04.55

26/09/80 НЕДЕЛЯ 24

Сложно сказать, есть ли у меня какой-то прогресс с Дениз. Ее ментальные способности серьезно ослаблены, и по моим оценкам, ее психологический возраст лишь немного превышает возраст в момент похищения: двенадцать лет. Но в противовес этому она преувеличенно заботливая мать. Мэри умеет ходить и разговаривать, хотя она никогда не говорит вслух, а только шепчет. Джин говорит, что никакой физиологической причины этого нет. Девочка приучена к туалету, но ходит туда только в присутствии матери. Врачи утверждают, что Мэри где-то пять-шесть лет, но она еще ни разу не встречалась с другими детьми. Дениз держит ее за руку, и ей необходимо постоянно находиться с ней в физическом контакте. Мы пытались поставить кроватку рядом с постелью Дениз, но она отказалась выпускать ребенка из рук. В пристройке, где их держали, была комната с матрасом и детская спальня, но, возможно, они всегда спали вместе на матрасе. Судя по фотографиям, которые я видел, спальня была нежилой. Дениз редко отвечает на вопросы по поводу условий их жизни в Киллини. У Джин есть какие-то сырые теории, но твердых подтверждений им нет.

Мэри и Дениз читают одни и те же книги. Дениз не проявляет никакого интереса ко взрослой литературе и газетам (может быть, и слава богу!), но это значит, что у Мэри очень развит навык чтения для ее возраста. Правописание у Дениз не развилось с момента ее похищения. Мэри умеет читать гораздо лучше большинства ее сверстников, только девочка никогда не видела сверстников.

Вчера мы попытались провести еще один сеанс семейной терапии с Дениз и ее родителями. Дениз вела себя необщительно и ударила своего отца, когда тот поцеловал ее в макушку перед уходом. Медикаменты только обостряют ее агрессию и нестабильность. Мистер и миссис Нортон совершенно опустошены и постоянно спрашивают, сможем ли мы «исправить» Дениз. Им кажется, что мы сможем волшебным образом вернуть ее в норму, и они заберут дочь обратно домой. Они уверены – впрочем, как и мы, – что мать и дитя надо разделить. Они хотят, чтобы их дочь освободилась от Мэри. На консультации с родителями Дениз мы вместе решили сказать ей, что Конор Гири мертв и она больше никогда его не увидит. Правоохранительные органы работают очень хорошо, и охота на психопата, разрушившего как минимум одну жизнь, уже открыта. Повсюду разосланы фото, оплачены даже услуги ясновидящих, но пока реальных зацепок нет.

Дениз ничего не ответила, когда мы сказали, что Гири мертв и уже не причинит ей вреда. Она не верит никому из нас.

И я, и Джин пытались заводить с ней разговоры о нем, но были встречены лишь дикими криками, которые только расстраивали Дениз и ребенка. Я даже не представляю, как мы сможем поднять вопрос о том, что он с ней делал. Я искренне уверен, что психика Дениз настолько повреждена и она так долго подвергалась «жестокому обращению, что нормальная жизнь в каком-либо виде для нее очень маловероятна.

Иногда Дениз разговаривает с Джин, когда они гуляют по территории. Она даже позволила Джин взять Мэри за другую руку во время прогулки. Так что, в каком-то смысле, Джин достигла больших успехов, чем я. Дениз интересуется названием каждого цветка и учит маленькую Мэри, как их писать и читать. Джин сообщила, что Мэри постоянно требует Тоби. Дениз объяснила, что Тоби – это игрушечный медвежонок. Родители Дениз подтвердили, что, когда Дениз похитили из их сада в 1966 году, у нее при себе был плюшевый медведь, которого она называла Тоби.

За прошедшую неделю Дениз напала на меня только один раз. Мэри плакала, и я инстинктивно потянулся к ней, чтобы утешить. Дениз бросилась на меня, словно питбуль, и укусила за руку, не выпуская ребенка из рук. Нам снова пришлось пораньше закончить сеанс, а Джин увела их в палату.

Есть и положительный момент: физическое состояние Дениз и Мэри сильно улучшилось. Они обе набрали вес. Дениз ест все, что перед ней оказывается, а Мэри во всем копирует Дениз. Дениз – очень привлекательная молодая женщина, но у нее разум ребенка. Им обеим очень нравится принимать ванну, и они плачут, когда приходится вылезать. Но выглядят они лучше. Дениз коротко подстригли, чтобы она прекратила дергать себя за волосы, но она все равно продолжает пытаться, несколько раз на дню. Мэри ей подражает.

Они полностью изолированы. Мы с Джин разделяем мнение, что Дениз еще слишком рано знакомиться с другими людьми.

Что до нас, нам уже порядком надоело жить в больнице. Вместе с нами в отделении работают еще четыре медсестры и одна врач-педиатр, которая посещает Дениз и Мэри, но нам с Джин скоро понадобится отдых. Слишком изматывает целиком во что-то вкладываться с такой мизерной отдачей.

Но дело в том, что для малышки надежда еще есть – если мы добьемся и от матери, и от ребенка согласия на постепенное отдаление друг от друга. Мы будем продолжать пытаться. Но это самый тяжелый случай, с которым мне доводилось работать, как и Джин. Если мы в ближайшее время не сделаем прорыв с Дениз, она может сломать нас всех.

Тоби был моим медведем и медведем моей матери. И она тоже дергала себя за волосы, когда расстраивалась.

Глава 22

Питер, 1974

Прошло несколько часов, и, похоже, все это время призрак спала. Я оторвал кусок хлеба и намазал его маслом, чтобы пообедать. Остатки еды я собрал и положил под стул рядом со спальным мешком.

Когда часы показали пять, я закричал на нее, чтобы она просыпалась. Она должна сделать мне ужин. Бекон, картофельное пюре и фасоль.

Она подняла голову.

– Что-то не так с ребенком. Я чувствую.

– Мне все равно, делай ужин.

Призрак с трудом встала. Ее лицо стало потным и красным. Ноги тряслись.

– Ты меня избил. Мне кажется, ты мог навредить ребенку.

– Отец сказал, мне можно. – Отец ничего не говорил о ребенке. Она вообще могла выдумать всю эту историю про ребенка. Ведь она была воровкой. Я очень злился из-за шоколадки.

Призрак продолжила, но постоянно прерывалась, чтобы сделать глубокий вдох.

– Он готовил мне картошку, много лет назад… Сейчас я ем ее только один раз в несколько месяцев… Я уж не помню, когда последний раз видела морковку. – Она снова вскрикнула и схватилась за живот. – Еще рано. Он сказал, что у меня еще примерно шесть недель, но когда это было? Тут так сложно следить за временем.

Я не знал, о чем она говорит. Но почувствовал, что нехорошо было так сильно ее бить.

– Извини, – пробормотал я.

Она посмотрела на меня, плача и улыбаясь одновременно.

– Ты не виноват, малыш. Ты живешь с монстром. Как ты можешь быть нормальным? Что за человек мог сказать тебе, что можно спокойно бить и пинать беременную женщину?

– Папа не монстр! Он лучше всех!

– Но он держит тебя взаперти. У тебя нет друзей, ты не ходишь в школу. Ты вообще когда-нибудь видел других детей?

– Нет, и я никогда не видел женщин, и я тому рад!

– Ну а когда вы ходите в магазин? Или когда ты болеешь? Ты никогда не видел медсестер?

– Папа знает, как меня лечить. Он дантист.

Она снова скрючилась от боли.

– Правда?.. Я даже не знала… Я должна была…

Призрак схватилась пальцами за те места, где должны быть зубы. Она, очевидно, никогда их не чистила.

– Ты должна приготовить мне ужин! Я хочу есть!

Ее лицо взмокло от пота. Она выпрямилась, взяла сковородку и пожарила несколько кусков бекона. Запах был восхитительный. Она помяла картошку вилкой, открыла банку фасоли и переложила ее в помятую кастрюльку, чтобы погреть. Вывалила все это на тарелку, поставила ее на пол и пододвинула ко мне, не переставая стонать и хрипеть.

– Прекрати издавать эти звуки!

– Я не издавала бы эти звуки, если б ты меня не избил! Я думала, ты сожалеешь.

– Больше нет. Ты воровка и своровала мою еду, и даже бекон не такой хрустящий, как я люблю.

Она замерла, сделала несколько громких вздохов и встала, схватившись за раковину.

– О господи, ты совсем как он. Он превратит тебя в такого же монстра, если не сбежишь.

Она оперлась о стену и сползла по ней вниз. И снова заснула, прямо там.

Я съел ужин, а потом чипсы.

В какой-то момент призрак отползла по полу на свой матрас, натянула на себя одеяло и заплакала.

Тогда я тоже заплакал. Какая у меня ужасная мать. Это все было как страшный сон.

Мы не разговаривали до самого вечера, даже когда я прошел мимо, чтобы умыться, почистить зубы и пописать.

Посреди ночи она разбудила меня дикими криками:

– Помоги мне! Господи боже, помоги мне! – Но я не хотел помогать ей и не знал, как.

– Тихо! – шикнул я.

С утра призрак пошла в туалет. Я услышал, как она писает, а потом наполняет раковину водой. Затем послышался плеск и стоны.

Я оделся и съел хлопья, пока она была там.

Из туалета призрак вышла вся мокрая с головы до ног. Одежды на ней не было. Она все так же тряслась. Я уставился на ее голое тело: на круглый живот и груди, свесившиеся на него двумя мешками мяса. Я никогда не интересовался, как выглядят голые женщины. Снизу она была вроде как нормальная, только широкая, и у нее между ног и под мышками росли волосы. Я не мог оторвать от нее взгляд. Она увидела, что я смотрю.

– Я горю. Я не могу одеться, тут слишком жарко.

– Прикройся, глупая женщина.

– А-а-а-а-а-а-а! – закричала она и схватилась за живот. Когда призрак падала на матрас, я увидел кровь, стекавшую у нее по ногам.

Я был в ужасе. Я не знал, как ей помочь, но мне хотелось, чтобы все это прекратилось.

– Прекрати! – приказал я, но теперь она выла непрерывно. Отец сказал, что приедет сегодня утром к одиннадцати. Сейчас была половина десятого.

– Мне кажется, ребенок умирает. Я тоже могу умереть. – Она хватала ртом воздух и очень глубоко дышала. – Ты этого хочешь? Ты должен сказать кому-то, что я здесь… Меня зовут Дениз Нортон. Пожалуйста, запомни это… Я думала, меня будут искать, но теперь, видимо, все сдались. Ты – единственный человек, который знает, что я здесь. Дениз Нортон. Дениз Нортон. Ты мой сын.

– Кому я скажу?

Она всхлипнула.

– Ты можешь выбежать наружу, на улицу, и сказать первому встречному человеку.

– Мне нельзя выходить дальше сада.

– Вот видишь? Если б ты был взрослее, чтобы понять… мы оба пленники. – Ее дыхание начало становиться тише. Она снова заснула. Я видел, как кровь растекается по одеялу. А что, если она умрет? Отец будет на меня ругаться? Я пошел к холодильнику и налил стакан молока. Подошел к ней и поднес стакан к лицу.

– Молоко тебе полезно, – сказал я, пытаясь приподнять ее голову. Она попыталась выпить, но большая часть вылилась на матрас. – Хочешь мой сыр? – Я разорвал упаковку, и она вгрызлась в него.

– Дениз Нортон, – повторяла призрак снова и снова. – Ты должен кому-то сказать. Если я умру здесь, никто не узнает, кем я была.

– Хватит говорить про это.

– Кто-нибудь знает о твоем существовании? Это ненормально – сидеть взаперти за забором. Он монстр. Ты разве не понимаешь?

Тогда я закричал и отшатнулся от нее.

– Неправда! Это ты монстр, и я ненавижу тебя! – Я снова размахнулся, чтобы пнуть ее, но вместо этого ударился о стену.

– А знаешь что? Теперь мне кажется, я тебя тоже ненавижу, – заявила она. – Мне стыдно за то, что он из тебя сделал.

* * *

Отец приехал без пяти одиннадцать. Когда он увидел беспорядок и кровь, то сказал мне идти в свою комнату и сидеть там.

– Но сегодня воскресенье! – жалобно сказал я.

– Иди в свою комнату! – заревел он, и я тут же убежал за стенку.

Отец даже не поздоровался и не обнял меня. А если он посадит меня в эту комнату за то, что я убил ее? А если прикует меня цепью к кольцу в стене? Я сидел в комнате несколько часов, боясь выйти наружу, хотя дверь была не заперта и мне хотелось есть. Я закрыл уши руками, когда услышал, или мне послышались, сдавленные крики.

Когда отец вошел ко мне в комнату, я по его лицу и особенно челюсти попытался прикинуть, злится он на меня или нет. Он открыл дверь и сел на колени, чтобы посмотреть мне прямо в лицо.

– Мне так жаль, мой мальчик, я не должен был подвергать тебя такому. Обещаю, больше никогда тебя там не оставлю. Я думал, будет нечестно оставлять тебя одного на целых два дня, но, видимо, так было бы лучше.

– Она умерла?

– Что? Нет. У нее родился ребенок.

– Мой братик или сестричка?

– Это девочка. – Уголки его губ искривились.

– С ними все в порядке?

– Да. Ты пнул ее?

– Ты сказал, мне можно.

– Да, кажется, сказал. Думаю, мне не пришло в голову, что ты можешь пнуть так сильно. Скоро с ней все будет в порядке. Пойдем поедим чего-нибудь, хорошо?

Я смотрел телевизор, пока отец готовил ужин на кухне.

Я не переставая думал о Дениз Нортон и моей маленькой сестре.

– Пап, она сказала, что я жил с ней первые несколько лет, а потом ты забрал меня. Это правда?

– Не совсем. Мне нужно было, чтобы она кормила тебя грудью. Ты же знаешь, что это такое?

Я кивнул.

– Но как только ты был готов, я привел тебя сюда, чтобы проводить время вместе. После этого она тебе больше была не нужна. Я научил тебя читать и писать.

– У нее там нет никаких книг. Ты дашь ей какую-нибудь из моих?

Отец ничего не ответил, и я понял по его сжавшейся челюсти, что ему не понравился мой вопрос. Но я все равно не мог перестать думать. Когда отец подал мне кусок говядины с луковым пирогом, я спросил:

– Отец, а что она сделала?

Он понял, что я имею в виду.

– Ужасные вещи. Я расскажу тебе, когда станешь старше.

– Думаю, тебе стоит дать ей несколько новых одеял.

Он потянулся ко мне и взял за руку.

– Питер, она мерзкая сука и только что вытолкнула из себя еще одну мерзкую суку. Они не заслуживают, чтобы ты о них беспокоился. Хотелось бы мне для тебя лучшей матери.

Я быстро закивал.

– Мне тоже! – А потом я спросил: – А что такое сука?

– Самка собаки, – засмеялся он, а потом защекотал меня, так что я тоже засмеялся.

– Она сказала, я тут пленник, прямо как она. Это правда?

– Конечно, нет, ты для меня самое дорогое. Я хочу, чтобы ты был в безопасности.

– Ты хочешь, чтобы и она была в безопасности?

– О, нет, Питер, ты же видел, какая она. Ты хочешь, чтобы она гуляла вместе с нами вокруг дома?

– Только не это!

– Вот именно. Так что теперь просто забудь о ней. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить. Такого больше не случится.

Я пошел в комнату и записал дату на стене за кроватью. 17 сентября 1974. Я не знаю, зачем это сделал, но этот день я не забуду никогда.

Еще много недель после этого я пытался забыть суку и ее ребенка. Иногда, по ночам, когда в доме было совсем тихо, я слышал плач ребенка из соседней комнаты. И слышал, как туда приходил отец, чтобы оставить еду и вещи.

У меня осталась еще куча вопросов к отцу, например, почему я не хожу в школу, и почему у меня нет друзей, и почему мне нельзя подходить к главным воротам, но он становился грустным, когда я их задавал. Отец говорил, что ему от этого очень больно, но он старается как лучше.

Через несколько месяцев я снова поднял эту тему.

– Я хочу пойти в школу и познакомиться с другими детьми. По телевизору дети всегда играют вместе. В зоопарке было полной детей и семей, как по телевизору.

Отец покачал головой и подозвал меня, чтобы я сел рядом.

– Я не хотел говорить тебе этого, пока ты не станешь постарше, Питер, но у тебя серьезное заболевание.

– Ты о чем?

– Оно называется некротическое гоминоидное заражение. Если ты дотронешься до другого человека, тебе станет плохо, и ты можешь умереть. Помнишь наш поход в зоопарк? Я ни на секунду не отпускал твою руку. Это для тебя слишком опасно. Ты никогда не должен оказываться среди людей. Только так я могу сберечь твою жизнь. Именно поэтому я оставил тебя с ней в тот раз, когда уехал на работу. Болезнь не может развиться от родителей. Больше я ни с кем не могу тебя оставить. Они могут убить тебя.

– Но что будет, когда я вырасту?

– Я не знаю. Надеюсь, появится какое-нибудь лекарство, но пока существует не очень много исследований этого заболевания.

– А что случится, если я дотронусь до кого-нибудь?

– Ты постепенно превратишься в камень, как в истории про Медузу, помнишь? Женщина со змеями вместо волос. Это мучительная смерть. Любой, кто на нее смотрел, превращался в камень. Понимаешь, женщины и девочки особенно опасны, но прикосновение вообще к любому человеку для тебя весьма рискованно.

Теперь стало понятно, почему отец так грустил, когда я задавал все эти вопросы.

– Так что же, я останусь здесь до конца жизни?

– Бедный мой мальчик! Мы будем устраивать Особые Выходы на твой день рождения, но нам нужно соблюдать предельную осторожность. Ты же здесь счастлив, разве нет?

– Иногда мне одиноко.

– Поэтому я подобрал тебе специальные книги. Ты можешь отправиться в незабываемое путешествие вместе с Гомером, или исследовать горные вершины с сэром Эдмундом Хиллари, или летать на самолете, как Бигглз.

– Мои любимые книги – о том, как дети дружат друг с другом.

Отец поощрительно взъерошил мне волосы.

– Твой навык чтения очень развит для твоего возраста. Чего не скажешь, однако, о твоем вкусе…

– То есть… Я останусь здесь до конца жизни, вместе с тобой?

– Давай будем следить за развитием событий. Мы не знаем, появится ли когда-нибудь лекарство.

– А что насчет моей маленькой сестры?

Он выпустил мои руки из своих.

– А что насчет нее?

– Я умру, если дотронусь до нее? Она не может жить с нами?

– Ни в коем случае. Все женщины опасны.

– Даже маленькие?

Отец не ответил. Я больше не стал ничего говорить.

Глава 23

Салли

Один год кончился, начался другой, и за это время я перечитала все документы и переслушала все кассеты. Некоторые записи отца были простыми медицинскими отчетами, но некоторые – личными дневниками. Больше упоминаний о Тоби не было. Записи подтверждали, что отец и мама жили вместе со мной и Дениз в специальном отделении на территории больницы Сент-Мэри и находились на дежурстве круглосуточно. Мы оказались психиатрической загадкой. Подобные случаи в Ирландии раньше не исследовали. Отец переписывался с психиатрами из США, но ни один из их случаев не совпадал с нашим. Отца предупреждали, что восстановление после такой травмы может занять годы, и ему советовали не торопиться.

Дениз на ночь давали седативные, но даже под ними она никогда не выпускала меня из своих объятий. Спустя какое-то время она стала более разговорчивой и научилась читать длинные слова, как и я. К команде по нашей реабилитации присоединился педагог-психолог, но он заметил, что слишком сложно обучать мать и дочь одновременно, потому что они постоянно отвлекали друг друга.

Один раз отец и мать на неделю покинули отделение, чтобы отдохнуть. После их возвращения мы с Дениз снова заговорили с ними только через три недели.

Отец испробовал «абсолютно все, что можно было придумать», чтобы заставить Дениз поговорить с ним или с мамой о Коноре Гири, но она либо плакала, и тогда начинала плакать и я, либо молчала и дергала себя за волосы. Один раз отец спросил ее, не было ли там других людей, которые плохо с ней обращались или делали с ее телом что-то неприятное. Дениз сохранила полное молчание, но, судя по пленке, она, кажется, покачала головой.

Дату моего рождения нужно было официально зарегистрировать, и маме с отцом пришлось решать, когда конкретно я родилась. Они остановились на 13 декабря 1974-го. Они попытались устроить небольшой праздник вместе со всем персоналом, чтобы отметить мой шестой день рождения, но Дениз не понравилось пение, а я не поняла концепт задувания свечей на торте. Отец предположил, что Конор Гири, возможно, когда-то пугал нас огнем. Дениз закричала и швырнула торт в стену. Я рада, что не помню этот день рождения.

Читать о моей матери оказалось… странно. Она была озлоблена, агрессивна и жестока. Она не могла или не хотела вспоминать что-либо о том жутком опыте, который пережила. Очевидно, отцу было с ней невыносимо. Дениз никак не могла понять, что он хочет помочь. Она не проявляла никаких признаков симпатии или привязанности, только ко мне. Из его записок я без труда уяснила, что чем дольше отец общался с Дениз, тем меньше она ему нравилась.

В один момент отец решил, что нас с Дениз надо разлучить. Я начала делать прогресс и больше не шептала. Я стала проявлять «признаки здорового любопытства» в соответствующем возрасте. На этом этапе Дениз иногда выпускала мою руку, а на сеансах в кабинете отца разрешала мне играть в углу, но никогда не спускала с меня глаз. Во время консультации с командой отец заявил, что я никогда не смогу нормально развиваться в тени Дениз. Иногда я имитировала ее жестокость и агрессию. План состоял в том, чтобы в качестве эксперимента разлучить нас на ночь, пока мы спим. Родители Дениз дали свое согласие, хотя технически это было необязательно. Она находилась под опекой суда.

Дениз дали мощную дозу седативных в ночь на 15 мая 1981-го. На этот момент мы жили в отделении уже больше года. Дениз только исполнилось 26 лет. Меня вместе с Джин отправили в отдельную, соседнюю от нее комнату, а в палате Дениз осталась медсестра, ночевавшая на выдвижной кровати. Отец спал наверху. Сестре Кроули разрешили в этот раз дать Дениз больше успокоительного, если понадобится, но ни при каких обстоятельствах не допускать нашего воссоединения.

Все в отделении находились в состоянии максимальной готовности, но, как указал отец, никто не мог предположить, чем все закончится. Мама и отец бодрствовали почти всю ночь, но около пяти отец ненадолго уснул. В 5:30 Дениз начала кричать. Отец не вмешался. Но через двадцать минут начала кричать медсестра. Когда он вошел в палату, Дениз уже была на грани смерти. Она упорно билась головой об стену, причем с такой силой, что у нее произошло кровоизлияние в мозг. Дениз умерла позже в этой же больнице, не приходя в сознание. Медсестра изо всех сил пыталась удержать ее, но Дениз обладала нечеловеческой силой. Сестра Кроули была опустошена, как и мои родители.

Было проведено расследование, но с отца сняли все обвинения, хотя он признавал за собой непростительную вину. Отец написал, что хоть родители Дениз и были потрясены, но, возможно, ощутили некоторое облегчение. Последние несколько месяцев визиты давались им слишком тяжело и со временем становились все реже и реже. Отец Дениз перестал приходить вовсе. Дениз видела во всех взрослых мужчинах угрозу. Их дочь умерла задолго до того, как покончила с собой. Она ни разу не позволила своей матери обнять или приласкать ее. От своего папы она уворачивалась. Отец был единственным мужчиной, с которым она встречалась. По прошествии времени отец понял, что на случай Нортон нужно было назначить женщину-психиатра, но в то время он был единственным специалистом, имевшим дело с такими глубоко травмированными пациентами, и взялся за нас в качестве особого проекта. Тетя Кристин сказала, что тогда все решения принимали мужчины.

Джин взяла на себя заботу о моем здоровье и развитии. В утро смерти моей матери я проснулась и прорвалась в комнату к Дениз. Я увидела ее бездыханное тело и окровавленную голову. Джин схватила меня, обняла и попыталась успокоить, но я пиналась, брыкалась и кричала и в итоге вырвалась из ее хватки и свернулась калачиком рядом с умирающей матерью, пока ее не забрала «скорая».

Я почти не ела и не разговаривала первые три месяца после смерти Дениз. Родители Дениз больше не приходили. Они не хотели меня видеть. Они официально заявили, что не заберут меня домой даже в том случае, если меня отпустят. Я была под опекой суда. Постепенно я стала все больше привязываться к Джин; в физическом смысле нет, но делилась с ней своими переживаниями. Я говорила ей, что мама ушла вместе с Тоби и теперь боюсь остаться одна. Отец назначил мне индивидуальные сеансы и в своих записях заявлял, что, «несмотря на дефекты Мэри», меня можно реабилитировать.

Восточный совет по вопросам здравоохранения выпустил пресс-релиз с информацией, что Дениз Нортон при трагических обстоятельствах покончила с собой. Подробностей не разглашалось. Имена мамы и отца тоже не придали огласке. Газеты того времени писали, что на совести Конора Гири теперь еще и смерть. По большому счету он и убил Дениз.

Несмотря на то, что после расследования отца оправдали, он понимал, что его репутация в узком мирке ирландской психиатрии безвозвратно утрачена. По взаимному согласию сторон он покинул свой пост.

Удочерить меня было маминой идеей. Они были женаты уже пять лет, а у мамы имелись проблемы с фертильностью. Она не могла иметь собственных детей. Отец же видел в этом шанс искупить вину. В своих записках он говорил, что мое воспитание поможет ему «справиться с угрызениями совести» за смерть Дениз. Восточный совет по вопросам здравоохранения и агентство по усыновлению достигли соглашения, по которому отец и мама официально становились моими приемными родителями. «Это было как ломиться в открытую дверь, – писал отец. – Мы с Джин были единственными взрослыми людьми, на которых Мэри реагировала, и несмотря на то, что я имел отношение к делу о смерти ее матери, все еще был старшим психиатром и сохранил лицензию. Джин была практикующим врачом. Кто лучше нас справился бы с таким искалеченным ребенком?» Так они меня называли. Искалеченный ребенок.

Маму назначили на должность главы терапевтического отделения в Роскоммоне. Отец ушел из практики и вместо этого работал над собственными исследованиями дома. Бумаги по удочерению подписали 30 ноября 1981 года. Мне дали новое имя: Салли Даймонд. Я родилась заново и переехала в Роскоммон со своими новыми родителями.

Хотелось бы мне, чтобы и у мамы сохранились записи с того времени. Я обшарила весь дом в поисках каких-нибудь ее бумаг, но, помню, отец много чего сжег в печи после ее смерти.

После того как я прочла все записи отца, я дала почитать их Анджеле. Она сказала, что они произвели на нее очень тяжелое впечатление. А меня они страшно увлекли. Это было как читать или смотреть про кого-то, жившего давно и далеко.

Я хотела узнать, где сейчас Конор Гири. «С» – это должен быть он. «С» знал, кто я и где живу, и он присутствовал в моей жизни до пяти лет. Полиция сравнила почерк короткой записки «С» со стоматологическими документами, которые Конор Гири вел почти сорок лет назад, и не обнаружила никакого сходства. Но кто еще это мог написать? Я знала, что он должен быть жив.

И теперь мне хотелось держаться подальше от Тоби.

* * *

В феврале 2018 года я начала проходить интенсивную терапию с Тиной, психотерапевтом из Роскоммона. Она была немного старше меня, с темными волосами, слегка седеющими у висков. Она пользовалась рыжей губной помадой и белым лаком для ногтей. Мы сидели друг напротив друга в одинаковых креслах. С самого первого сеанса она настаивала, чтобы я смотрела прямо на нее, когда говорю. Первые несколько встреч прошли со скрипом. Как я себя чувствовала в таких-то и таких-то случаях?

– Нормально, – отвечала я.

– Нормально – это не эмоция.

Я начала открывать для себя свои эмоции и исследовать их. Оказалось, я была обозленной, обиженной, уязвленной и нервной, но еще и благодарной, теплой, доброй, чуткой и одинокой. Тина сказала, что моя проблема номер один – это дефицит доверия, но с учетом моего прошлого это вполне разумно. Мне это понравилось. Я была разумна.

Где-то в марте со мной связалась полиция. Генеральный прокурор не собирался выдвигать обвинения в незаконном захоронении останков. Против меня не было дела. Но я об этом и не беспокоилась. Инспектор Ховард впала в ступор, когда я сообщила ей об этом.

– Вы не беспокоились, что вас могут обвинить в уголовном преступлении?

– На самом деле нет. Ну, ведь это было простое недоразумение. Спасибо вам.

– Это было не мое решение. Вы должны благодарить своего адвоката.

Ховард также сообщила, что медвежонок наконец полностью изучен криминалистами. Несмотря на наши банные процедуры, они смогли найти споры пыльцы в глубоком шве у него на спине. Выяснилось, что эта пыльца принадлежит цветам-эндемикам, которые растут только на острове Северный в Новой Зеландии. Коробка оказалась из магазина в Веллингтоне. Полиция заново открыла зависшее дело об исчезновении Конора Гири, и теперь к поискам подключился Интерпол. Сорокатрехлетней давности фотография моего биологического отца теперь была распространена и напечатана во всех газетах в Новой Зеландии и Ирландии.

Все документы и записи отца забрали, но мне отдали копии.

Сразу вслед за этим произошел очередной всплеск медиаактивности. Еще больше звонков и писем от журналистов международных изданий. Я вешала трубку или захлопывала дверь прямо перед их носом. Марта создала специальную группу в WhatsApp, чтобы местные мешали журналистам найти меня. Они сбивали их со следа и давали ложную информацию о том, где я нахожусь и что делаю.

Я окончила компьютерные курсы к концу июня 2018 года. В моей группе было всего несколько человек. Они все прекрасно знали, кто я, но были гораздо старше меня. Когда они задавали вопросы, я начинала нервничать. Тина предложила сразу сказать всю правду: что я ничего не помню о похищении и вообще о том периоде. Это сработало. Мои сокурсники потеряли интерес и стали нормально общаться со мной. Они договорились каждую неделю по очереди приносить пироги. Я испекла брауни по рецепту из книги Делии Смит. Все сказали, что они просто прекрасные.

Предварительно проконсультировавшись с Тиной, я пыталась заводить с ними разговоры до и после занятий. Я была поражена, насколько им нравится говорить: о своих наркотически зависимых внуках, вросших ногтях на ногах, последних распродажах в «Лидл». Мне особо нечего было им сказать, но они как будто не замечали, а я была не против их послушать. Они много смеялись. Я редко понимала, над чем именно, но не думаю, что надо мной.

Теперь у меня имелся электронный адрес, и я могла гуглить, что захочу. Я смотрела новости каждый вечер и зарегистрировалась на выборы. Избавилась от домашнего телефона и научилась пользоваться смартфоном.

Я нашла несколько статей разных лет о Коноре Гири в электронных архивах газет. Его сравнивали с лордом Луканом – аристократом, который убил няню и исчез с лица земли. Существовали сайты, посвященные реальным криминальным историям, где много обсуждали его исчезновение и мое местонахождение; все последние обновления пестрили новостями о том, как я сожгла тело отца, и моими фотографиями с похорон.

Я нашла старую черно-белую фотографию маленькой пристройки, в которой мы жили. Замки на двери, заколоченное окно. Жуткого вида унитаз и раковина. Матрас с тонкими одеялами. Моя маленькая, пустая спальня. Ничто из этого не показалось мне знакомым. Бывшие пациенты стоматологии Конора Гири описывали его как человека необщительного и тихого. «Всегда был себе на уме», – говорили они.

Глава 24

Питер, 1980

Прошли годы. Я регулярно интересовался у отца, не появилось ли еще лекарства от моей болезни, но каждый раз он только печально качал головой. Мне уже было двенадцать, так что он объяснил мне новые подробности. Я не превращусь в камень, но если ко мне прикоснется не родственник по крови, моя кожа может прогнить до костей и некротические ткани очень быстро доберутся до внутренних органов. Я просто-напросто разложусь заживо, и боль будет невыносимая. Отец допускал, что это может произойти быстро, но когда я спросил его, что именно он имеет в виду: пять минут или десять часов – он сказал, что мне не стоит об этом думать.

У нас случился еще один Особый Выход, но, когда мы пришли в цирк, я был просто в ужасе – не из-за львов, а из-за детей и их родителей, которые сидели по обе стороны от меня. Я залез к отцу на колени, хотя был для этого уже слишком взрослый, и он закутал меня в свое пальто. Другие дети смеялись надо мной.

Узнав о своей болезни, я стал видеть кошмары. Я уговорил отца остаться на мой день рождения вдвоем, и тогда он арендовал проектор, и мы смотрели ковбойские фильмы на большом экране. В другой раз он принес каталог с книгами, и я смог выбрать, какие захочу. Я выбрал книжки про Нила Армстронга, про Вторую мировую войну, а еще иллюстрированную энциклопедию динозавров. Отец сказал, это отличный выбор. Но самый лучший раз был, когда мы пешком пошли по длинной извилистой улице к железнодорожным путям, под которыми оказался туннель, выходивший на море и пляж. Отец купил мне купальный костюм. Мы сидели на коврике на гальке, и отец предложил научить меня плавать. Я заметил странные отметины у него на плечах и на животе, но, когда спросил про них, он просто покачал головой, и я понял, что их мы обсуждать не будем.

Я взвизгнул, когда пальцы коснулись холодной воды, а потом отец посадил меня на плечи и медленно погрузил вниз. Я закричал от страха и восторга.

– Питер! Не кричи как девчонка!

Это было самое обидное слово, которым отец мог меня назвать, и на секунду я заплакал, но соленая вода скрыла слезы, и совсем скоро я уже плескался по шею в воде и смеялся вместе с отцом. В тот день я научился плавать. Я мог лежать на спине и наблюдать за шепчущимися облаками в голубом-голубом небе. Потом мы вернулись, вытерлись полотенцами и снова уселись на коврик. Никто к нам не подходил, и мне было вполне нормально. Я спросил, можем ли мы делать так каждый год. Отец ответил: «Конечно, можем», и я почувствовал себя самым счастливым мальчиком на свете.

Вскоре после восьмого дня рождения отец перестал запирать меня в комнате, когда уходил на работу. Я начал помогать с готовкой. Отец часто менял книги в моей комнате, чтобы оставалось не больше двух или трех одновременно. Он сказал, что я уже вырос из игрушек, и когда они исчезли вместе с одеждой, которая стала мне мала, я подумал, не достались ли они сестре за дверью. Отец очень строго относился к тому, чтобы я хранил все свои вещи у себя в комнате. Не то чтобы у меня их было много – только книги, одежда, тетради и несколько игрушечных солдатиков, которых я хранил под диваном, чтобы отец их не отнял после того, как я еще вырасту.

Я начал понимать, что наша жизнь была далека от нормальной: и моя с отцом, и тех двоих за стенкой. Я постоянно слышал их – как они разговаривают и ходят. Я слышал, как отец навещал их по ночам. Звук всегда был приглушенный, и я не мог разобрать слов. Призрак часто кричала, а ребенок плакал. Я прочел сотни книг, и ни в одной из них никто не жил так, как мы или как моя мать и сестра. Я спросил об этом отца. Почему я не могу спать в одной из комнат наверху? Почему должен жить в пристройке в соседней комнате с ней? Почему у него нет друзей? Почему у нас нет телефона? Отец ответил, у него много друзей, с которыми он каждый день встречается на работе. Я спросил его о работе – что именно делают дантисты? – и он рассказал о пломбах и зубных протезах. Мои зубы были в идеальном состоянии, потому что я исправно чистил их рано с утра, после ужина и перед сном. Я спросил, не хочется ли ему сходить со своими друзьями в паб после работы. Он ответил, что не пьет алкоголь и предпочел бы не оставлять меня дома одного дольше необходимого. Я не понимал, почему не слышал о других опасных и безумных запертых женщинах, и тогда он дал мне книжку под названием «Джейн Эйр».

– Ее написала женщина, но ты поймешь, о чем я.

Берта Мэйсон и правда была очень страшная, но Джейн оказалась милой. Я никогда раньше не читал книг про женщин. Я объяснил отцу, что Дениз Нортон не пыталась навредить мне, и тогда отец сказал:

– Не хотел тебе все это показывать, но… – Он приподнял свитер, и под ним оказался длинный шрам на животе. – Она ударила меня ножом. – Порез напомнил мне о синяках и ссадинах, которые я иногда видел на нем по утрам. Отец объяснял это своей неуклюжестью, но теперь признался, что на самом деле это она нанесла ему раны. Он оттянул ворот рубашки и показал мне последнюю – след от укуса на плече. Он как бедный мистер Рочестер из книги. Я был в шоке и окончательно решил, что больше никогда не хочу видеть мать.

А потом отец дал мне прочесть «Медею» и «Макбета».

– Видишь, что она заставила его сделать? Он был слабым человеком. Поэтому мужчина должен быть главным. Мы должны показывать им свое превосходство.

Я спросил отца, почему он не отдал мою мать полиции. Она могла бы отправиться в тюрьму или в психиатрическую больницу. Он какое-то время смотрел на меня, а потом ответил:

– Я не мог посадить собственную жену в тюрьму. Это было бы слишком жестоко. Ты представления не имеешь, что творится в подобных местах.

Если Дениз бесполезна, то почему он просто не отпустит ее?

– У мужчин есть потребности, – был его единственный ответ.

– Пап, она сказала, что она тут с двенадцати лет. Это правда? Ты женился на ней, когда ей было двенадцать?

Он запрокинул голову и громко засмеялся.

– Какая же она глупая, даже не знает, сколько ей лет.

– А сколько ей лет? У нее выпали все зубы, так что, наверное, она уже старая.

– Именно так, – широко улыбнулся он.

Я начинал открывать для себя то, что называется «мужскими потребностями». Когда я видел красивых девушек по телевизору, следовала определенная реакция, и я понимал, что это имеет какое-то отношение к моему пенису. Когда я думал о них ночью в своей постели, то не мог удержаться и играл с ним до тех пор, пока не происходило то, что в энциклопедиях называлось «эякуляция». Со мной такое происходило даже во сне. Я боялся рассказывать об этом отцу. Мне было сложно предположить, как именно он отреагирует. За несколько месяцев до этого он мимоходом упомянул, что мастурбация противоречит законам Господа. Тогда я не знал значения этого слова, но теперь совершенно определенно понял.

Я держал свое новое открытие при себе, но в отцовской библиотеке нашел книги по анатомии человека с рисунками голых мужчины и женщины со стрелочками, указывающими на разные части тела. Я проходил через пубертат. Единственной голой женщиной, которую я видел, была моя глупая мать. Вульва и вагина – вот какие слова задержались у меня в голове. Я выяснил, как получаются дети. Отец вставил свой пенис в ее вагину и протолкнул в нее свое семя. Зачем он сделал это, если так ее ненавидел и она вызывала у него отвращение? Он должен был сделать это как минимум дважды. «У мужчины есть потребности», – сказал отец. Теперь я понимал.

Это было не единственное, что изменилось в том году. Изменилось все. Одним весенним днем, когда я сидел за столом в гостиной и изучал какой-то греческий текст, я увидел человека, пробирающегося сквозь кусты под высокой стеной с левой стороны сада. Я испугался. Я раньше никогда никого не видел на нашем участке, только если это не было обговорено заранее. Время от времени к нам заходил доставщик масла, который сливал его в бак в дальнем конце сада, но тогда отец советовал мне оставаться в комнате. В такие дни ему приходилось затыкать рот Дениз Нортон и ее ребенка кляпом, чтобы они не начали шуметь. Он стыдился своей безумной жены и глупого ребенка. Они были «нашим секретом». Что было странно. Кому я мог рассказать?

Мужчина с длинными волосами, в синих джинсах и черной куртке проскользнул мимо высоких деревьев на границе нашего участка, а потом быстро побежал за дом, на ходу пригибаясь к земле. Грабитель!

Я с опаской выглянул из комнаты, ожидая услышать звук разбитого стекла. Я убежал в пристройку, чтобы запереться у себя, но прежде услышал ее вопли – гораздо громче обычных. Похоже, она легла на пол и кричала в узкую щелочку под дверью:

– Меня зовут Дениз Нортон, меня похитили! Я заперта. Я Дениз Нортон. Пожалуйста, сломайте дверь! Выпустите меня!

На секунду я услышал какой-то шорох на кухне и сразу побежал обратно к окну в гостиной. Видимо, мужчина выпрыгнул из окна, и я увидел кровь на его ладони, когда он быстро убегал по лужайке, а потом нырнул и перемахнул через забор. Я побежал обратно в пристройку. Дениз все еще выкрикивала свое имя, снова и снова. Теперь я знал, где отец хранил ключи, так что дотянулся до кухонной полки и достал их из кружки. Когда я открыл дверь, она сразу метнулась к ней. Моя мать по-прежнему была прикована за щиколотку и держала за руку маленького ребенка.

– Слава богу! – закричала она, всхлипывая, но тут же резко застыла. – Это ты? Питер? Я думала, это чужие шаги. Ты стал таким высоким.

Ее лицо сморщилось, и слезы беззвучно потекли по щекам. Я взглянул на девочку рядом с ней, которая смотрела на меня из-за бедра матери. Она молчала и тоже была очень худой, с огромными глазами и бледнее всех детей, которых я видел. Ее кожа имела почти голубоватый оттенок. В руке она сжимала медвежонка – моего Тоби. Дениз оказалась чище, чем в прошлый раз. Она была по-прежнему худая, но без огромного вздувшегося живота. На ней был старый отцовский халат. Ее волосы, хоть и чистые, безжизненно свисали на спину, завязанные какой-то тряпкой. Я оглядел комнату. Теперь тут стояла яркая лампа, а на холодильнике я увидел несколько картофелин и яблок. У Дениз было три одеяла, и матрас за ее спиной выглядел гораздо свежее, чем тот, что я помнил. Заметных синяков я на этот раз не увидел.

– Питер… – ее грудь приподнималась, когда она пыталась выдавить из себя слова, – он здесь? Чьи это были шаги? Они были не твои и не его. И я слышала, как разбилось стекло. Что случилось?

Я сделал шаг назад. Она протянула ко мне руки.

– Пожалуйста, останься, пожалуйста. Ты должен познакомиться со своей сестрой, Мэри. – Я остановился и взглянул на девочку. Мать продолжала бормотать: – Обещаю, я не буду задавать никаких вопросов. Наверное, я ошиблась насчет шагов. Извини меня. Я больше не буду. Не говори ему. – Я метнулся вперед и вырвал медведя из рук девочки. Она сморщилась и заплакала. И тогда ее мать повысила голос: – Это ее единственная игрушка! Это все, что у нее есть, Питер! – Я попятился в сторону двери.

– Пожалуйста, не говори ему! На этот раз он меня убьет. Он убьет твою сестру! – Дениз рухнула на колени.

Теперь я был сильнее, чем в нашу последнюю встречу. Я прицелился, и мой пинок пришелся прямо ей в лицо.

– Не говори со мной.

– О господи, – ахнула она, когда у нее из носа потекла кровь. – Ты такой же, как он. Он убьет меня, а ты даже внимания не обратишь. – Она была в шоке от вида крови, в шоке от того, что я сделал. Я развернулся и ушел, заперев дверь на все замки.

Я сжал медведя, перешагнул через битое стекло, вернулся в свою комнату, сунул игрушку под подушку и стал тщательно наблюдать за кустами, пока отец не вернулся домой.

Отец пришел в ярость, когда я рассказал ему, что случилось. Он заставил меня повторить каждый эпизод происшествия слово в слово несколько раз.

– Она точно сказала свое имя?

– Да, несколько раз, она орала его не переставая.

– И ты думаешь, он слышал?

– Уверен.

Я никогда не видел его таким злым.

– Я в жопе! Тупая сука! Этот грабитель кому-нибудь расскажет.

А потом он побежал наверх и крикнул мне собирать чемодан. Я никогда раньше не слышал, чтобы он употреблял слово на «ж». У меня не было чемодана. Я пошел за ним в комнату наверху, где отец лихорадочно шарил по ящикам.

– Куда мы едем? – спросил я дрожащим голосом.

– Это неважно.

– Что мне нужно взять?

Он кинул в меня спортивной сумкой, которая пролетела над моей головой.

– Хватит ныть, как девчонка. Бери все, что нужно… Нет, постой, бери все, что у тебя есть. Ничего не оставляй. Не стой здесь просто так! Быстрее!

Я побежал в свою комнату.

– На сколько мы уезжаем? – крикнул я.

– Надолго.

Я понятия не имел, что именно это значит. Сумка была маленькая. Я вбежал в комнату. У меня было три смены одежды, четыре книги и три тетради. Я на секунду задумался, но потом вытащил Тоби из-под подушки и бросил его на дно сумки. Я решил не рассказывать отцу, что взял Тоби. Какой-то инстинкт подсказывал мне, что его это не обрадует. В моей комнате ничего не осталось. Я надеялся, что там, куда мы поедем, будет кровать побольше, потому что на этой у меня уже торчали ноги.

– Быстро! – рявкнул отец. – Садись в машину.

Я открыл парадную дверь и, побежав к машине, увидел, что отец идет по коридору в пристройку. А дальше услышал ее крики, его рев и плач ребенка.

Глава 25

Салли

Конору Гири было сорок пять лет, когда он сбежал из Ирландии в 1980 году. Тридцать два, когда он похитил мою двенадцатилетнюю мать в 1966-м, и около сорока, когда в 1974 году родилась я. Сейчас ему должно быть восемьдесят три года. У него была сестра, Маргарет, которая технически являлась моей тетей. Полиция сообщила мне, что она живет в том доме в Киллини, где держали нас с матерью.

Я хотела поговорить с ней. Я написала ей на этот печально известный адрес в июне 2018 года.

Она ответила сразу. Маргарет хотела встретиться со мной, объясниться и извиниться. Она пришла на обед со мной и тетей Кристин в один из августовских дней.

Мы оказались похожи. У нее была та же манера сжимать ладони в кулак, как и у меня.

Весь ланч она раздражающе много плакала. Я несколько раз просила ее повторить, что она сказала, пока та сморкалась. Тетя Кристин прошептала, что нужно проявить терпение.

– Извините, – сказала я Маргарет. – У меня проблемы с эмоциональным развитием из-за него. Да, и я не смогу называть вас тетей Маргарет. Это как-то странно.

– Я понимаю. Вам не надо ничего объяснять. – Маргарет сказала, что она очень стыдилась своего брата. Но еще призналась, что воспитывали их специфически.

– Моя мать жестоко обращалась с Конором. Я его не оправдываю, но он стал таким не от хорошей жизни. Отец умер, когда мы были детьми, и мать как будто бы ожидала, что он заменит папу… во всех смыслах. И он срывался на мне. Конор был… агрессивен со мной так же, как она была агрессивна с ним. Только когда я уехала из дома, то поняла, насколько изуродовано было наше детство, насколько… извращено. Я так и не поняла, почему он тоже не уехал. Я несколько лет проработала няней в Канаде и редко приезжала домой. Я писала, но никто из них не отвечал, пока Конор не известил меня, что мама умерла. Мне было всего двадцать семь.

Конор унаследовал семейный дом, а Маргарет не досталось ничего. Конор отказался продавать дом и делить с ней выручку. Она вернулась в Канаду после похорон матери практически ни с чем. Они не разговаривали очень много лет до того, как его преступления вскрылись.

– Дом еще очень долго пустовал после бегства Конора. Я боялась приезжать туда из-за внимания прессы. Но в какой-то момент я вернулась в Ирландию насовсем и стала руководить домом престарелых недалеко от дома. Я скопила кое-какие деньги в Канаде. Недостаточно, чтобы обновить дом полностью, но их хватило, чтобы снести пристройку, где держали вас с вашей матерью. Моя жизнь была заранее испорчена. Как заводить друзей, строить отношения? Как только люди узнавали, кто мой брат, то сразу же убегали, сверкая пятками.

– Но тогда зачем вы вернулись домой? Почему не остались в Канаде?

– Я не знаю, притяжение родных стен всегда сильно на меня действовало. Только когда я собрала вещи и переехала в этот дом, поняла, что здесь меня ничего не ждет.

– Как это ужасно грустно. Сколько жизней разрушил ваш брат… – произнесла тетя Кристин.

– Но если б его не существовало, я бы не родилась, – возразила я.

Тетя Кристин и Маргарет посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Чему вы улыбаетесь?

– Это оригинальный взгляд на вещи, – ответила тетя Кристин. Именно такие ответы меня раздражали больше всего.

Маргарет рассказала, что присоединилась к церкви и нашла успокоение в Господе. У нее теперь были друзья в молитвенной группе. Она сказала, что я могу в любое время прийти посмотреть старый дом, но от одной этой мысли мне стало дурно. Я узнала, что Конор Гири зарабатывал много денег, будучи дантистом. Он никогда в жизни не платил за аренду или ипотеку, и на его банковском счете на момент побега из Ирландии накопилось достаточно, чтобы начать с чистого листа где угодно. Я пошла в их породу, это было очевидно. Я тоже асоциальна, и друзей у меня не имелось. Видимо, я унаследовала эти черты от него?

Тетя Кристин была ужасно добра ко мне. Она часто приезжала и оставалась, и два раза отвозила меня в огромный викторианский особняк в Дублине, и мы жили там втроем с дядей Дональдом. Он был тихий и немощный, и хотя тетя Кристин говорила, что они ровесники, Дональд выглядел гораздо старше.

У них дома стояло пианино. По толстому слою пыли было ясно, что им давно не пользовались, но им нравилось, когда я играла. Даже дядя Дональд оживлялся и говорил, что это «умиротворяет».

Я изо всех сил старалась развивать свои социальные навыки в Каррикшиди. Я сходила в местный паб со своей школьной приятельницей Стеллой, а осенью мы пошли в кино в Роскоммоне, но даже в берушах для меня было слишком громко, а картинка была слишком яркой. Мне пришлось уйти пораньше. Стелла не возражала. Теперь стало почти незаметно, что она заикается. Стелла показала фотографии своих детей, мужа и собаки. Она предложила мне завести собаку для компании. Но я не уверена, что мне нужен компаньон, который повсюду какает и даже не может убрать за собой. Стелла говорит, я смешная. А я думаю, что смешная она. Стелла присылала мне почитать любовные романы. Они были хорошо написаны, но мне сложно ассоциировать эти истории с собой. Стелла считает, мне нужно начать с кем-то встречаться. Говорю же, она смешная. На мой день рождения Стелла прислала открытку и шерстяной шарф с шапкой. Они были мягкие и теплые. Мне исполнилось уже сорок четыре.

Марта тоже вела себя очень дружелюбно. Она сразу делала мне замечания, если я говорила что-то неуместное. Я попросила ее указывать на такие вещи. Тине эта идея показалась отличной. Теперь я осознавала, что люди не всегда имеют в виду то, что говорят. «Чтение между строк» стало для меня повседневной практикой.

Марта иногда приглашала меня на ужин, и каждый раз Удо немножко учил меня игбо – его родному языку. Он готовил очень вкусную нигерийскую еду. Я несколько раз оставалась посидеть с Мадукой и Абеби, и с ними мне нравится дружить больше всего. Они всегда имеют в виду то, что говорят. В этот раз они позвали меня на рождественский ужин. Тетя Кристин тоже через несколько дней меня пригласила, но я сказала ей, что у Адебайо веселее.

Тина была в восторге от моего прогресса и посоветовала мне обязательно выбрать хороший подарок для всей семьи. Я спросила у детей, чего они хотят, и все оказалось очень просто. Я купила большую корзину с сырами в супермаркете в Роскоммоне. Я ради этого даже перетерпела толпу. Господи, спасибо за беруши.

Глава 26

Питер, 1980

Когда мы выехали из главных ворот, отец пробормотал:

– Хорошо, теперь успокойся и думай. Думай! – Он говорил сам с собой. Через пятнадцать минут мы остановились напротив «Аллайд Айриш Банка». Я видел его рекламу по телевизору. – Жди здесь! – рявкнул отец. Я и не собирался никуда идти. Отца не было очень долго, а когда он вернулся, то начал ругаться: – Сука! Я должен поговорить с менеджером. Это мои деньги. Я вправе забрать их все, когда мне захочется, и никакая мелкая высокомерная сучка меня не остановит!

Потом мы свернули в переулок и притормозили рядом с другим зданием. На улицу выходила дверь, а рядом висела медная табличка:

СТОМАТОЛОГИЧЕСКИЙ КАБИНЕТ ГЛЕНДЕЙЛ

ТЕЛ. 809915

КОНОР ГИРИ

БАК. СТОМАТ. Н.

ХИРУРГ-СТОМАТОЛОГ

Здесь работал мой отец. Я хотел пойти с ним, но он приказал мне оставаться в машине. Через несколько минут он вышел с какими-то папками и сертификатом в рамочке. Он вскрыл рамку, выбросил ее в сад рядом с соседним домом, свернул сертификат, открыл багажник и положил его в чемодан. Я не задавал никаких вопросов.

Мы съехали с тротуара и свернули с главной дороги к набережной. Отец припарковал машину у пирса, и мы вышли. Чайки нарезали круги прямо над нашими головами. Он достал из кармана шляпу и надел очки. И то и другое я видел впервые.

– Поехали в Англию, – сказал он, – а потом подумаем, как достать паспорта.

Пока мы шли, отец улыбался и кивал почти всем прохожим, даже женщинам, и каждый раз опускал шляпу чуть ниже. За десять минут мы дошли до пассажирского порта и встали в очередь. Я хотел встать подальше, чтобы никого не коснуться, но он притянул меня к себе и схватил за руку. Когда подошла наша очередь, отец купил нам два билета второго класса до Холихеда. Из учебников по географии я знал, что Холихед находится в Уэльсе. Но я не собирался спорить с отцом. Он был слишком напряжен. У меня уже болела рука от его хватки, и он крепко сжимал челюсть.

По идее, мне стоило быть в восторге. Мы ехали за границу, в первый раз! Но настроение было совсем не праздничное. Мы убегали. Но надолго ли? И от кого мы бежали? Почему отец не хотел сообщить об ограблении полицейским? Отец всегда насмехался над ними по телевизору. Мы смотрели «Полицейский патруль» каждую неделю, и отец всегда смеялся и называл их «некомпетентными ленивыми дураками». Я пытался что-то понять, но у меня в голове была полная каша. Мы сели на корабль и поднялись по какому-то бесконечному количеству ступенек, пока наконец не оказались наверху, на палубе.

– Как называется этот город?

– Дун-Лэаре. Полюбуйся на Ирландию хорошенько, сынок, мы еще очень не скоро увидим ее снова. – Весь его гнев куда-то пропал, и я заметил блеск в глазах отца за прозрачными стеклами очков. Он что, сейчас заплачет? Как девчонка?

На палубе было жутко холодно – стояла середина марта. Остальные пассажиры уже набились внутрь. Наконец зазвучала береговая сирена, и корабль вышел из порта – сначала медленно, а потом все сильнее набирая скорость и вырываясь из распростертых рук гранитных пирсов, которые как будто сами выталкивали нас в море.

– Мы отправляемся в собственную одиссею, – сказал отец с грустью в голосе.

– Пап. – Теперь, когда его ярость утихла, я был готов задать все свои вопросы. – Я не понимаю, что происходит. Почему мы уезжаем, и так внезапно?

Он уронил голову в ладони.

– Мы должны. Больше нам ничего не остается. Тот грабитель… Если он все-таки скажет кому-нибудь ее имя, то за тобой придут и заберут. Они схватят тебя, и ты умрешь. Я делаю это для тебя.

– Но почему они должны меня забрать?

– Она абсолютно сумасшедшая, думает, будто я похитил ее. Думаешь, грабитель никому не расскажет? Полиция может поверить ей или мне, но одно я знаю наверняка – если они захотят тебя забрать, я не сумею им помешать, а на такой риск идти нельзя. Мы убегаем, чтобы спасти твою жизнь. Твое заболевание настолько редкое, что большинство людей просто не в состоянии в него поверить или понять. Помнишь, я показывал фото «мальчика из пузыря»? Этим все закончится, если повезет и они сразу тебя не убьют.

Он опустил очки и посмотрел мне прямо в глаза.

– Понимаешь?

– Понимаю, – тоскливо ответил я. Я помнил историю «мальчика из пузыря». Он был на пару лет младше меня и так сильно болел, что его мог убить даже воздух, так что он всю жизнь провел в больничной палате. Отец сказал, у меня похожая болезнь, только моя смерть будет гораздо мучительнее, если я заражусь. Отец настолько меня любил, что готов был бежать ради спасения моей жизни.

– Но когда они поймут, что она безумна и опасна, мы сможем вернуться домой?

– Возможно, пришло время расширить наши горизонты. Ты разве не хочешь посмотреть мир?

Я с энтузиазмом закивал.

– Хороший мальчик. Теперь, может, спустимся и чего-нибудь поедим? Мы сегодня не ужинали. Держись поближе ко мне.

Я не помню, сколько мы плыли. Может, часа три? Я уже очень устал, когда мы переправились, но отец сказал, что нам нужно сесть в автобус до Лондона. Мы долго ждали на холодной автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. Я слишком устал, чтобы особо бурно на что-то реагировать. Я первый раз ехал в автобусе. Я немножко оживился, когда мы поднялись на второй этаж по крутым ступенькам. Мы заняли места в середине автобуса. Но было слишком темно, чтобы увидеть что-то снаружи. Я заснул, как только мы тронулись, и не заметил почти ничего вокруг во время остановки на туалет. Когда мы доехали до Лондона, уже занимался рассвет, но город оказался таким большим, что прошел еще почти час, прежде чем мы свернули к огромному, грязноватому на вид зданию. Над входом висела вывеска «Станция Юстон».

– Это центр города? – спросил я, но отец не ответил. Он крепко сжимал челюсть и не отрываясь смотрел в окно.

Когда мы сошли с автобуса, в меня врезалась женщина. Я закричал, отец прижал меня к себе, а женщина злобно заворчала:

– Я его едва коснулась, что за истерика?

А я и правда впал в истерику, ожидая, что сейчас начнется адская боль, но отец оттащил меня за угол и сказал:

– Все нормально, все нормально, она не дотронулась до твоей кожи, только до воротника, все будет в порядке.

Но я был уверен, что она коснулась и моего затылка тоже. Я находился в ужасе и ждал боли, но она все не начиналась.

– Питер, прекрати сейчас же. Тебе нельзя так привлекать к нам внимание.

Сквозь слезы я начал доказывать ему, что она коснулась моей головы. Он заявил, что меня защитили волосы. На нас смотрела небольшая группа людей. Я обхватил отца руками и уткнулся ему в плечо. Я слышал, как он говорит остальным:

– С ним все в порядке, он только проснулся, немного дезориентирован, вот и все. Все нормально. Не стоит беспокоиться.

– Он не слишком взрослый, чтобы с ним так сюсюкаться? – спросила одна из женщин, которая пялилась прямо на нас.

Но толпа довольно быстро рассосалась – это были занятые люди, они все куда-то ехали. Я не отрывался от отца, пока окончательно не успокоился.

– Не обращай внимания на эту тупую суку, – сказал он.

– Отец, помнишь, ты говорил, что я могу вырасти из этой болезни? Когда это произойдет?

– Мне не удалось даже точно выяснить, возможно ли это. Но я не хочу, чтобы ты волновался, со мной ты в безопасности.

– Значит, пока я не коснусь чьей-нибудь кожи, со мной все будет в порядке?

– Да, так говорят мои исследования.

Но я все еще нервничал, глядя на всех этих людей, которые толпами кружили вокруг нас.

– Мы же не будем здесь жить, правда?

– Нет. Нам нужно гораздо более тихое место. Надеюсь, мы останемся здесь только на несколько дней.

Он достал маленькую книжицу с картами, и мы пошли куда-то пешком. Где-то через час у меня заурчал живот, и я спросил:

– Еще далеко? Мы можем позавтракать?

Мы остановились в маленьком душном кафе с липкими столами и грязными следами на полу. Отец посадил меня за стол подальше от окна, а сам пошел к стойке сделать заказ. Мне хотелось домой. Человек напротив поднял голову и кивнул мне. Я отвернулся. Зашли две женщины в коротких юбках, на высоких каблуках и в блестящих майках без рукавов, выкрикнули свой заказ человеку за стойкой и сели за стол у окна. Я увидел красный край лифчика женщины с темными волосами. Я раньше никогда не видел таких женщин. Они не замерзли в такой одежде? Их губы были ярко-красными и блестящими от помады, а веки накрашены черным. Они курили и выпускали облака дыма прямо в воздух. Когда я начал ощущать эрекцию у себя в штанах, подошел отец, схватил меня за голову и повернул к себе. Он поставил передо мной сэндвич с беконом и чашку чая.

– Не смотри на них. Шлюхи, – прошипел он. – Они занимаются сексом с мужчинами за деньги. Эти, наверное, вернулись с ночной смены.

– Мужчины платят за секс? Почему они не женятся? Если даже жениться на сумасшедшей, с ней все равно можно заниматься сексом, как ты.

Отец уставился на меня, и я сразу почувствовал стыд.

– О чем это ты говоришь, щенок? – Он запылал от ярости.

– Это было в тех книгах по биологии, которые ты мне давал, и в энциклопедиях. Ты должен был заниматься с ней сексом дважды. Иначе как я попал сюда? Или маленькая девочка?

Он взял свой чай и медленно отхлебнул. Какое-то время мы молчали, а потом отец сказал:

– Девочка была ошибкой.

Я понимал, что лучше его слова не обсуждать, но не понимал, как можно заняться сексом случайно. Мы ели сэндвичи и пили чай в тишине, и я больше не смел оборачиваться на этих женщин, хотя слышал их хриплый смех и чувствовал запах сигарет и духов.

Но я думал еще об одной вещи.

– А как ты теперь будешь зарабатывать деньги? Ты ушел с работы насовсем?

Отец нахмурил брови.

– Нам хватит денег на какое-то время, но теперь придется жить поскромнее. Никаких сладостей. Хорошо? Пока я не придумаю план.

Я снова забеспокоился.

– У тебя нет плана?

– Пока нет, но к вечеру появится.

Мы вышли из кафе и пошли дальше. Улицы становились грязнее, а дома – обшарпаннее. В какой-то момент мы остановились у одного из них. В окне висела табличка с надписью «Комнаты».

Отец постучал в дверь. Ему открыл маленький человечек в джинсовой куртке и майке. Майка была вся в пятнах, а ковер за его спиной выглядел потрепанным.

– Здравствуйте, – поздоровался отец. – Мне нужна комната для меня и моего сына на две ночи, пожалуйста.

– Вы ирландцы? – спросил мужчина, но, прежде чем отец успел ответить, продолжил: – Проваливайте домой и забирайте свои бомбы, – а потом захлопнул дверь прямо перед носом отца. Тот очень разозлился.

– Похоже, он подумал, что я из ИРА[11], – сказал он. – Я? Террорист?

Глава 27

Салли

Шел 2019 год, и мои встречи с Тиной проходили все лучше. Она работала над моей десенсибилизацией, с тревожностью и ПТСР. Когда мне пожимали руку, или касались меня, или даже обнимали, я старалась не вздрагивать. Еще я проходила звуковую терапию, которая должна была помочь привыкнуть к «нормальному» уровню шума на улице. Это мне до сих пор давалось тяжело. Тина считала, что занятия йогой у Марты помогают мне расслабиться. Марта лишь слегка касалась меня во время занятий, чтобы я принимала правильные позы. Сначала растяжки и наклоны казались мне чем-то противоестественным, но потом я привыкла. Я знала, что единение с собственным «я» и контакт со своим телом действовали на меня успокаивающе в затруднительных ситуациях.

Тина считала, мне надо найти работу. Она говорила, что мне нужна какая-то цель в жизни. Я рассказала ей, что няней меня не взяли. Тогда Тина попросила подумать, чем мне нравится заниматься больше всего на свете. Я подумала, что мне очень нравится играть на пианино. Она спросила, терпелива ли я. Мне казалось, что нет. Мы посвятили два занятия терпению.

Я хорошо научилась пользоваться гуглом и нашла штуку под названием регрессионная терапия, которая могла бы помочь мне вспомнить прошлое. Тина была категорически против, и, когда она мне все объяснила, я согласилась. Какой смысл вспоминать что-то столь травматичное? И какова вероятность, что те факты, которые мне удастся вспомнить, помогут поймать Конора Гири?

Как-то раз в феврале я разговаривала с Удо в супермаркете «Тексако». Он сказал, дети с нетерпением ждут новогодних каникул. Я кивнула на свой зонт и объяснила, что надеялась на улучшение погоды, ведь Абеби хотела в поход. Он поблагодарил меня за информацию и сказал, что ему придется ее расстроить. В палатке они все умрут от переохлаждения. Я рассказала ему о благотворительной работе Стеллы с бездомными.

– На прошлой неделе в Дублине от переохлаждения умер молодой человек. Вы можете рассказать об этом Абеби, – предложила я.

– Салли, нельзя обсуждать такие вещи с маленькими детьми. От этого у них кошмары. Хотя кошмары должны быть у политиков.

– Спасибо, что сказали, Удо, я добавлю это в свой список. – У меня был список вещей, которые нельзя обсуждать с детьми. Его составила Марта. Я вытерпела легкие объятия, и он вышел из магазина.

За стойкой стояла Кэролайн. За последнее время мы обменялись несколькими рецептами, и мой репертуар блюд значительно расширился. Когда Удо ушел, она сказала:

– Сначала Анджела и Надин, а теперь черные. – На ее лице читалось явное неодобрение.

– А что такое? – спросила я.

– Их становится больше, – ответила она. – Еще три семьи иностранцев приехали в деревню в прошлом месяце. Все из-за чертовой мясной фабрики в Мервин Парке.

– Но это же хорошо. У вас больше клиентов.

– Мне не нужны такие клиенты.

– Почему?

– Я не расистка, но Ирландия – для ирландцев.

– Но Абеби и Мадука ирландцы. Они здесь родились.

– Они никогда не станут ирландцами.

– Нехорошо быть расисткой, Кэролайн.

– Ты многого не понимаешь, Салли, и это – в том числе.

– Расизм я понимаю.

– Хватит называть меня расисткой.

– Хватит ею быть.

Ее лицо покраснело.

– Так, чудила, сначала мне было тебя жалко, даже после того, что ты сделала со своим несчастным отцом, потому что осталась совсем одна. Теперь все жалеют тебя из-за твоего детства. Только откуда нам знать, что ты не такая же, как твой настоящий отец? Ты хренова психопатка. Убирайся из моего магазина и больше не приходи сюда!

Кэролайн перешла на крик, и двое других покупателей уже глазели на нас. Я ушла как можно быстрее, не забрав продукты и не заплатив за них. Я стала делать дыхательные упражнения, чтобы успокоиться, но все это было страшно неудобно. Теперь мне придется закупаться в супермаркете «Гала» и запоминать их полки.

По дороге домой рядом со мной притормозила машина, и водитель опустил стекло.

– Эй, вы в порядке? Я видел, что случилось в «Тексако». Ну и корова. Я высказал ей все, что думаю, когда вы ушли. Вам нужно сообщить менеджеру.

– Она и есть менеджер.

– Могу я вас подвезти? Салли, верно? Я Марк. Только сюда переехал. Повезло, что я белый, да?

– Это шутка?

– Что? Да… конечно.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь. Его глаза показались мне добрыми, а лицо – приятным. Марк лысел. Машина казалась очень старой. Марк был в джинсах, рубашке и галстуке. Его обувь мне разглядеть не удалось. Но нельзя судить книгу по обложке или похитителя-насильника по милой улыбке.

– Нет, спасибо. Я не сажусь в машины к незнакомцам.

– Господи. Как же это я так сглупил… Послушайте, извините. У меня нет никаких… хищнических побуждений.

– Именно так сказал бы хищник. – Я пошла немного быстрее. Машина оставалась на одном месте еще очень долго. Я прошлась вдоль небольшого холма и свернула на свою улицу, но машина так и не тронулась. Может, он и не был похитителем, но если отец в детстве и относился к чему-то строго, то только к одной вещи: никогда не садиться в машину к незнакомцам. Теперь, конечно, было понятно, почему. Так поступила моя родная мать, и, если Конор Гири жив, он может прийти за мной. Хотя этот мужчина, Марк, точно был не Конор Гири. Ему, наверное, лет пятьдесят-шестьдесят.

Несмотря на дыхательные упражнения, после возвращения домой меня все еще немного трясло от всех событий. Мне хотелось рассказать кому-нибудь о случившемся. Я думала позвонить Стелле, но та была на работе. Я уже начала набирать Марте, когда вспомнила ее слова о сочувствии. Может, Марте будет неприятно услышать, что Кэролайн расистка. Но я могла рассказать ей о мужчине. Или не могла? Как объясню ей начало нашего разговора, если сперва не расскажу о поступке Кэрол? Я прервала звонок. Мне нужны были еще друзья.

В этот день я решила переехать из дома. Мне не нравилось чувство неустроенности и тревоги, которое я испытывала в одиночестве. Впервые в жизни мне захотелось оказаться среди людей.

Я позвонила Джеффу Баррингтону, юристу, который велел мне связаться с агентом по недвижимости. Он дал мне номер и адрес сайта, где я могу посмотреть жилье на продажу. Еще он сказал, что мне стоит сразу начать искать дом – желательно до того, как выставлю на продажу свой. Джефф объяснил, что это очень серьезное решение, и мне нужно попросить кого-нибудь о помощи. Я думала, что прошу о помощи его. Но он мог уладить только деловую часть вопроса.

Я поняла, что он, видимо, предлагает позвонить Анджеле. Я решила подождать до выходных, когда она будет свободна. А пока я зарегистрировалась на сайте и провела несколько приятных часов, тщательно изучая каждый дом в округе. Я не искала квартиру, хотя несколько в деревне продавалось. Я хотела участвовать в жизни, но не хотела ни с кем делить коридор. В большинстве выставленных домов имелось три спальни, но мне нужна была всего одна, максимум две.

Днем в субботу я позвонила Анджеле и Надин, чтобы обсудить варианты. Надин сразу предложила ветхий заброшенный коттедж на Брекен-лейн, напротив студии Марты.

– Его не могут продать уже сто лет.

– Но я не могу в нем жить, – заявила я.

– Используй воображение! Представь, как он может выглядеть.

– Ты никогда не смотрела передачи про ремонт по телевизору? – спросила Анджела.

– Да, я их люблю, но хочу душ, как у вас. А он займет, наверное, половину всего коттеджа.

– Но ты можешь сделать пристройку, удвоить или даже утроить площадь дома! Готова поспорить, ты купишь его почти задаром. Нужно будет нанять геодезиста и архитектора. Посмотри на нашу кухню. Думаешь, ее построили вместе с остальным домом в 1904-м? Думаешь, наш райский душ – это наследие викторианских времен?

Надин сделала рисунок на обратной стороне письма. Она изобразила фасад коттеджа.

– Сколько еще метров за домом? Наверное, пятьдесят? Ты хочешь сад? Или, может, небольшое патио? Что-нибудь непритязательное? Я всегда считала, что этот дом может быть просто потрясающим с правильным освещением. Только тебе надо проверить состояние канализации. Должна же иметься причина, почему за двадцать или даже больше лет его не прибрали к рукам. – Надин была очень возбуждена. – Давай я позвоню в совет в понедельник. Посмотрим, что они скажут. Но ты оказываешь им услугу. Этот дом до сих пор не отправили под снос только потому, что он вверху улицы и его не видно. Но ты будешь жить в самом центре Каррикшиди. Интересно, кто хозяин.

Анджела рассмеялась.

– О-ой, кому-то шлея под хвост попала. Я всегда говорила, что дизайн мебели – это как-то мелковато для тебя.

– Извиняюсь, извиняюсь, меня немного понесло. Столько возможностей! Просто другие варианты – это либо квартира с балконом и тремя спальнями в центре города, или безликие трехкомнатные домики в новом жилом районе за Мервин Парком. Слышала, они продолжают строительство, потому что бизнес-парк тоже увеличивается. Твой нынешний дом может стоить довольно много, Салли. У тебя же несколько акров, верно?

Я поблагодарила их и объяснила, что мне пора, потому что я иду на вечеринку к Марте.

– Вечеринку?

– Да, я не бывала на таких с детства. Я нервничаю.

– Не нервничай, повеселись!

– Но я там никого не знаю, кроме Марты, Удо и детей. Они устраивают вечеринку для новоприбывших из Мервин Парка.

– Все будет в порядке. Выпей бокал вина или чашку сладкого чая перед выходом из дома, чтобы успокоиться. И не забывай, большинство людей тоже будут там впервые. На самом деле ты – часть встречающей делегации. Постарайся поговорить с новенькими. Они ничего о тебе не знают. Все остальные в деревне знают твою историю.

– Большую часть. Всю не знает никто. Даже я сама.

Анджела взглянула на Надин, которая занялась нарезкой овощей.

– Что ты наденешь? – спросила Анджела. Я посмотрела на свою черную юбку и ткнула в свитер, который они подарили мне на Рождество в прошлом году.

– Попроси кого-нибудь из друзей сходить с тобой на шопинг. Отец очень бережно относился к деньгам, но тебе не нужно таскаться по секонд-хендам. Знаешь, ты очень хорошо обеспечена. Джин в свое время обожала походы за покупками, и тебе они тоже могут понравиться.

– Мне так не кажется.

– Да? Ну, поговори об этом с Тиной. Может, это произведет на тебя терапевтический эффект.

– А может, это произведет убийственный эффект.

– Необязательно. Не попробуешь – не узнаешь.

Марта и Удо жили в новом районе на окраине деревни. В начале вечеринки я в одиночестве пряталась на кухне, забившись в угол и делая вид, будто с интересом изучаю растения на подоконнике. Постепенно все начали знакомиться. Я увидела тех людей, о которых говорила Кэролайн. Одна семья – Родриго и Фернанда – была из Бразилии. Еще пришла разведенная индийская женщина по имени Ануба с двумя детьми и темнокожая британская пара Сью и Кеннет с тремя. У Марты и Удо был огромный сад, и, несмотря на пасмурную погоду, к концу вечера дети уже играли все вместе в домике на дереве, который построил Удо. Они были ужасно шумные. В качестве компромисса я вставила беруши только в одно ухо.

Вспомнив все подсказки по поводу общения, которые мне перед вечеринкой дала Тина, я рассказала новеньким пару вещей о себе. Я живу одна и люблю играть на пианино. Дебюсси – мой любимый композитор. Я ищу работу.

Более сложной задачей оказалось задавать им вопросы о них самих. Я спросила Родриго и Фернанду, планируют ли они завести детей. Марта прервала меня, отвела в сторону и объяснила, что не стоит задавать такие личные вопросы. Жаль, что Тина не написала еще и список правил, который можно выучить. Потом Фернанда рассказала мне, что они стараются создать семью. Я знала – это значит, что они много занимаются сексом, и тогда поняла, почему этот вопрос такой личный. Родриго спросил меня о моем опыте работы. Я ответила, что никогда не работала.

– Моя мать умерла, когда я была совсем молодой, и я заботилась об отце, пока он не умер пятнадцать месяцев назад. – Они мне посочувствовали. Отец Родриго тоже умер в прошлом году. Я спросила его, как прошли похороны, и Родриго рассказал о бразильских традициях похорон, которые в общем были очень похожи на ирландские, только он удивился, что здесь принято приносить еду в дом скорбящих.

– Как можно есть в такое время?

– Я могу есть в любое время, – заявила я.

После этого повисла небольшая пауза, так что я решила переместиться ближе к Анубе, милой миниатюрной индийской женщине. Когда я представилась, она сказала, что очень хотела бы научиться играть на пианино, но у нее совсем нет времени – ведь она мать-одиночка с двумя детьми.

– Что случилось с их отцом? – спросила я. Марта стояла у Анубы за спиной, по-видимому, мониторя наш разговор. Она ударила ладонью по лбу, и я поняла, что, видимо, опять задала неправильный вопрос.

– Он ушел от меня к своей любовнице в Дублине, – ответила Ануба.

– Он часто видится с детьми?

– Да, он к ним очень хорошо относится, шукар хай.

Тут мы начали говорить о языках. Шукар хай на хинди означало что-то типа «слава богу».

– Вы сказали, что ищете работу? Мервин Парк расширяется. Там расположилось не только мясоперерабатывающее производство. В следующем месяце там открывается фармацевтическая компания. Если у вас есть базовые навыки пользования компьютером, вы могли бы занять там какую-нибудь административную должность. Правда, платить они, наверное, будут немного.

– Это не ради денег, – пояснила я. – Мой терапевт считает, это пойдет мне на пользу. – Ануба немного нахмурилась. Я не могла понять, о чем она задумалась, но потом женщина взглянула на меня и улыбнулась.

На веранду вышел еще один гость с бутылкой пива в руке. Удо спросил:

– Все знакомы с Марком? Он недавно устроился в бухгалтерский отдел.

Все его поприветствовали. Марк был тем самым мужчиной, который вчера притормозил рядом со мной и видел нашу ссору с Кэролайн. Он был ирландцем. Большинству гостей Марк пожал руки, но ко мне подошел со смущением.

– Я Марк Батлер. Мы вчера встречались?

– Вы попытались посадить меня к себе в машину.

– Знаю, я все думаю, как же это было глупо. Неудивительно, что вы приняли меня за маньяка. Я к тому, что вроде как… знаю вашу историю. Кто-то мне уже рассказал. Я чувствую себя таким дураком. Пожалуйста, примите мои извинения.

Я вздохнула. Теперь он совсем не выглядел угрожающим.

– Могу я принести вам еще бокал вина?

– Да, пожалуйста.

Я решила двигаться дальше и подошла к Сью и Кеннету. Сью была новой учительницей младших классов в деревенской школе, а Кеннет контролером качества в обвалочном цеху в Мервин Парке и вегетарианцем. Я подумала, забавно, что вегетарианец работает на мясоперерабатывающем производстве. Я спросила их, сможем ли мы обмениваться рецептами. Мне нравилось обмениваться рецептами с Кэролайн, но теперь она больше не была моей подругой и запретила приходить в «Тексако», так что мне нужна замена. Сью предложила одолжить мне целую кулинарную книгу. Мы договорились выпить кофе на следующей неделе. Кеннет был тихий. Кажется, я говорила даже больше, чем он. Я заметила, что от вина становлюсь болтливее.

Их дети были самыми шумными во всей компании. Сью объяснила, что жизнь в городской квартире не давала им как следует развернуться, и ей приятно слышать, как дети бесятся в большом саду. Я извинилась на тот случай, если мой комментарий показался ей грубым. И добавила, что иногда говорю лишнее из-за особенностей ментального развития. Сью заверила, что я ее совсем не обидела.

Подошел Марк и присел на освободившееся место. Он подал мне третий бокал вина за день.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал Марк, понизив голос, – я связался с управляющим «Тексако» из головного офиса. Кэролайн не должна работать на этой должности, если у нее такие взгляды. С вами могут связаться, чтобы подтвердить происшествие.

– Спасибо, я хотела позвонить им в понедельник. – Я пыталась придумать, что бы еще сказать. – Я выставляю свой дом на продажу.

– Это серьезное решение. И куда вы хотите переехать?

– Я пока не знаю, но это место слишком изолированное, а мои терапевт и врач говорят, что надо становиться более коммуникабельной и быть ближе к людям. Так что, думаю, в деревню.

– Сегодня вы вполне коммуникабельны. – Марк широко улыбнулся. У него были белые и ровные зубы.

Я очень обрадовалась этому комплименту, но с сожалением призналась, что общение дается мне нелегко.

– Я часто обижаю людей, когда совсем этого не хочу, потому что говорю, что думаю. Мне нравятся ваши зубы.

Он странно на меня посмотрел.

– Видите? Вот и пример. Никогда нельзя ничего говорить о чужой внешности.

– Но это не обидно. Возможно, никогда не стоит говорить ничего плохого о чужой внешности.

– Тина говорит не так. Если, например, мне нравится чья-то стройность, это подразумевает, что я буду его осуждать, если он потолстеет. И если он вдруг потолстеет, то станет плохо о себе думать.

Марк рассмеялся.

– О да, я уже давно понял, что никогда нельзя поздравлять женщину с беременностью, пока она не показала скан с ультразвука.

Я искренне рассмеялась этой шутке.

– Плохо будет сказать, что у вас приятный смех? – спросил он.

– Это мой настоящий смех. Отец всегда говорил мне смеяться, когда смеются люди вокруг, и я обычно так и делаю, но только если они смеются не надо мной. А это не всегда легко определить.

– Вы честная.

– Да, думаю, это из-за моей социальной неопытности и изолированности. Хотя я считаю, что это хорошо.

– Так вы до сих пор считаете меня маньяком?

– Я не могу быть уверена на сто процентов, верно?

– Верно. Ваша честность – просто глоток свежего воздуха.

– И откуда вы переехали в Каррикшиди?

– Дублин. Я уже год пытался отыскать повод переехать в эту часть страны.

– Почему?

Марк отвернулся и взглянул на дом на дереве.

– Ну, вы знаете, свежий воздух… Тихая жизнь.

Кажется, этот вопрос был ему неприятен, так что я попробовала другой вариант.

– У вас есть дети?

– Нет, только бывшая жена, Элейн.

– Вы ей изменили?

На секунду он взглянул на меня, и вид у него был слегка недовольный.

– Да. Да, изменил. Я выбросил на помойку замечательный идеальный брак ради интрижки с девицей вдвое моложе меня.

– Вы тоже честный.

– Из-за вашей… уязвимости мне кажется, я обязан быть с вами честен.

– Ваша жена простит вас?

– Она решила двигаться дальше. У нее с новым мужем уже есть ребенок.

– А что насчет девушки, ради которой вы ее бросили?

– Она ушла от меня. Оказалась не готова остепениться. Конец истории.

– Вы это заслужили.

– Наверное. А что насчет вас? Судя по тому, что я читал и слышал, вы никогда не состояли в отношениях, да?

– Верно.

– И не хотите? Вам бы не хотелось влюбиться?

– Я не знаю. Теоретически я гетеросексуальна. Но точно не хочу секса.

В эту секунду все разговоры затихли. Марта схватила Марка за руку и увела в сад. Сью снова села рядом со мной.

– Ваш разговор звучал как-то очень лично, Салли. Ты уверена, что хочешь делиться такими подробностями?

Мне сразу стало тоскливо. Я снова сказала что-то не то, и видела, как все удивленно косятся в мою сторону. Я услышала, как Ануба спросила Фернанду: «Что она сказала?», а Удо сказал Кеннету: «Я не уверен насчет Марка». Кеннет растерянно кивнул. Я подошла к Удо.

– Мне уже пора идти. Спасибо вам за чудесный день.

– Марк чем-то расстроил тебя?

– Неважно. Мне кажется, я раскрыла то, что считается личным. – В моей голове нарастал гул. – Наверное, я выпила слишком много вина. Не могли бы вы объяснить всем мою проблему и поблагодарить Марту? – Я убежала в коридор и схватила свою куртку.

Я провалила тест с посещением вечеринки. Нужно обязательно обсудить это на нашей следующей сессии с Тиной.

Глава 28

Питер, 1980

Наиболее успешной стала наша третья попытка арендовать жилье. Дом оказался чистым, хотя и располагался на грязной улице, а хозяйка была веселой, дружелюбной и темнокожей. Она представилась Моной.

– Вы приехали на выходные? Хотите посмотреть достопримечательности?

– Мы хотим приобрести собственность в этом районе. – Отец тепло улыбнулся ей.

– Переезжаете в Лондон? Из Ирландии? Сейчас? Смелый ход.

Отец ничего не ответил.

– Какой у вас симпатичный мальчик. Как тебя зовут, сынок?

– Стив, – сказал отец, прежде чем я успел ответить. Она потянулась ко мне – то ли чтобы пожать руку, то ли чтобы погладить по голове, – но я резко отшатнулся.

– Не обращайте внимания, – сказал отец. – У него сейчас сложный возраст. Стив не любит, когда его трогают. – Он подмигнул ей.

– Ну что же, скоро это изменится, правда? – рассмеялась она, пока я молча смотрел на отца. Стив?

– Я сразу оплачу все наличными, если вы не против.

– О, вы из моей любимой категории клиентов. Я только за. Сколько ночей?

– Для начала две, а там посмотрим.

– Только завтрак или ужинать тоже будете?

– А сколько это стоит?

– Десять фунтов за ночь, дорогой, и двенадцать, если возьмете ужин. Дешевле вы тут не найдете.

– Ну что, Стив, – обратился ко мне отец, – будем здесь ужинать?

Я кивнул.

Отец отсчитал банкноты.

– Тогда я плачу вам за две ночи, а завтра дам вам знать, понадобится ли нам продление.

– Отлично. Что же, туалет находится дальше по коридору налево от вас, а душ есть у вас в комнате. Можете стучаться ко мне, если что-нибудь понадобится. Ужин в семь часов, хорошо? – Мона передала нам ключи и сказала, что мы можем уходить и приходить когда угодно.

Оказавшись в комнате, мы увидели двухъярусную кровать и душ с пластиковой кабинкой в углу. Я всегда хотел поспать на двухъярусной кровати.

– Пап! Можно я буду наверху? Пожалуйста!

– Хорошо, – согласился он и прижал палец к губам. С минуту мы оба молчали, и я услышал, как Мона тихо напевает себе под нос.

Отец понизил голос.

– Тут тонкие стены, лучше нам перейти на шепот.

– Почему?

– Мы не хотим, чтобы они знали о наших делах.

– Кто?

– Женщины.

– Поэтому ты сказал, что меня зовут Стив?

Он весело улыбнулся.

– Мне показалось, что тебе пойдет. Как Стив Остин. Человек на шесть миллионов долларов. Давай с этого момента будем звать тебя Стив?

– Да!

– А какое имя выберем для меня? Мне надоел Конор Гири.

– Джеймс? Как капитан Джеймс Кук!

– Джеймс, да, мне нравится. А что насчет фамилии?

– Армстронг, как Нил Армстронг.

– Джеймс и Стивен Армстронги. Отлично.

Впервые после встречи с грабителем я почувствовал себя спокойно. Отец мне улыбался.

– Так, наверное, ради безопасности тебе лучше оставаться здесь. Я пойду осмотрюсь и кое-что выясню.

– А где мы?

– Уайтчепел в Ист-Энде, в Лондоне.

– Здесь безопасно?

– Со мной ты всегда будешь в безопасности, Стив.

Мы улыбнулись друг другу. Он порылся в чемодане и достал какие-то конверты.

– Я должен пойти встретиться с человеком по поводу паспортов.

– С каким человеком?

– Пока не знаю.

– Пап?

– Да, Стив. – На первых порах я каждый раз хихикал, когда он произносил это имя.

– Моя болезнь – это секрет?

– Все зависит от тебя, но мне кажется, если рассказать о ней, тебя захотят обследовать. Все остальные люди с таким заболеванием живут в больницах. Я держал тебя подальше от них все это время.

– А когда мы переедем, мы можем жить где-нибудь подальше от городов и жилых мест?

Отец улыбнулся.

– Именно об этом я и думал.

Он ушел, попросив закрыть за ним дверь.

Мы жили в гостевом доме еще тринадцать дней. Отец каждый день уходил. Он больше не брился по утрам. Сказал, что отращивает бороду. Отец всегда надевал очки и шляпу, когда выходил из дома. Мона поинтересовалась, почему я не составляю ему компанию, но я велел ей заниматься своими делами. Больше она меня не спрашивала. Отец сказал Моне что-то про мои гормоны. Он всегда был приветлив и улыбчив с ней. Я целыми днями сидел в комнате, и отец иногда приносил мне сэндвичи. Ужины у Моны были странными. Каждый раз нам давали жаркое из риса и острого мяса. Мы с отцом сошлись на том, что к ним нужно немного привыкнуть, но под конец проживания решили, что нам нравится карри. Мона даже рассказала, как его готовить и какие использовать специи.

– Пап, – обратился я к нему как-то ночью, перегнувшись через перила своей кровати и всматриваясь в его нахмуренное лицо, – тебе нравится Мона?

– Кто?

– Хозяйка.

– Не говори глупостей.

Мне она нравилась, но я не думал, что отец это одобрит.

Отец часто возвращался домой замученный и уставший. Одним вечером я заметил синяки у него на ребрах, когда он раздевался перед сном. Отец сказал, что споткнулся о мусорку, и поморщился, когда надевал пижаму.

Однажды он взял меня с собой. Я очень испугался и занервничал. Вокруг были толпы людей, и я боялся в кого-нибудь врезаться, так что отец встал у меня за спиной, положил руки на плечи и стал вроде как мною рулить. Мне понравилось. Было похоже на игру. Мы ушли не слишком далеко. Он подвел меня ко входу на станцию метро «Уайтчепел». Я знал все о поездах, которые ходят под землей, но не хотел оказаться в одном из них. Я видел их по телевизору: люди набивались внутрь, как сардины, и висели на перилах, прикрепленных к потолку. Я не смог сдержаться, и у меня из глаз брызнули слезы. Мы остановились у турникетов и свернули налево. Отец посмотрел на меня.

– Что случилось?

– Я не хочу ехать на метро.

– Я тоже. Так что перестань вести себя как девчонка и вытри слезы, потому что нам нужно пойти сфотографироваться.

Я ничего не понял, но вытер лицо рукавом, и отец подвел меня к маленькой кабинке в углу станции. Там едва бы хватило места для нас обоих, так что отец сказал, что мы будем фотографироваться по очереди. Он зашел туда, а я остался ждать снаружи. Из-под желтой шторки я видел вспышки голубого света. Мы подождали, и через три минуты из прорези в стене кабинки вылезла лента с четырьмя фотографиями. Сначала они были бледными, но потом, как по волшебству, изображение отца начало проявляться: сначала его аккуратная новая борода, а за ней и остальное лицо. Потом наступила моя очередь. Он усадил меня на крутящийся стул и сказал смотреть в зеркало, откуда меня фотографировали.

– Не моргай во время вспышки, – велел мне отец и закрыл за собой шторку. Во время вспышки я старался раскрыть глаза как можно шире, но все равно, когда фотографии проступили на ленте ярче, на двух из четырех у меня были закрыты глаза. – Ничего, нам нужна только одна удачная. – Отец отвел меня обратно в гостевой дом, и до конца вечера я сидел и читал «Тома Сойера». Мне успела надоесть эта книга, которую я прочел уже несколько раз.

31 марта отец вернулся с торжествующим видом и двумя паспортами на имя Стивена Армстронга и Джеймса Армстронга. Это были две маленькие темно-синие книжицы с нашими фотографиями и датами рождения. У отца она была указана неправильно, но он сказал, что это неважно. Сверху на них было подписано «ПАСПОРТ ВЕЛИКОБРИТАНИИ», а ниже, под королевским гербом, маленькими буквами – «НОВАЯ ЗЕЛАНДИЯ».

– Послезавтра, Стивен, мы отправимся в самое эпичное путешествие в нашей жизни. Мы поплывем через полмира в Новую Зеландию. Наш новый дом. – Я вспомнил Новую Зеландию на глобусе. Два длинных острова, как будто бы отвалившиеся от Австралии. Я знал, что это родина птичек киви и команды по регби «Олл Блэкс», что там есть горы и ледники и что климат там не сильно отличается от ирландского. А еще знал, что население Новой Зеландии приблизительно такое же, как и Ирландии, хотя она в три раза больше. Для нас там точно хватит места.

– Но это, наверное, будет ужасно долго?

– Полагаю, да, но ты даже не представляешь, насколько дорого обошлись эти паспорта и как сложно их было достать. Пришлось иметь дело с очень опасными людьми, но мне удалось с ними договориться. Путешествие на самолете – это слишком рискованно, и я не уверен, что это безопасно для тебя: ведь мы будем в замкнутом невентилируемом помещении с другими пассажирами. Но мы купим дом и автомобиль, когда приедем. – Его возбуждение оказалось заразным. – Вот, я приготовил тебе пару подарков.

Он купил мне пару перчаток и шапку с плотно прилегающими ушами, которая почти полностью покрывала голову и защищала от случайных прикосновений других людей. Еще он подарил мне три новенькие книжки. «Флора и фауна Новой Зеландии», «Новая Зеландия: история и культура великой нации» и «Герои Новой Зеландии».

– Мы что, больше не ирландцы?

– Нет, Стив, мы коренные «киви», рожденные и выросшие в Новой Зеландии, стране – члене Британского Содружества Наций. У меня в Ирландии родственники, и я ездил к ним, когда окончил школу. Там я познакомился с твоей мамой. Я остался и получил образование дантиста. Ты родился, когда мы годом позже вернулись в Новую Зеландию. Твоя мать умерла от рака в прошлом году, и мы отвезли ее на родину, чтобы похоронить на семейном кладбище. Теперь мы возвращаемся домой. Это наша легенда. Мы меняем историю, дружок. – В его голосе звенел восторг. – И еще одно. Полиция нашла Дениз и ее отродье. Меня объявили в розыск. Теперь в Англии ищут ирландца, который путешествует один, но пока это только в ирландских газетах. Здесь эту историю еще не подхватили. Похоже, твоя дура-мать забыла о тебе. Видимо, они еще не знают о твоем существовании, а когда узнают, мы будем уже на другом краю света.

Глава 29

Салли

В марте 2019 года я наконец получила известия из Новой Зеландии. Ответственным по делу был назначен инспектор Бэскин из Дублина, но, чтобы сообщить мне информацию, он послал инспектора Андреа Ховард. Она сказала, что полиция Новой Зеландии не смогла обнаружить никаких следов Конора Гири. Я не поняла, почему это заняло так много времени – больше года.

– Сначала, когда фотография только появилась, зацепок было очень много. Все их проверили и исключили: они оказались ложными. Некоторые зацепки казались очень многообещающими. Например, ирландский иммигрант-педофил; но он оказался на двадцать лет моложе, поэтому его вычеркнули. Дантист, который провел два года в Ирландии и жил неподалеку от того места, где в 1983 году похитили юную девушку. Но он был коренным новозеландцем и умер десятки лет назад. Плюс у него был сын, немного старше вас. Еще один тупик. И еще дантист, которого двадцать лет назад обвинили в домогательствах к юной пациентке, но пожаловавшаяся на него женщина оказалась очень ненадежным свидетелем. Она много лет обвиняла разных мужчин, некоторые из них уже умерли на момент предполагаемых преступлений. Подкидывали и другие имена. Люди часто думают, будто они помогают, но на самом деле просто мешают расследованию.

– Все это бесполезная информация, – ответила я.

– Ну да, но я просто хотела держать вас в курсе. Тот, кто отправил вам посылку из Новой Зеландии, мог быть там просто проездом. На этом далеко не уедешь.

– Вы собираетесь продолжать поиски? Или они? В Новой Зеландии?

– Ну, как я уже сказала, мы перебрали все варианты.

Я была неудовлетворена таким итогом. Оказалось, что отсутствие новостей – это совсем не хорошая новость, как принято говорить. Отсутствие новостей – это просто отсутствие новостей.

– Я не знаю, кто прислал вам этого медведя, Салли, но вполне возможно, это вообще другой медведь, и какой-то идиот просто пытается задурить вам голову. Вокруг полно психов. В газетах постоянно писали, что в момент похищения у вашей матери с собой был плюшевый медведь.

– Это мой медведь! – Я начала злиться.

– Ну, если вы так говорите…

– Я никогда не лгу.

Я знала, что это он. Абсолютно уверена, но я поделала дыхательные упражнения и попыталась посмотреть на все с точки зрения инспектора Ховард. Я понимала ее немногословность, но, прождав целый год, не получила ничего.

Ховард снова спросила меня, не помню ли я чего-нибудь про период моего заточения. К этому времени я уже знала, почему ничего не помню. В документах отца был целый список лекарств, которые мне давали – сначала в психиатрическом отделении, где мы жили с матерью, а потом еще пару лет после удочерения. Анджела сказала, что рекомендуемые дозировки редко соблюдались, и как минимум первый год меня держали практически в состоянии зомби, пока наконец не начали потихоньку сокращать количество препаратов. Я не помню, чтобы мне давали таблетки. Наверное, они подмешивали их в еду. Как отец смел так со мной поступать!

Когда я в следующий раз встретилась с Тиной, я кипела. Она, как и всегда, помогла мне рационализировать мои чувства. Я не зря злилась. Это была абсолютно нормальная реакция. Но Тина предложила мне взглянуть на ситуацию с точки зрения отца. Если б мне встретился ребенок, который пережил столь ужасные события, не попыталась бы я избавить его от страшных воспоминаний? Я поняла мысль Тины, но боялась, что эти глубоко похороненные внутри меня эмоции могут однажды вырваться наружу, и я не смогу их контролировать. Большую часть времени мне удавалось держать все это где-то на задворках сознания, но моя бушующая ярость с каждым разом становилась все более свирепой, особенно после визита инспектора Ховард. Тина предположила, что после этих новостей я перестала чувствовать себя в безопасности, испугалась, что Конор Гири вернется за мной. Но меня пугало не это. Меня пугали мысли, что он мог сделать после. Разве педофилы перестают быть педофилами, если их не ловят? Я не боялась его, но меня бесило, что он знает, где я. «С» до сих пор был где-то рядом.

– Он послал Тоби и показал, что все еще помнит обо мне, что он все это время контролировал ситуацию.

Я ненавидела его. Я сказала Тине, что мне хочется убить его. Он совершил ужасное преступление и избежал наказания. Что может помешать ему сделать это снова и объявиться в Ирландии?

– Когда инспектор Ховард ушла, я отправилась на задний двор и разбила там вазу. Раньше я никогда ничего подобного не делала. Мой гнев меня пугает.

Тина посоветовала сосредоточиться на дыхательных упражнениях и спросила, продолжаю ли я ходить на йогу.

Я рассказала ей, что собираюсь продавать дом. Теперь я хотела сделать это как можно быстрее, потому что не чувствовала там себя в безопасности одна. Тина спросила, может ли хорошая система сигнализаций вернуть мне чувство безопасности. Я знала, что в небольшой деревеньке спрятаться невозможно, но еще больше боялась переезжать в большой и незнакомый город; даже Роскоммон для меня слишком огромный и шумный.

– Он сможет найти меня, если вернется.

– Не думаю, что его особо интересуют взрослые женщины, Салли. И сколько ему сейчас лет, восемьдесят три? Он должен быть совсем немощным. Сомневаюсь, что Конор Гири представляет для тебя какую-либо физическую угрозу. И мы до сих пор не уверены, что медведя прислал он, хотя это очень вероятно. Что еще тебя беспокоит?

Я вспомнила свой разговор с Марком на вечеринке Марты и Удо.

– Мой страх перед сексом и отношениями. Скорее всего, он возник после того, что я видела. Гугл оказался весьма полезен, Тина, и знаю, ты этого не одобришь, но я не считаю себя социально полноценной. С эмоциональной точки зрения я – ребенок. Кто всегда говорит то, что думает? Дети. Кто никогда не думает о сексе или об отношениях? Дети.

– Салли, ставить себе диагнозы – это плохая идея, хотя, возможно, какой-то смысл в твоих словах есть. Но ты совершенно точно не социально неполноценна и не инфантильна.

Я рассказала ей про вечеринку и про мой разговор с Марком.

Какое-то время она молчала.

– Этот Марк… Он знает твою историю, да?

– Как и все люди с интернетом.

– Не думаешь, что он мог расспрашивать тебя, потому что ты его заинтересовала? В романтическом смысле, я имею в виду?

– Нет.

– Почему нет?

– Это разве не очевидно? Я калека.

– Это совсем не очевидно, Салли. Если б я увидела тебя в баре или на вечеринке, то посчитала бы красивой женщиной. И, благодаря занятиям йогой, ты начала гораздо раскованнее двигаться.

– Меня больше беспокоит то, что у меня внутри, и я над этим работаю.

– У тебя приятное лицо. И ты выглядишь гораздо моложе своих лет. Ни одного седого волоса. И морщин нет.

Я нахмурилась.

– Да, как у ребенка.

– Нет, как у привлекательного взрослого.

– Но я заявила ему, что не хочу заниматься сексом. При всех. Думаю, люди были шокированы.

Тина предложила прерваться и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Кажется, раньше тебя вполне устраивала твоя асексуальность. Теперь ты считаешь, ее стоит стыдиться?

Об этом я никогда не думала. Асексуальность.

– Но, Тина, я представляла, как занимаюсь сексом с Харрисоном Фордом, и очень часто.

Она улыбнулась.

– Полагаю, все это делали. Салли, я не сексолог, но…

– Все нормально. Мне не нужен секс, я не хочу его и не испытываю в нем потребность. Я даже не мастурбирую. Думаю, вы правы. Я асексуальна. Это большое облегчение.

– Почему это для тебя облегчение, Салли?

– Мне нравятся точные определения. Неполноценный. Асексуальный.

– Ты не неполноценна. Но, возможно, тебе не стоит обсуждать сексуальность с людьми, которых ты не слишком хорошо знаешь. Это личное.

– А у вас много секса? – Мне было интересно.

– На это я отвечать не буду. Это интимная и личная вещь.

– Хорошо, я поняла.

После этого мы позанимались сенсорной терапией. Я разрешила Тине расчесать мне волосы. Удивительно, но это оказалось очень расслабляюще. Она удивилась, что я никогда не ходила к парикмахеру. Я всегда сама стригла себе волосы и убирала их в пучок. Так удобнее. Потом она немножко помассировала мне плечи. Я не очень поняла, зачем это нужно.

Когда я уходила, Тина напомнила мне о дыхательных упражнениях и управлении гневом.

– Проще сказать, чем сделать, – выдохнула я.

– Не разбивай ничего и не кидайся на людей, только если они не представляют для тебя прямой опасности. Просто дыши. Играй на пианино.

У нас уже закончилось время, но мне нужно было спросить ее еще кое о чем.

– Как вы думаете, я смогу стать учителем фортепиано без нужной квалификации?

– Думаю, да, но, полагаю, сначала тебе нужно будет получить какой-то документ от полиции, что ты можешь работать с детьми. Преподавание требует прежде всего большого терпения, но ты учишься ему в этом кабинете. Хотя с полицейской проверкой все может оказаться непросто, после истории с останками твоего отца. Давай пока не торопиться?

В тот же день я пошла пить кофе со Сью и Марком. Официантка приняла у нас заказ и даже его не записала. Я бы тоже так смогла. Но не смогла бы работать в месте с такой плохой музыкой. Девушка улыбалась всем, с кем говорила. Я вычеркнула работу официантки из своего мысленного списка.

Марк пришел первый, и, как только он сел, в кафе вошла Сью. Мы очень долго вели так называемую «светскую беседу», прежде чем улыбчивая официантка подала нам меню. Сью принесла мне кулинарную книгу Джейми Оливера, а я ей толстую стопку распечатанных рецептов с сайта «Би-би-си-фуд», а еще те, которыми со мной поделилась Кэролайн из «Тексако».

– Значит, тебе нравится готовить?

– Ну, это убивает время, но было лучше, когда отец был жив, потому что кто-то мог оценить результат.

– Тебе нужно организовать званый ужин! – предложил Марк.

Я не знала, как на это реагировать, поэтому решила сменить тему.

– Как дела в Мервин Парке? – поинтересовалась я.

И Марк, и муж Сью работали там. Марк следил за системой выплат.

– Я все прошу его повысить Кеннету зарплату, – сказала Сью.

– Да я бы повысил, если б мог! Думаю, компания выйдет в плюс только на пятый год работы, и то если повезет.

– Я просто шучу, Марк.

– Как насчет твоего поиска работы? Есть что-то подходящее на горизонте? – обратился он ко мне.

– Это сложно. Мне уже сорок четыре, а я до сих пор не знаю, кем хочу стать, когда вырасту. – Это была моя маленькая шутка, но никто не рассмеялся.

– Десятилетний Марк хотел быть детективом, – вставил Марк.

– А я хотела заниматься модой, – добавила Сью.

– Мне хочется только играть на пианино. У меня хорошо получается.

– Правда? – спросил Марк. – Ты сочиняешь или только играешь?

– Иногда я пишу маленькие короткие пьесы, но предпочитаю играть. Дебюсси, Бах, Джон Филд.

– Может, ты сыграешь нам на своем званом ужине? – подмигнул Сью Марк.

– Я не знаю. Я никогда не устраивала вечеринок.

– Никогда? Даже в детстве?

Марк медленно прикрыл глаза, а Сью прижала руки ко рту.

– Ой, извини, пожалуйста, я не хотела… Я не подумала. Я слышала о том… что случилось в твоем детстве.

– Знаю, я попросила Марту всем рассказать, когда ушла с вечеринки в субботу.

Марк заглянул мне прямо в глаза.

– Жаль, что ты тогда так быстро ушла. Стыдиться абсолютно нечего.

– Марк, ты заинтересован во мне романтически?

На бледных щеках Марка появились два красных пятна.

– Уоу, – выдохнула Сью. – Может, мне оставить вас двоих наедине?

– Нет, пожалуйста, мне нужно знать. Я обсуждала это со своим терапевтом. И подумала, что ты флиртовал со мной. Но я не уверена. Я никогда не получала таких знаков внимания со стороны мужчин.

Прежде чем Марк успел ответить, за окном возникла Кэролайн из «Тексако» и начала колотить кулаком по стеклу и что-то мне орать.

– Какого черта? – возмутилась Сью, когда Кэролайн влетела в кафе и направилась прямиком к нашему столу.

– Ты, сука! – зарычала она. – Меня уволили с работы, потому что баба, спалившая на хрен своего отца, заявила моему начальнику, что я расистка!

– Это я позвонил в ваш офис, – сказал Марк. – Я был там, когда вы говорили гадости о наших друзьях. Не вините Салли. Это я.

– Я позвонила им, чтобы подтвердить детали, – добавила я.

Сью явно смутилась. Кэролайн уставилась на нее.

– Я вижу, ты спуталась еще с одной? – выплюнула Кэролайн мне в лицо. Улыбчивая официантка больше не улыбалась. Она появилась прямо у Кэролайн из-за спины.

– Кэролайн, – начала она, – я вынуждена попросить тебя уйти. Мы не потерпим здесь оскорбительного поведения.

– Ага, ясно, но вот эту вы обслуживаете, – Кэролайн указывала на Сью.

Марк вскочил с места, но неулыбчивая официантка положила руку ему на плечо и спокойно проговорила:

– Убирайся, Кэролайн, и больше сюда не приходи.

– Ой, не волнуйся, – проскрежетала та, – я все равно уеду из этой деревни. Не хочу оставаться со всеми вами, фриками. Меня тошнит от этого места. Вернусь в Ноктум. И кстати, Валери, – бросила она, подойдя к двери, – твой киш – дерьмо.

Когда дверь захлопнулась, на какое-то время повисла тишина, и все взгляды устремились либо на Кэролайн, которая понеслась вниз по улице, либо на нас троих. А потом все взглянули на Валери и начали хлопать, в том числе Марк и Сью, а потом и я. Настроение сразу стало праздничным. Зазвучал смех. Несколько человек вышли из-за столов, чтобы заверить Сью, что им в Каррикшиди очень рады. Один пожилой мужчина сказал, что давно нужно перемешать гены, потому что в Каррикшиди все слишком бледные. Через пару минут, прежде чем уйти, он выкрикнул: «Лучший киш в Ирландии!» – и оставшиеся посетители начали свистеть и смеяться.

Марк обратился к Сью:

– Ты в порядке? – Она стерла слезы с лица.

– Я просто надеялась, что здесь такого не случится. – Сью была очень расстроена.

Официантка, которую, по-видимому, звали Валери, подошла к нашему столу.

– Мне жаль, что это произошло в моем кафе. Вся еда за счет заведения.

Марк и Сью запротестовали и стали убеждать Валери, что ее вины тут нет. Она была ужасно добра. Мы поблагодарили ее и оплатили счет, разбив его поровну (как посоветовала Тина). Марку и Сью пора было возвращаться на работу, поэтому они быстро ушли.

Выходя, я еще раз поблагодарила Валери.

Марк не ответил на мой вопрос.

Позвонила тетя Кристин и сказала, что дядя Дональд серьезно болен.

– Он умрет? – спросила я.

– Думаю, да, – ответила она и зарыдала.

Я пыталась придумать правильные слова.

– Мне очень жаль. Надеюсь, он не страдает. – Я пыталась загрустить из-за дяди Дональда. Ничего не получилось. Но мне было грустно из-за тети Кристин.

– Сейчас о нем хорошо заботятся, но он очень быстро угасает.

Я решила, что сейчас не лучшее время рассказывать ей о моих проблемах с управлением гневом.

– Надеюсь, он мирно умрет во сне, как мой отец.

– Думаю, это лучшее, на что мы можем надеяться.

– Сколько вы были женаты?

– Почти сорок лет.

– Это долго.

Я хотела спросить тетю Кристин, как часто у них был секс, нравился ли он ей, собирается ли она кремировать тело, ждут ли меня на похоронах, но не стала.

– Я не могу представить жизни без него. Это рак желудка, и он дал метастазы в легкие и печень. Надежды нет. Я надеялась, что у нас будет больше времени вместе.

– Это очень печально, – произнесла я, хотя про себя решила, что сорок лет – это более чем достаточно.

– Спасибо, дорогая. Мне лучше вернуться к нему. Время дорого. Я позвоню тебе, если будут какие-нибудь новости, хорошо?

Я поняла, что она имеет в виду новости о его смерти.

– Мне очень жаль, – еще раз сказала я.

– Спасибо, ты хорошая девочка. Тогда пока, – ее голос задрожал, прежде чем тетя повесила трубку.

Мне хорошо удался этот разговор. Только я была женщиной, а не девочкой. Я испытала чувство маленького триумфа, о котором смогу рассказать Тине в следующую нашу встречу. Сочувствие! Я его испытала и смогла выразить!

Глава 30

Питер, 1982

2 апреля 1980 года мы с отцом уехали из Англии. Нам удалось проплыть пассажирами от Дувра до Кале, а оттуда до итальянской Генуи, но потом началось кошмарное многомесячное плавание сначала до Порт-Саида в Египте, потом через Суэцкий канал до Коломбо, потом в Сингапур, потом в Сидней, и наконец в Окленд. Иногда за большие взятки мы прятались на фрахтовщиках или грузовых кораблях, а иногда нам удавалось проскочить. Отцу как будто бы нравилась наша экспедиция, в которой мы, как он выражался, «смотрели мир», но мне большую часть времени было страшно и/или плохо, так что я норовил спрятаться в любом закрытом и доступном для нас помещении и редко выходил на палубу.

Когда мы прибыли в Новую Зеландию, у отца уже отросли полноценные усы и борода. Он больше никогда не брился, но всегда аккуратно подстригал бороду. «Как Зигмунд Фрейд», – говорил он. Еще с тех пор он стал носить очки в широкой оправе, но без диоптрий. Только люди, которые очень хорошо его знали, могли бы распознать в нем Конора Гири, и я был единственным таким человеком.

Мы остановились в маленьком съемном домике в Окленде на два месяца. Отец сумел поменять имя в своих сертификатах и зарегистрировался в Ассоциации дантистов Новой Зеландии под именем Джеймс Армстронг благодаря какому-то сфабрикованному рекомендательному письму из Совета стоматологов Ирландии. Ему еще пришлось пройти экзамен, но его он сдал легко.

Потом мы переехали в Веллингтон, и отец устроился на работу замещающего дантиста. Он быстро перенял местный акцент и настаивал, чтобы я постарался сделать то же самое. Но для меня это было сложнее, потому что я почти не пересекался с другими людьми.

Самой большой переменой стало то, что я перестал быть тайной. Отец с гордостью представлял меня знакомым. Хоть иногда ему и приходилось давать разъяснения по поводу моей болезни, он часто преуменьшал ее серьезность, а потом говорил мне, что просто не хочет, чтобы меня жалели. Но я впервые в жизни начал говорить с людьми. Это давалось мне очень нелегко. Я не знал, что сказать.

Отец всем рассказывал нашу душещипательную историю про бедную мертвую маму и жену. Это всегда вызывало сочувствие и восхищение отцом, который растил меня в одиночку.

Его коллега-дантист пригласил нас на семейный обед. Я надел шапку и перчатки, и отец, как обычно, объяснил всем мое состояние, но я не мог отвести глаз от жены и дочерей коллеги отца. Девочки были чуть старше меня и вели себя совершенно нормально. И мама у них тоже была нормальная. Она испекла пирог и приготовила курицу в духовке, а потом попросила дочерей показать свитера, которые они сами связали. Я почти ничего не говорил. Отец сказал, что я очень стеснительный и в Ирландии мне пришлось сидеть на домашнем обучении.

Потом, уже дома, я высказал свое восхищение матерью и дочерями. Отец странно на меня посмотрел и сказал, что пришло время ему двигаться дальше и открывать собственную стоматологическую практику.

Мы переехали в Роторуа – местечко, где можно было очень дешево купить землю. Шел 1982 год, и мне исполнилось четырнадцать. В Роторуа всегда пахло тухлыми яйцами из-за сероводорода, поднимающегося от термальных источников. Наш дом стоял на проселочной дороге в трех милях от города. По соседству располагался старый покосившийся домишко, но в остальном на много миль вокруг соседей у нас не было. Мимо нашего дома довольно часто проезжали фуры, но легковые машины появлялись редко.

У нас было две спальни, маленькая чисто функциональная кухня, длинная темная гостиная, а еще отдельный сарай, который стоял в десяти ярдах от дома. Сам дом был деревянный и ничем не напоминал наш огромный особняк в Ирландии с ухоженным садом, широкой подъездной дорожкой и каменными колоннами. Отец говорил, что это приключение, новый старт. Но никто из нас в это не верил. Он каждый день ездил в свой новый офис и обратно. Отец купил его у вдовы недавно скончавшегося дантиста. У него работал молодой секретарь по имени Дэнни. Я изредка с ним встречался. Мне кажется, он считал, что у меня какие-то проблемы с головой, потому что я не мог с ним нормально поговорить. Мне отчаянно не хватало общения, но мое косноязычие сильно мешало. Когда я сказал об этом отцу, он заявил, что мне не стоит особо взаимодействовать с другими людьми. Он напомнил мне, что они могут убить меня, даже не желая этого.

Долгие дневные часы, пока отец пропадал на работе, я посвящал исследованию новых территорий. Сзади наш участок огорожен не был, и через три недели я выяснил, что в двух милях после отвесного обрыва за нашим домом располагается природный горячий источник. Я остерегался эффекта, который такая вода могла произвести на мою кожу, но, когда рассказал об источнике отцу, он так же обрадовался, как и я. Мы отправились туда прохладным майским днем, поплавали в теплом горном бассейне, а потом охладились в ледяном озере за ним. Тут было гораздо лучше, чем на пляже в Ирландии. Вода совсем не раздражала кожу. Мы с отцом потом часто ходили туда на выходных, и зимой, и летом.

На примыкающем к нам участке жил парень, который выглядел на несколько лет старше меня. Он ездил на собственном грузовике. Меня это завораживало. Я видел его из окна и, когда отец уходил на работу, часами слонялся у нашего общего забора в надежде на какой-то контакт. Насколько я понял, он жил вместе с матерью. Они уходили рано с утра, он возвращался где-то после полудня, а она приезжала вечером, около девяти часов, а по выходным даже позже. Когда он возвращался домой из школы, то пинал мяч для регби по двору и ухаживал за курами. Я слышал их кудахтанье с другой стороны участка.

Я наблюдал за своим соседом и заметил, что в нем было нечто благородное. Судя по одежде и жилью, он был беден, но я слышал, как парень разговаривает со своей матерью. И он относился к ней уважительно. Она казалась очень пожилой. Уже потом я подумал, что она могла быть его бабушкой.

Я стал старше, и высказывания моего отца о женщинах начали вызывать у меня сомнения. Новая Зеландия была первой страной, где женщинам предоставили избирательное право. Отец взбесился, когда я рассказал ему об этом. Когда я заговаривал о пожилой леди по соседству, он закрывал глаза, и я сразу замолкал. Некоторые темы были у отца под запретом, и демонстрировал он это вот таким образом. Просто закрывал глаза, чтобы закрыть тему.

Я много думал о своих матери и сестре, которые много лет назад жили со мной по соседству. Я вспомнил, как ударил мать, беременную, в живот. Это не могло быть правильно, хоть отец и разрешил. Если он полностью прав, тогда почему мы теперь живем совершенно другой жизнью, под другими именами и на другом конце света?

И все-таки, у моей матери должны быть проблемы. Он был моим отцом, он заботился обо мне и никогда не поднимал на меня руку. Я видел доказательства безумия и агрессивности собственной матери. Однажды, когда моя сестра была еще ребенком, я спросил отца, почему он не заберет ее и не бросит на пороге церкви. Он сказал тогда, что оставить ее с Дениз было актом милосердия.

– Она – все, что у нее есть, – ответил он. – Я не так жесток, чтобы разлучать их. Было достаточно плохо отнять у нее тебя, и я не мог снова с ней это сделать. – Очевидно, у отца было доброе сердце.

Глава 31

Салли

Марк позвонил мне через несколько дней после случая в кафе. Я напомнила ему, какой задала вопрос, прежде чем Кэролайн устроила скандал.

– Почему я тебя так интересую?

– Ну, это довольно сложно, но я вроде как хочу быть твоим другом, присматривать за тобой. Это не жалость, но в то же время я не хочу создать неправильное впечатление.

– Что же тут сложного? – высказала я свои подозрения вслух. – Ты что, журналист?

– О господи, нет, я бухгалтер, и в городе совсем недавно. Мне кажешься интересной ты, твоя история. Я сказал или сделал что-то не так?

– Ты спросил, была ли я в отношениях. Мой терапевт решила, что ты можешь быть заинтересован в отношениях со мной.

– Есть один человек, которым я и правда заинтересовался, но сейчас еще рано о чем-либо говорить, и я боюсь облажаться. Ты помнишь Анубу?

Я вздохнула с облегчением.

– Ануба кажется милой, и вы оба разведены. Ты должен позвать ее на свидание.

– Я бы хотел, но формально я ее босс, и это может быть воспринято как домогательства на рабочем месте.

– Может быть, она ждет, когда ты ее пригласишь? У нее двое детей, так что, наверное, ей нравится секс.

Он рассмеялся. Я нахмурилась.

– Я не шутила. Она вроде славная.

– Так и есть.

– Но почему ты приглашаешь выпить кофе меня?

– Я просто хотел дать тебе понять, что не чувствую никакой неловкости по поводу нашего разговора на вечеринке у Марты. Можем мы быть друзьями?

Я согласилась попробовать.

– Но, думаю, тебе нужно быть осторожней, Марк. Даже если ты понравишься Анубе, ее детям ты можешь не понравиться.

– Ты можешь вести колонку полезных советов.

– А за это хорошо платят?

– Не особо.

– Я все еще ищу работу.

– Наверняка есть что-то, с чем ты справишься. Хочешь, я поспрашиваю в Мервин Парке?

– Да, пожалуйста. Марк?

– Да?

– Я очень злюсь из-за своего родного отца. Полиция Новой Зеландии так и не нашла никаких следов. Никто не знает, где он может быть сейчас.

Повисла пауза.

– Я могу зайти к тебе? – спросил Марк.

– Зачем?

– Лично говорить гораздо проще, тем более о таком.

– Хорошо, приходи на ужин. Я сделаю пастуший пирог со специями. Примерно в шесть?

– Отлично.

– Только это не званый ужин, хорошо?

Он рассмеялся.

– И не свидание, хорошо?

Я рассмеялась в ответ.

Марк пришел после работы, и я рассказала ему, каким образом мы вышли на Новую Зеландию благодаря Тоби.

– Тоби? – напрягся он. Я объяснила ему про медведя. Марк спросил, можем ли мы посмотреть в отцовском компьютере материалы из новозеландских газет. Мы просматривали страницу за страницей, изучали фотографии и 3D-модели, как Конор Гири мог бы выглядеть сейчас. В новостях не оказалось ничего, о чем бы мне уже не сказала инспектор Ховард. Марк становился все мрачнее.

– Я слышал о возобновлении расследования, но не знал, что это связано с Тоби. Ты уверена, что ничего не помнишь о нем и о своем заточении?

– Нет, ты правда думаешь, что я не помогла бы, если бы могла? Дениз тоже мало о нем говорила.

– Откуда ты знаешь?

– Это было в записях моего отца.

– В каких записях?

Я рассказал Марку о дневниках и медицинских документах отца.

– Я могу их посмотреть?

– Зачем?

– Я хочу помочь тебе, Салли.

– Не думаю, что это уместно. Мне не нужна помощь. Я прекрасно умею читать. И это конфиденциальные медицинские записи о моей родной матери и обо мне.

– Ну знаешь, свежий взгляд может помочь увидеть то, что ты не разглядела. Я могу воспринимать их более спокойно и непредвзято.

– Там нет практически ничего про Конора Гири.

– Может, там все-таки есть какие-то зацепки?

– Там нет никаких зацепок.

– Но откуда ты знаешь? Ты мыслишь слишком буквально. Может, я разгляжу какие-то нюансы, которых ты не заметила.

Его настойчивость разозлила меня.

– У полиции есть копии. Они подробно их изучили. Мой доктор и моя подруга Анджела прочли их все вместе со мной. Марк, ты не мог бы уйти, пожалуйста? Из-за твоего поведения мне некомфортно.

Его добродушие куда-то пропало. Он открыл рот, как будто собираясь что-то сказать, но потом передумал. Теперь он выглядел совсем расстроенным.

– Господи, я прошу прощения. Меня понесло. Эта история так гремела, когда я был ребенком!

– Все так говорят.

Марк посмотрел на меня, и я не понимала, разозлился он, загрустил или успокоился. Но мне точно было некомфортно.

– Марк, не мог бы ты уйти?

– Да, мне не стоило… – Он не закончил предложение, а просто схватил со спинки стула куртку и ушел.

Я не могла определиться, хочется ли мне дружить с Марком или нет. У него явно была темная сторона.

На следующий день он еще раз извинился за то, что «так надавил». Тина сказала, мне стоит принимать извинения, если они искренние. Так я и сделала.

Я была рада отвлечься на коттедж. Мы с Надин три раза сходили в заброшенный дом на Брекен-лейн. От дома осталась лишь пустая оболочка. Стены были целы, но крыша слева обвалилась. Надин сделала несколько набросков, чтобы приблизительно представить, как он может выглядеть. Ее энтузиазм был заразителен.

Инспекция выявила целый список проблем, самой заметной из которых была подземная река, которая имела свойство разливаться зимой. Это объясняло, почему пол прогнил насквозь. Надин увидела тут возможность: она предложила приподнять весь дом, обнажить реку и сделать ее частью интерьера. Можно сделать в гостиной толстый стеклянный пол и вечером подсвечивать воду.

Надин сказала, что, если я куплю дом, она возьмется за проект и проследит за всем процессом за десять процентов стоимости. В конце концов, дом стоял пустой двадцать лет. После трехдневных переговоров, 1 марта 2019 года, владельцы согласились на мое предложение. Надин прикинула, что въехать можно будет где-то поздней осенью.

Осталась лишь одна небольшая задача – продать мой собственный дом и землю. Я всегда держала дом в чистоте, так что особо приводить его в порядок не требовалось, и агент по недвижимости сказал, что земля, вероятно, будет стоить больше, чем сам дом, так что не стоит утруждать себя покраской и ремонтом. Я боялась перемен. А Тина говорила, что принятие перемен – это необходимое условие прогресса.

Мы с Марком несколько раз встречались за кофе или бокалом вина с Удо и Мартой или с Адубой, Сью и Кеннетом. А однажды на Пасху, 21 апреля, в воскресенье, он пригласил нас на барбекю к себе домой. Жаровня стояла у него на балконе. Он жил в том же районе, что и Сью с Кеннетом. На всех встречах Марк вел себя как истинный джентльмен, но меня очень раздражало, что он всякий раз спрашивал о подвижках в поисках Конора Гири.

Мне нравилось, что он играл с детьми и показывал им фокусы, чтобы развеселить. Они с Анубой явно держались на расстоянии. Марк признался мне, что она, похоже, не заинтересована в отношениях.

Я начала закупаться в небольшом супермаркете «Гала» на главной улице. И потратила какое-то время, чтобы там сориентироваться и понять, что в каком ряду стоит. У них был удивительно большой выбор товаров, и когда я уточнила по поводу свежих листьев карри (из рецепта Джейми Оливера), милая леди-консультант сказала, что закажет их специально для меня.

– Знаете, – сказала она, – мне кажется, нам нужно расширять ассортимент экзотических ингредиентов. Не хочется проиграть супермаркету в Роскоммоне и потерять бизнес.

Я показала ей еще один рецепт, она записала все ингредиенты и заверила, что они обязательно закупят все в будущем. У нее на бейджике было указано имя – Лора. Я тоже решила представиться.

– О, мы знаем, кто вы! – ответила она. – Вы известны в этих местах.

– Печально известна? – спросила я. Мне показалось, это удачная шутка. Похоже, ей тоже, потому что она рассмеялась.

Я рассказала ей, что очень зациклена на рутине.

– Тогда определитесь, что для вас рутина здесь, и я посоветую, как ее разнообразить. Согласны?

Я вышла из магазина, чувствуя себя более легкой, сильной и счастливой. Похоже, я завела себе нового друга.

Глава 32

Питер, 1982

Соседского мальчика звали Ранджи. Я слышал, как его так называет пожилая леди. Он никогда не обращал на меня внимания, пока однажды случайно не закинул мяч к нам за забор. Я сбежал с крыльца и поймал его, но не перекинул обратно, а взял в руки и встал у забора, чтобы мальчик подошел. Он с минуту глядел на меня, но потом все-таки приблизился.

– Что с тобой не так? Почему не перекидываешь мяч?

– Меня зовут Стив, – представился я.

– Ранджи.

– Я знаю.

– Отдай мяч, а?

Я кинул ему мяч, и, хотя бросок получился не очень, он ловко поймал его одной рукой прямо из-под правой ноги.

Ранджи не поблагодарил меня и сразу пошел в другую сторону. Но я окрикнул его.

– Ты ходишь в школу? Ты туда уходишь каждое утро?

– И что? – огрызнулся он, как будто я его в чем-то обвиняю.

– Тебе повезло. У меня особое заболевание, которое не позволяет мне общаться с другими детьми. Если они дотронутся до меня, я умру.

– Да? И как ты им заразился? Хотелось бы мне тоже не ходить в школу!

– В этом нет ничего хорошего, – возразил я, и мне сразу стало за себя обидно. – У меня совсем нет друзей!

– У тебя есть телевизор? – спросил Ранджи.

– Можешь зайти посмотреть, если хочешь, пока отца нет дома.

– Откуда у тебя акцент?

Я не думал, что у меня остался акцент.

– Я из Ирландии, – ответил я, но тут же поправился, чтобы не противоречить нашей легенде: – Ну, родился я здесь, но с самого детства жил в Ирландии. Я вернулся домой два года назад.

– Да? Там вроде как есть команда по регби, да? А еще там идет война. Тебя когда-нибудь бомбили?

Ранджи был явно разочарован моим объяснением, что я никогда не видел ни бомб, ни оружия, потому что война идет только на небольшой территории Ирландии под контролем Великобритании. Я понял, что он теряет интерес, так что решил сменить тему.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать. А тебе?

– Четырнадцать. Тебе можно водить этот грузовик?

– Вроде как да. Копы ничего не спрашивают. А твой отец что, из полиции?

Ранджи был подозрительным.

– Нет, он дантист. А ты с мамой живешь?

– Нет, это моя тетя Джорджина. А где твоя мама?

– Она умерла. – После этого повисла пауза. Я ждал, что Ранджи выразит мне свои соболезнования, но он ничего не сказал. Я продолжил: – Хочешь зайти посмотреть телевизор? Только меня нельзя трогать.

– Нет, хренов чудик! С чего мне тебя трогать?

Все пошло не так. Он стал уходить.

– Может, поболтаем позже? – крикнул я ему вслед, пытаясь скрыть отчаяние в голосе.

Он не оглянулся.

Тем же вечером, за ужином, я аккуратно рассказал отцу, что разговаривал с нашим соседом.

– Темнокожим парнем? – спросил он, сморщив нос от отвращения.

– Ну да, но его тетя белая, так что, думаю, он метис. Он был не очень дружелюбен.

– Не надо тебе общаться с ними. Я чуть не отказался от покупки этого дома, когда узнал, кто живет рядом. Наверное, поэтому он и был такой дешевый.

– Но мне все-таки хотелось бы иметь друзей, кого-нибудь моего возраста.

Отец положил нож и вилку.

– Я думал об этом, – сказал он. – Предоставь это мне.

Я был в восторге. Следующие несколько недель отец занимался переоборудованием сарая. Я помог ему протянуть электричество из главного дома по траншеям, которые мы выкопали вместе. Мы перелопатили кучу книг по строительству, чтобы провести водопровод от основной канализации в угол сарая. Отец установил огромную раковину, туалет и современный душ. А потом купил еще и плиту с холодильником. Стены отец обклеил коробками от яиц.

– Звукоизоляция, – пояснил он. – Человеку нужно личное пространство. Я думаю найти жильца – молодого человека, который сможет работать из дома и составить тебе компанию.

Мне ужасно понравилась эта идея, но меня ждало разочарование: даже через несколько месяцев этот предполагаемый жилец так и не материализовался.

– Сложно найти подходящего человека, – объяснил отец. – Но не волнуйся, я продолжу поиски.

Через несколько недель после нашего первого разговора Ранджи Парата объявился у меня на пороге.

– Я могу посмотреть у тебя телевизор?

Отца не было дома два часа.

– Конечно, – я широко открыл перед ним дверь и отошел подальше. Мы включили телевизор. Там шла мыльная опера.

– Можем посмотреть регби? – спросил Ранджи.

Я переключил канал.

– Это?

– Ага.

– Ирландия не так хороша, как «Олл Блэкс», но…

– Да, я в курсе. С ними никто не сравнится.

В середине матча, во время рекламной паузы, он спросил:

– У тебя есть пиво?

– У нас есть фанта. Хочешь?

– Твой старик не пьет?

– Нет.

Ранджи наблюдал за игрой, а я наблюдал за ним.

– Хватит смотреть на меня, чудик! – прикрикнул на меня Ранджи. – Ты что, голубой?

– Нет! – Отец рассказал мне про геев и лесбиянок, а из книг и телевизора я узнал и другие слова. – Я просто редко вижу людей своего возраста.

– Да? Ну, все равно прекрати.

– Извини.

– У тебя толчок в доме?

– А у тебя нет?

– Нет. Просто дырка на улице.

Я обращал внимание на маленький сарай у них за домом. И видел, как они с тетей постоянно носят туда и обратно горшки. Я думал, это что-то типа колодца.

– Хочешь воспользоваться?

– Попозже.

– А как там – в школе?

– Там дерьмово. По крайней мере, для меня. Там таких, как я, не любят.

Я понял, что он имел в виду метисов. Только не знал, о какой расе идет речь.

– Ты наполовину маори?

– Ага. Отец был чистым.

– Круто.

– Ты издеваешься?

– Нет. По-моему, это очень экзотично.

– Это еще что значит?

– Интересно. Но только в хорошем смысле! Не странно.

– Необычно?

– Ну да.

– Мне нравится. Экзотично. – Ранджи посмотрел на меня и впервые улыбнулся.

Когда он зашел в следующий раз, то принес свою домашнюю работу. Она была совершенно элементарная. Такие уравнения по математике я решал, когда мне было десять. По чтению им задали «Хоббита». Я прочел его в семь лет. Я первый раз в жизни видел домашнюю работу с исправлениями; замечания учительницы были написаны красной ручкой. Написанного самим Ранджи было почти не видно. Он попросил меня делать домашнюю работу за него, и я чуть не поддался соблазну таким образом заслужить его дружбу, но вместо этого предложил помочь. Ранджи должен был скоро уйти из школы, чтобы стать помощником на стройке. Ему предстояло получить школьный сертификат.

Мы сидели друг напротив друга за кухонным столом, и я объяснял ему тесты по английской грамматике и задачки по математике. Он быстро учился.

– Почему ты не мог выучить все это в школе? – спросил я.

– Был слишком занят собственной шкурой. – Он объяснил мне, что в другой части Роторуа идет война между бандами, но он старается держаться от них подальше. Хотя он всего наполовину маори, белые ученики предполагают, что он тоже должен принимать участие; а банды маори ненавидят его за то, что он уклоняется. Ранджи показал мне свежие синяки от побоев на руках. Теперь школа казалась не такой уж привлекательной.

– Я появляюсь на уроках, ни с кем не разговариваю, а потом ухожу. Раньше я зависал в молочке с девчонкой, которая мне нравилась, – «молочкой» называли магазин на углу, где я часто видел подростков, – но ее брат нашел меня в школе и поколотил.

– Не думаю, что когда-нибудь смогу завести девушку или жену.

– Никаких перепихонов? Никогда? Паршиво, чувак.

– Значит, у тебя тоже нет друзей?

– Похоже, что нет.

Я улыбнулся.

Отец ничего не знал о моем новом друге. Я тщательно заметал все следы пребывания Ранджи, даже смывал за него унитаз, потому что он почему-то каждый раз забывал это делать. Я сказал ему, что отец не желает видеть его у нас дома. Этому он совсем не удивился, но приятно поразился тому, что я не против его визитов.

В пятницу, 10 декабря 1982 года, у Ранджи был короткий день в школе, и он решил отметить окончание своего обучения. Ему дали несколько свободных дней перед экзаменами на школьный сертификат. Жаркое Рождество по-прежнему казалось мне странным концептом, но мне нравилось. Ранджи зарулил на свою подъездную дорожку, а потом перемахнул через забор. Он показал мне записку от учительницы.

«Огромный прогресс, – писала она. – Ранджи в этом году очень старался. У мальчика блестящее будущее».

Он скакал и свистел, как ковбой, поднимая голыми ногами пыль. Ранджи не носил летом обуви. Как и многие ребята в городе.

– Спасибо, чувак, смотри, что ты для меня сделал! Учительница сказала, я легко разделаюсь с этими экзаменами!

– Ты сам все сделал, Ранджи, ты это сделал! – И это правда было так.

У меня возникла идея.

– Пойдем искупаемся в озере, чтобы это отпраздновать.

Тогда у него тоже возникла идея.

– У меня с купанием не очень, но зато у меня есть пиво. Так что пойдем окунемся! – Он ударил меня по плечу. Как я понял, это был вполне дружеский жест, но я сразу отшатнулся от него.

– Не трогай!

– Извини, чувак, забыл.

Поход на озеро был ошибкой. Вся эта дружба была ошибкой, и во всем виноват только я. Но я никогда в жизни не чувствовал себя счастливее, чем по пути к источникам в тот день. У меня был настоящий друг, благодарный мне за помощь. Мы собирались повеселиться и выпить пива, как взрослые. Несколько месяцев назад мне исполнилось пятнадцать, и я знал, что пить алкоголь до двадцати – незаконно. Отец пришел бы в ярость, узнай обо всем этом, но в тот момент мне было все равно.

Мы дошли до горячих источников и переоделись в плавки, стоя спиной к спине, чтобы заверить и себя, и друг друга, что мы не геи. Но я все равно не мог не обратить внимания на фигуру Ранджи. Он был сложен как мужчина. По сравнению с ним я выглядел щуплым, тощим и бледным. У него были не только синяки на руках, но еще и маленькие кольцеобразные шрамы на груди. Я не удержался и ткнул в них пальцем:

– Откуда это?

– От моей сучки-мамаши, – фыркнул он. – Поэтому я не плаваю. Никогда не мог снять футболку в школе, потому что начинали задавать вопросы. Это сигаретные ожоги.

– Она тебя жгла?

– Да, когда я был мелким, сука долбанутая. Я даже не знаю, где она сейчас – наверное, в тюрьме. Никому не говори. Но, по-моему, я могу доверять тебе, пакеха.

Кажется, «пакеха» значило «белый человек». Приятно, что он доверяет мне.

– Кому я скажу? Вообще, звучит похоже на мою мать! – Я был поражен, что именно это у нас оказалось общим: безумные и опасные матери.

– Да? Мне казалось, ты сказал, что она умерла?

Я не вспоминал о ней уже несколько месяцев. Ранджи был моим лучшим другом, моим единственным другом. Он рассказал мне свой секрет. Почему я не могу рассказать ему свой?

– Наверное, лучше бы так и было. Нам пришлось бежать из Ирландии, потому что она рассказывала неправду про моего отца.

Я рассказал Ранджи всю историю, пока он открывал нам две банки пива. Я сделал большой глоток из своей банки, ожидая, что это будет что-то типа апельсинового сока, но вкус оказался отвратительным: думаю, примерно такие на вкус стариковские ноги. Я выплюнул жижу в траву.

Ранджи рассмеялся.

– Да ладно? Ты никогда не пробовал пива?

Я покачал головой, но потом попробовал отхлебнуть еще раз.

– Салют, братан! – сказал Ранджи.

Я не хотел больше пива и оставил остальные пять банок ему.

– Как по мне, это неправильно, – заметил он, когда я рассказал ему, как остался с матерью на выходные. – Не стоило пинать маму, особенно если она была беременна.

Я пожал плечами.

– Отец сказал, что можно.

– По мне, это неправильно, – повторил Ранджи, и мне стало неудобно. Я уже пожалел, что все ему рассказал.

– Тетя Джорджия говорит, что никогда нельзя бить женщин.

Я подумал о его старой тете, которая целыми днями убирается в чужих домах, а потом до ночи работает в баре. Не думаю, что отец придал бы особое значение мнению тети Джорджии. Почему Ранджи так высоко ценил женщин? Его тетя выполняла грязную работу, а мать была жестокой. Я сменил тему, и вскоре мы уже обсуждали сборную «Британских и ирландских львов», которые должны были приехать в Новую Зеландию следующей зимой. Я стал гораздо больше интересоваться регби с тех пор, как познакомился с Ранджи. Ему хотелось играть за школьную команду, но это не стоило измывательств, которые пришлось бы терпеть.

Я залез в горячий источник на мелководье. В самом глубоком месте вода доставала мне до шеи. Ранджи присоединился ко мне, и мы какое-то время посидели там вместе.

– Красота! – прокомментировал он.

Когда мы вылезли, скалы вокруг нагрелись от жаркого солнца.

– Нужно охладиться, – предложил я. – Пошли к озеру.

– Не, Стиви, я останусь здесь, – сказал Ранджи, хотя ему явно было очень жарко и у него по всему телу катился пот.

– Пошли! Ты тут спечешься, если останешься!

– Ну не умею я плавать, понимаешь? – У него слегка заплетался язык из-за пива.

Я чувствовал себя особенным из-за того, что Ранджи показал свои шрамы мне. Мы были лучшими друзьями.

– Ладно, – вздохнул я, – значит, ты не умеешь плавать, а я – пить пиво. Так что у нас ничья. Но я хотя бы попытался!

Он пошел за мной к скале у холодной воды. Я спустился по камням и скользнул в воду. Ранджи сполз за мной, сел на краю и стал болтать ногами в воде.

– Боже, как приятно, – протянул он.

– Запрыгивай! – уговаривал я. – Можешь цепляться за траву по краям.

– А здесь глубоко?

– Не знаю, для меня глубоко! – Я нырнул под воду и несколько минут оставался там, пока не увидел облако пузырьков в том месте, где Ранджи опустился в воду – слишком близко от меня. Я сразу отплыл.

Что случилось дальше, я не понял. Может быть, от пива он осмелел и решил отплыть от надежной скалы, чтобы присоединиться ко мне. Но я слишком испугался, что он окажется чересчур близко, так что все больше отдалялся. Потом я понял, что Ранджи в беде. Меньше чем в трех ярдах от меня он перестал касаться дна и запаниковал. Я видел его под водой. Он вытягивал шею к поверхности, но не мог до нее добраться. Я вынырнул и попытался докричаться до него, чтобы он плыл в сторону скалы всего в шести футах от него, но он так и не поднялся на поверхность. Если б Ранджи вытянул тело вперед, то мог бы поднять руку и спокойно ухватиться за камни, но его глаза были крепко зажмурены. Я хотел помочь ему. Хотел дотащить его до безопасного места. Было так просто дотащить его, просто схватить за руку, но прикосновение к нему означало мою смерть, мое мучительное окаменение, и я слишком испугался. Вокруг не было никого, чтобы помочь. Ранджи судорожно метался и глотал воду вместо воздуха, до которого не мог добраться. Я нырял и поднимался, и снова нырял и поднимался, и во все горло звал на помощь, пока в его горло затекала вода. Я смотрел, как тонет мой друг.

Потом я размышлял о тысяче способов, которыми мог бы его спасти. Я мог бы отломить ветку от ближайшего дерева и вложить ему в руку. Я мог бы воспользоваться одним из наших полотенец и вытянуть Ранджи. Я не знаю, как долго он тонул. Как будто годы. Как будто секунды. Как будто в аду.

Глава 33

Салли

Дядя Дональд умер 29 июня. Тетя Кристин попросила меня приехать на похороны в Дублин. Мы с ней регулярно поддерживали контакт. Я рассказывала ей обо всех новостях: про мою терапию, про новых друзей, про Новую Зеландию, про продажу дома и так далее. Она была так похожа на маму, что у меня почти возникло чувство, будто та вернулась в мою жизнь. Но я не знала дядю Дональда и не особенно хотела ехать на похороны.

В Дублине я, как известно, жила первые годы моей жизни в заточении, и мы ездили туда один или два раза, когда мама была жива, а еще в последние несколько месяцев я навещала там тетю Кристин. Но когда я была там с мамой подростком, меня привели в ужас размеры города, шум и количество людей. Я видела много программ, снимавшихся в разных городах мира, но хотя Дублин и был небольшим по сравнению с Лондоном или Нью-Йорком, его масштаб все равно пугал. Я не могла даже представить, каково будет поехать туда на машине или на автобусе.

Тина с Анджелой сказали, что мне обязательно надо съездить на похороны, как минимум из сочувствия и благодарности за все, что сделала для меня тетя Кристин. Анджела предложила попросить кого-нибудь из друзей поехать со мной. Тине показалось, что для меня это станет прекрасной возможностью попрактиковать все те навыки, над которыми я так долго работала: прикосновения, эмпатия, тактичность, самоконтроль и так далее.

Я попросила поехать Сью. Она предложила меня довезти. У нее как раз шли длинные летние каникулы в школе, и она была только рада провести вечер в Дублине. Она сказала, что высадит меня у церкви, а сама поедет встречаться со своей двоюродной сестрой. На следующий день после похорон она заберет меня от тети Кристин, и мы пойдем на шопинг, который обсуждали в Дандруме. Мы пообедаем в городе, а потом сразу отправимся домой. Я возьму беруши от шума, и мы поедем в торговый центр пораньше, пока там будет не слишком много народу.

Сью забрала меня утром в понедельник, в день похорон. На мне был тот же похоронный наряд, который я надевала на похороны отца.

– Салли, не обижайся, пожалуйста, но красный берет с блестками? Мне кажется, он не совсем подходит.

– Что? Но отец сказал, я могу надевать его по особым случаям.

– Я думаю, он имел в виду более праздничные особые случаи, например, свадьбы или вечеринки. Но для похорон он не подходит по настроению.

– Но несколько человек отметили, что он понравился им на похоронах отца. Мне что, все врали? Зачем им врать?

– Никому не хочется расстраивать скорбящего. После происшествия с кремацией все, наверное, почувствовали облегчение, увидев такой веселенький берет? Насколько я понимаю, мало кто знал тебя настолько хорошо, чтобы сделать замечание.

Я почувствовала, как заливаюсь краской до самой шеи.

– Думаешь, люди смеялись надо мной?

– Нет, но это немножко дико.

– Я сама немножко дикая.

– Когда пойдем завтра на шопинг, подберем тебе одежду с умом.

– С умом?

– Да, – сказала она.

Сью проводила меня в церковь. Мы немножко опоздали. Пришло уже больше половины людей. Она посоветовала мне ни на кого не смотреть, а пойти прямо в первый ряд и встать рядом с тетей Кристин. А потом она ушла, сказав, что заберет меня от тети Кристин завтра утром. Я приняла таблетку, чтобы было проще общаться с незнакомцами. Анджела предупредила, что в этот раз мне точно нельзя расстраивать тетю Кристин. Так что лучше принять успокоительные. В последнее время Анджела давала мне таблетки только в редких случаях.

Тетя Кристин встретила меня теплыми объятиями, на которые я даже сумела ответить. Она представила меня сестре дяде Дональда, Лоррейн. Тетя Кристин и Лоррейн плакали. У алтаря стоял гроб с фотографией дяди Дональда. Он был пожилым мужчиной с двумя подбородками. Я не оборачивалась на людей позади, но слушала речь викария, который между торопливыми молитвами рассказывал про жизнь дяди Дональда.

Я немного оживилась, когда он сказал, что дядя Дональд любил играть джаз на фортепиано. Тетя Кристин никогда не упоминала, что он играл на фортепиано, но дома у них оно имелось. На нем играла я.

После этого я снова отключилась. Лоррейн выглядела совсем застывшей в своем дорогом на вид черном пальто. Тетя Кристин не переставая сморкалась в платочек и в какой-то момент чуть не задохнулась от слез. Я видела такое по телевизору, так что накрыла ее руку своей, и она сразу вцепилась в нее. Я не сопротивлялась.

В конце церемонии викарий сказал, что все скорбящие приглашаются в дом тети Кристин. Тетя Лоррейн, Кристин и я последовали за гробом по центральному коридору к дверям, где гроб погрузили в ожидавший у входа катафалк. Я не поднимала глаз. Слишком много людей. Снаружи тетю Кристин и Лоррейн окружили другие скорбящие. Мне стало не хватать воздуха, и я отступила назад, к церковным дверям. К своему удивлению, я увидела там Марка в темном костюме и черном галстуке.

– Привет, Салли.

– Что ты здесь делаешь?

– Ануба сказала, ты собираешься на похороны. Я подумал, тебе понадобится поддержка.

– Но… как… ты отпросился с работы? Меня сюда привезла Сью.

– Нужно было попросить меня.

– Почему?

– Не знаю… Я… я просто хотел быть рядом.

Я удивилась, но все же почувствовала благодарность, находясь среди этого моря незнакомцев. Тетя Кристин позвала меня, чтобы познакомить с какими-то людьми. Марк взял меня за руку.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Да, пожалуйста.

Я представила Марка тете Кристин, но в толпе людей, которые хотели выразить ей свои соболезнования, не смогла как следует объяснить, кто он.

– Может, мне лучше приехать в дом попозже? – предложил Марк, потому что я уже садилась в машину к тете Кристин и Лоррейн, чтобы ехать на кладбище. Я дала ему адрес, и он заверил, что будет там через час. Марк приехал на собственной машине.

На могилу поехали всего несколько человек, и там стало не так невыносимо. Когда мы возвращались на похоронном кортеже домой, тетя Кристин поинтересовалась, кто мой друг.

– Это Марк. Он переехал в Каррикшиди несколько месяцев назад. Надеюсь, это ничего, что я пригласила его к вам в дом?

– Все в порядке. А вы… в отношениях?

– Нет, вовсе нет, он просто друг.

Лоррейн фыркнула.

– Наверное, очень хороший друг, раз проделал весь этот путь, чтобы приехать на похороны к человеку, про которого раньше, наверное, даже не слышал.

Лоррейн я не нравилась, это я сразу заметила. Но не понимала, почему. Я попыталась поставить себя на ее место. Кем я была для нее? Приемная племянница ее невестки, которая не имела никакого отношения к покойному брату. Наверное, она знала все о моем прошлом. Наверное, она знала, что я сожгла своего отца.

– Лоррейн, я понимаю, вы считаете, мне здесь не место. Я не очень хорошо знала Дональда, но тетя Кристин попросила меня приехать, и мой терапевт постоянно говорит, что я должна стараться взаимодействовать с разными людьми.

– О… я не хотела… извините. Служба была очень милая, правда?

– Я не знала, что дядя Дональд играл на пианино.

После этого тетя Лоррейн сразу разговорилась и стала рассказывать о тех временах, когда дядя Дональд играл на пианино в клубах Сохо в молодости. Она тоже была вдовой и жила в маленькой деревеньке в Сассексе. У нее была дочь, которая не смогла прийти на похороны, потому что у ее собственной дочери родился ребенок.

– То есть вы теперь прабабушка?

– Да, это привилегия – прожить настолько долго, чтобы увидеть своих правнуков. Хотя я бы предпочла, чтобы моя внучка сначала вышла замуж, но теперь все не как в наше время, да, Кристин?

Тетя Кристин призналась, что ей жаль, что у них с дядей Дональдом не было детей. Лоррейн извинилась за свою бестактность.

– Я постоянно веду себя бестактно, – вставила я. – Но ничего не могу с этим поделать. Это из-за особенностей развития.

Лоррейн отвернулась к окну, а тетя Кристин положила руку мне на ладонь. Видимо, никому здесь не хотелось обсуждать особенности моего развития.

Когда мы вернулись в дом, я помогла разложить по подносам сэндвичи, яблочные пироги и сосиски в тесте, которые принесли соседи. Те, кто был на кладбище, приехали сразу за нами, а вскоре присоединились и остальные. Я очень обрадовалась Марку.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Когда ты пришел, стало гораздо лучше.

На этот раз я представила его тете Кристин и Лоррейн как следует.

– Уверена, Салли благодарна вам за то, что вы сопровождаете ее как друг. Так как вы познакомились?

– Он подъехал ко мне на машине и предложил сесть внутрь.

– Что, прости?

– Возникло легкое недопонимание, – поспешно вставил Марк. – Но я в Каррикшиди новенький, и Салли стала одним из моих первых друзей. Вы сестра ее мамы, верно?

Тетя Кристин немного рассказала о Джин. Марк выразил свои соболезнования по поводу смерти Дональда.

– Значит, вы с Джин были близки? Наверное, вы очень ее поддерживали, когда она решила удочерить Салли? – спросил Марк.

– О, да, – ответила тетя, оживившись. Она попросила меня проверить, у всех ли налиты чай и кофе, и разнести сэндвичи. Я проглотила свой страх. Никто здесь меня не знал. Никто здесь раньше меня не встречал. Я не поднимала глаз, пока ходила сначала с кофейником и чайником, а потом с подносами с едой. Я видела, что Марк до сих пор увлеченно беседует с тетей Кристин.

Под конец дня я пошла в столовую, чтобы поиграть на пианино. Я выбрала несколько сонат Моцарта. Не слишком грустные и не слишком веселые. Люди входили и выходили из комнаты и делали комплименты моей игре.

Через какое-то время пришел Марк. Он был немного взволнован.

– Мне пора идти. Хочешь, я подвезу тебя до Каррикшиди?

– Нет, спасибо, сегодня я остаюсь на ночь, а завтра утром иду на шопинг со Сью.

Он выглядел слегка разочарованным.

– Ладно. Тогда увидимся в деревне. Я позвоню тебе через несколько дней.

– Спасибо, Марк.

– Какие-нибудь новости из Новой Зеландии?

– Нет.

Марк наклонился и поцеловал меня в щеку.

– Береги себя, Салли.

Я даже не вздрогнула. Я вернулась на кухню, обновила подносы и предложила чай, кофе и вино пьющим.

В конце концов остались только тетя Кристин, Лоррейн и я. Пока мы убирали тарелки и бокалы, собирали чашки и блюдца и складывали салфетки, они вспоминали дядю Дональда.

Я устала. Этот день оказался не такой мукой, как я ожидала, но принятые успокоительные сказывались на организме.

– Прежде чем ты утром уйдешь, мне нужно поговорить с тобой, Салли, – сказала тетя Кристин. – Спасибо, что сегодня была с нами. Ты очень помогла, правда, Лоррейн?

Лоррейн кивнула.

– Ты не против занять кладовку, Салли? Я предложила Лоррейн комнату для гостей.

Я была против. В новых спальнях мне всегда не по себе.

– У тебя же скоро будет целый новый дом, разве нет? – уточнила Лоррейн, и это было разумное замечание.

Я легла в комнате со старым матрасом, но спала очень хорошо.

Я проснулась рано, как обычно, а когда спустилась вниз, обнаружила на кухне тетю Кристин, которая уже дожидалась меня за столом. Я наполнила чайник, и она жестом пригласила меня присесть рядом с ней.

– Этот парень, Марк, ты его хорошо знаешь?

Я объяснила ей, что мы подружились через Марту.

– Ты что-нибудь знаешь о его прошлом?

– Он разведен. У него был роман с молодой девушкой, но ничего не вышло.

– Понятно. Ты ничего не говорила о том, что собираешься пригласить его на похороны.

– Извини. Я его не приглашала. Он просто появился в церкви.

– Он… Извини, что спрашиваю, но в каких именно вы отношениях?

– Мы друзья. Марк бухгалтер в Мервин Парке. Это мясоперерабатывающее предприятие.

– Ты уверена, что он не хочет быть больше чем друг?

– О, да, я уже сказала ему, что это не обсуждается. Секс, близость и все тому подобное. К тому же ему нравится наша подруга Ануба. Они вместе работают, но он ее начальник, так что это немного неудобно.

– Салли, Марк задавал мне много вопросов про тебя, про твое детство и про то, что Джин рассказывала о твоей жизни в заточении. Это было странно и, если честно, немного неуместно на похоронах моего мужа.

– Извини. Правда, мне нравится, когда люди ведут себя немного неуместно. – Я рассмеялась, но тетя Кристин – нет.

– Какая у него фамилия?

– Батлер.

– Ты ему доверяешь?

– Да. Тина говорит, я должна больше доверять людям, а не представлять, что все вокруг злодеи.

– Тебе не кажется странным, что он явился на похороны без приглашения?

– Ну, я пригласила его в дом.

– Но не в церковь?

– Нет, об этом он узнал у Анубы. А подробности выяснил в интернете. Он не хотел, чтобы я была тут совсем одна. Марк знает, как тяжело мне приходится среди незнакомцев.

– Марк Батлер, – она записала его имя. – Бухгалтер. И где он жил, перед тем как переехать в Каррикшиди?

– В Дублине, кажется.

– Не знаешь, в какой части?

– Нет. Почему ты задаешь мне все эти вопросы?

Ее лицо прояснилось, и она улыбнулась.

– Да нет, наверное, ничего. Может, ты нравишься ему больше, чем сама считаешь?

Я думала об этом.

– Кстати, Салли, – добавила тетя. – Твоя игра была потрясающа, всем очень понравилось. Ты играла прекрасно, и даже без нот!

– Меня это успокаивает.

– Вчера это и нас с Лоррейн успокоило. Ты проявила большую чуткость.

– Я вроде как для себя это делала…

– Просто прими комплимент. Дональд сыграл бы регтайм[12], будь он с нами.

– Наверное, вы бы предпочли, чтобы играл он, а не я.

Ее глаза наполнились слезами. Я неловко пододвинулась к ней, чтобы обнять, как советовала Тина. Тетя крепко прижала меня к себе, прежде чем отпустить. Я не возражала.

Я не могла дождаться, когда расскажу Тине, насколько блестяще прошла эту социальную проверку.

Глава 34

Питер, 1982

После гибели Ранджи я собрал свои вещи и отправился домой дожидаться отца. Почему у нас не было телефона? Я знал, что у Ранджи тоже его нет, но мы ведь не бедные. Мы должны были иметь телефон. Я знал, что тетя Джорджия не вернется до позднего вечера. Я лег на кровать. Меня до сих пор била дрожь.

Наверное, я задремал, потому что в следующее мгновение услышал голос отца.

– Кто хочет немножко рыбки с картошечкой? – спросил отец с дурашливым австралийским акцентом, потому что в пятницу вечером мы всегда этим баловались.

Я тихо вышел из своей комнаты, завернувшись в одеяло, и сразу разразился слезами.

– Что случилось?

Я рассказал ему всю историю целиком, начиная с того, как мы с Ранджи стали друзьями, он постоянно смотрел телевизор у нас дома и я помогал ему с домашним заданием, и заканчивая его гибелью.

Отец страшно уставился на меня.

– Что я тебе говорил?! Я разве не говорил тебе держаться от него подальше? – Он перевел дух и задал следующий вопрос: – Что у вас было с собой? На озере? – Я рассказал про полотенце и холодное ведерко с пивом, которое принес Ранджи. – Вы пили алкоголь?! – взревел он. – Ты оставил там что-нибудь свое? Что угодно?

– Пап, нужно вызвать полицию, «скорую», нужно поехать в город и сказать его тете Джорджии. Она работает в «Пиг энд Уистл».

– Отвечай на вопрос. Ты там ничего не оставил?

– Нет.

– Хватит хныкать, как девчонка. Мы не будем делать ни-че-го. Слышишь меня? Хочешь, чтобы тебя обвинили в гибели твоего «друга»? – Это слово он произнес с явным сарказмом.

– Но, пап, если б он дотронулся до меня, я бы умер! Либо он, либо я. Я не знал, что делать!

Тут его голос смягчился.

– Я знаю, но для полиции все будет выглядеть иначе. Они же поверили этой суке Дениз, помнишь? Им нельзя доверять. И твоя болезнь настолько редкая, что большинство людей даже не верит в ее существование. Если они возьмут тебя под стражу, ты умрешь уже через несколько часов.

– Но, папа…

– Хватит. Доставай тарелки. Картошка с рыбой, наверное, уже остыла.

Я уставился на него. Я не мог сдвинуться с места.

– Живо! – закричал он.

Я на автомате дошел до буфета, достал тарелки, вилки и ножи, вытащил из шкафа над раковиной соль, перец и уксус и поставил их на стол.

Отец развернул газету и открыл ее сразу на странице с программой.

– Что ты обычно смотришь в пятницу днем?

Я заглянул в газету и ткнул в передачи, которые иногда смотрел.

– Хорошо. Если кто-нибудь спросит, ты сегодня сидел дома, потому что было слишком жарко. Ты смотрел эти программы. Ты заметил, что Ранджи вернулся домой где-то в обед, и больше его не видел. Понятно? Где пустые пивные банки?

– Мы оставили их у озера. Там еще его футболка.

– Хорошо. Глупый мальчишка случайно утонул, потому что напился.

– А что с тетей Джорджией?

– А что с ней? Она теперь переедет, потому что не умеет водить. Нам это подходит. Я куплю их дом. Опасно жить настолько близко с соседями. Это простая лачуга. Я даже могу заплатить ей больше, чем стоит дом… Хотя нет, это может выглядеть странно.

Я не понимал, о чем он говорит. Я попытался достучаться до него.

– Пап, мой друг умер. Мой единственный друг. На свете.

Он протянул руку и похлопал меня по ладони.

– Понимаю, сейчас тебе тяжело, но у тебя есть я. У тебя всегда буду я.

Слезы смешались с уксусом у меня в тарелке. Он не понимал.

Я лег в кровать примерно в девять вечера, в свое обычное время. Было все еще светло, но мне хотелось поскорее забыться. Тетю Джорджию вечером подвозил ее коллега из бара: иногда в половину десятого, иногда позже, но всегда до одиннадцати. Я был без сил, но заснуть все равно не мог.

В 22:15 в нашу парадную дверь осторожно постучали. Я услышал, как отец вышел на крыльцо.

– Извините, что беспокою вас, сэр, но моего мальчика нет дома, и я хотела спросить, Стиви его не видел?

– Мой сын, Стивен, уже в кровати, где ему и положено быть.

– О, я знаю, он хороший мальчик, но можно мне поговорить с ним?

– Вы хотите, чтобы я разбудил своего сына в такой час?

– Ну да, я просто волнуюсь, Ранджи обычно не гуляет один так поздно.

– Ранджи?

– Да, так зовут моего мальчика. Они со Стиви приятели.

– Стивен и Ранджи не друзья. Стивен постоянно жаловался мне, что Ранджи приходит сюда без приглашения. Он предлагал моему сыну пиво. Стивен – тихий ребенок, и его очень просто запугать. Когда Ранджи вернется домой, пожалуйста, скажите ему, чтобы он больше не беспокоил Стивена.

Я не мог поверить своим ушам. Как отец мог быть таким жестоким? Он знал, что Ранджи мертв, и при этом заставлял его тетю поверить, будто Ранджи был каким-то хулиганом, который меня запугивал.

Тетя Джорджия поспешила обратно к своему дому.

Разозлившись, я вышел из своей комнаты.

– Пап!

– Говори потише.

– Зачем ты ей все это сказал?

– Потому что я в это верю. Он плохо на тебя влиял. Мы удачно от него избавились. Пройдет еще минимум несколько дней, прежде чем она что-то предпримет. Люди типа нее не любят ходить в полицию. Когда найдут тело, сюда наверняка придут и будут задавать вопросы, но ты придерживайся нашей версии, ладно? А теперь иди спать.

Я сделал, как он велел, но мне это не нравилось. Отец не знал Ранджи. Он даже не разговаривал с ним. И он наврал про него.

Следующим утром тетю Джорджию, как всегда, забрал автобус. Она подсунула нам под дверь записку, чтобы мы позвонили ее начальнику, если Ранджи объявится. Она решила, что у нас есть телефон.

Тем же субботним вечером, после смены в баре, она снова постучалась в нашу дверь и спросила отца, не видел ли он Ранджи и может ли она воспользоваться нашим телефоном.

Отец в этот раз изобразил чуть большую обеспокоенность.

– Извините, мисс Систерсон, но я побеседовал со Стивеном, и он сказал, что вчера вообще не видел Ранджи, но слышал, как его грузовик остановился на вашей подъездной дорожке где-то в районе обеда. Ему очень жаль, что ваш мальчик пропал. Мы постараемся быть внимательнее, но, боюсь, телефона у нас нет. Кому вы хотели позвонить?

– В полицию! Ранджи нет уже больше суток! Это на него не похоже. Он даже не оставил записку.

– А разве у школьников не начались вчера летние каникулы? Может, он пошел в поход с какими-нибудь своими друзьями?

– Без сумки? Без своего грузовика? У него нет друзей. Он думает, ваш Стиви его друг. Говорит о нем все время.

– О, очень жаль, что Стивену так не кажется. Спокойной ночи, мисс Систерсон.

В разговорах с тетей Джорджией отец постоянно называл меня Стивеном, хотя дома всегда звал Стивом, а иногда и Стиви. Я не мог вспомнить последний раз, когда он называл меня Питером. С помощью «Стивена» он отделял меня от Ранджи. Как будто имя, которым тот меня называл, было каким-то неправильным.

Отец снова пришел ко мне в комнату.

– Завтра она может вызвать полицию. Просто имей в виду. Придерживайся нашей версии. Не выходи из дома. По воскресеньям она не работает, да? Не попадайся лишний раз на глаза.

Рано утром на следующей день тетя Джорджия опять стояла у наших дверей.

– Извините, что беспокою, мистер Армстронг, но не могли бы вы, пожалуйста, довезти меня до города? Понимаете, я не умею водить, а мне нужно сообщить о пропаже моего мальчика.

Отец сыграл роль доброго соседа. Он велел мне никуда не уходить, пока отвозит тетю Джорджию. Они вернулись через три часа. Из окна я увидел, что ее лицо залито слезами. Она вытирала глаза отцовским платком.

Отец рассказал мне, что, когда в полиции услышали имя Ранджи и поняли, что он наполовину маори, то заявили, что, скорее всего, он шляется с какой-нибудь бандой или пытается увильнуть от выпускных экзаменов. В опровержение этих слов тетя Джорджия показала им записку от учительницы, которую Ранджи оставил на кухонном столе. Она заверяла их, что он всегда один. Полиция спросила, где мать мальчика и почему о его пропаже заявляет тетя. Когда ее вынудили назвать имя матери Ранджи – Сесилия Парата, – полицейские только молча поглядели друг на друга. По их ухмылкам отец догадался, что она, скорее всего, проститутка. Они заявили, что Ранджи Парата сам скоро объявится. Полицейские отнеслись к этому несерьезно. Они даже ничего не записали и не попросили дать описание Ранджи.

Отец пересказывал все это с нескрываемым удовольствием. Он был мне отвратителен, я сам себе был отвратителен. Я хотел сказать тете Джорджии, что Ранджи мертв, чтобы она перестала надеяться, перестала ждать его домой. Он никогда не вернется домой.

Еще до конца недели разбухшее тело Ранджи нашли на дальнем берегу озера, ближе к городу. Меня так и не допросили. В «Дейли Мейл» написали о трагическом случае на воде. Тетя Джорджия не смотрела мне в глаза, когда проходила мимо. Ее дважды подвозила домой полицейская машина – один раз 18 декабря и на следующий день. Я слышал по ночам ее вой из своей спальни, и мне хотелось утешить женщину, признаться и объяснить, что это произошло случайно, его жизнь против моей, и я вынужден был выбрать свою, но Ранджи остался моим лучшим другом.

Рождество в нашем доме прошло странно. Отец делал вид, будто все нормально. Мы поели на крыльце и подняли тост стаканами с кока-колой. Отец подарил мне плеер, а я ему – книгу о культуре маори. Через несколько дней я нашел ее в мусорном ведре.

Глава 35

Салли

Мой поход по магазинам на следующий день после похорон дяди Дональда прошел не совсем удачно. Сью припарковала машину на огромной подземной парковке, и мы вошли в ослепительно сверкающее, головокружительно огромное и страшно вместительное здание. Повсюду горели неоновые вывески и играла фоновая музыка. И для утра четверга тут была огромная толпа покупателей. Я видела торговые центры по телевизору, но не ожидала такого масштаба.

– Мне здесь не нравится, Сью. Можно я подожду тебя в машине?

– Но вся задумка в том, чтобы полностью укомплектовать твой гардероб!

– Мне тут не нравится.

– Вот, возьми меня за руку, – предложила она. – У меня есть идея. Мы пойдем только в один магазин, но с большим выбором. Ты отправишься прямо в кабинку, а я принесу тебе сразу много вещей, которые ты примеришь.

Недавно я обнаружила, что объятия и прикосновения друзей действительно действуют на меня успокаивающе. Я позволила Сью отвести меня в магазин под названием «Зара». Она разговаривала с консультантом, пока я стояла на одном месте и пыталась не трястись, когда люди вокруг маниакально перебирали случайные вещи на вешалках, разглядывали их и даже не вешали на место, или вытаскивали свитера из середины аккуратно сложенных стопочек и просто бросали их обратно. Я как-то думала, что смогу работать в магазине одежды, но в этот момент мне пришлось до боли сжать челюсть. Я бы всего этого не вынесла.

Сью вернулась с молодой и красивой консультанткой. Они отвели меня в огромную примерочную с ростовыми зеркалами с обеих сторон. Я послушно села и стала ждать. Через десять минут вернулась Сью, нагруженная одеждой до потолка. Я поблагодарила ее и начала примерять свитера, брюки, куртки, ботинки, украшения, плащи, блузки, пальто, футболки, короткие и длинные юбки, штаны, джинсы, кардиганы. Сью заглядывала ко мне каждые пять минут, приносила нужные размеры тех вещей, которые мне нравились, и уносила те, которые не нравились. В примерочной было раз в шесть больше одежды, чем во всем моем домашнем гардеробе. Девушка-консультант относила некоторые вещи прямо на кассу. У меня голова шла кругом от такого выбора: тут были и хлопок, и шелк, и замша, и деним, и блестки, и меха… Мне нравилось то, что я видела в зеркале. Столько разных версий меня.

Я купила все, что мне понравилось. Я отдала кассиру свою банковскую карту, и Сью заплясала от восторга.

– Я должна отвести тебя еще кое-куда, – заявила она.

Я очень устала, и сумки были тяжелые.

Мы вышли из лифта на верхнем этаже, и Сью потянула меня дальше: в салон красоты.

– Прическа, маникюр, массаж, ресницы, брови, макияж – мне кажется, тебе нужно все!

Мы подошли к двери. Я остановилась.

– Зачем?

– Не пойми меня неправильно, ты очень красивая, но разве тебе не интересно, как ты будешь выглядеть с другой укладкой, с парой светлых локонов или пышными кудрями? Я даже никогда не видела тебя с распущенными волосами. Они очень длинные? А массаж так расслабляет. Это способ побаловать себя.

– Нет, спасибо, Сью, я не против сменить одежду, но не хочу менять свою голову.

– Тебе не любопытно?

– Нет.

– Ой, Салли, ну пожалуйста? Пусть тебе уложат волосы. Если не понравится, можешь сразу заколоть их обратно. Развлекись.

Я почувствовала, что начинаю нервничать. Я повысила голос.

– Я сказала нет.

Лицо Сью вспыхнуло. Она явно была недовольна.

– Я заказала сеанс ухода для нас обеих. Я пойду на массаж и сделаю ресницы. Ты хочешь подождать в машине?

– Да, пожалуйста.

Она бросила мне ключи от машины.

– На лифте – первый уровень. Парковка А. – Она распахнула дверь салона и исчезла за матовым стеклом.

Я не понимала, что в этот раз сделала не так. Мы ни разу не обсуждали прическу или коррекцию бровей, когда планировали этот поход. Речь шла исключительно о покупке одежды. Почему Сью считала, что я смогу «развлечься»? Каким образом это было развлечение, если я ничего такого не хотела и не просила? Она что, думает, будто мои волосы жутко выглядят? Или у меня брови не того цвета? Мне они нравятся. Тина говорит, я привлекательная и элегантная. Сью сама только что сказала, что я красивая. Я знала, что немного полновата, но мне все равно. Зачем менять свою внешность?

Когда Сью вернулась в машину, я уже подготовила оправдание, но, прежде чем открыть рот, заметила ее ресницы.

– Вау, – выдохнула я, – выглядит потрясающе.

– Ты и сама могла бы…

– Слушай, Сью, мне жаль, но, кажется, мы друг друга недопоняли. Мне нравятся твои ресницы, и я рада, что тебе это доставляет удовольствие, но я другая. Всей этой новой одежды для меня уже достаточно. Мне нравится, как мои волосы выглядят сейчас. Я не хочу менять себе лицо, или ногти, или волосы. Надеюсь, ты поймешь. Было очень мило с твоей стороны предложить, но я не такая, как ты. И никогда не буду.

– Все в порядке, – заверила она, но по тону ее голоса я слышала, что все совсем не в порядке. – Я так полагаю, обедать здесь ты тоже не хочешь?

Я стиснула зубы и на секунду пожалела, что перестала прикидываться глухой. Когда люди думали, что я их не слышу, недопонимания не возникало.

– Нет, я бы предпочла обойтись без этого, если можно. А есть поблизости что-нибудь потише и поспокойнее?

– Я знаю одно место, – сказала Сью и развернула машину.

Через пять минут мы зашли в кафе на территории городской фермы «Эйрфилд Хаус». Здесь тоже горело яркое освещение, но натуральное, без неонового мерцания. Посетителями были в основном пожилые люди или матери с колясками и маленькими детьми. Я заняла дальний столик.

У Сью по-прежнему было напряженное лицо. Я не знала, как исправить ситуацию, и не хотела терять еще одного друга, хоть Кэролайн из «Тексако» была не великой потерей.

Пару минут мы ели в тишине, а потом Сью издала глубокий вздох.

– Ты права, – сказала она. – Я тебя не понимаю, и с моей стороны несправедливо бросаться обвинениями. Думаю, это я виновата, что ожидала от тебя моментальной готовности к переменам и экспериментам. Иногда мне бывает сложно найти к тебе подход, залезть в твою голову.

– То же самое, – с энтузиазмом закивала я, и мы обе рассмеялись непринужденным смехом, потому что понимали, что пытаться «стать» друг другом – глупо и бесполезно.

Мы стали обсуждать одежду, которую купили, и для каких случаев больше всего подходят мои новые наряды.

– А мини-юбка и блестящий топ – идеальны для флирта.

– Сью, ты же знаешь, я не буду этим заниматься.

– Почему нет, если представится возможность? Марк проявляет очевидный интерес.

– Ну, я ясно дала ему понять, что ничего не выйдет.

– И при этом он доехал до Дублина из Каррикшиди только для того, чтобы тебе не было неловко на похоронах? Да ладно! Ты ему нравишься.

Я уже делилась со Сью мыслями о том, что асексуальна. Так что ничего не ответила.

– Как дела с сенсорной терапией?

– Хорошо. Я теперь не боюсь объятий и даже сама могу кого-то обнимать. Рукопожатия тоже ничего, только я бы предпочла, чтобы люди не сморкались непосредственно перед этим.

– Но еще в прошлом году ты бы и подумать не могла, что это возможно. Твой терапевт обсуждала с тобой мастурбацию?

– Она упоминала об этом. Тина хочет, чтобы я десять минут в день изучала себя в ростовом зеркале, и, думаю, на следующей неделе я начну ласкать разные части своего тела, если это не будет неприятно.

– Так жаль, что ты асексуальна.

– Вовсе нет. Я видела эротические сцены по телевизору. Все эти крики и стоны очень смущают. Ты заметила, что в комедийный фильмах женщины всегда кричат, а мужчины – кряхтят, а в романтических женщины стонут, а мужчины часто дышат? Как на самом деле правильно?

– О господи, боюсь, я недостаточно квалифицированна, чтобы обсуждать такие вещи, но точно могу сказать, что нельзя делать это правильно или неправильно. Когда это происходит, ты просто плывешь по течению.

– Но со мной этого никогда не произойдет, Сью.

– Бедный Марк.

– Ему нравится другая.

– Жалко.

– Мне нет.

Она снова рассмеялась. Мне было интересно, как там дела у Марка и Анубы. Я ни разу не видела их вместе, и Ануба никогда не упоминала его при мне.

Я оплатила обед, а еще бензин и шоколадку, когда мы остановились по дороге домой. Сью ставила разную поп-музыку, и мы с ней выучили текст нескольких песен Адель и Хозиера. Я подумала, что потом можно подобрать пару мелодий на пианино. Это был не Бах, но все равно вполне приятная музыка.

– У тебя хороший голос, – заметила Сью.

– Когда я была подростком, мама говорила, что мне стоит петь. Но я уже давно этим не занималась.

– Ты можешь брать уроки или поступить в хор?

– Если честно, я и так еле успеваю выдохнуть в перерывах между йогой, терапией и изучением себя в зеркале.

– В Роскоммоне есть отличная хоровая группа. Там тоже можно знакомиться с людьми. Тебе не будет страшно петь перед публикой?

– Нет, не думаю. Проще петь, чем говорить о себе.

– Обсуди это с Тиной, уверена, она одобрит.

– Можно попробовать.

Сью дотянулась до меня и сжала мою руку.

– Тебя ждет такое прекрасное будущее!

Я тоже сжала ее руку, и мы улыбнулись друг другу, прежде чем она снова сосредоточилась на дороге.

Мне позвонил агент по недвижимости.

– Отличные новости, – произнес он. – Мы получили несколько крупных предложений по вашей собственности, а точнее, как я и ожидал, по вашей земле. В данный момент у нас три потенциальных покупателя. Есть одна девелоперская контора, «Морган Хоумс», которая хочет построить там пятьдесят таунхаусов. Фармацевтическая компания из Мервин Парка ищет место для не очень плотной застройки, чтобы расселить своих директоров и сотрудников, а еще очень заинтересован один немецкий супермаркет. По границе вашего участка проходит несколько метров дороги! Я в жизни не получал столько предложений по Каррикшиди!

– Это хорошо, – сказала я.

– Хорошо? Да это просто потрясающе!

– Понятно.

– Извините, если я немного на взводе, но мне кажется, вы не совсем понимаете, сколько денег можете на этом выручить.

В коттедже уже начался ремонт. Деньги мне были нужны только на то, чтобы сделать дом еще красивее.

– Но что я буду с ними делать?

– С деньгами? Да что угодно. Можете начать собственный бизнес. Или вложиться в акции. Ваше будущее полностью обеспечено. Мы тоже предлагаем некоторые возможности для инвестиций, которые могут вас заинтересовать.

– Я могу выбрать покупателя, которому достанется земля?

– Прошу прощения?

– Мне кажется, продавать ее немецкому супермаркету – плохая идея. А девелоперская контора? Они сохранят сады?

Последовало неловкое молчание.

– Обычно мы заключаем сделку с тем, кто предлагает больше. Процедура такая.

Он назвал приблизительные суммы, которые, если честно, меня шокировали. Дом точно снесут, вне зависимости от того, кто его приобретет.

– Я хотела бы поговорить с потенциальными покупателями.

– Зачем? Я агент по недвижимости. Мы проговорим все формальности с юристом, так что вам не придется с ними встречаться.

– Но если я хочу? Это что, незаконно?

– Я даже не знаю, что вам сказать, мисс Даймонд. Это законно, но… послушайте, может, вы просто подумаете об этом? Откладывать не стоит. Предложения очень серьезные.

– Ты абсолютно права, – заявила мне Анджела. – Немецкий супермаркет точно вытеснит «Галу».

Я вспомнила Лору из «Галы», которая начала запасаться свежим имбирем, гарам-масалой, листьями карри и пажитником и полностью перестроила свой ассортимент, чтобы подстроиться под новых людей, которые приехали в нашу деревню. Она только недавно запросила у администрации разрешение на расширение.

– Конечно, – добавила Анджела, – это полное безумие – не соглашаться на лучшую цену, но если ты можешь позволить себе быть этичной, то так и надо поступить. Я тобой восхищаюсь.

Уже порядком взбешенному агенту пришлось запросить для меня три проекта застройки от каждого покупателя. Последний претендент показался мне лучшим. «Морган Хоумс» планировал создать социальное и доступное жилье наряду с коммерческим. А еще они хотели заняться озеленением территории и разбить парк с детской площадкой. У многих сотрудников в Мервин Парке были маленькие зарплаты, и я уверена, что и в той фармацевтической компании тоже. Сейчас их здание как раз достраивалось.

Агент по недвижимости не сильно расстроился, когда я сообщила ему, что выбрала «Морган Хоумс». Финальная цена все равно оказалась гораздо выше, чем я могла представить. Мне было немножко обидно за Гера Маккарти, который по сравнению с ними предложил совсем крохотную сумму, но мне удалось договориться, чтобы ему отдали тот кусок земли, который он использовал под выпас, за номинальную цену. Он был благодарен и за это. А в «Морган Хоумс» были только рады избавиться от проблемы. Под этим полем протекала та же самая подземная река, что и под моим новым коттеджем, и «Морган Хоумс» пришлось бы как-то ее засыпать. Для них эта земля оказалась бесполезной, а для Гера Маккарти – очень ценной.

Надин занималась коттеджем. Она присылала мне имейлы с цветовыми схемами и плиткой, кухонными гарнитурами, комплектами для спальни, размерами гардеробной, напольными покрытиями, диванами и креслами, занавесками и гардинами, книжными полками и стеллажами, окнами и дверьми. И снова меня ослепило такое многообразие выбора, так что в итоге я попросила ее выбрать все самостоятельно. У них был красивый дом, и я доверяла ее вкусу больше, чем своему. Наконец-то я двигалась вперед.

Глава 36

Питер, 1983

Тетя Ранджи Джорджия переехала в город. Она не могла тут оставаться, потому что до работы было слишком далеко, а она не умела водить. За покупками тоже всегда ездил Ранджи. Он часто подвозил ее и забирал с нескольких работ. Отец купил ее домишко вместе с землей за копейки. В последний день перед ее отъездом, через несколько недель после обнаружения тела Ранджи, я увидел, как она с топором пошла к своему сараю, а потом все ее куры по очереди затихли. Она оставила двух общипанных птиц у нас на пороге. Как тетя Джорджия написала в записке, в благодарность моему отцу за помощь с полицией и с продажей собственности.

После переезда в Роторуа я только несколько раз был с отцом в магазине, чуть чаще мы ходили в библиотеку и книжный магазин. Летом я носил бейсболки и рубашки на пару размеров больше, чтобы рукава закрывали кисти и никто не мог случайно меня коснуться. Шорты я никогда не носил. Я сказал отцу, что уже достаточно взрослый, чтобы водить машину, но он заявил, что ему не хватит терпения меня учить. Жаль, что я не попросил Ранджи. Он бы меня точно научил.

Через пару недель после переезда тети Джорджии отец предложил съездить в парк дикой природы недалеко от озера Роторуа. Стоял январь 1983 года, по-прежнему теплый, и сезон отпусков был в самом разгаре. Отец предложил этим воспользоваться. Несмотря на трагедию, мне отчаянно хотелось снова куда-нибудь выбраться и посмотреть на людей.

Мы доехали до самой северной части озера Роторуа. На берегу разбили палатки несколько семей. Отец не проявлял особого интереса к прогулкам по лесу и изучению живой природы. Он, как и я, наблюдал за людьми. Но в какой-то момент мы все-таки решили пройтись по лесной тропе. Тут мы увидели, как маленькая стройная белокурая девочка забирается на дерево. Отец остановился посмотреть. Какое-то время мы стояли как завороженные. Она забралась на самую верхушку, но потом с беспокойством посмотрела вниз.

– У тебя все в порядке? – крикнул ей отец.

– Мне кажется, я не смогу спуститься. Тут прямо рядом со мной поссум. Я боюсь, – прохныкала она. В паре ярдов от нее, на той же ветке, мы увидели толстопузое животное, которое мирно спало.

Я снова посмотрел на девочку, крайне раздосадованный тем, что никак не могу ей помочь. Было бы проще простого залезть наверх, взять ее за руку и аккуратно спуститься вместе по веткам. Поссумы безобидны, но они те еще заразы. Они шипят и фыркают, если их побеспокоить, а еще у них очень острые когти. Ранджи говорил, их все ненавидят.

– Может, ты спрыгнешь? Я тебя поймаю, – предложил отец.

– Я боюсь, – снова сказала она со слезами в голосе.

– Ладно, но тогда нам придется оставить тебя здесь, – заявил отец и отвернулся, как будто собрался уходить.

Она начала всхлипывать.

– Пап, мы не можем ее здесь бросить.

– Наверное, нет. Где твоя семья? – спросил ее он.

– Они на другом берегу озера. Мама сказала мне исчезнуть до шести часов.

– Хм, это как-то нечестно. Давай я поднимусь и сниму тебя?

Отец неожиданно проворно забрался на дерево: он ступал очень аккуратно, но в принципе добрался до нее без особых проблем. Он взял девочку за руку и спустился вместе с ней по веткам, как сделал бы я, если б мог. Поссум так и не проснулся.

В нескольких метрах от земли она спрыгнула на землю прямо перед моим носом.

– Это мой сын, Стив. А как тебя зовут, ягодка? – спросил отец.

– Линди Уэстон. Привет, Стив. – Она застеснялась, а ее лицо стало грязным от слез, которые она стирала рукавом.

– Я мистер Армстронг, но ты можешь называть меня Джеймсом, если хочешь.

– Привет, Линди, – поздоровался я.

– Откуда ты? – спросила она.

– Родился в Данидине, но несколько лет прожил в Ирландии, – повторил я нашу легенду.

Отец ушел вперед, пока я болтал с Линди. Я нервничал, хотя для этого не было причин. Тогда мне еще не о чем было беспокоиться.

– Моя соседка из Ирландии, но даже не спрашивай, откуда. Она говорит, как ты.

Я не знал, что сказать.

– Ты где-то здесь живешь или вы на отдыхе?

– Нет, мы не на отдыхе, мы живем в Роторуа.

– Ты не ходишь в мою школу?

– Нет, я вообще не хожу в школу, я на домашнем обучении. Но, похоже, я уже почти закончил. Я прочел все школьные учебники по всем предметам, и теперь папа разрешает мне изучать то, что хочется.

– Ты учишься, даже когда не надо?

– Конечно, учится. – Отец поспешил назад, чтобы присоединиться к нам. – Сейчас он изучает ботанику и огородничество, да?

– Да, я хочу выращивать овощи и продавать их. У нас участок с очень хорошей почвой.

– Наверное, из-за дождей, – произнесла девочка. – Тут постоянно дожди.

– В Ирландии тоже часто дожди, – сказал отец.

– У тебя есть братья или сестры? У меня два брата, и они постоянно дерутся. Одному семнадцать, другому восемнадцать.

– Нет, я единственный ребенок. А сколько тебе лет? – спросил я.

– Четырнадцать.

– Правда? – спросил отец, и я увидел, как по его лицу пробежала тень. – Я думал, ты младше.

– Нет, четырнадцать. А тебе сколько? – обратилась она ко мне.

– Пятнадцать, – ответил я, и Линди внимательно посмотрела на меня.

– Мне нравятся твои волосы. Мама не разрешает братьям отращивать такие длинные.

Я почувствовал, как краснею.

– У бедного Стивена очень редкое заболевание, – вмешался отец. – Его нельзя трогать никому, кроме близких родственников.

Я сразу понял, что отец упомянул об этом, чтобы Линди не пыталась меня коснуться. Я об этом даже не думал, пока он не заговорил. Она наклонила голову и взглянула на отца так, будто у него не все дома.

– Правда? Никогда о таком не слышала. – Линди снова повернулась ко мне. – А что, если ты захочешь завести девушку?

– Наверное, я не смогу.

– Серьезно? Никогда?

– Нет, не сможет, – отрезал отец.

– Дичь какая-то. Никогда ни о чем таком не слышала.

– Мало кто слышал. Болезнь очень редкая.

– А как она называется? Я спрошу у папы, он врач.

– Некротическое гоминоидное заражение. Твой отец наверняка много про нее слышал, но, могу поспорить, никогда не сталкивался с реальными случаями. Она бывает только у одного из шести миллионов человек. Мне удалось найти информацию о ней только в одном немецком медицинском журнале, так что пришлось переводить.

– Ну и ну. Жуткая история. И все-таки ты можешь гулять и выглядишь абсолютно нормально. А что насчет животных? Ты можешь завести кошку или собаку?

– Мне не хотелось бы рисковать в случае Стива. Он – мое сокровище.

– Это самая печальная история в моей жизни.

В устах этой странной незнакомой девочки это прозвучало действительно грустно. Я никогда не задумывался, что обо мне думают другие люди. Может, Ранджи тоже меня жалел?

Мы уже ушли далеко в лес, ориентируясь по карте отца.

– Ой, мне, наверное, лучше возвращаться к своим старикам, а то опоздаю. – Линди посмотрела на часы.

– Ну, по тропинке мы как раз дойдем до того места, где припаркована наша машина. Можем подвезти тебя на другой берег, если хочешь. Это прямо за поворотом.

– Это было бы замечательно, спасибо большое, мистер Армс… Джеймс. Знаете, моей маме не нравится, когда я называю взрослых по имени. Как вы думаете, почему так?

– Может, она немного старомодная?

– Я ей это передам.

Все рассмеялись. Линди стала глотком чистого воздуха.

Когда мы дошли до машины, отец отодвинул свое сиденье, чтобы Линди смогла сесть позади. Пока мы ехали, Линди мило болтала с нами обоими. Она села ровно у отца за спиной, чтобы случайно меня не коснуться. Я оценил ее внимательность. Вскоре мы свернули на главную дорогу.

– Джеймс, я почти уверена, что мы свернули не в ту сторону, – заметила Линди. – Нужно было свернуть налево. Хотите, я выскочу здесь?

– Думаю, тебе стоит заехать к нам на ужин. Как ты думаешь, Стиви? – спросил отец, набирая скорость.

– Я бы с удовольствием, но, наверное, мне лучше сначала сказать родителям? Они взбесятся, если я уеду куда-нибудь с двумя незнакомцами, не предупредив их.

Отец ничего не ответил. Он резко свернул с шоссе, и мы поехали по проселочной дороге к нашему дому.

– Джеймс, мистер Армстронг, что вы делаете?

– Не волнуйся, Линди, мы отвезем тебя обратно через час, ладно?

Линди затихла. Я повернулся к ней и улыбнулся.

– Будет весело! – сказал я, хотя подумал, что отец пришел бы просто в ярость, если б я заставил его дожидаться меня целый час. Ну, не то чтобы я куда-то ходил без него.

Но когда мы доехали до дома, отец не пошел к крыльцу, а положил руки Линди на плечи и повел ее в сторону сарая. Она начала вырываться.

– Мне не нравится. Я хочу домой. Я хочу к маме, – она заплакала.

– Пап, мне кажется, нам нужно отвезти ее обратно. Она расстроена. Нехорошо так с ней поступать.

Он дотащил ее до дверей сарая, толкнул внутрь, а потом снова захлопнул дверь и повернул ключ в навесном замке, которого я раньше не видел.

– Ты хотел друга. Я его тебе нашел. Теперь перестань хныкать!

Я слышал, хотя и с трудом, как Линди колотится в дверь. Последнее, что мы сделали в сарае, – это наклеили поверх упаковок от яиц еще и листы гипсокартона, даже на двери. Если она и кричала, я совсем ее не слышал.

Глава 37

Салли

Через неделю после продажи моего дома я узнала от своего юриста, что сестра Конора Гири Маргарет умерла два месяца назад. Похоже, Маргарет удавалось все эти годы держаться в тени. Ее смерть не сопровождалась никакой шумихой, и пресса даже не упомянула о ее связи с Конором Гири. Ее поверенный связался со мной и сообщил, что она завещала свой дом мне. Огромный особняк в благополучном районе Дублина. Место, где меня с моей матерью держали в заточении. Наследство, доставшееся мне по праву.

С документами долго возиться не пришлось, и я сразу выставила дом на продажу. Никто не знал, что владелец – я. Джефф Баррингтон занялся юридической стороной вопроса. Я не стала рассказывать об этом никому, кроме Тины. В этот раз мне было наплевать на этику и на то, кто его купит, мне просто хотелось, чтобы этот дом исчез. Я приняла первое же предложение. Это была весьма значительная сумма. Что мне делать со всеми этими деньгами?

Когда до всех дошли новости, что я продала свой дом в Каррикшиди, я решила все-таки устроить вечеринку. Все друзья уговаривали меня это сделать. Кто бы мог подумать еще в прошлом году, что у меня будет столько друзей? Тина тоже убеждала меня, что это отличная идея. Я могу попросить всех принести какие-нибудь угощения, а в благодарность предложить забрать что-нибудь из мебели или других полезных вещей, которые мне стали не нужны. Единственное, что я хотела оставить себе, – это пианино, свою кровать и, возможно, отцовский письменный стол.

Праздник я запланировала на воскресенье, 14 сентября. Список гостей оказался длинным: Анджела и Надин, тетя Кристин (которая могла остаться на ночь), Марк, Стелла и ее муж Киран. Кеннет и Сью, Ануба, Марта и Удо, Лора из супермаркета «Гала», Фернанда и Родриго, Валери из кафе и Гер Маккарти, и, конечно же, все их дети. Всего шестнадцать взрослых и семеро детей.

Еще я из вежливости пригласила Джеффа Баррингтона, который, к счастью, отказался, а еще Тину, но она сказала, что нашим отношениям лучше оставаться в профессиональных рамках.

Я арендовала ярмарочный тент и надувной замок для детей. А еще наняла охранника. Женщину. Я поговорила с ней по телефону и просмотрела ее профиль в интернете. Она была высокой и очень мощной, с кучей татуировок. Когда я рассказала о ней Сью и Марте, они немного смутились, но потом я напомнила им, что мою мать похитили из собственного сада посреди бела дня. К тому же, хотя я и пыталась не думать про Конора Гири, глубоко внутри меня засела мысль, что он еще расхаживает где-то на свободе. Он знал, где я живу. Я не могла допустить, чтобы он или кто-то типа него похитил ребенка из моего сада.

Не удовлетворившись оформлением моего нового дома, Надин приехала за день до вечеринки с гирляндами, флажками и фонариками, которые развесила на деревьях. Она помогла мне разобрать шкафы со старыми вещами, которые я не хотела забирать с собой. Мы пометили все, что я готова была отдать, желтыми липкими бумажками. Гости могли взять все, что понравится. Надин предложила попробовать вино, чтобы удостовериться в его качестве. С ней было очень приятно посидеть, и она не переставая говорила про коттедж. Мне можно было переезжать уже в середине октября.

– Останется сделать еще несколько финальных штрихов, – заявила она, – но это будет настоящий дом.

Вопреки своим ожиданиям, ночью накануне вечеринки я спала прекрасно. Проснулась я с сухостью во рту и легкой головной болью. Не думаю, что нам стоило пробовать и красное, и белое, и розе. Я с трудом выползла из кровати.

Сью пришла пораньше, чтобы помочь, и принесла несколько контейнеров с фасолевым салатом, ароматным рисом и эмпанадами. Приехали двое мужчин на грузовике и за полчаса надули огромный замок, установив его на том месте, которое показала Надин. Они были очень дружелюбны и пожелали нам хорошо провести время. Они вернуться и заберут его в воскресенье.

Как только грузовик исчез из виду на другой стороне улицы, Сью внимательно посмотрела на меня, а потом на замок. Она скинула обувь и с криками «Вперед!» понеслась прямо к нему, запрыгнула внутрь и отскочила почти до потолка. Выглядело весело. Я сбросила кроссовки и побежала за ней, и вскоре мы обе прыгали вверх-вниз, держась за руки, врезаясь в стены и друг в друга, и корчились от смеха.

Через десять минут мы уже лежали навзничь и пытались отдышаться.

– Господи, – выдохнула она, – он будет у тебя до понедельника? Можно мальчишки еще раз придут к тебе завтра? Пожалуйста!

– Думаю, всем детям стоит им пользоваться, пока можно.

Она широко улыбнулась.

Я показала ей шатер, где уже были аккуратно разложены тарелки, салфетки, приборы и бокалы, ожидающие прихода гостей.

– Это будет потрясающе!

– Надеюсь.

Сью поехала домой, чтобы забрать Кеннета и детей и вернуться ровно к началу в два часа.

Я решила надеть аккуратное маленькое шелковое платье, которое завязывалось на спине, с декольте в виде сердца. Когда я мерила его в «Заре», Сью сказала, мне нужно побрызгать ноги автозагаром. У меня не было автозагара, и ноги были нормального цвета, так что меня все полностью устраивало. В этом платье я чувствовала себя комфортно. И в собственном теле чувствовала себя комфортно. Благодаря йоге я стала более гибкой. Я вытягивалась и нагибалась без кряхтенья и стонов.

Сегодня мне нравилось то, что я видела в зеркале. Подол платья казался летящим и сверкающим. Я причесала волосы и оставила их распущенными, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. Но у меня слишком изменилось лицо. Мне не нравилось, как волосы падают мне на плечи, так что я скрутила и заколола их в свой обычный пучок. Мне нравилось мое лицо. Мне нравились едва заметные морщинки в уголках глаз, когда я себе улыбалась. Я была красивой.

В час сорок пять, стараясь успокоиться перед прибытием гостей, я села за пианино. Я вспомнила песню Адель, которую Сью ставила в машине, и начала себе подпевать. Сначала я пела очень тихо, но потом – громче и громче, подражая ее мощному голосу. Тут в дверь постучали. Пришла Лина – секьюрити, которую я наняла. Я дала ей список гостей и попросила как можно внимательнее следить, чтобы никого постороннего не просочилось.

– Вы же та девочка, Мэри Нортон, да? Сначала все это показалось мне странным, но потом я загуглила вас.

– Да, но, пожалуйста, называйте меня Салли. Я не хочу обсуждать мое прошлое.

– Ладно, хорошо, так где мне лучше встать?

Я показала ей выбранную позицию. Она должна была отправлять гостей на машинах в конец улицы, хотя большинство придет из деревни пешком, ведь день стоял просто прекрасный.

– Особенно обращайте внимание на пожилых мужчин, пожалуйста.

– Они его так и не поймали. Я читала. Но вы же не думаете, что он в Ирландии?

– Понятия не имею. Если что-нибудь случится, я прошу вас громко подуть в этот свисток. – Я отдала ей тревожный свисток, который несколько месяцев назад дала мне тетя Кристин, после посылки с Тоби. Перед сном я клала его рядом с кроватью. Свисток было слышно не больше чем на сто ярдов, но отпугнуть от дома злоумышленника он мог.

Первыми прибыли Родриго и Фернанда.

– Вау, – воскликнула Фернанда, – ты великолепно выглядишь! – Родриго в знак согласия закивал.

– Спасибо! Сегодня я и чувствую себя великолепно. Фернанда, ты выглядишь… – И тут я осеклась.

Родриго насмешливо улыбнулся.

– Тебе повезло, что Фернанда беременна! – со смехом сказал он. Я поздравила их и забрала огромный поднос булочек с творожным сыром.

Я провела их в дом и показала все вещи, которые они могут забрать, если захотят.

Следующей пришла Валери. Она внезапно появилась из-за угла с огромным пакетом сладостей, которые специально испекли в кофейне с утра.

– Я даже не знала, что здесь есть дом. А я живу тут всю жизнь!

– Ну, скоро его здесь не будет.

– Да, наслышана! Так волнительно! Кстати, выглядишь ты просто сногсшибательно. Отличное платье! Ты не против, если я возьму пива? Сегодня так жарко!

– Для этого оно и здесь. Под тентом есть стаканы, тебе нужны?

Я открыла для нее бутылку, и она глотнула прямо из горлышка. Отец не одобрял, когда люди пили не из стаканов, но теперь я понимала, что это старомодно. Я представила, что бы он подумал, увидев меня сейчас: в коротком платье, на собственной вечеринке.

Гер Маккарти пришел с мешками яблок и картошки.

– Можешь раздать их потом в качестве прощальных подарков, – предложил он.

Люди начали прибывать один за другим, и вскоре весь сад наполнился шумом и болтовней. Дети понеслись к надувному замку. Я подумала, что, может, потом переоденусь в джинсы и сделаю еще один заход.

Марк и Ануба пришли отдельно. Между ними не чувствовалось никакого влечения, и, если честно, вообще не было похоже, что они друг другу интересны. Абеби обняла меня и села мне на колени, водрузив на мою голову бумажного клоуна, которого сделала сама. Все говорили, что я хорошо выгляжу, а Стелла заставила меня покрутиться, и все похлопали. Еды оказалось гораздо больше, чем мы могли съесть, и гостям придется разобрать все по домам.

Марта принесла с собой небольшую колонку, которую подсоединила к телефону, и вскоре воздух наполнился музыкой: не вся она была в моем вкусе, но многие начали танцевать. Все стали приставать к Диего с Фернандой, чтобы они станцевали самбу, но те признались, что хоть они и из Бразилии, но самбу танцевать не умеют. Стелла и Киран вызвались им показать. Сью и Кеннет с детьми тоже к ним присоединились, стали закручивать друг друга, кричать и смеяться. Сегодня их шум меня не беспокоил.

Тетя Кристин удивилась, когда увидела меня среди такой большой компании.

– Но откуда они все взялись? – удивилась она.

– Они все мои друзья, – гордо ответила я.

– Ох, дорогая, это замечательно. Я так тобой горжусь. – Ее глаза наполнились слезами, и я поняла, что она вспомнила Дональда. Я подала ей салфетку. – Спасибо, это… Я вообще думала не приходить. Вроде как нехорошо радоваться и праздновать… Прошло еще слишком мало времени, и я сильно старше всех остальных.

Тут рядом с нами возник Марк.

– Кристин, как приятно снова вас видеть. Пойдемте присядем в тени. Я могу собрать вам тарелку с закусками, или хотите сами выбрать?

– Спасибо, Марк, – сказала я, когда тетя Кристин согласилась пойти с ним под тент к накрытым столам. Я подумала, это очень мило с его стороны – уделить ей такое внимание. После похорон она отнеслась к нему с некоторым подозрением, но я услышала, как они вместе смеются в шатре. Он предложил ей стул и пододвинул стол, наполнил бокал и сел рядом. Высоко в небе стояло солнце. Я пила очень медленно, максимально разбавляя свое вино водой. Кажется, день был идеален.

Через какое-то время стало тише и воцарилось спокойствие – и это полностью соответствовало моему настроению. Родриго зажег на улице свечи с цитронеллой. Было все еще тепло, но в сумерки наступал пик активности самых кусачих насекомых.

Марк выловил меня и помог донести бокалы до кухни.

– Опережая твой вопрос, – начала я, – поиски в Новой Зеландии не продвинулись. Я думаю, Конора Гири там уже нет, или его там вообще никогда не было, и он отправил ту посылку, чтобы запутать меня.

– Сволочь. И у него была куча возможностей похитить еще ребенка, если ему хотелось.

– Я упорно пытаюсь не думать об этом. И хочу, чтобы ты прекратил разговоры о нем.

– Да. Извини.

– Кстати, если тебе нравится Ануба, я бы на твоем месте была с ней понастойчивей.

– Что?

– Ты разве не говорил, что она тебе нравится?

Его лицо вспыхнуло.

– Кажется, да. Но… все сложно, когда работаешь вместе.

Я не понимаю романтических отношений. Так что оставила эту тему.

Я услышала снаружи громкий хохот и, когда вышла, увидела Анджелу с Надин, которые весело скакали в надувном замке. Сью подмигнула мне:

– Сал! Я знала, что это случится!

Ко мне подошла запыхавшаяся Анджела.

– Господи, о чем я только думала? Ты хоть представляешь, сколько тяжелых травм получают пьяные взрослые в надувных замках? – Она похлопала меня по спине. – Чертовски удачная вечеринка, Салли. Не думала, что доживу до этого дня. Вот чего для тебя хотела Джин. Друзей и веселья!

Значит, вот оно какое – счастье? Сегодня я с легкостью смеялась и улыбалась.

Пока не услышала оглушительный свист.

Глава 38

Питер, 1985

Отец держал Линди в сарае – так же, как держал в пристройке мою мать. Он так же приковал ей лодыжку к стене. Про ее исчезновение еще несколько недель говорили в новостях по телевизору, но, кажется, никто не видел, как она садилась к нам в машину. Думаю, отец не просто так припарковался подальше от основной стоянки, да и любой, кто увидел б нас, принял бы за нормальную семью. Мы не заставляли Линди садиться в машину. Никто не кричал и не плакал. Мы выглядели неприметно. Отец в тот день сказал оставить шапку дома, так что в нас не было ничего необычного.

Основной версией полиции было то, что она упала в озеро, хотя, как несложно догадаться, тело так и не обнаружили. Первые несколько недель мне было до смерти страшно от того, что мы наделали. Отец ни на секунду не расставался с ключами от сарая. Он сказал, если мы ее отпустим, то оба отправимся в тюрьму. Он напомнил мне, что я не переживу арест, потому что полицейские сразу же меня схватят. Я умру в мучительной агонии. Он вел себя так, будто, похитив эту девочку, оказал мне громадную услугу. Будто он нашел мне друга. Но почему девочку?

В первые несколько дней я постоянно навещал Линди, когда отец возвращался домой. Он отпирал дверь, а потом запирал нас внутри на час или два. Вначале все шло просто кошмарно, потому что она была в постоянной истерике и отчаянии. Сколько раз она пыталась сбежать в первый год! Однажды Линди облила нас с отцом кипятком. Он получил серьезные ожоги, но я вовремя отскочил. После этого отец отключил ей газ, и она месяц не видела горячей еды. А это была холодная зима. Но каждый раз, когда отец специально затруднял доступ к жизненно важным вещам или находил какие-то ее подкопы и уничтожал их, я старался облегчить ей жизнь. Я копил деньги на телевизор. Я смотрел сериалы и рассказывал ей, что происходит с разными персонажами. Я поставил новые лампы, чтобы у нее стало посветлее. Я принес ей вазелин, чтобы цепь не так натирала лодыжку.

Иногда отец отпускал ее погулять за домом, но она каждый раз пыталась убежать, хотя он держал цепь с другого конца. Я ждал, когда же она сумеет принять, что ее место здесь, с нами. Было уже слишком поздно отпускать ее. Прошло два года. Она тут с нами застряла. Меня Линди тоже ненавидела, пока не поняла, что я не так ненавижу женщин, как отец. Она умоляла меня отпустить ее, и я спрашивал у отца – несколько раз. Но он только злился, и я решил оставить попытки.

Чем старше я становился, тем острее чувствовал собственную изоляцию. А каково было Линди? Я зарабатывал кое-какие деньги огородничеством. Мы с отцом снесли дом Ранджи и распахали землю. Я выращивал овощи и немного фруктов: картофель, морковь, мангольд, стручковую фасоль, конские бобы, пастернак, клубнику, капусту и салат. Все это я продавал Каю – управляющему небольшим продуктовым «Клэйберн» в городе. Лучше выращивать как можно больше культур: если что-то одно почему-то не всходит, можно продавать другое. Мне нужны были собственные деньги, и это меня занимало, пока отец пропадал на работе.

Отец наконец сдался и научил меня водить. Я был способным учеником и довольно быстро получил водительские права. Пришлось объяснять инструктору, почему я ношу перчатки летом, и он отнесся ко мне с пониманием, хотя был поражен историей моей болезни. Пока я сдавал тест, он сидел, прижавшись к пассажирскому сиденью, чтобы случайно до меня не дотронуться. Я сдал экзамен без проблем. Когда я получил права, отец, похоже, обрадовался моей новоприобретенной независимости. После этого мы редко ездили куда-то вместе. По выходным я катался в город по его делам. Иногда закупался продуктами для нас троих. Иногда подбрасывал его до работы утром и забирал вечером. Я хотел купить что-нибудь, о чем отец бы не узнал. Что-нибудь для Линди.

Я нашел старого плюшевого мишку, когда решил перекрасить свою комнату. И снова подумал о Дениз и той маленькой девочке. Я был совсем маленьким, когда провел с ней те две ночи много лет назад. Почему у нее был Тоби? Если мать вышла за отца замуж, то что она принесла с собой в супружеский дом, кроме старого медведя? Отец всегда говорил, что у нее не было семьи.

Я попытался вспомнить, какого примерно она была возраста. Дениз точно была взрослой – беременной взрослой, – когда я познакомился с ней впервые, но сколько ей было лет, когда родился я? Они с отцом действительно поженились? Не лучше ли было отдать ее в психиатрическое учреждение? Отец ее явно презирал. Он не приносил ей новой одежды и давал совсем мало еды, и Дениз ему определенно не нравилась, но все же он занимался с ней сексом. А она сама хотела? Моя мать, мне кажется, тоже его ненавидела. И если она не хотела заниматься с ним сексом, он что, заставлял ее? Я не хотел об этом думать. Отец во многих отношениях был замечательным человеком. Но потом появилась Линди.

Я покупал Линди простые продукты, чтобы она могла сама себе готовить, и приносил книги из библиотеки. Отец настоял, чтобы у нее не было никаких письменных или художественных принадлежностей: ни ручек, ни карандашей, ни мелков. Но я иногда покупал ей подарки: шоколадки или одежду из секонд-хендов, хорошее мыло и шампуни, новые полотенца. Отец говорил, мне нет смысла проявлять к ней доброту, ведь я никогда не смогу до нее дотронуться. Я это знал. Но чем более беззащитной и испуганной Линди казалась, тем больше она мне нравилась. Я полностью похоронил в себе физическое влечение к ней. Иногда я задумывался, занимается ли с ней сексом отец. Я боялся спрашивать, потому что страшился услышать ответ. Однажды, с утра, у отца появились царапины на щеках. Он сказал, что упал в терновый куст, когда относил Линди завтрак. Но это была ложь, потому что Линди сама себе готовила. В другой раз я увидел засохшую кровь у него в ухе. Почему я так долго не мог понять, что мой отец – педофил?

Однажды я пришел к ней вечером, и она была в особенно подавленном состоянии. Я поставил на пол пакет с продуктами, чтобы Линди могла до него дотянуться, а сам сел в углу и начал рассказывать про свой день. Спереди на ее футболке я увидел кровь. Пока она молча раскладывала вещи, я заметил, что у нее не хватает переднего зуба.

Когда Линди произнесла все вслух, ее слова тревожным эхом откликнулись откуда-то из глубин моего детства. Стоял март 1985 года. Я ничего не сказал ни про зуб, ни про кровь. Я сделал вид, будто не заметил. Она дождалась, пока я усядусь на единственный стул, а потом села на пол прямо передо мной и заглянула мне в глаза.

– Стив, он сказал, что убьет меня, если я расскажу, но твой отец держит меня здесь не для того, чтобы я была твоим другом. Тебе семнадцать лет, и ты не можешь быть таким невинным цветочком. Твой отец – чертов насильник. Он насилует меня дважды в неделю с тех пор, как я попала сюда. А если я сопротивляюсь, он меня наказывает. – Она закатала рукава, чтобы показать мне синяки на запястьях.

Я велел ей заткнуться.

– Думаешь, зуб сам выпал? – спросила она, и я вспомнил десны своей матери. Линди просто озвучила то, что я уже подозревал. Я давно обо всем догадался, и она это видела.

– Ты знал, Стив, ты всю дорогу знал. Если бы не твоя болезнь, ты бы тоже меня насиловал.

Эти слова меня ужаснули.

– Клянусь, я бы никогда тебя не обидел, я ничего не знал.

– Я не верю тебе. А если и так, то теперь ты точно знаешь. И что ты собираешься со всем этим делать?

Я не мог смотреть на нее, не мог ничего сказать. Я запер за собой дверь, как обычно, пытаясь не обращать внимания на ее слезы и мольбы.

Моя мать была еще одной Линди. Я вспомнил все, что она говорила мне. Ей было двенадцать, когда отец похитил ее. Я вспомнил свою маленькую сестру, Мэри. Что теперь с ними стало? Я пнул свою мать, когда она была беременна. Свою собственную мать. Линди говорила правду.

Я смотрел по телевизору достаточно передач и фильмов, и не только художественных, и поэтому видел, что женщины бывают и умными, и веселыми, и милыми, и добрыми. С некоторыми из них я иногда встречался в городе – например, с матерью и сестрой Кая. Они были из Полинезии. Отец отпускал по их поводу оскорбительные комментарии.

Я никогда раньше не противоречил отцу. Я никогда не чувствовал такой необходимости. Я жил в отрицании. По отношению ко мне он всегда был нежен, добр и заботлив. Но время от времени мы спорили. Например, я умолял его поставить телефон, но он отказался, заявив, что это пустая трата денег. Я ответил, что он слишком упрямый.

Но ситуацию с Линди я игнорировать не мог. Я провел бессонную ночь, и в голове у меня творился полный кавардак. На следующее утро я не присоединился к отцу за завтраком. Я остался на своем огороде. В тот вечер была моя очередь готовить ужин. Когда я услышал, как подъезжает его машина, у меня внутри все сжалось. Я сжег свиные отбивные и переварил картошку. Я поставил перед отцом тарелку и сел с противоположной стороны стола. Я смотрел, как он наливает в стакан воду из графина. Я настолько нервничал, что у меня заболел живот. Есть я не мог.

– Ты нормально себя чувствуешь? Ты как будто немножко бледный, – участливо спросил отец.

– Я думал о своей матери и о том, как ты ее насиловал, – с трудом выдавил из себя я.

Его нож со звоном упал на стол.

– Мне семнадцать лет, пап. Сколько ей было, когда она от тебя забеременела? Старше или младше Линди?

Он так сильно ударил кулаком об стол, что все подпрыгнуло. Его стакан с водой опрокинулся.

– Я не потерплю этого…

– Ты похитил ее. Ты забрал ее у родных и запер в той комнате рядом со мной. Ты морил ее голодом, бил, мучил и насиловал. Ты бьешь и насилуешь Линди – ты ей зубы выбил. Остатки удалил клещами или плоскогубцами?

Стакан покатился к краю стола.

– Лживая мелкая сука! Ты не должен верить ни одному…

– Она мне ничего не сказала. Я понял сам. Наверное, я всегда знал, просто не хотел, чтобы это было правдой. Я не должен верить ни одному твоему слову, папа. Ты сбежал из Ирландии и потащил меня с собой, а теперь я соучастник похищения Линди.

Вода из стакана начала капать на пол.

– И чего ты от меня хочешь? – зарычал отец на меня. – Чтобы я отпустил ее? И что, по-твоему, с тобой случится дальше? Кто защитит тебя так, как я? Как ты сам сказал, ты соучастник. – Он оттолкнул стул и поднялся, глядя мне прямо в лицо. Опрокинутый стакан упал с края стола и со звоном разбился о деревянный пол. Меня приводили в ужас мысли о тюрьме, об одиночестве, о мучительной смерти. Но все же я считал, что могу отличить добро от зла.

– Отец, тебе нужно оставить ее в покое. Ты – педофил. Вот в чем правда.

– А чем ты занимаешься с ней каждый вечер, а? Разговариваешь? Читаешь?

– Да! На что ты вообще намекаешь? Ты же знаешь, я не могу ее трогать.

Краска отхлынула от его лица. Отец схватился обеими руками за стол и начал мотать головой, как будто ему в ухо попала вода.

– Если я сяду в тюрьму, то ты тоже. Ты уже не так юн, чтобы избежать взрослой тюрьмы. Ты знаешь, что с тобой там сделают?

За долгие годы я прочел много книг про тюрьму. Перед моими глазами живо встали сцены из «Мотылька»[13].

Я выбежал с кухни и сорвал с крючка ключи от машины. Отец шел за мной и орал в спину:

– Ты ничего не можешь сделать, чтобы не угробиться, глупый мальчишка!

Той ночью я забрал машину и несколько часов ехал в никуда. Куда я мог поехать и кому рассказать?

Глава 39

Салли

Когда я услышала свисток, то резко почувствовала тошноту. Он был здесь. Я попросила Удо и Надин сразу бежать на помощь охраннице Лине, если услышат свист, так что они оба кинулись за угол. Все в недоумении замолчали, кроме детей, которые беззаботно резвились в надувном замке. Я тут же пересчитала их по головам. Все были на месте. Я выдохнула, но вокруг повисла тишина. Я попросила всех оставаться на своих местах. Прошла через дом и по пути захватила кочергу из камина. Во мне бурлила ярость. Наконец-то.

Открыв дверь, я услышала визгливый женский голос.

– Это чокнутая убила своего отца, а вам наплевать!

Лина держала женщину в захвате, но лица видно не было. Ко мне подошел Удо:

– Все нормально, это просто та сумасшедшая расистка из «Тексако». Она не хочет уходить.

Кэролайн.

– Вам здесь не место. Почему вы не возвращаетесь в собственную страну? – визжала она на Удо.

Лина потащила ее по улице вперед спиной.

– Моя подруга врач, – сказала Надин, – нам стоит положить тебя в психбольницу.

– Лесбуха!

Лина зажала рот Кэролайн рукой.

– Мне вызвать полицию, мисс Даймонд?

Тут кочерга у меня в руках будто зажила собственной жизнью. Меня настолько взбесила и разозлила мысль, что это мог быть Конор Гири, что я ничего не могла поделать со своей яростью. Я побежала к Кэролайн, замахнувшись кочергой. Надин схватила меня за талию.

– Салли! Какого черта?

Удо вырвал у меня кочергу.

Лина оттащила Кэролайн подальше от меня. Она убрала руку с ее рта, но по-прежнему крепко держала за шею и плечи.

– Вы все это видели! Она хотела ударить меня кочергой! Это попытка нападения! Вы свидетели! Если кто-то и пойдет в полицию, то я! – кричала Кэролайн.

– Я ничего не видела, – заявила Надин. Она обратилась к Удо и Лине: – Вы видели, чтобы Салли пыталась на кого-то напасть?

– Я точно не видел, – отозвался Удо, а Лина решительно замотала головой.

– Ты видишь то, чего нет, понимаешь? – продолжила Надин. – Тебя действительно стоит положить в психбольницу. Теперь ты отвалишь или нам вызывать полицию?

Теперь врали вообще все. У меня в голове загудело.

Кэролайн убежала, визжа на всю улицу про лжецов и уродов, пока Удо и Лина провожали ее глазами.

Надин отвела меня в отцовский кабинет, на который я повесила табличку «Не входить».

– Жди здесь, – велела она. – Я позову Анджелу.

У Анджелы в сумке как будто всегда имелись нужные таблетки.

– Выпей это и расскажи, что случилось. – Она подала мне стакан воды.

– Ты знаешь, зачем я наняла Лину. Когда я услышала свисток, то подумала, что это он. Я разозлилась и уже не могла себя контролировать. Я была готова убить его, и хотя это всего лишь Кэролайн…

– Тебе нужно рассказать об этом Тине. Тебе нужно научиться справляться со своей яростью, Салли. А теперь посиди здесь, пока не успокоишься, а потом возвращайся на вечеринку. Там никто не слышал, что случилось. Они знают только, что Кэролайн пыталась испортить праздник. Все рады, что ее выкинули. Она никому не нравилась. Кэролайн и правда немного не в себе.

– Как я?

– Совсем не как ты. Отдохни и поделай свои дыхательные упражнения. И после таблетки больше никакого алкоголя, ладно?

– Да. – Я тяжело вздохнула. – Анджела? А если бы я ее убила?

– Ты этого не сделала. Не надо драматизировать. Хочешь, я посижу с тобой?

– Нет, я в порядке. Спасибо.

Через пятнадцать минут я тихонько вышла из комнаты, и, хотя праздник снаружи был в самом разгаре, вся моя радость испарилась. Я вообще ничего не чувствовала. Я взяла себе немного еды и присела рядом с тетей Кристин.

– Мне сказали про эту хулиганку. Ну и нахалка! У тебя же был с ней конфликт до этого?

– Да, из-за меня она лишилась работы.

– Похоже, она этого заслужила.

Я чувствовала себя совсем убитой. Обессиленной.

– Ты устала? Господи боже, уже семь тридцать! Когда, ты думаешь, все закончится?

– Я не хочу мешать людям веселиться.

– Это потрясающая вечеринка, Салли, такой успех! Я со столькими твоими друзьями познакомилась! Кажется, ты всем здесь очень нравишься.

Интересно, так бы я всем нравилась, если б они узнали, что я только что напала на Кэролайн с кочергой? А Удо и Надин – что они теперь думают обо мне? Удо поглядывал на меня. Я не хотела, чтобы он рассказывал Марте про случившееся. В какой-то момент он подошел ко мне.

– Ты в порядке? Это была жуть.

– Мне очень жаль.

– Ты ее серьезно напугала. Ты прямо взорвалась. Ты и меня немного напугала.

– Я наняла охрану на тот случай, если появится мой биологический отец. Когда она засвистела, я подумала, что это он.

– Но ты же увидела, что это не он?

– Я знаю, но я так разозлилась! Я не знала, куда девать свою злость.

Удо немного помолчал.

– Слава богу, что ты оказался рядом, Удо. Я могла покалечить ее.

Он рассмеялся.

– Это не смешно, Удо. Ты же знаешь, что я хожу к психотерапевту? Что у меня до сих пор есть «проблемы» из-за моего детства?

– Слушай, все позади. Ты никого не покалечила. И кто знает, на что способна Кэролайн? Она тоже довольно страшная. Завтра ее ждет дикое похмелье.

– Она была пьяной?

– Очень. Лина никак не могла от нее избавиться. Поэтому и использовала свисток. Но она больше тебя не побеспокоит. Думаю, ей будет слишком стыдно.

– Мне тоже стыдно.

– Слушай, ты нас немножко шокировала, но все позади. Расслабься.

Таблетка Анджелы начала делать свое дело. Я чувствовала, что становится легче. Надо будет проработать это все на моей следующей встрече с Тиной.

Тем временем в саду Гер Маккарти достал аккордеон из своего старинного на вид футляра и начал играть традиционные народные мелодии. Валери, Анджела, Лора, Стелла и Киран (которые оставили детей с его братом) подошли послушать, а потом мы все принесли стулья и коврики и сели вокруг него.

Вдруг меня по плечу похлопала тетя Кристин:

– Салли, я не хочу тебя тревожить, но мне кажется, в кабинете твоего отца кто-то есть. Я слышала оттуда шум. Кто-то двигает мебель. Но там табличка «Не входить». Кто-то из гостей отсутствует?

Я пересчитала.

– Марк.

– Пойдем проверим, что он там делает.

Мы с тетей Кристин извинились и пошли в кабинет. Мы тихо пробрались по коридору, и я резко открыла дверь. Марк сидел за столом с фонариком и читал отцовские документы.

– Марк! – воскликнула тетя Кристин. – Что ты здесь делаешь?

Он уронил папку, и бумаги разлетелись по полу. Это были документы из архива. Оригинал хранился в полиции, а это были копии.

– Ты и раньше хотел увидеть эти записи. Зачем? – строго спросила я.

Тогда он быстро проскочил между нами, оттолкнув меня к столу, и выбежал через парадную дверь.

– Мне это не нравится, Салли. Мне это совсем не нравится. Он проявляет слишком большой интерес к твоей истории. Сегодня он ничего не говорил, но на похоронах Дональда Марк извел меня вопросами о произошедшем.

– Он говорил, что очень увлечен этим делом.

– Мне он говорил то же самое, – сказала тетя Кристин. – Я была полностью уверена, что Марк журналист, но поискала его в гугле, и он всю жизнь проработал бухгалтером. Но это же безумие – рыться в старых документах Тома! Как он посмел? И что искал?

Я схватила телефон и позвонила Марку. Сразу же включился автоответчик. Я оставила гневное сообщение с требованиями объяснить, какого черта происходит.

Я объявила, что вечеринка окончена. Некоторые гости были пьяны. Стелла задушила меня в объятиях и сказала, что я ее лучшая подруга. Я ответила, что моя лучшая подруга Сью, и это показалось ей уморительным. Надин с Анджелой тоже не совсем твердо держались на ногах. Трезвый Киран пообещал отвезти их домой. Остальные захотели пройтись. Все снова поблагодарили меня за превосходный вечер.

Валери и Лора ушли вместе, оставив нас с тетей Кристин вдвоем.

– Не думаю, что тебе и дальше стоит общаться с Марком. Если он оставит сообщение с извинениями – хорошо, но не отвечай ему. Завтра я скажу Анджеле.

– Почему Анджеле?

– Марк ведет себя слишком странно. Он наблюдает за тобой, все время о тебе говорит, и, кажется, ты упоминала, что он проявлял интерес к той азиатской девушке, Анубе? Но Марк даже не пытался с ней сегодня заговорить. Он одержим тобой, Салли. И не по-хорошему. Анджела – твой официальный опекун, так что она должна знать.

Я окончательно распереживалась. Я рассказала тете Кристин, что случилось днем, и призналась в своем нападении на Кэролайн.

– Даже представить себе не могу твой гнев. Повезло, что рядом оказались люди, которые тебя остановили. Ты пережила страшный опыт, Салли, и хотя ты ничего не помнишь, ты знаешь, что он делал. И это ужасно. Но все-таки Кэролайн – это совсем другое.

– Бедные Удо и Надин. И Лина. Я даже не подумала о том, каково им было выслушивать ругань Кэролайн. Я позвоню им завтра и извинюсь.

– Хорошая девочка.

– Тетя Кристин?

– Да?

– Я женщина, а не девочка.

– Извини, это все потому, что я помню тебя еще маленькой.

– А какой я тогда была? Впервые, когда ты меня увидела?

– Честно? Тихой. Джин и Том обращались с тобой так, будто ничего не случилось. Но в первый год они не стали записывать тебя в школу. Ты ужасно много спала. Джин и Том постоянно спорили об этом. Джин считала, тебе не надо давать седативные. Извини, что я так говорю, но Том был очень самовлюбленным человеком и всегда настаивал, что лучше квалифицирован. Тебе не нравилось, когда я приезжала с Дональдом. И, знаешь, он из-за этого расстраивался. Дональд в жизни мухи не обидел, а ты от него убегала. Джин была единственной, кто мог трогать или обнимать тебя, но даже тогда ты уворачивалась. Хотя, думаю, это не так необычно для шестилеток.

– Я никогда не спрашивала о своей матери? Своей настоящей матери?

– Нет, Том был уверен, что ты забудешь о ее существовании.

– Это сработало.

– Может, и к лучшему? Мы же не знаем…

Я уронила голову на грудь.

– Пойдем спать. Мы обе без сил. А завтра еще придут дети.

Дети пришли ровно в двенадцать. Я предупредила, что им можно оставаться с двенадцати до трех. Удо вызвался подежурить перед домом, и я с радостью приняла его предложение. Я попросила не пропускать Марка, если он появится. Я объяснила, что у нас с ним возникли разногласия и я не хочу его больше видеть. Удо не стал задавать дополнительных вопросов. Я пыталась извиниться за оскорбительные расистские высказывания Кэролайн, но он ответил, что мне не за что извиняться.

Я сделала для детей лимонад и вынесла тарелки с остатками торта. Пришла Анджела и призналась в своем похмелье.

– У тебя нет таблеток от этого?

– Они не помогут от стыда. Я пела. Перед людьми. Перед пациентами. И я запрыгнула в надувной замок, вопреки собственным пугающим предостережениям. В моем-то возрасте!

– Я заметила, – рассмеялась я.

– Надин все еще в постели. Ей еще хуже, чем мне.

Мы с тетей Кристин рассказали ей про происшествие с Марком.

– Господи, да что с ним не так?! Салли, когда он впервые здесь появился? Я имею в виду, в Каррикшиди?

– Где-то в феврале или марте, мне кажется? В первую нашу встречу Марк предложил мне сесть к нему в машину, но потом долго за это извинялся. И всегда был таким вежливым и предупредительным. Но постоянно спрашивал насчет расследования дела Конора Гири и про то, что я помню о детстве. Я просила его перестать, и не один раз. Он и раньше просил посмотреть эти документы.

– Может, Марк один из тех чудиков, помешанных на реальных расследованиях?

– Думаешь, он специально устроился здесь на работу, чтобы быть ближе к Салли?

– Это возможно.

– Где он живет?

– В том же квартале, что Сью с Кеннетом.

– А что насчет семьи?

– У него есть бывшая жена, Элейн. Марк никогда не упоминал родителей или братьев и сестер. Родом он из Дублина.

– Ты его гуглила?

– Да, – призналась тетя Кристин. – И не нашла ничего подозрительного. Работал в разных бухгалтерских фирмах, правда, на более высоких позициях, чем сейчас. На нескольких сайтах есть кое-какие фотографии, в том числе и старые – пятнадцатилетней давности, с бывшей женой, Элейн Битти.

– А что насчет школы?

– Я не нашла ничего раньше чем двадцать лет назад.

– У него есть профиль в LinkedIn?

LinkedIn мне знаком. Я зарегистрировалась там, когда искала работу. Они посылали мне назойливые уведомления с работой, которую я либо не могла выполнять, либо она мне не нравилась.

– Да, но там нет ничего про школу.

Я ничего не понимала.

– А какое имеет значение, в какую он ходил школу?

– Не знаю, – сказала Анджела, – но я это раскопаю.

– Есть еще кое-что, – добавила я. – В самом начале я спросила его, заинтересован ли он во мне романтически, но Марк ответил, что ему нравится Ануба. Но вчера она сказала, что он практически полностью игнорирует ее на работе.

– Играет крепкого орешка?

– Не думаю, что они вообще друг другу симпатичны.

– Все это очень странно.

За детьми заехала Сью и присела с нами в гостиной. Она спросила меня, не собирался ли Марк в отпуск.

– А что?

– Я увидела, как он закидывает в машину чемоданы и коробки. Я спросила, куда он, но Марк что-то невнятно пробормотал про спешку и уехал.

– Чувствую, не к добру все это, – заметила тетя Кристин.

Сью захотела узнать, что происходит. Анджела спокойно объяснила ей, что мы немножко волнуемся по поводу Марка, потому что он ведет себя неадекватно.

– Уверена, этому есть объяснение, – сказала Сью. – Марк всегда с нами так мил. Но с утра он и правда был какой-то чудной. – Она ушла, чтобы собрать детей.

Анджела предложила пока что об этом не распространяться. Нечего поднимать шум и клеветать на Марка, если он и правда просто фанатик реальных расследований. Это не противозаконно.

Они ушли все вместе. Было странно остаться в доме в полном одиночестве. Мне не терпелось уехать отсюда. Из-за всех этих неприятных происшествий с Кэролайн и Марком я перестала чувствовать себя в безопасности.

То, что случилось на следующее утро, привело меня в ужас.

Я плохо спала. Я накинула халат поверх пижамы и спустилась на кухню, чтобы поставить чайник. После завтрака прошлась по дому и составила списки того, кто что для себя заприметил, чтобы потом все собрать. Я услышала, как хлопнула шторка во входной двери, и пошла посмотреть почту. Там оказался конверт, адресованный Мэри Нортон. Это мое имя при рождении. На конверте была марка Новой Зеландии. Трясущимися руками я открыла его.

Это была открытка на день рождения. Картинка с пушистыми котятами – что-то больше подходящее для ребенка.

Сегодня твой настоящий день рождения, Мэри. 17 сентября тебе исполняется 45. Не уверен, что письмо дойдет в нужный день, но, я думаю, важно, чтобы ты знала.

С.

Оно пришло на день раньше. Я позвонила Анджеле, но меня сразу перекинуло на автоответчик. Это была экстренная ситуация. Я позвонила инспектору Ховард. Она велела не трогать открытку. Она обещала кого-нибудь прислать.

Через пять минут в дверь позвонили. Я спряталась в гостиной, но выглянула в окно, чтобы посмотреть, не полиция ли это. Это оказались мужчины, которые приехали за надувным замком. Они прошли за дом и собрали его. Я не стала к ним выходить. Они молча уехали на своем грузовике. Я была им не нужна, потому что уже заплатила вперед.

Через полчаса снова раздался звонок. Я услышала голос Анджелы.

– Салли, это я!

Я впустила ее и не успела показать ей открытку, как она выпалила:

– Салли, Марк Батлер не тот, за кого себя выдает.

Глава 40

Питер, 1985

После ссоры с отцом я несколько часов бесцельно катался по окрестностям, пока не понял, что никак не могу исправить ситуацию Линди, не рискуя собственной жизнью. В итоге я поехал домой и прибыл как раз к завтраку. Отец ничего не сказал по поводу моего возвращения. Он знал, что мне некуда и не к кому идти, да я бы и побоялся обратиться за помощью из-за своей болезни.

Вечером я пришел к Линди и рассказал о ссоре.

– То есть теперь ты знаешь. Но почему ты не пошел в полицию? – спросила она истерическим, срывающимся голосом. – Ты можешь отпустить меня прямо сейчас. Что тебя останавливает?

Я попытался объяснить, что ничего не могу поделать, что риск для меня слишком велик. Я рассказал ей про намеки отца, что и я мог бы заниматься с ней сексом, но они не имели никакого смысла из-за болезни. Какое-то время Линди молчала, а потом произнесла:

– Твоя болезнь, некротическое что-то там, это ведь очень удобно, а?

– Ты о чем? Для меня это не удобно. У меня вообще нет жизни.

– Он врал тебе обо всем остальном, обо всем…

Несколько месяцев назад я попросил отца поискать какие-нибудь новые медицинские публикации по моей болезни. Он принес домой распечатки с фотографиями деформированных мертвых тел и людей в изолированных палатах, завернутых в бинты, как мумии. В статье упоминалось об одном исследовании в Германии, но оно слишком медленно продвигалось и недостаточно финансировалось из-за редкости заболевания. В ближайшей перспективе лекарства не ожидалось.

– Уверена, нет у тебя никакой болезни. Он использовал эту выдумку, чтобы ты держался подальше от людей. Ты никогда не ходил в школу. У тебя даже матери никогда не было, верно? Что с ней случилось?

Я не хотел ничего ей рассказывать о матери.

– Я не знаю.

– Значит, всю твою жизнь были только ты и твой отец. Ты понимаешь, насколько это ненормально? Сними эти дурацкие перчатки и потрогай меня – просто за руку или за плечо. – Она подошла ко мне так близко, насколько позволяла цепь. Я отшатнулся.

– Он не стал бы врать мне об этом.

– Отец даже не сказал тебе, где твоя мать. Теперь ты знаешь, что он делал со мной. Я никогда не слышала о такой болезни. Это как минимум подозрительно.

– Прекрати! – закричал я.

– Ты должен меня отпустить! Нам обоим нужно бежать! – кричала Линди, пока я запирал ее.

Я подумал обо всех упущенных возможностях в своей жизни, если то, что она говорит, правда. А потом я вспомнил про Ранджи. Если у меня не было некротического гоминоидного заражения, я легко мог его спасти. Если у меня не было некротического гоминоидного заражения, я был виноват в его смерти.

Я ничего не рассказал отцу об этом разговоре в тот вечер. После наших крупных разборок накануне он делал вид, будто ничего не произошло. Он приготовил еду, а я накрыл на стол. И тут, когда мы оба уселись ужинать, он заговорил.

– Питер, – начал отец, и это был первый раз с нашего отъезда из Лондона, когда он назвал меня этим именем, – у тебя своя болезнь, у меня своя.

– Что? – огрызнулся я.

– Пожалуйста, дай мне сказать. Я не горжусь тем, какой я. Знаю, что это противоестественно – влечение к молоденьким девочкам, но это болезнь, которую я не могу контролировать. Как и твою болезнь. Мы те, кто мы есть…

– Все ты можешь контролировать! – перебил я. Я не готов был выслушивать, как он выставляет себя жертвой. – Ты сам решил украсть мою мать из ее собственного сада, когда она была ребенком, и ты сам решил похитить Линди с озера. А самое худшее, что ты делал вид, будто делаешь это для меня.

Я не стал допытываться у него по поводу своей болезни. С этим я решил разобраться сам.

– Я болен, Питер, что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

– Ты мог бы сдаться полиции. Сказать им, кто ты такой и что сделал в Ирландии.

– И что тогда станет с тобой?

– Я справлюсь. А что с моей сестрой?

– С кем?

– С ребенком, который родился в Ирландии, в той комнате! – закричал я.

– Мне она не нужна, Питер. Я хотел сына, а не дочь, но я не был жесток. Я мог бы забрать ее у Дениз, но это б ее сломило.

– А ты не думаешь, что она уже была сломлена? Вот так вот сидеть, привязанной к батарее, бог знает сколько лет? Ты сказал мне пинать и бить ее, когда я был слишком мал, чтобы думать головой. И ты знал, что она никогда не ответит, потому что любит меня.

– Я люблю тебя! – выкрикнул он, и я заметил слезы в его глазах. Он накрыл мою руку своей, и я ее не отдернул, потому что изголодался по человеческим прикосновениям. Мы всегда поддерживали тактильный контакт, когда я был маленьким, но в подростковом возрасте это уже казалось неуместным. Я брал пример с телевизора, и там взрослые мальчики не ходили за ручку со своими отцами. Они не обнимались и не прижимались друг к другу. Физически я отдалился от отца, но невыносимо тосковал по такому контакту. В этот момент мне стало его жаль. Но не настолько, чтобы не провести всю следующую неделю в библиотеке.

В бытовых вопросах мы с отцом пришли к соглашению. Он не знал, чем я занимаюсь после того, как подвожу его в офис. Он думал, я работаю на земле. О Линди мы не разговаривали. Он оставлял ключи на кухонном столе. Я мог навещать ее, когда захочу, но мне стало тяжело смотреть ей в глаза. Я только заносил ей продукты, но в остальном оставил Линди в покое.

В библиотеке я попросил выдать мне все медицинские журналы, какие есть, но у них был только «Медицинский журнал Новой Зеландии». Я просмотрел все номера за последние пять лет. Ни одного упоминания моей болезни я не нашел, но решил, что Новая Зеландия, наверное, слишком маленькая. Отец говорил, болезнь невероятно редкая. В библиотеке согласились заказать мне выпуски «Британского медицинского журнала», «Медицинского журнала Новой Англии» и «Журнала Американской медицинской ассоциации». Все эти журналы цитировались в новозеландском. Я вспомнил про «мальчика из пузыря». Мог он быть единственным ребенком, страдавшим от тяжелого комбинированного иммунодефицита? Насколько сильно это отличалось от моей болезни? Как отец смог меня диагностировать в такой маленькой стране, как Ирландия?

Даже когда я начал сам ходить в магазин, в библиотеку и продавать овощи, с людьми я взаимодействовал только в шапке с ушами, перчатках и еще на всякий случай в нескольких слоях одежды, несмотря на дискомфорт в летние месяцы, когда на остальных мальчишках были только шорты и майки. Я специально отрастил длинные волосы, чтобы они закрывали шею. Я планировал отрастить бороду, но растительность у меня на лице все еще была редкой. Я знал, люди вокруг считали мой вид странным, но отец говорил, что им бесполезно что-либо объяснять, ведь они все равно не поймут. Несмотря на всю мою осторожность, в меня несколько раз врезались, и я каждый раз жутко пугался, но контакта с кожей не произошло ни разу. Отец сам занимался стоматологией, так что мои зубы были в порядке. У меня был хронический тонзиллит, но отцу всегда удавалось достать антибиотиков, чтобы с ним справляться. Я никогда не был у врача. Видимо, время пришло.

Глава 41

Салли

– Так кто такой Марк Батлер? – спросила я Анджелу, когда она усадила меня за кухонный стол.

– Давай хотя бы дождемся чая, – предложила она и включила чайник.

Раздался звонок. Мы с Анджелой, которая не отходила от меня ни на шаг, пошли к двери. Я распахнула ее и увидела молодого полицейского в мешковатой форме.

– Я офицер Оуэн Рейли, пришел забрать улики.

– Вот они, конверт и открытка, – указала я на стол с именем Марты на стикере. Я быстро рассказала Анджеле об открытке с поздравлениями. Полицейский поднял ее щипцами и опустил в пакет для улик.

– Нам рассказать ему про Марка Батлера? – спросила я. Офицер Рейли вопросительно на нас взглянул.

– Не думаю, что это имеет какое-то отношение к расследованию, – ответила Анджела. – Пусть человек дальше занимается своими делами.

– Если происходит что-то необычное, лучше расскажите мне, – попросил он.

– Это частные семейные дела, – отрезала Анджела.

Кажется, он обиделся, что ему не рассказали секрет.

Меня это тоже злило. Когда я закрыла дверь за офицером Рейли, то резко развернулась к ней и сказала:

– Рассказывай!

Она снова потащила меня на кухню, пододвинула мне стул и отвернулась, чтобы насыпать заварку.

– Да господи боже, Анджела, я не ребенок! Что ты узнала?

Она поставила на стол две кружки и села напротив меня.

– Извини, я не хотела напугать тебя. Если б я считала, что он опасен, то обязательно бы сказала полиции, но, думаю, все это никак не связано.

– Что с чем не связано? – Никогда не думала, что Анджела может так раздражать. Ее зрачки прямо-таки плясали в глазницах.

– Ладно. С чего бы начать?

– Просто начни! – я очень старалась не кричать.

– Я нашла Элейн Битти на Фейсбуке[14].

Я сознательно не стала регистрироваться ни в каких социальных сетях. Тина заявила, что это может плохо сказаться на моем ментальном здоровье. Я хотела завести реальных друзей, а мое имя стало слишком хорошо известно и поэтому могло привлечь всякого рода извращенцев и, возможно, моего биологического отца.

– Бывшую жену Марка?

– Да, я послала ей личное сообщение с просьбой поговорить о Марке. Я была готова к тому, что она меня проигнорирует или не ответит, но Элейн отписалась через час. Мы обменялись телефонами, и я позвонила ей. Она волновалась за него. – Анджела выдержала театральную паузу. – Марк Батлер – несчастный человек. Он подал заявление на смену фамилии, прежде чем они поженились. И не без причины.

– И как его звали на самом деле?

– Марк Нортон.

– Но это моя фамилия. Вернее, фамилия моей родной матери.

– Салли, он твой дядя.

Хорошо, что я сидела. Но я все равно схватилась за стол.

– Ему было четыре, когда Дениз похитили. Он ее боготворил. Это разрушило его семью, – сказала Анджела.

– Подожди, что? Я не видела никаких упоминаний его имени в документах. На записях Дениз никогда не говорит о брате – во всяком случае, мне так показалось…

– Может, она перестала помнить свое детство до Конора Гири? Ее похитили в двенадцать, а освободили в двадцать пять. Она дольше была в заточении, чем на свободе. Возможно, Дениз вообще забыла его. А потом через год она умерла в больнице.

– Совершила самоубийство.

– Да.

– Элейн рассказала, что у его родителей случился срыв. Отец пристрастился к бутылке. Мать еле держалась. Все свое детство и юность Марк провел, гоняясь за зацепками. Исчезновение Дениз довлело надо всей их жизнью. Когда Марку было шестнадцать, его родители бросили поиски, и он не смог их за это простить. А потом, когда ему было восемнадцать, Дениз нашли, с тобой. И ему не разрешили ее увидеть. Ты должна помнить, она не могла находиться рядом со взрослыми мужчинами, включая собственного отца. Твоей отец – Том, я имею в виду – был единственным, с кем она виделась.

– И все это тебе рассказала его жена?

– Да, они познакомились в колледже в Дублине. Когда люди слышали его фамилию, они сразу начинали спрашивать, связан ли он с известными Дениз и Мэри Нортон. Его родители переехали во Францию, а сестра умерла. Марк совсем опустился и слишком много пил, но Элейн думала, что сможет вытащить его. Это была ее идея сменить имя, чтобы убежать от бесконечных вопросов. Они рано поженились, в двадцать два года, и она думала, что, как только они обустроятся и заведут семью, она сможет исцелить его, и они заживут нормальной жизнью. Но Марк по-прежнему был одержим идеей найти похитителя сестры и злился на родителей за то, что они позволили тебя удочерить. Ему, как и всем остальным, сказали, что тебя увезли в Англию.

– Я позвоню ему. Почему Марк мне все не объяснил?

– Нет, подожди, мы должны все хорошенько обдумать. Элейн рассказала, что он отказался заводить детей из-за безумного страха, что история повторится и его ребенка похитят и обойдутся с ним так же, как с Дениз. Именно из-за этого их брак в итоге распался после четырнадцати лет. Из-за его одержимости. Ни о каком романе на стороне она не знает.

– Марк мне солгал.

– Они с Элейн до сих пор в хороших отношениях. Она заставила его пойти на терапию и найти себе какое-нибудь новое хобби. И какое-то время Марк был стабилен. Элейн снова вышла замуж и живет счастливо со своим новым мужем и сыном, но после смерти твоего отца, когда ты попала во все заголовки как тот самый ребенок, выросший в неволе…

– Звучит так, будто я зверь в зоопарке.

– Извини, я буду аккуратнее выбирать слова. Но, Салли, именно тогда Марк снова стал одержим. Элейн сказала, он ходил на похороны Тома. А потом, не слушая ее советов, начал искать работу в Каррикшиди. Он отчаянно искал встречи с тобой. Элейн даже позвонила его родителям во Францию и выяснила, что его мать умерла. Его отец, твой дедушка, был шокирован новостями о тебе, но воспринял историю с останками твоего отца как доказательство, что ты так же опасна, как Конор Гири. Он позвонил Марку и сказал оставить тебя в покое, но Марк не остановился. Его отец попросил Элейн вмешаться.

– И все равно я не понимаю. Почему Марк не сказал мне, кто он?

– Я не знаю. Но, Салли, сначала надо выяснить, что ему нужно. Просто ли он хотел познакомиться с тобой поближе? Или побольше узнать о том, что случилось с его сестрой, и прочесть записи твоего отца? Или Марк ищет зацепки, чтобы найти Конора Гири? Ему вполне неплохо удавалось дурить нас всех.

– А вдруг ему нужно все? Если он брат Дениз, мой дядя… – эти слова странно прозвучали в моих устах, – то, я думаю, у него есть право видеть эти документы.

– Ему будет больно оттого, что там ничего про него нет.

– Может быть. Но он имеет право на правду, разве нет? Я позвоню ему и поговорю с ним обо всем.

– Элейн волнуется за него. Ей Марк на телефон тоже не отвечает. Сегодня утром я звонила в Мервин Парк. Он отпросился по болезни.

– Тина говорила мне об инстинктах и интуиции. И я думаю, что Марк искренне заботился обо мне, хотя иногда слишком наседал, заставляя понервничать. Как ты считаешь, как врач?

– Как врач я ничего не могу тебе сказать – во-первых, потому что Марк никогда не был моим пациентом, а во-вторых, если б был, я бы все равно не могла рассказать. Но как сторонний наблюдатель, которому пришлось довольно много и подолгу общаться с Элейн за последние сутки, я считаю, ему как минимум нужна помощь профессионала. Марк не совершил никакого преступления. И я не испытываю к нему ничего, кроме жалости.

– Я напишу ему. На звонок он, наверное, не ответит.

Я отправила Марку сообщение: Я знаю, что ты мой дядя. Нам надо поговорить. Пожалуйста, позвони мне.

– Анджела, я не хочу больше оставаться в этом доме. Я не чувствую себя в безопасности. Надин сказала, я смогу переехать в коттедж в следующем месяце. Не могу я переехать раньше?

Глава 42

Питер, 1985

Некротического гоминоидного заражения не существовало. Врач в Окленде, к которой я записался на прием, хотела послать меня на психиатрическое обследование.

– Вы абсолютно уверены, что такого нет?

– Где ты вообще о нем услышал? – спросила меня врач. – Твои родители на улице?

– Это редкое заболевание, может, вы о нем не слышали?

– Ты веришь, что не можешь прикасаться к людям? Серьезно, где твои родители?

– Они паркуют машину.

– Они говорили тебе…

– А как же «мальчик из пузыря»? – перебил я.

– Тот бедный мальчик из Техаса? Думаю, у него аутоиммунное заболевание. На мой взгляд, твоя кожа выглядит совершенно нормально. Не хочешь снять шапку и перчатки, а лучше и куртку со свитером и рубашкой, чтобы я осмотрела тебя повнимательней?

– Нет!

– Обещаю, я не буду тебя трогать. Могу удвоить безопасность и надеть хирургические перчатки.

Меня сковало от напряжения, пока я медленно снимал шапку, из-под которой рассыпались волосы, и стягивал перчатки со вспотевших рук. Я стянул рубашку через голову, и она обошла меня со всех сторон.

– Я не вижу ни нарывов, ни раздражения, ни ран. Шрамов тоже нет. Ты не против, если я послушаю твое сердце стетоскопом?

Она прижала холодный стальной диск к моей груди и прислушалась.

– Сердцебиение немного ускоренное – наверное, потому, что ты нервничаешь, но вполне в пределах нормы.

Но я продолжал настаивать.

– Но, может, вы все-таки о нем не слышали? Наверное, оно сокращается до НГЗ.

– Поверь мне как выпускнице медицинской школы: чем болезнь удивительнее и уникальнее, тем больше студенты ею интересуются. Если б эта штука – некротическое какое-то там заражение – действительно существовало, все бы о нем знали. Питер, – обратилась она ко мне моим прежним именем, которое я использовал для записи, – ты когда-нибудь был у психиатра?

– Вы хотите сказать, я не умру, если дотронусь до кожи другого человека?

– Я хочу сказать, что не случится ничего, вообще ничего. Хочешь попробовать? – Она сняла свои перчатки.

– А если вы ошибаетесь?

– Может, нам подождать твоих родителей? – Она махнула рукой в сторону полупустой парковки за ее окном.

– У меня эта болезнь с рождения.

– Как, еще раз, твой адрес?

Я назвал фальшивый адрес, когда регистрировался на ресепшне. Сейчас доктор Бергстрем держала форму прямо перед собой. Я поспешно оделся и натянул шапку и перчатки.

– Пойду поищу своих стариков, – бросил я, пятясь к двери. Она вскочила из-за стола и попыталась меня удержать.

– Пожалуйста, подожди! Я считаю, тебе действительно нужна помощь, просто не такая… – Она протянула руку и коснулась моего лица ладонью без перчатки. Я сдержал крик, но пулей вылетел за дверь в приемную и выбежал на улицу в таком дезориентированном состоянии, что искал машину минут десять.

Я сразу проверил свое лицо в зеркале заднего вида, ожидая увидеть плавящуюся кожу. Я чувствовал, как она горит, но в зеркале все выглядело нормально. Тридцать минут я в панике и ужасе сидел в машине, пока постепенно не осознал, что ощущение ожога – это всего лишь то, чего приказал мне ожидать мой мозг. Никаких ощущений на самом деле не было. Я ущипнул себя за кожу, чтобы проверить, не онемела ли она после ее прикосновения, но щипок почувствовал. Ее голая рука на моей щеке не произвела вообще никакого эффекта. Я не мог в это поверить.

Я поехал в центр города, но в голове творилась такая жуткая неразбериха, что я едва понимал, где нахожусь. Я припарковался в переулке и снял шапку и перчатки, хотя было холодно. Я оставил их в машине. Я прошелся по оживленной улице и заглянул в книжный магазин «Уиткоуллс». Мужчина за стойкой посмотрел на меня и улыбнулся.

– Здравствуйте! – сказал он. Я не мог выдавить ни слова. Я пошел к полкам с Найо Марш, выбрал одну книжку для Линди, а потом снова развернулся к стойке. Мужчина спросил: – Холодно на улице, да? – Я молча кивнул, потому что по-прежнему был не в состоянии говорить, и трясущейся рукой протянул ему двадцатидолларовую купюру. Он взял банкноту, не дотронувшись до меня, и отвернулся к кассе. Когда продавец возвращал сдачу, он положил ее в мою раскрытую ладонь, снова не коснувшись руки. Я сунул мелочь в карман, а потом взял его руку в свою и крепко пожал.

– Спасибо вам большое.

Продавец, похоже, удивился, а когда у меня из глаз потекли слезы, он взял меня за плечо.

– Ты в порядке, сынок? Что-то случилось? – От прикосновения мою руку начало пощипывать, но она не воспалилась, не побледнела, а просто оставила на себе мягкий теплый след от руки этого человека. Я хотел зарыться головой ему в плечо, но развернулся и вышел из магазина.

Я поехал обратно в Роторуа, и чем сильнее кипела моя злость, тем больше я разгонялся. Я приехал в город как раз к тому времени, когда обычно забирал отца из стоматологического кабинета.

Он помахал мне рукой из окна, вышел и запер за собой дверь. Отец сел на пассажирское место и бросил свой чемоданчик назад. Я тронулся, прежде чем он успел пристегнуться.

– К чему такая спешка?

– Расскажи мне еще раз про некротическое гоминоидное заражение, – попросил я, пытаясь скрыть лед в своем голосе.

– Забавно, что ты упомянул об этом. Сегодня я как раз звонил одному иммунологу из Мельбурна, чтобы узнать, есть ли какие-то подвижки. Боюсь, лекарства в ближайшее время ожидать не приходится, но, думаю, ты уже привык к этому, Стив.

– Да? И как зовут этого иммунолога? Я, может, и сам хотел бы с ним поговорить.

– Полагаю, лучше тебе оставить медицинскую сторону вопроса мне.

– Как его зовут?

– Доктор Шон Келли.

– Ирландское имя. Интересно. И в какой больнице он работает?

– Сент-Чарльз.

– Понятно. А это многопрофильная клиника или она специализируется на иммунных заболеваниях?

Он погладил свою бороду, а когда я взглянул на него, посмотрел мне прямо в глаза.

– Это специальная клиника. Сейчас все финансирование идет на исследование этой новой гейской болезни, СПИД.

Сомнений не было никаких, но все же отец отличный лжец.

– А когда конкретно ее у меня диагностировали? Ведь если я родился в той пристройке, то откуда ты узнал, что она у меня есть?

– Эта мелкая сука что…

Я оторвал взгляд от дороги и посмотрел прямо на отца.

– Не называй ее так!

– О, ради бога, Стивен, ты не можешь верить ничему, что говорит Линди Уэстон. Она одна из них.

– Нет у меня никакой болезни, об этом ты мне тоже врал!

– Ну, если хочешь рискнуть…

– А Ранджи? Я был в трех метрах от него. Я мог легко вытащить его на берег, но ради собственного спасения позволил ему утонуть.

– Он был полукровкой и плохо на тебя влиял. Он заставил тебя пить пиво, когда тебе было…

– Ранджи был умный и добрый. Он был моим другом! – Я не мог сдержать крика.

– Смотри на дорогу!

Мы съехали с дороги к нашему дому на пологий холм. Я попытался повернуть обратно, но слишком сильно крутанул руль, и мы оказались на другой стороне, прямо перед крутым обрывом. Я запаниковал и по ошибке нажал педаль газа вместо тормоза. Визг мотора, казалось, длился целую минуту, а в следующее мгновение мы уже летели в воздухе. Никогда не забуду грохот, с которым мы переворачивались с боку на бок. Потом полиция сказала, что мы пролетели всего тринадцать футов, но ощущение было такое, будто мы обрушились с отвесной скалы и напоролись по пути на все уступы и камни. Моя голова рикошетом отскакивала от крыши к лобовому стеклу и обратно, пока оно наконец не треснуло. Я схватился за ручку двери, чтобы удержаться.

Я никогда раньше не слышал, как отец кричит. Такой странный звук. Я открыл рот, но, как в страшном сне, не смог издать ни звука. Кровь залила мне глаза, и я слышал только оглушительный лязг металла и хруст костей, с которыми мы падали вниз, пока все не остановилось. Машина перевернулась. Трясущейся рукой я стер кровь с лица. Мою дверь оторвало. Отцовская повисла, уперевшись в землю, и нас через разбитое лобовое стекло засыпало грязью. Я расстегнул ремень, спутавшийся у меня на коленях, рухнул на потолок машины и выкарабкался наружу. Когда я попытался встать и оглядеться, то почувствовал жгучую боль в правой лодыжке. Я обернулся на отца. Он все еще кричал. Его рубашка была заляпана кровью. Вся машина смялась вокруг него, и отца как будто прижало к двери. В таком положении он не мог дотянуться до ручки. Его правая рука была изуродована и сломана. Мои ноздри наполнил запах бензина, и я увидел язычки пламени в зарослях позади машины.

– Она горит, – произнес я дрожащим голосом.

Отец рванулся в мою сторону.

– Вытащи меня! – Его голова криво уперлась в крышу автомобиля. Я бы мог легко освободить его от ремня. Уверен, времени бы хватило. Я мог бы его вытащить. Но вместо этого начал ползти по склону, упираясь локтями в землю, подтягивая за собой бесполезную ногу и рыча от боли. Отец снова начал кричать, сначала с мольбой: – Не оставляй меня здесь! Питер! Пожалуйста! – а потом с яростью: – Я твой отец! Вытащи меня!

Я слышал, как пламя набирает силу, пока я карабкаюсь вверх к насыпи. Я слышал крики своего отца. Я не обернулся.

Я проснулся на носилках в полной темноте, пока сотрудник «скорой» поднимал на них мою правую ногу. Другой держал мою голову голыми руками. У меня был невероятный шок, хотя я не был уверен, чем он вызван: болью в лодыжке или тем, что меня трогают. Мои куртка и рубашка были разорваны в клочья и валялись на краю травы. Брюки разрезали ножницами. Я не осмеливался смотреть на свою ногу. Человек из «скорой» заговорил со мной мягким и сочувственным голосом:

– Как тебя зовут, малыш?

А как меня зовут? Я слишком устал, у меня не было сил говорить. Один из мужчин сказал:

– Думаю, с ним все будет нормально. Кровью не харкает и за живот не держится, значит, внутренности не повреждены. Думаешь, это был его отец?

Я приподнял голову повыше и проговорил:

– Да, это был мой отец.

В больнице меня трогали все: медсестры, врачи, полиция, социальная работница, священник. В медикаментозном тумане первых дней каждое прикосновение приносило восторг. Я жал всем руки, обливался слезами и громко хохотал над безумием всего происходящего. Мою ногу прооперировали сразу же. Я сломал лодыжку. Мне сказали, что перелом был чистый. Шесть недель в гипсе и с костылями, и я буду как новенький.

Каждый раз, когда медсестра или женщина-врач трогали меня ниже шеи, у меня возникала эрекция. Большинство это замечали, но не обращали внимания, но некоторые добродушно говорили, что тут нечего стыдиться и это совершенно нормальная реакция, особенно в моем возрасте. С каждым днем я все меньше чувствовал себя изгоем.

В том месте, где я ударился головой о лобовое стекло, у меня было рассечение. Мне наложили девять швов, и из-за раны поперек головы я стал немножко похож на чудовище Франкенштейна. Кормили регулярно, и еда была такой же питательной, как готовили мы с отцом. Я лежал в одной палате еще с четырьмя мужчинами гораздо старше меня. Раньше я никогда ни с кем не делил комнату – кроме тех двух ночей, когда мне было шесть лет. Все мужчины относились ко мне очень сочувственно. Медсестра сказала, что она прогнала местную журналистку, которая хотела спросить у меня о последних моментах жизни отца. Все очень сильно забеспокоились, когда я сказал, что у меня нет живых родственников. В их глазах я был сиротой.

Все в больнице меня жалели. Я получал все, о чем просил, и мне сделали новую стрижку и выдали одежду.

Полиция заключила, что смерть моего отца была несчастным случаем. Я сказал, что нас занесло, когда я пытался объехать собаку. В Роторуа собака на дороге была не редкостью, так что версия вышла вполне правдоподобная. Полицейские были со мной добры. Они передали мне пакет с вещами, которые им удалось извлечь из машины и снять с обгоревшего трупа отца: его часы с обуглившимся ремнем, фальшивое обручальное кольцо, огромную связку ключей и чемодан с парой налоговых деклараций и свежей газетой, который выбросило из машины.

«Роторуа Дейли Пост» провел для меня сбор средств. Жители Роторуа оказались исключительно щедры. Я разрешил местной репортерше Джилл Николас взять у меня интервью. Социальная работница объяснила мне, что технически я уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно, но она настоятельно рекомендует на какое-то время остаться у друзей. Я отклонил это предложение, подробно объяснив ей, что уже много лет живу самостоятельно, сам готовлю и хожу за покупками и сам зарабатываю себе деньги выращиванием овощей. Ее удивило, что я никогда не ходил в школу и не был зарегистрирован у местного терапевта. Она договорилась с юристом, который позвонил в больницу и обсудил со мной вопросы отцовского наследства. Мы договорились, что, когда я окончательно выздоровею, могу прийти к нему в офис, но пока щедрых пожертвований лучших граждан Роторуа будет для меня достаточно, чтобы удержаться на плаву. Я мог даже купить новую машину, в которой нуждался больше всего.

Через десять дней после аварии меня выписали, выдав два костыля и рекомендацию как можно больше отдыхать. Районная медсестра будет навещать меня каждый день в 11 утра. Социальная работница подвезла меня до дома, и по пути из больницы мы остановились в магазине, чтобы купить продуктов.

Она прошлась по дому и была крайне довольна, что там не оказалось ступеней. Все было устроено очень удобно. Женщина не проявила никакого интереса к сараю, но осмотрела мой участок с овощами. Она еще раз спросила, не хочу ли я кому-нибудь позвонить. Я попросил ее помочь установить мне телефон, и она выказала удивление и даже возмущение тем, что у нас его не было. Она заверила, что разберется с этим вопросом «в срочном порядке». Женщина явно неохотно оставляла меня одного. Медсестра должна была прийти с утра. Социальная работница похлопала меня по руке и сказала, что я храбрый мальчик. Я зарделся от ее прикосновения.

Я скучал по Линди, но знал, что у нее есть доступ к воде. Наверное, у нее закончилась еда, но теперь я дома. С ней все будет хорошо. И ей больше не придется терпеть моего отца. Это из-за него она хотела сбежать. А теперь будем только мы вдвоем. Она останется со мной.

Как только социальная работница уехала, я сорвал ключи с крючка на задней двери и заковылял к сараю со свисающим с костыля пакетом продуктов.

Глава 43

Салли

Я переехала в коттедж на следующей неделе – в последнюю неделю сентября. Все строительные работы завершились. У меня были функционирующие ванная и кухня, но не хватало ковров и штор. Стены оштукатурили, но пока не покрасили. Площадка для патио была еще не доделана, а в коридорах требовалось постелить полы. Большую часть мебели пока не доставили. Но я повесила простынки вместо штор и перевезла старый диван и кухонный стул и стулья из старого дома. Никому из моих друзей они все равно не приглянулись. Я купила несколько дешевых ковров, чтобы бросить на пол на время.

Надин познакомила меня со всеми работниками и работницами, которые завершали тут свои многочисленные дела. Было очень некомфортно, что весь день туда-сюда снуют люди. Я старалась как можно больше времени проводить вне дома.

Я ужасно скучала по своему фортепиано, но не могла установить его в коттедже во время ремонта из-за пыли. Так что я на целую неделю уехала к тете Кристин в Дублин, чтобы каждый день играть там.

Она была шокирована известями про Марка Батлера/Нортона. Но у нее возникли смутные воспоминания, что мама как-то говорила ей про брата Дениз.

– Джин поддерживала гораздо более тесный контакт с семьей Дениз, чем Том. Припоминаю, она говорила, что брат уже слишком взрослый и Дениз не узнает в нем того четырехлетнего мальчика, которого видела в последний раз.

– Почему отец выбросил все документы мамы?

Тетя Кристин вздохнула.

– Твой отец не был идеален, Салли.

Теперь я тоже начала это понимать. Подростком я была очень упрямой, но мама заставляла делать то, чего мне не хотелось. Сейчас, после практически двух лет терапии, я могу оценить, насколько отчаянно мама пыталась интегрировать меня в общество, заставляя вступать во всякие кружки и ходить на школьные праздники и дискотеки. Но отец всегда брал над ней верх и позволял мне делать то, что я хочу, и постоянно вел записи. Припоминаю, как подслушала одну из их ссор, и мама крикнула на отца: «Это не твой объект исследования, это наша дочь!»

В это же самое время мы с Тиной отдельно прорабатывали проблему управления гневом. Когда я описала ей всепоглощающую ярость, которую во мне вызвала Кэролайн, она помогла увидеть, что это воплощение гнева, перенятого мною у родной матери. Через документы, через записи и даже, возможно, через подавленные воспоминания.

– Ты часто говорила мне, Салли, что не можешь воспринимать ее как свою мать, но ты наверняка была свидетельницей страшных событий или как минимум видела последствия жестокого психологического и физического насилия. Когда под угрозой ты или тот, кого ты любишь, – она имела в виду случай, когда я напала на Анджелу из-за Тоби, – ты хочешь наброситься на обидчика, как, наверное, делала Дениз. Гнев – это вторичная эмоция. Ярость может разжечь страх или любую эмоцию, связанную с нашей уязвимостью или беспомощностью. Но сейчас ты взрослая, и ты не заперта в комнате. Ты можешь использовать другие проявления силы. Ты можешь что-то сказать или уйти. Это два твоих самых главных инструмента. Помни, ты не ребенок, запертый в комнате. Насилие почти никогда не является правильным ответом.

Мне многое нужно осмыслить.

Марк так и не ответил на мое сообщение, а когда через Анджелу я связалась с Элейн, то выяснилось, что с ней он тоже не разговаривал.

– Я волнуюсь, – призналась она мне, – но Марк делал так и раньше: исчезал на несколько недель, когда на него накатывало, а потом снова являлся с извинениями и обещаниями больше так не делать. Это его обычная схема поведения. Я так понимаю, вы моя бывшая сводная племянница?

Элейн оказалась очень дружелюбной и предложила встретиться.

– Не думаю. Мы с вами по большому счету не родственники.

– Ладно, как скажете.

– Но это ведь было бы странно, правда? Нам с вами нужно просто обмениваться информацией. Мы можем делать это и по телефону. Вы – не моя семья.

– Наверное, нет.

– Марк – мой дядя и обязан был сказать мне об этом.

– Более чем согласна.

Сью поинтересовалась у меня, что случилось после вечеринки. Кеннет сказал ей, что в Мервин Парке только и разговоров что о Марке. Похоже, он отпросился по семейным обстоятельствам, и в квартире его нет. Люди уже начали строить разные предположения. Я рассказала ей, потому что она моя лучшая подруга. Сью была так же шокирована, как тетя Кристин, Анджела и я.

– Ануба думала, что он свихнулся на тебе. Марк много о тебе говорил, постоянно спрашивал. Один раз на работе она даже велела ему заткнуться, когда Марк начал рассуждать, что ты могла пережить в детстве. Ануба заявила, что это мерзко, хотя остальные просто считали, что он неровно к тебе дышит, потому что его зачаровала твоя история про «маленькую сиротку Энни». Господи, это так дико, Салли. И никто не знает, где он?

– Нет, – сказала я и замолчала. – Ненавижу этот фильм. В Каррикшиди не стоит особенно надеяться на солнце[15]. Не зимой точно.

Сью рассмеялась.

– Над чем ты смеешься?

– Не думаю, что песни из мюзиклов стоит воспринимать так буквально.

Прежде чем рабочие покинули коттедж, я попросила слесаря повесить замки на все окна и двери. А потом, в первой неделе октября, они ушли, и я осталась наедине со своим личным великолепным жилищем и своей ванной мечты. Во всем царили гладкие прямые линии. Я с трудом могла поверить, что этот роскошный дом принадлежит мне. Река под домом пробегала под стеклянными панелями и выливалась в сад камней на заднем дворе. Все так восхищались, будто это была моя работа. Я раздавала им визитки Надин. Когда в коттедж перенесли пианино, я наконец почувствовала себя как дома. Наверное, я чувствовала защищенность, но еще какую-то грусть и немного страх.

Я беспокоилась о Марке, но еще больше меня волновали мысли о «С». Полицейские не выяснили, откуда была отправлена открытка, а только что она прошла через головной почтовый офис в Окленде, как и все зарубежные отправления из Новой Зеландии. Это меня пугало. Конор Гири все еще был где-то там.

Глава 44

Питер, 1989

Я еще какое-то время отходил после смерти отца. Я чувствовал, как постепенно освобождаюсь от груза фантомной болезни. Я скучал по нему, и ненавидел его, и любил, но простить его не мог. Теперь мне не на кого было злиться за все потерянные годы, когда я мог бы ходить в школу, не чувствовать постоянный физический дискомфорт из-за шапок и перчаток, заводить друзей и полезные связи, заниматься спортом и ходить на вечеринки; но прежде всего за десятилетия жизни Ранджи, которой он лишился потому, что я был достаточно наивен, чтобы верить россказням моего отца.

С другой стороны, мне не хватало ощущения товарищества, его внимания и заботы.

Джилл из «Дейли Пост» предложила мне написать открытое письмо, чтобы поблагодарить местных жителей за их щедрость, и сделать еще несколько моих домашних фотографий. Я согласился по поводу письма, но от фото отказался. Годы затворничества не стираются из памяти за одну ночь; ощущение, что нужно постоянно бежать и прятаться, не оставляло меня ни на минуту. Я хотел вернуть свою анонимность, так что из местной знаменитости быстро превратился в отшельника. У меня наконец появился телефон, но звонить было некому.

Процесс передачи собственности отца в мои руки оказался довольно сложным, и мне назначили социального работника и юриста, которые должны были со всем этим разобраться. Я был не одинок, хотя все вокруг полагали обратное. На мой банковский счет перевели деньги. Я оказался небогат и вынужден был упорно работать, чтобы оплачивать счета, но домом владел на сто процентов. Часто звучал вопрос, почему я не ходил в школу, но я отвечал правду: мой отец верил, что я страдаю от редкого заболевания и что общение с людьми может быть для меня опасно. Мне нужно было получить местный аналог сертификата об образовании. Могу поспорить, власти пришли в изумление от моих высоких баллов и того, что мне удалось получить документ своевременно и по всем правилам. Социальная работница также проследила, чтобы меня зарегистрировали в налоговом управлении, и объяснила, что теперь все мои доходы облагаются сбором. Ей удалось убедить власти не взыскивать с меня налоги за заработанное ранее. Недели, когда я ходил на костылях, дались мне нелегко. Я зависел от социальных работников и районных медсестер, которые возили меня на физиотерапию и за покупками. Когда я наполнял свою тележку в супермаркете, они подмечали, какой у меня хороший аппетит. Они не знали, что я закупался на двоих.

Линди совсем ополоумела от голода, когда я впервые открыл дверь сарая спустя одиннадцать дней после аварии. Она грызла сыр прямо из упаковки и запихивала в рот горсти картофельных чипсов, не переставая орать на меня за то, что я так надолго ее бросил. Я ждал, пока она обратит внимание на мою короткую стрижку, на швы на голове, на костыли. Когда Линди все это заметила, она откинулась на постели и взглянула прямо на меня.

– Что случилось? Где он?

Я рассказал ей об аварии и о ссоре, которая к ней привела, и о том, как оставил отца умирать. Мои глаза наполнились слезами, ее тоже заблестели. Когда я закончил, Линди запрокинула голову, ее волосы рассыпались по плечам, а милое личико уставилось в потолок. Даже без зуба она была очень красивой.

– Все кончилось, – произнесла она. – Я могу идти домой. – А потом подозрительно на меня посмотрела. – А где полиция? Почему их нет?

Я молча уставился на нее. Мне никогда не приходило в голову, что Линди может захотеть уйти теперь, когда отца больше нет. Она была всем, что у меня есть.

– Ты моя, Линди, и со мной ты будешь в безопасности. – Я поклялся, что никогда не изнасилую ее, никогда не обижу. Я сказал, что позволил отцу умереть, чтобы он больше никогда не сделал ей больно. И это правда. Я хотел быть ее другом, а если б отпустил ее, этого никогда бы не случилось. Она отвернулась к стене и завыла так горько и тоскливо, как никогда раньше. – Линди, – тихо сказал я, – все к лучшему. Теперь я тут главный. Я позабочусь о тебе.

– Отвали, Стивен! – закричала она во все горло. Линди ненавидела меня. Если б ей удалось выбраться, она бы в подробностях рассказала полиции, кто я и где меня найти. Я уже два года был соучастником похищения Линди, так что у меня имелось две веские причины оставить ее у себя: я любил ее, и я не хотел в тюрьму. Первое было для меня гораздо важнее.

Один из бывших пациентов отца отдал мне свою старую машину. Вскоре стоматологический кабинет продали, наследство целиком оказалось на моем банковском счете, и я мог обходиться без социальных работников, юристов и медсестер. Я вернул себе самостоятельность.

В 1989 году, когда мне исполнился двадцать один год, я стал замечать, что на меня посматривают девушки из города. Раньше я никогда не придавал особого значения своей внешности. Шрам побледнел и превратился в тонкую белую полоску на лбу. Если не подходить близко, его даже не увидишь, а ко мне никто близко не подходил. Я хорошо питался и регулярно делал упражнения. Я записался в спортзал и тягал гири и штанги. Я арендовал небольшой магазинчик в городе и стал зеленщиком. Я по-прежнему поставлял овощи в местный супермаркет, но еще договорился с несколькими продавцами из ближайших городков. Я выяснял, сколько запрашивают другие производители, и сбивал цену. Я был на короткой ноге с несколькими парнями из зала, хозяевами сотрудничающих со мной магазинов и с некоторыми клиентами. Но теперь, когда я мог заводить друзей, они стали мне не нужны. Я не хотел ни с кем особо сближаться, потому что у меня была Линди. Она была моей тайной. Она не была моей подружкой – еще нет, – но я верил, что рано или поздно это случится. Я был готов ждать.

Я был к ней добр. Я отдавал ей свежие газеты, когда дочитывал их. Я поставил ей нормальную постель и цветной телевизор. Я покупал ее любимую еду, а не только самое необходимое, как отец. Ей нравились печенья «Шрусбери» и «МэллоуПафф», так что я угощал ее ими по выходным. Я купил ей электрический обогреватель на зиму, потому что она постоянно жаловалась на холод. Когда я ездил в город, то покупал ей новую одежду и домашнюю обувь, женские журналы и губную помаду. Я постоянно промахивался с размерами, но методом проб и ошибок выяснил, что нужно брать. Когда она попросила купить ей прокладки и тампоны, я был шокирован, что отец ее ими не снабжал. После этого я дважды в год закупал одну большую партию гигиенических средств, чтобы ей не приходилось каждый раз просить и чтобы они не заканчивались. Я подарил ей часы и календарь, чтобы она знала, какое сейчас число и сколько времени. Я купил ей магнитофон и радио. Все, что могло ее порадовать. И все же Линди никогда не казалась радостной.

– Зачем ты меня тут держишь? Если ты не хочешь секса, то чего ты хочешь? Я никогда не буду твоим «другом», – бросила она с презрением в голосе. – Я никогда не стану считать тебя никем, кроме как своим тюремщиком, и ты идиот, если думаешь иначе.

Глава 45

Салли

Наконец я получила сообщение от Марка: Пожалуйста, не общайся с моей бывшей женой. Это ее не касается.

Я была взбешена. Я говорила с Элейн всего дважды. Я даже с ней не встречалась, хотя она мне предлагала.

Я сразу же ему ответила: Хорошо. Но что ты хочешь от меня, Марк? Вот чего я не могу понять. А потом, немного подумав, отправила еще одно сообщение: Кстати, когда ты уехал из города, я получила очередную открытку от «С». А это случайно не ты? Пытаешься играть со мной в кошки-мышки?

В ту же секунду у меня зазвонил телефон.

– Марк?

– Что было в открытке?

– Да, тебе тоже привет.

– Мне нужно знать, что там.

– А мне нужно знать, почему мой дядя объявился в Каррикшиди, притворился моим другом, а потом исчез, не сказав ни слова.

– Я хотел сказать, правда, но не был уверен. И уже собирался рассказать. После вечеринки. Я хотел рассказать вам с тетей Кристин вместе. Но я думал, ты будешь как она, как Дениз. – У него сорвался голос.

– Марк? – В трубке что-то зашуршало, а потом он разразился слезами.

– Я думал, ты будешь как она, а ты как он!

– О чем ты говоришь?

– Салли, ты злая и агрессивная.

– Что? Да. Я знаю. Я пытаюсь справляться с этой частью себя. Марк, мне нужно с тобой увидеться. Мне больно, я растеряна и зла.

– Именно твоя злость меня и пугает.

– Меня тоже. Пожалуйста, возвращайся, и давай поговорим.

Его пришлось очень долго уговаривать, и он ни в какую не хотел возвращаться в деревню, так что я назначила ему встречу в загородном отеле «Фарнли Манор» под Роскоммоном в ближайшие выходные.

«Фарнли Манор» располагался в прекрасной старой крепости на берегу реки Шэннон. Первое, что я заметила, войдя во впечатляющее мраморное лобби, – это стоящий посреди плюшевых диванов цвета шампань огромный рояль, на котором никто не играл.

С одного из диванов поднялся Марк и помахал мне. Я подошла к нему, как будто в первый раз, и, когда мы оказались лицом к лицу, протянула к нему руки. Он принял объятия. Меня наполнили незнакомые эмоции, а сделав шаг назад, я увидела, что Марк достал носовой платок и промокнул глаза.

– Ты мой дядя, – сказала я.

Мы уселись, и он заказал полдник с чаем, так что к нашему столу вскоре принесли трехъярусную вазу с печеньями. И тут он заговорил:

– Я видел тебя в окно гостиной. Ты так взбесилась! Как дикий зверь. На твоей вечеринке, с Кэролайн… А потом ты вернулась, как будто ничего не произошло.

Он видел, как я напала на Кэролайн.

– О, Марк, ты даже себе не представляешь… Меня захлестнул страх. Я боялась, что объявится Конор Гири. Тина объяснила мне, что страх был иррационален, но мой мозг в тот момент не видел тут ничего иррационального…

Марк молча уставился на меня.

– Дениз тоже была такой, – сказала я, – дикой.

– Моя сестра была самой доброй и милой на свете! Она бы никогда не набросилась на человека…

– Она это делала много раз, после всего, что с ней сотворил мой биологический отец. Все это есть в папиных записях.

– Пожалуйста… Расскажи мне о ней. Отец отказывается обсуждать ее, мать умерла с ее именем на устах… Ты должна что-то помнить.

Я в сотый раз объяснила, что у меня не осталось никаких воспоминаний о Дениз, но у меня сложилось хорошее впечатление о ней из интервью на кассетах и записей отца.

– Они должны были отправиться в архив, Марк, но я оставлю их, раз уж выяснила, кто ты. Ты вправе все это услышать и увидеть.

Прежде всего он заговорил про Тоби.

– Это был мой медведь. Мне было четыре, когда Дениз похитили. Я постоянно ходил за ней. Она играла со мной. Иногда она прятала Тоби в кустах у забора в саду. Мне кажется, это должно быть у тебя. Оригиналы сохранены, есть копии. – Марк достал конверт и протянул его мне. Внутри оказалось всего четыре черно-белых фотографии. На одной стояла маленькая девочка в платье для причастия и вуали, молитвенно сложив руки и подняв глаза к небу. Милая девочка с большими глазами и веснушками на обеих щеках. На другой она уже была старше и держала за руку малыша, Марка, который в свою очередь держал за лапу маленького медвежонка, совсем нового, но в котором мгновенно узнавался Тоби. Ее волосы стали темнее. Еще был ее фотопортрет, на котором Дениз улыбалась, словно румяный херувим. Эту я видела раньше, но только в архивах газет в интернете. Последняя фотография была семейная. Марк был еще младенцем, а Дениз хмурилась. Руки ее отца лежали у нее на плечах. Мать широко улыбалась новорожденному на руках.

Я вспомнила фотографии из отцовских папок. Взрослая Дениз – изможденная, почти беззубая, худая, лохматая и озлобленная. Намертво вцепившаяся в меня. Эти фотографии Марк тоже должен увидеть.

– Эта фотография, – я указала на портрет, – была сделана незадолго до похищения, да?

Марк кивнул, его глаза заблестели.

Я подумала об Абеби и Мадуке, о детях Сью, о детях Анубы. О том, как они малы и невинны. Я снова почувствовала гнев, но справилась с собой, взглянув на Марка, брата Дениз. Хотелось бы и мне иметь брата или сестру. Того, с кем можно делиться подобными чувствами. Того, кто скучал бы по мне так же, как Марк по Дениз.

– Я не понимаю, – сказала я, – ты был совсем маленьким. Как ты мог так скучать по человеку, которого едва знал?

– Она стала центром всей моей жизни. Мои первые воспоминания о том, как мама плачет, за окном нашего дома мелькают голубые огни, а в дверях стоят полицейские. В супермаркетах, в торговых центрах, во время поездок за город на выходные – мы ни на секунду не прекращали искать. Когда мне исполнилось шестнадцать, смотреть уже было негде. Наша гостиная превратилась в святилище. У нас даже был алтарь с этой самой фотографией в серебряной рамке в центре. В нем всегда горели свечи.

– О, Марк! – Я представила себе, каково быть Марком. Я поставила себя на его место. – А ты не злился? – спросила я, потому что, думаю, я бы точно злилась.

– Однажды я вернулся домой из школы и увидел, что мама задувает свечи. Она хотела сдаться. – Марк спрятал лицо в ладони. – Я попытался снова их зажечь, но отец остановил меня. На следующий день алтарь разобрали, а фотографию спрятали в шкафу. Они перестали говорить о Дениз и вообще перестали разговаривать. Наш дом наполнился тишиной, и я не знаю, что было хуже.

Это было по-настоящему печально.

– Когда в восемнадцать лет я уехал из дома в колледж, я как будто впервые задышал. Я работал неполный день на заправке и снимал крохотную обшарпанную квартирку в Рэтмайнс, и целых шесть месяцев я прожил нормальной жизнью. Я подружился с ребятами, которые не знали, кто я, у меня появились подружки, я много играл в футбол. Я наконец освободился от всего этого. А потом… Ее нашли.

Повисла тишина, и я не стала ее нарушать, потому что знала, что было дальше. Или думала, что знала. Но все же один вопрос не давал мне покоя.

– Это же было анонимное сообщение, да?

– Думаю, у меня есть ответ, кто это был. Я прочел это на одном из сайтов про реальные расследования. Парень, мотавший срок в тюрьме Маунтджой, заявлял, что это он позвонил полицейским и рассказал, где держат Дениз Нортон. Он нашел ее, когда пытался ограбить дом.

– Какой? Когда?

– Дом в Киллини – тот, где тебя держали. Очевидно, он просто хвалился перед сокамерниками, но был слишком глуп, чтобы догадаться попросить за это смягчения приговора хотя бы по одному из своих дел. Тем не менее слух распространился.

– Он еще жив? Я хочу поговорить с ним.

– Нет, он умер в 2011 году. Меня просто бесит, что тюремщики и полицейские знали об этом всю дорогу и никогда не задумывались, что мы можем захотеть с ним поговорить. Я удостоверился в правдивости этой истории, когда несколько лет назад встретился с его сестрой.

– Ты сказал, что ее нашли. Но нас же нашли вместе?

– Да, я знаю, извини. Моих родителей интересовала только Дениз. Не то чтобы им было плевать на тебя, но они не воспринимали тебя как ее ребенка. А для меня… это было… – Марк снова закрыл лицо руками. – Я всю жизнь провел в тени этого призрака и только-только обрел собственную жизнь. О спасении моей сестры говорили повсюду. Я снова оказался в центре внимания. Моим новым друзьям захотелось узнать все о ней и о том, что случилось. Какая-то часть меня хотела, чтобы ее никогда не нашли, потому что стало только хуже.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне не разрешили видеться с ней, и никто не говорил, почему. Я думал, что Дениз сможет дать показания в полиции, а потом вернуться домой, но потом оказалось… что есть ты.

– Я была ее дочерью!

– Но ты была и его дочерью.

Я закрыла глаза.

– Я не хотел… Слушай, попробуй поставить себя на место моих родителей.

Я попыталась, но в этот раз не сработало. Я была ребенком. Жертвой. И их собственной внучкой.

– Я хотел, чтобы родители забрали тебя домой и вырастили. Я предлагал переехать и помочь им, но они сказали, что у тебя слишком много проблем с развитием. Мне очень жаль.

– А что твой отец думает сейчас? Ты сказал ему, что нашел меня?

Марк покачал головой.

– Он прочел историю о том, что ты сделала с Томом Даймондом. Ему этого было достаточно. Он больше ничего не хотел знать. Я пытался рассказать ему, что связался с тобой, что ты хорошая и добрая…

– Правда?

– Но потом я увидел, как ты напала на Кэролайн на пороге собственного дома.

– Я злюсь, Марк. Обычно мне удается это скрывать, но иногда, когда я чувствую опасность или собственную уязвимость, во мне начинает кипеть ярость. Я работаю над этим, правда, на встречах с Тиной.

– Салли, ты была неуправляема.

– Я знаю. Я сама себя напугала. Мне жаль. Но ты же знаешь, зачем я наняла охрану в тот день, разве нет? Я до ужаса боялась, что он может объявиться. Конор Гири. В моем саду были дети. Он знает, где я живу. – Я на секунду задумалась. – Марк, а ты никогда не предполагал, что я могла унаследовать недостаток эмпатии от твоей семьи? Как твои родители могли бросить меня?

Его лицо исказилось.

– Я не знаю.

Он еще больше расстроился, когда я рассказала, что о нем не было ни одного упоминания ни в отцовских записях, ни на пленках с Дениз.

– Ты уверена? Мое имя ни разу не звучало? Ни разу?

– Она тебя не вспоминала. Извини.

– Я должен послушать эти записи.

– Возвращайся в Каррикшиди, – сказала я. – Уверена, на заводе тебя еще не заменили.

– Я взял больничный, но не думаю, что смогу когда-нибудь вернуться.

– Марк, здесь твоя жизнь, здесь твои друзья. Здесь твоя… племянница. Мне тоже хочется послушать про свою родную мать. Как ты думаешь, твой отец сможет понять меня теперь? Я могу ему понравиться. Он мой дедушка.

– Сомневаюсь. Он уже очень стар, ему почти девяносто. Не думаю, что он готов к таким потрясениям.

Меня немного взбесило, что факт моего существования может доставить такое беспокойство моему собственному деду.

– Думаю, нам нужно сходить к моему терапевту вместе. Ты из того же поколения, что и я. Ты бы мог воспринимать меня как свою сестру?

– Как Дениз?

В этот момент я испытала к нему искреннее сочувствие.

– Нет. Не как Дениз и не как Мэри Нортон, а как Салли Даймонд. Вот кто я теперь. Хочешь сэндвич?

Марк рассмеялся. Не знаю, почему, но это сняло напряжение между нами.

– Я вернусь в деревню. Сообщу в офис, что выйду в понедельник.

– Нашим друзьям я объясню. Большинство уже знает, что ты мой дядя. Они были очень удивлены и посочувствовали тебе. Тебя с радостью примут назад.

Я спросила его про Анубу. Он признался, что сказал мне о своем к ней интересе, только чтобы я не волновалась. Я высказала ему свое неодобрение. Он сказал, что до сих пор любит свою бывшую жену.

– Думаю, ты Элейн тоже небезразличен.

– Ей меня жаль, Салли.

– Но она все равно тебя очень поддерживает. Вы рано женились, да?

– Слишком рано. Мне отчаянно хотелось завести семью, которая никак не связана с Дениз.

– Ты сменил имя.

– Это была идея Элейн. Одна из лучших.

– Она сейчас снова вышла замуж? И у нее сын?

Он кивнул.

Наконец мы поднялись, а потом обнимались на пару секунд дольше, чем мне было комфортно. Марк почувствовал это.

– Извини, Салли. Извини меня за все.

– Очень жаль, что ты потерял сестру при таких ужасных обстоятельствах.

– Но я нашел племянницу и друга.

– Это правда!

Он ушел, а я немного задержалась, глядя на рояль. Пока мы тут сидели, на нем так никто и не сыграл. Я медленно подошла к нему и отодвинула бархатный стульчик. Откинула крышку и положила руки на клавиши. Я сыграла несколько тихих пьес и оркестровок, чтобы успокоить нервы. Я закрыла глаза и растворилась в музыке.

Когда я закончила Лунную сонату, то почувствовала, как кто-то хлопает меня по плечу. Мужчина в костюме и с бейджем, сообщающим, что он менеджер Лукас, стоял за моей спиной. Надо было попросить разрешения поиграть.

– Извините, мадам, мы получили огромное удовольствие от вашей игры; вы, очевидно, профессионал, – произнес он, и действительно, вокруг раздался легкий шум аплодисментов. Я оглядела лобби, и многие люди хлопали мне и кивали. – Я не знаю вашу ситуацию и надеюсь, что мое предложение не покажется вам оскорбительным, но, возможно, вам будет удобна или интересна небольшая подработка?

Глава 46

Питер, 1996

За пять лет, прошедших после смерти отца, было еще много попыток побега. Линди, бывало, сдавала, но потом идея выбраться овладевала ею снова.

Я снабдил ее письменными принадлежностями, о которых она часто умоляла отца. Она просила карандаши, мелки, ручки – все, чем можно писать.

– И что же ты собираешься писать? – насмешливо спрашивал отец.

– Я хочу писать истории, – отвечала она.

Линди сказала мне, что очень хочет записать все воспоминания про свою семью, друзей и про дом, потому что боится забыть их. Когда я попросил у отца за нее, он сказал, что лучше бы ей забыть о прошлом, потому что так будет проще принять настоящее. Как только он исчез навсегда, а я окончательно выздоровел, я купил ей целый пакет цветных фломастеров, блокнотов, шариковых ручек и тетрадей. Я пообещал, что никогда не загляну туда, потому что уважаю ее личное пространство. Она может рисовать, писать и делать с ними, что ей вздумается.

На той же неделе я возвращал ее книги в библиотеку. Она любила книги, написанные женщинами. А я был не особо активным читателем. Я давно вырос из приключенческих романов моего детства. Теперь я покупал только нехудожественную литературу: книги про севооборот, строительство, маркетинг, предпринимательство и еще иногда биографии разных важных людей. По пути в библиотеку у меня проснулись подозрения, и я пролистал одну из книг. И тут увидел, что на полях и на пустых страницах в конце книги она оставила записи со своим именем, моим именем, именем отца, подробным рассказом обо всем, что он с ней делал, точной датой ее похищения и путаным описанием дороги от озера к нашему дому.

Мне пришлось купить замену всем книгам из библиотеки и объяснить, что я случайно их попортил. Я не стал говорить Линди о своей находке, но в ближайшие дни ее настроение заметно улучшилось. Она больше улыбалась и смеялась, когда мы вместе смотрели телевизор. Время шло, спасать Линди никто не торопился, и я видел, как в ней растет растерянность и злоба. Она срывалась на мне. Я не реагировал. Я ждал, пока все снова вернется в норму, и вскоре так и произошло. Через какое-то время я купил ей несколько книг в комиссионном магазине, и сказал, что ей будет полезно завести собственную библиотеку. Линди страшно на меня уставилась. Она поняла.

Я заменил отцовскую цепь гладкой, но крепкой веревкой. Ей удалось спилить ее за два дня ножом для хлеба. Я упрекнул себя за то, что это не предвидел. Когда я в тот вечер вошел к ней, Линди стояла прямо за дверью, а не в другом конце комнаты, как обычно. Она наскочила на меня с ножом, но я быстро отреагировал, увернулся, и она пырнула меня только в бедро, а не в живот. Я опрокинул ее обратно на кровать, и она закричала, как ведьма. Линди думала, что я ее изнасилую. Я был не как мой отец, но цепь пришлось вернуть. Я обернул кандалы в синтепон. Еще разрешил ей переодевать цепь с одной ноги на другую раз в неделю, потому что из-за долгих лет ношения обруча на одной лодыжке у нее выросла ужасная шишка.

В другой раз Линди снова швырнула в меня кипятком, но я всегда был бдителен и держался подальше от нее. Еще она пыталась меня отравить и добавляла отбеливатель и моющее средство мне в еду (иногда Линди для меня готовила). Но вкус был слишком заметный. Я объяснял ей, насколько это глупо. Если я умру, она тоже умрет. Никто не будет ее искать, потому что все думают, что она уже мертва. Она погибнет от голода в одиночестве. Я пытался защитить ее от нее самой. Линди не могла мыслить здраво.

За несколько лет я сделал в сарае несколько усовершенствований. Я добавил еще один изоляционный слой и обил стены гипсокартоном и гофрированным железом с внешней стороны. Три года назад я обнаружил, что Линди проскребла себе ход в стене за холодильником. Она успела отодрать несколько коробок от яиц, которые обеспечивали звуконепроницаемость, и я застал ее прямо за этим делом. Я не наказал Линди. Я удерживал ее в объятиях, пока ее рыдания не утихли, и отпустил. Я был не как мой отец.

Ни одного звука не могло донестись отсюда, и Линди тоже не слышала ничего из внешнего мира. Это была ее последняя попытка. Она сдалась. Между нами установились менее напряженные отношения. Она перестала спрашивать, зачем я удерживаю ее и когда отпущу. Она перестала со мной драться. Ужинали мы в основном вдвоем, в сарае. Иногда Линди сидела рядом со мной на новом диване, но мы не касались друг друга. Я рассказал ей все: про детство в Ирландии, сестру, мать и наш побег в Новую Зеландию. Она сочувственно мычала, но потом неожиданно сказала:

– Может, и сюда залезет грабитель?

Лучше бы я ей ничего не говорил.

Я часто выпускал ее на улицу летом и чуть меньше зимой – чтобы она могла увидеть солнце, подышать свежим воздухом и размяться. Я даже водил ее на горячие источники и озеро за домом. За все время, что мы жили здесь, я не видел там ни души. Я не осмелился купить ей купальник, но у нее были шорты, футболки и куртки. Она жаловалась, что не может плавать с цепью, но я придерживал ее, чтобы Линди было удобнее. Я пытался не смотреть на ее тело, когда она выходила из воды, но невозможно было не заметить ее стройную фигуру и соски, торчащие на груди. Потом мы лежали на камнях и устраивали пикники. И все же я не трогал ее.

А потом, однажды ночью, посреди зимы 1990 года, мы вместе сидели на диване и смотрели фильм ужасов, и когда появился убийца с топором, Линди зарылась лицом мне в плечо. Я инстинктивно приобнял ее и аккуратно прижал к себе. Она подняла на меня глаза, и я вгляделся в ее безупречное лицо. Она потянулась ко мне и нежно поцеловала в губы. Я поцеловал Линди в ответ. Мой первый поцелуй. Она подалась вперед и оказалась прямо напротив меня, и не остановила меня, когда я провел рукой по ее спине. Не остановила меня, когда я положил руку ей на шею. Она еще раз уткнулась носом в мое плечо и снова поцеловала в губы, ее язык нашел мой, и я почувствовал, что твердею.

Она тоже это почувствовала и сразу же отшатнулась.

– Мы… Я не могу… – произнесла она. – Твой отец…

– Я совсем на него не похож.

– Я знаю. Я никогда не целовала его. То есть… он заставлял меня, но это было… не так.

Мы снова страстно поцеловались. Наши рты слились в идеальном единстве. А потом я отстранился.

– Спокойной ночи, Линди.

– Но…

– Я люблю тебя, – сказал я, запирая за собой дверь.

Это заняло целых шесть лет, но к 1996 году я был уверен, что она любит меня. На 99 процентов. Когда мы консумировали наши отношения в 1992-м, мне было двадцать пять, а ей двадцать четыре. Мой отец чудовищно ее травмировал, и поэтому я позволил ей задавать темп. Хоть все и продвигалось очень медленно, она постепенно осознавала, что я никогда не смогу и не посмею обидеть ее, но и не смогу отпустить. Она доверила мне свою жизнь. Я доверил ей свою. Когда мы были дома, я снимал цепь. Но по-прежнему запирал дверь, когда уходил. А когда мы ходили к источникам, я использовал веревку вместо цепи. Кажется, Линди больше не возражала. Часть меня верила, что, если я отпущу ее, она не убежит. Но одного процента уверенности все же не хватало.

Когда я не был на работе, мы все время проводили вместе. Я практически переехал к ней в сарай, и только иногда заходил домой, чтобы переодеться и принять душ, и еще иногда там готовил и приносил еду Линди. Я размышлял о всех практических преимуществах ее переезда в дом, но это было слишком рискованно. Ко мне периодически заходили то парень, ремонтировавший бойлер, то механик, то назойливый кредитор.

Дела шли плохо. Магазин в городе вытеснил большой сетевой супермаркет, который покупал овощи у крупного центрального поставщика. Мне пришлось отказаться от аренды собственного помещения. Единственной моей торговой точкой стал рынок выходного дня. Я заключил сделку с местной больницей, чтобы покрывать их потребность в овощах и фруктах, но больница была небольшая, и ради контракта пришлось пойти на такие уступки, что я практически ушел в ноль. Линди мне помогала. Она стала вязать шарфы и шапки после того, как увидела в журнале рекламу каталога шерсти, из которого я начал заказывать все необходимое. Она украшала концы шарфов треугольниками или кисточками, а к шапкам пришивала уши, какие я носил в детстве. Я продавал их с прилавка вместе с собственными продуктами. Зимой я больше выручал за ее товар, чем за свой.

Я настаивал на контрацепции. Линди отчаянно хотела ребенка, но это создало бы кучу проблем, а у нас и так едва хватало денег, чтобы оплачивать счета. Мы не могли позволить себе ребенка. К тому же что мне с ним делать? Взять его к себе в дом и растить так же, как растили меня, или оставить его в сарае с Линди? Там нам троим места не хватит. А что, если ребенка она станет любить больше, чем меня? Я настаивал на презервативах, и она в итоге согласилась. Я никогда ни к чему ее не принуждал и не давил. Я не стал подмешивать ей таблетки. Я думал об этом, но все равно не смог бы их достать и хотел, чтобы наши отношения были честными и открытыми.

Когда четыре года спустя, в 1996 году, она сказала, что беременна, это застало меня врасплох. У нее два месяца не было месячных. Я этого не заметил. Это был единственный раз, когда я на нее разозлился. Она проткнула презерватив булавкой? Или сохранила использованный и каким-то образом сама себя осеменила? Линди клялась, что нет.

– Наверное, презерватив порвался. Такое случается. Я читала об этом.

– Мы не можем позволить себе ребенка, Линди, и ты это знаешь.

– Я буду экономить на всем. Я могу вязать еще много всего другого. Свитера, пальто. Я буду работать в два раза быстрее. Я обещаю, у нас все получится, правда получится! – Но ее мольбы были ни к чему. Она уже ждала ребенка, и я никак не мог остановить это, не причинив ей вреда.

Две недели я мучился мыслями о том, как мы будем справляться. Я наблюдал, как раздувается живот Линди, а ее возбуждение растет вместе с ним. Она знала, что не поедет в роддом, но постоянно приводила в пример меня.

– Твоя мать два раза родила самостоятельно. Если она смогла это сделать, смогу и я.

Я ездил в Окленд, чтобы купить книги о беременности и родах. Мы оба изучили их от корки до корки. Я заказал несколько медицинских учебников по акушерству.

Больше всего я боялся, что Линди умрет при родах. Я изо всех сил притворялся, что радуюсь происходящему, а Линди, полагаю, изо всех старалась верить мне. Она не переставая фантазировала, то решая, что у нее будет девочка, то с уверенностью утверждая, что мальчик. Она говорила о том дне, когда мы сможем взять ребенка с собой на горячие источники, и о стишках, которые будем с ним или с ней разучивать. С каждым днем мою грудь все сильнее стискивала боль.

В конце августа 1996 года у Линди начались схватки. Воды удачно отошли в душе. Я старался быть рядом с ней каждую свободную минуту. Я очень боялся возможных последствий, если ей придется справляться в одиночку. Когда я зашел в сарай и увидел ее на кровати на четвереньках, то сразу понял, что происходит. Я пытался блокировать воспоминания о схватках моей матери в той грязной комнате двадцать два года назад. Тогда я был слишком мал, чтобы понимать происходящее.

Но теперь я был готов. У меня при себе уже имелся саквояж с инструментами. Я все стерилизовал специальной жидкостью и расстелил на кровати, где пыхтела и тужилась Линди, пластиковое покрывало. Время от времени она переворачивалась на спину, но так было еще больнее. Она как будто никак не могла найти положение, в котором ей удобно. Наконец она улеглась на бок, пока ее не накрыла очередная волна боли и все ее тело не покрылось потной пленкой.

– Это же нормально, Стиви? Все же нормально?

Я пытался убедить ее, что так и есть.

Через семь часов, когда на этот поздний летний вечер спустилась тьма, Линди напряглась последний раз и издала такой крик, подобного которому я не слышал никогда в жизни, а их я наслушался достаточно. Она вытолкнула из себя головку ребенка. Я запустил в нее свои руки, мне удалось ухватить крохотные плечи ребенка, и тут младенец целиком выскользнул на пластиковое покрывало. Идеальная девочка. Она была покрыта пленкой почти что фиолетовой слизи. Я этого ожидал, или думал, что ожидал, но ничто не может подготовить тебя к реальности.

Линди почти бредила от боли, страха и радости и потянулась к ребенку.

– Она дышит? Она дышит?

Я не мог понять. Она корчилась и извивалась в моих руках. Я хотел вытереть ее начисто, но Линди жадно потянулась к своей дочери. Ровно в тот момент, когда я положил маленькую девочку Линди на грудь, ее крохотный рот открылся, и она запищала, словно котенок. Меня переполняли изумление и восторг. Я перерезал пуповину стерилизованными ножницами. Мы с Линди плакали. Ее тело еще несколько раз сотрясли схватки, и с последним усилием вышла плацента. Я сделал ей чая и начал прибирать кровавые следы. Я помог Линди дойти до душа, и там мы вместе с ней обмыли нашу дочь в большом тазике с водой. Линди я тоже помыл, очень аккуратно. Она выбилась из сил.

Я дождался, пока Линди и ребенок уснут, а потом взял крохотную девочку из рук матери и выскользнул из сарая, тихо закрыв за собой дверь. Уже миновала полночь. Я отнес ее в дом, плотно запеленал в одеяла, которые купил в комиссионном магазине в Окленде, и положил в деревянный ящик, щедро застеленный старыми газетами. Я отнес ящик в машину, положил его в изножье пассажирского сиденья, где никто никогда не сидел, и поехал в Окленд. Она даже не шелохнулась.

Часть третья

Глава 47

Салли

В деревне все вернулось на круги своя. Теперь у меня была идеальная работа. На выходных я ездила в «Фарнли Манор» и играла на фортепьяно. А иногда и в будни, когда там проходили свадьбы. Еще мне предоставили безлимитный доступ к чаю, кофе, канапе и выпечке во время обеденных перерывов. Я и мечтать не могла о лучшем.

К середине ноября на моем банковском счете оказалось два миллиона фунтов с продажи дома Конора Гири. Без налогов могло бы быть и три. Джефф Баррингтон уговаривал меня обратиться за финансовой консультацией, чтобы куда-нибудь эффективно вложить эти деньги, но они казались мне грязными. Я сделала большое анонимное пожертвование в благотворительный фонд для бездомных Стеллы и в фонд для молодых людей с отклонениями, в котором участвовала тетя Кристин. Остальное решила оставить на своем счете, пока не решу, как лучше распорядиться этими средствами.

Марку оказалось непросто заново обосноваться в деревне. Несмотря на мои заверения, и Марта, и Анджела смотрели на него с подозрением. Тина была шокирована, когда привела его на нашу очередную встречу, но, когда я все объяснила, обещала помочь нам обоим. На первом сеансе Марк очень много плакал. Это меня сильно напрягало, так что мы вместе решили, что нам с Марком лучше пока походить отдельно, прежде чем снова устраивать семейную терапию.

Разумеется, Марк был ужасно расстроен, особенно когда я передала ему все документы и он впервые увидел фотографии своей истощенной, беззубой сестры. Тина сказала, мне нужно быть с ним честной, но дать ему время разобраться с собственными эмоциями. Она предупредила, что он может разозлиться. Но я это и так знала, и я это понимала. Ему понравился мой новый дом, и вскоре он стал там самым частым гостем.

Моя жизнь была прекрасна до того момента, как мне позвонила миссис Салливан с почты. В тот самый день, 28 ноября, я закрыла сделку по продаже дома.

– Салли, – обратилась она ко мне, по-прежнему крича. Она так и не поняла, что у меня не было проблем со слухом. – В сортировочное отделение в Этлоне попало письмо для Мэри Нортон на твой старый адрес. Они оставили его мне. Мне его занести?

Я сразу же накинула пальто и отправилась на почту за углом. Я взяла письмо у миссис Салливан парой щипцов.

– Это может быть уликой, – объяснила я. – Полиция, возможно, захочет взять у вас отпечатки пальцев.

Это ее развеселило.

– Ох, Салли, ты такая смешная. Мы что, сейчас играем в «C.S.I.: Место преступления – Каррикшиди»? – Она разразилась хохотом.

Когда миссис Салливан увидела, что я не улыбаюсь, она принялась громко объяснять:

– Это программа по телевизору, Салли. Про следователей.

– Спасибо, миссис Салливан, я знаю общую канву.

Я ушла, так и не улыбнувшись. Почерк был мне уже знаком. Это был «С». И на письме стояла ирландская марка. Когда я пришла домой, то сразу позвонила Марку. Было всего четыре часа, но он сказал, что сейчас же приедет.

Мы вместе осмотрели конверт. Он был толще, чем предыдущие. Я подумала, не стоит ли нам сначала позвонить в полицию, но мы оба не могли ждать. Марк принес с собой хирургические перчатки с завода. Он аккуратно открыл конверт, а я достала письмо. Вместе с ним выпала маленькая коробочка, а потом коробочка побольше с надписью: «НАБОР АКТИВАЦИИ ДНК».

Дорогая Мэри!

Мое имя при рождении – Питер Гири, и, хотя мое рождение не было зарегистрировано ни в Ирландии, ни где-то еще, родился я здесь. Моя мать – Дениз Нортон, отец – Конор Гири. Я твой брат. Я родился на шесть лет раньше, чем ты, в доме в Киллини. Наш отец забрал меня у Дениз, когда я приучился к туалету. Мне не было дозволено видеться с ней или с тобой, хотя моя спальня находилась по соседству с вами в пристройке нашего отца.

Когда я стал старше, мне разрешили ходить в другие части дома. Тебя и нашу мать держали под замком. В молодые годы я не видел других людей – только на страницах отцовских газет, а потом по телевизору.

У меня нет никаких воспоминаний о матери до шести лет, когда я провел вместе с ней в той комнате два ужасных дня. Теперь я понимаю, насколько с ней бесчеловечно обращались и как истязали. Она тогда была беременна тобой и до смерти напугала меня. Не буду сейчас вдаваться в детали, потому что не хочу тебя расстраивать. Я знаю, что ты родилась на следующий день после того, как я покинул ту комнату, но я больше ни разу тебя не видел, кроме последнего дня, когда отец сбежал, захватив меня с собой. Ты этого не помнишь? Тебе, наверное, было лет пять.

Я не понимаю, почему никто не искал меня. Я понимаю, что нас разлучили, но верю, что мать скучала по мне, во всяком случае, до твоего рождения. Неужели она просто забыла меня?

В Лондоне отцу удалось добыть нам фальшивые паспорта, и мы уехали в Новую Зеландию. Моя жизнь там была очень тяжелой. Я обучался дома, и даже после этого отец долгие годы держал меня в изоляции. Но хорошая новость для нас обоих заключается в том, что он уже давно мертв. Больше он не угрожает никому из нас.

И все же я не чувствую себя свободным от него. Отец отравил и разрушил мою жизнь. Только благодаря наступлению эпохи интернета я смог что-то узнать о нем, о тебе и о матери. Наконец я узнал, что она умерла. Когда ты попала во все заголовки, собственноручно избавившись от останков приемного отца два года назад, я начал выяснять, где ты была и что с тобой происходило. Более ранние сообщения утверждали, что тебя удочерили в Англии.

Когда впоследствии в газетах написали, что ты не убивала мистера Даймонда и была «нейроатипична», я подумал, что ты, возможно, такая же, как я. Поэтому я и послал тебе Тоби. Я подумал, с ним тебе станет легче пройти через сложный период.

Мне даже в голову не приходило, что, если я отправлю тебе медведя, это приведет к поискам нашего отца в Новой Зеландии. Я вообще все плохо продумал, но, похоже, ты решила, что это он отправил его тебе, чтобы помучить. Полиция отследила и допросила меня, но я решил соврать и все отрицать. Я был трусом. Мне очень стыдно, но я не хотел быть втянутым в публичный скандал. Я показал полиции поддельный паспорт отца. Думаю, они не очень внимательно отнеслись к этому расследованию, потому что больше не возвращались. К тому же они все равно не искали человека, у которого был сын. Этого я не понимаю. Они как будто и не знали, что у нашего отца был сын?

В этом году я понял, что ты, наверное, не знаешь настоящую дату своего рождения, так что послал тебе открытку, но я не знал, как раскрыть тебе тайну своей личности и стоит ли это делать. Надеюсь, мое существование тебя лишь удивило, но не шокировало. Или, может, ты всегда знала обо мне?

Главная причина, почему я решил с тобой связаться, – это что у меня больше нет никого в жизни. У меня никогда не было друзей или коллег, но теперь я нашел сестру, которая, может, сумеет понять меня. Как ты думаешь, это возможно?

Сейчас я нахожусь в отеле в Дублине. Я купил одноразовый телефон, и, хотя я не привык говорить по телефону, постараюсь сделать над собой усилие, если ты захочешь услышать меня.

Единственное, о чем я тебя умоляю: не сообщать в прессу или полицию. Я не выношу, когда на меня смотрят, меня пугает шум, и я ненавижу суету и внимание к себе. Раз уж так вышло, что обо мне, похоже, никто не знает, я бы хотел, чтобы все так и оставалось. Тем не менее я приложил к этому письму образец своей слюны и набор для теста ДНК, с помощью которых ты можешь удостовериться, что я – тот, за кого себя выдаю. Можешь отправить тест на экспертизу и дождаться результата, прежде чем связываться со мной. Я обещаю, что не приеду в твою деревню без приглашения.

Я пойму, если ты вообще не захочешь мне звонить. Я взял трехмесячный отпуск со своей работы в качестве главы службы кибербезопасности в национальном банке «Аотеаора». У меня уже есть обратный билет в Новую Зеландию, и я могу пробыть здесь максимум девяносто дней. Если ничего не получится или ты не захочешь меня видеть, я просто вернусь и продолжу жить в уединении. Наверное, это не так уж и страшно, когда привык к этому так, как я.

Стивен Армстронг

084 2077684

– Ничего себе, – выдохнул Марк, и я машинально начала дергать себя за волосы. Марк знал меня достаточно хорошо, чтобы сразу потянуть меня к пианино. На автопилоте мои руки заиграли партиту № 2 в до-миноре Баха.

– Чай или вино? – спросил Марк.

– Чай, – ответила я. Тина уверяла, что обращаться к алкоголю в стрессовых ситуациях – не лучшая идея.

Как только мои руки упали с клавиш, они задрожали, но в этот же момент Марк пихнул в них горячую кружку.

– Ничего себе, – снова сказал он. – Позвоним в полицию?

– Нет, – сразу отрезала я. – У меня есть брат.

– Пока мы этого не знаем. Это может быть любой человек, который хочет прощупать почву.

– Но зачем? Зачем кому-то это делать? Чего этим можно добиться?

– Не знаю. Ну, может, он журналист?

Я взяла в руки маленькую коробочку и открыла ее. В ней лежал запечатанный целлофановый пакетик с пластиковой пробиркой, внутри которой находилась вязкая жидкость – его слюна. В коробке побольше лежал целый набор с тестом – для меня. Никаких имен, только цифровые коды.

Я взяла в руки вкладыш с инструкцией к тесту ДНК.

– Это несложно выяснить. А тебе это не кажется правдой, Марк? Я ему верю. Он говорит, что не явится, пока я сама не приглашу его. Зачем ему проделывать весь этот путь из Новой Зеландии без уверенности, что я захочу с ним встретиться?

– Да откуда мы знаем, что он вообще из Новой Зеландии? Этот парень может быть…

– Тоби. Он прислал Тоби.

– Но Дениз никогда не упоминала о нем. Хотя… – глаза Марка расширились.

– Что?

– В одном моменте на пленке она говорит про «моего мальчика».

– Я этого не помню…

– Да, я очень много раз переслушал. Я понадеялся, что она может иметь в виду меня, но ничего не сходилось. Она говорила, что никогда не отпускает тебя, потому что «он забрал моего мальчика». Твой отец пытался расспросить ее об этом, но Дениз заперлась. Тем более на записи полно помех. Я решил, она говорит про Тоби.

Теперь я тоже вспомнила. Я тоже решила, что Дениз говорила про Тоби. В письменных документах об этом моменте нигде не упоминалось. Папа тоже это упустил.

– О боже, – ужаснулась я, сделав мысленные подсчеты. – Ей было двенадцать лет, когда она его родила.

– Точно. Ужасно.

– У меня есть брат…

– Но, похоже, он слишком травмирован, он может быть опасен…

– Ты описываешь меня два года назад. Слово в слово.

– Ладно. Ладно. Но я тогда тоже сделаю тест ДНК, чтобы убедиться вдвойне. Если ты моя племянница, то он – племянник.

– Марк!

– Что?

– Конор Гири мертв!

– Давай не будет торопиться с выводами, Салли. Судя по инструкции к тесту, мы можем ждать до одного месяца. И тогда, если результаты все подтвердят, ты позвонишь этому парню. Не раньше. Ты должна обещать мне. Я сейчас говорю как твой дядя. Хорошо?

Я налила еще чая из чайника. После первоначального шока я испытывала настоящий подъем. Конор Гири – жуткий призрак, который пугающей тенью нависал надо всей моей жизнью, – был мертв. И у меня появился брат, который очень похож на меня. Человек, который мог полностью меня понять.

Ожидание было пыткой. Мы отослали свои образцы сразу после того, как Марк заказал собственный тест. Он сделал все через интернет. Марк подписал нас всех инициалами, а не фамилиями.

– Кто знает, сколько других наших родственников может быть на свете, Салли? У Конора Гири могут быть и другие дети. Мы не знаем, что за человек Питер. Нам нужно соблюдать анонимность. – Так что я была СД, Марк – МБ, а Питер – ПГ.

Через два дня Марк нашел аудио с упоминанием «моего мальчика». Эта запись была сделана еще в доцифровую эпоху. На ней отец обсуждал с Дениз ее излишнюю привязанность к Мэри (ко мне).

Том: Дениз, я заметил, ты все время следишь за маленькой Мэри. Ты же понимаешь, что вы теперь в безопасности? Вас больше никто не обидит.

Дениз: [неразборчиво]

Том: Что, Дениз?

Дениз: Я все еще боюсь.

Том: Чего ты боишься?

Дениз: Он ее заберет.

Том: Дениз, его здесь нет. Ты больше никогда его не увидишь.

Дениз: Он забрал моего мальчика.

Том: Что?

Дениз: Неважно. Я его не хотела.

Том: [с усталостью в голосе] Дениз, ты же понимаешь, что для развития Мэри вредно твое постоянное присутствие? Ребенок должен постепенно учиться самостоятельности. Мэри?

[Звук плача]

Дениз: Не говорите с ней.

Том: Почему нет? Ты думаешь, я могу причинить ей вред?

Джин: Том, может быть…

Том: Помолчи, Джин. Дениз?

[Шипящий звук, за которым следует тишина, и потом запись обрывается.]

– Не понимаю, что она имеет в виду под «Я его не хотела»? – удивилась я. – Почему она могла его не хотеть?

– Мы не можем быть уверены, что она говорила про Питера.

– А о ком еще она могла говорить? Дениз сказала, «он забрал моего мальчика».

– Странно все это, да? – Марка явно раздражал мой отец. – Как ты думаешь, Джин о чем-то догадалась?

– Не уверена. Может, она просто хотела подсказать отцу, что нужно быть более терпеливым? Когда он спросил Дениз, не боится ли она его, та могла воспринять это как угрозу.

– А с тобой он так же себя вел? Нетерпимо? – спросил Марк.

– Нет, совсем нет. Ко мне он всегда был добр и снисходителен. Хотя, наверное, я всегда была более или менее послушной. Эту пленку записали примерно через год после нашего спасения. Похоже, он просто выбился из сил. Отец не мог достичь с Дениз никаких успехов. И она не очень-то сотрудничала, да?

– После всего, через что она прошла? Тебя это удивляет? – Марк повысил голос.

– Извини. Я забыла, что ты знал ее. Она была твоей старшей сестрой. Хотелось бы и мне ее помнить.

– И за это мы тоже можем поблагодарить Тома Даймонда, – произнес Марк желчным тоном.

– Он делал все, что мог и что считал лучшим для меня. – Мне уже надоело, что все вокруг плохо говорят об отце. Может, он и не делал, что на самом деле следовало, но все это было из лучших побуждений. У меня была масса времени, чтобы поставить себя на его место и как следует подумать, как бы себя повела я. Тина помогла мне это увидеть. Я простила его. Мы не можем изменить прошлое, – наконец выдала я.

– Я не могу понять только одно, – произнес Марк. – Если все это время Питер знал о тебе и Дениз, если он помнил все, что говорил и делал Конор Гири, почему он так и не пошел в полицию? Страх перед публичностью довольно паршивое оправдание за покрывательство педофила, особенно после его смерти.

– Мне это понятно, Марк. Я могла быть такой же, как он. Он не сделал ничего плохого. Почему он должен ассоциироваться со своим – с нашим – психопатом-отцом?

Я проигнорировала его пораженный взгляд.

Глава 48

Питер, 2012

Линди пять лет не могла простить, что я унес ребенка. Она назвала ее Вандой. Во время беременности я делал вид, будто поддерживаю ее. Я думал, будет проще оставить ее с ее фантазиями. Они делали ее такой счастливой.

Я оставил коробку с ребенком у главных ворот собора Св. Патрика в Окленде посреди ночи. Было холодно. Я надеялся, девочка выживет, и покрепче укутал ее в одеяла. Когда я уходил, то услышал, как она начала хныкать. Я не убавил шаг и продолжил идти по пустынной улице, пока не сел в машину и не ухал домой.

Линди была в дикой истерике, когда я вернулся. Сначала она думала, что я увез ребенка в больницу, потому что с ней что-то случилось. Я ничего ей не сказал.

За последующие годы Линди так часто нападала на меня, что мне пришлось вернуть кандалы. Она пыряла меня вязальными спицами, ножами и ножницами, изуродовала мне руку смесью сахара и кипятка, пыталась задушить меня самодельной удавкой. Я дважды попадал в неотложку в больнице. Сотрудники были убеждены, что я просто дерусь с приятелями. Я их не переубеждал. Одна медсестра угрожала позвонить в полицию, но когда заглянула в мою медицинскую карту и увидела, что я тот самый Стивен Армстронг, который так рано осиротел, то смягчилась и вместо этого прочла лекцию, как плохо связываться с дурными компаниями.

Линди злилась долгие годы. Все стало по-старому. Я снова жил в доме и раз в неделю закидывал ей продукты. Но по-прежнему приходил каждый день. Я бессмысленно болтал о событиях из новостей. Она ничего не отвечала. Брошенный ребенок на ступенях собора Св. Патрика стал общенациональной сенсацией, и, благодаря радио и телевидению, я смог следить за развитием истории до того момента, как шесть месяцев спустя ребенка удочерили. Я вздохнул с облегчением. Я понадеялся, что это поможет Линди смириться с нашими обстоятельствами, но, не произнеся ни слова, она ясно дала мне понять, что наши отношения окончены.

Вязать для продажи она тоже отказалась, и проблема денег встала еще острее. Мне нужно было заняться чем-нибудь, чтобы прокормиться. Я был умен. Мне стоило бы пойти в колледж, чтобы стать кем-то. Я прочел столько книг в юности и мог сделаться ученым, или врачом, или инженером. Единственной причиной, по которой этого не произошло, была Линди. Я не хотел ее оставлять. Так что я стал огородником, и теперь мы жили впроголодь. Я по-прежнему не мог ее отпустить. Я держался за надежду, что когда-нибудь она меня простит.

Я записался в компьютерный класс в местном общественном центре и овладел базовыми навыками. Я получил место младшего менеджера в агентстве по недвижимости. Им нравилось, что я был себе на уме и не задавал никаких вопросов. Но ходить пить с ними пиво по пятницам я не хотел. Через три месяца они решили меня повысить. Это значило увеличение зарплаты, но мне пришлось бы показывать людям дома. Мне не требовалось повышение. Благодаря телевизору я знал, как функционируют нормальные семьи. У меня такой никогда не было, и я не хотел сталкиваться с ними в незнакомых домах.

Я решил двигаться дальше и устроился на работу в местный благотворительный фонд по борьбе с раком. В мои обязанности входили в том числе холодные звонки по всему Бей-оф-Пленти с предложением подписаться на ежемесячные взносы. Это у меня получалось плохо. Я совсем не привык разговаривать с людьми, и менеджер заявил, что со стороны звучит так, будто мне наплевать. А нужно уметь задевать струны человеческой души. Оплата шла только с процентов. За первый месяц я заработал меньше, чем в агентстве по недвижимости. Я снова обратился на биржу труда.

Один из банков в городе предлагал вакансию. Работа на полный день, заключавшаяся в каталогизации счетов для новой компьютерной системы. Наниматели были впечатлены уровнем моего самообразования. Один из них вспомнил, что о смерти моего отца писали в газетах; он сделал пожертвование в мой фонд. Они обращались со мной как с местечковой знаменитостью: «Вы и есть тот пацан?»

Я признался, что предпочитаю держаться особняком и хотел бы работать в одиночестве. Кажется, от этого ответа они пришли в особый восторг. Должность, на которую я претендовал, предполагала небольшое предварительное обучение, сразу после которого я мог приступить к самостоятельной работе. Спустя неделю мне предложили место, на которое я с радостью согласился в сентябре 1999 года.

Тренинг по компьютерной системе был выездным и проходил в Веллингтоне. Я никак не мог бы ездить каждый день туда и обратно. Я был вынужден оставить Линди одну. В день перед отъездом я, как всегда, купил ей пару пакетов продуктов, но, когда попытался поговорить с ней, она включила радио на полную громкость, чтобы заглушить мой голос.

Этот курс можно было пройти за день. Остальные слушатели в основном оказались моложе, но до них все как будто медленно доходило. Обучиться работе с системой было чрезвычайно просто. К тому же под конец недели нам все равно выдали буклет с объяснением всего процесса. По вечерам мы возвращались в дешевый отель. Девушки ходили вместе ужинать. Некоторые из них каждое утро возвращались с похмелья. Я покупал сэндвичи и съедал их в своем номере под телевизор. Их предложения присоединиться я полностью игнорировал. Одна из преподавательниц курса сказала, что мне, возможно, стоит поработать над социальными навыками, но зато похвалила мой талант к обучению.

Для меня оказалось мучением так долго находиться вдали от дома. Хотя я был уверен, что Линди меня ненавидит, мои чувства к ней не угасли. Я часто думал о том выражении экстаза на ее лице, когда я положил ребенка ей на грудь. На меня она так никогда не смотрела. Но она говорила, что любит меня. Пока не появился ребенок, мне этого было достаточно. Я часто думал отпустить ее, а потом исчезнуть, но куда я мог отправиться? У меня не было денег на самолет, хотя я на всякий случай продлил действие паспорта. Когда-то я откладывал деньги для побега, но потом мне пришлось потратить их на оплату счетов. Линди знала мое настоящее имя и всю историю. Она бы рассказала. Я бы провел всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Может, в какой-то момент она и правда меня любила, но только не сейчас. За последние годы я очень много раз менял замки на двери сарая. Я знал, что ей никогда не удастся выбраться.

Когда пришла пятница и тренинг закончился, я пять часов ехал до Роторуа на полной скорости. Я был дома в полночь и сразу же пошел в сарай.

Она лежала на кровати, но тут же села.

– Где ты был? – спросила Линди. Лицо у нее было заплаканное, а голос – совсем тихий.

– Я пытался сказать тебе в субботу вечером, но ты не хотела слушать.

Она разразилась слезами.

– Я думала, ты умер. Это было как в тот раз, когда твой отец умер, но я… я скучала по тебе.

Я подошел и протянул к ней руки. Она кинулась к моей груди.

Несколько следующих недель мы говорили столько, сколько никогда в жизни. Как будто хотели восполнить все годы молчания.

– Я так злилась на тебя. Я приняла, что ты отнял мою свободу. Я отказалась от попыток убежать. Я полюбила тебя вопреки собственной воле. Ты всегда был таким добрым и внимательным. Полной противоположностью своего отца. Но потом единственным моим желанием стал ребенок. Я тебя не обманывала, клянусь! Именно поэтому, когда я забеременела, это показалось мне чудом. Я никогда ни о чем тебя не просила – долгие годы. Но ребенок сделал бы нас настоящей семьей. Это существо, которое можно любить безоговорочно.

Мне стало больно от этих слов, и я ответил:

– Слушай, дети постоянно болеют. Я никак бы не смог отвезти ее в больницу к доктору. Ты бы хотела, чтобы твой ребенок вырос здесь? Вот так? – Я обвел руками ее комнатку без окон.

Линди обернулась с совершенно растерянным лицом, и тут я понял, что этот сарай был ее домом гораздо дольше, чем любое другое место. Она жила здесь шестнадцать лет, и после того, как отец умер, она чувствовала себя здесь в безопасности. Ей было тридцать лет. Эта комнатка без окон, по мере сил мной благоустроенная, казалась ей вполне нормальной. Я сразу пожалел, что напомнил, насколько противоестественна эта ситуация. Ее попытки убежать уже никак не были связаны с поиском дома, но только с поиском своего ребенка. Я знал, что удерживать ее взаперти – это неправильно, но она успела забыть об этом.

Постепенно мы снова стали близки, пока Линди в итоге не пустила меня обратно в свою постель. Она больше не просила о ребенке, и, как только смог себе это позволить, я сделал вазэктомию: однодневную и относительно безболезненную процедуру. Я снова снял цепь, и Линди была мне безгранично благодарна. Я чувствовал себя монстром. Именно этим словом моя мать обращалась к отцу. Я помнил.

На работе я быстро миновал уровень цифровой каталогизации счетов. И написал в головной офис IT-отдела и предложил им несколько усовершенствований по программе, которую они тогда писали, чтобы она стала более удобна для пользователей. Я научился пользоваться другим программным обеспечением и, отклонив предложение стать помощником руководителя IT-отдела в головном офисе банка в Веллингтоне, начал искать другую работу. Я сменил их довольно много – год в маленькой брокерской конторе, два года в страховой компании, но это всегда было недалеко от Роторуа. В 2004 году я стал IT-специалистом в «Рабобанке» Роторуа. На этот раз мне выделили собственный кабинет. Дела шли в гору.

Во время обвала 2008 года наш банк провел серию сокращений, и у меня уменьшилась зарплата. Тем не менее я был им нужен и остался на своей должности. В 2009-м, когда в Америке произошло несколько крупных мошенничеств с кредитными картами, я предложил свою кандидатуру в наш отдел кибербезопасности. И меня взяли. Теперь мой заработок был достаточно высок, чтобы поддерживать для нас с Линди комфортный уровень жизни.

Я постепенно поднимался по карьерной лестнице и, когда начал сам проводить собеседования, старался нанимать всех кандидатов из маори, которых мог. Бытовой расизм прошлого теперь справедливо рассматривался как позорный. Культура маори проникала в культуру пакеха. Теперь язык маори обязательно включался в нашу повседневную переписку, и все имейлы подписывались не только с «Наилучшими пожеланиями», но и «Ngā mihi». Я часто думал о Ранджи и его потенциале, который позволил бы ему занять любую должность, которую мы предлагали. У него был врожденный талант к математике, который он начал в себе замечать, только когда как следует ею занялся. Времена и подходы поменялись к лучшему.

Я установил люк на крыше сарая Линди, чтобы у нее было естественное дневное освещение. Я уставил дальнюю стену с телевизором стеллажами с книжными полками. Обновил ей ванную. Она никогда ни о чем не просила, но радостно смеялась после любого подарка и улучшения. Когда летом мы пошли на горячие источники, мне уже не нужна была цепь. Линди взяла мою руку в свою, и мы зашагали бок о бок. Я наносил лосьон от солнца на ее мягкую кожу, чтобы она не сгорела. Мы занимались любовью в траве. Она снова начала вязать.

Все это к чему-то шло, и вот одним весенним вечером 2011 года я не запер за собой дверь. А потом я не запирал за собой дверь целые выходные.

– Почему ты не запираешь меня? – удивилась она.

– Я доверяю тебе. Я люблю тебя. Ты можешь жить со мной в доме.

– Нет, все нормально, мне хорошо здесь.

Неужели ей было неинтересно посмотреть на дом? Когда мы отправлялись к озеру, то никогда мимо него не проходили. Из-за двери сарая она тоже его не видела. Я снова ее пригласил, в следующие выходные. Я выключил телефон, который никогда не звонил, и спрятал в машине. Линди робко зашла в дом и стала медленно ходить по комнатам.

– Так много места, – сказала она. И, я думаю, по сравнению с сараем так и было.

Я попросил ее остаться на ночь, но она никак не могла удобно устроиться на моей кровати, и в какой-то момент растолкала меня и попросилась обратно в сарай. Я кивнул в знак согласия и притворился, что снова заснул. Я наблюдал из окна, как она идет. А потом издалека проследил за ней, пока Линди не открыла дверь сарая и не исчезла внутри. Дверь она плотно затворила за собой. Я не спал всю ночь и наблюдал за дверью в ожидании, что она улизнет. Она этого не сделала.

На следующей неделе я позвонил в контору и сказал, что болен. Каждое утро я выезжал на проселочную дорогу и парковал свой автомобиль в незаметном месте. Я уходил в кусты напротив дома и наблюдал в бинокль, не попытается ли Линди бежать. Каждый вечер я приезжал «домой с работы» и обнаруживал, что она с довольным видом смотрит телевизор, или вяжет, или готовит ужин. Максимум, что она делала, – это ходила вокруг дома и заглядывала в окна. Линди даже ни разу не дернула дверь, хотя я оставлял ее открытой. Она радостно приветствовала меня каждый вечер с широкой беззубой улыбкой и сияющими голубыми глазами.

Несколько раз мне удавалось уговорить ее поужинать со мной в доме, но ей всегда было там некомфортно.

– Это призрак твоего отца, – говорила она, и действительно, некоторые его вещи до сих пор оставались в доме. Я не знаю, почему так дорожил его очками и стоматологическим саквояжем. Я тут же их выкинул. Я поставил пароль на свой компьютер, хотя она, конечно, совсем не умела им пользоваться. У меня был рабочий телефон. Линди видела такие по телевизору, но все равно не смогла бы включить. И все равно я его прятал.

Прошло несколько месяцев. Линди была вольна ходить, куда хочет. Она подарила мне самодельное одеяло на Рождество 2011 года. Мы впервые отметили его в доме вместе. Я купил елку и украшения, и она развесила мишуру и гирлянды. Еще я купил бутылку вина. Мы оба не привыкли к алкоголю, так что быстро опьянели. Это было приятное чувство. Мы сидели на переднем крыльце дома, скрываясь от палящего летнего зноя, и поднимали тосты друг за друга, как настоящая женатая пара.

Я размышлял, насколько разумно будет отвезти Линди в город. Но быстро отказался от этой идеи. Она никогда об этом не просила, и нам обоим пришлось бы придумывать новые имена и легенду. Линди, кажется, забыла, что ее похитили. И я не хотел ей напоминать. И, думаю, она могла бы вести себя странно с другими людьми. Нет, Линди была моей. Я бы не осмелился разделить ее с остальным миром. Я был счастлив, как никогда в жизни. И она тоже.

Однажды в марте следующего года я вернулся с работы и пошел прямо в сарай, потому что Линди по-прежнему предпочитала его, но быстро понял, что она, видимо, в доме. Я начал ходить по комнатам и звать ее. Я нашел Линди на полу в ванной, без сознания. Ее лицо оказалось липким и горячим. Вокруг нее на полу было несколько луж рвоты.

Двумя вечерами ранее она начала жаловаться на боль в животе, и я попросил ее точно описать симптомы. Я всегда так делал, когда ей было нехорошо. Потом шел в аптеку, сам рассказывал эти симптомы и покупал то, что мне предлагали. Она описала пульсирующую боль внизу живота. Я предположил, что это менструальные боли, и она подтвердила, что у нее сейчас месячные, но эта боль была другая. Этим утром она почувствовала себя хуже и выглядела очень бледной.

После работы я зашел в аптеку и описал ситуацию. Аптекарша попросила меня нажать на правую сторону живота, и когда я не выказал признаков усиления боли, она предложила мне домерид от тошноты и парацетамол от боли.

– Это не аппендицит. Скорее всего, вы что-то не то съели, – сказала аптекарша, – или это желудочный грипп. Знаете, он сейчас ходит.

В панике я окунул Линди в холодную воду, чтобы сбить температуру и привести ее в чувство. Она закричала от боли и схватилась за правый бок.

– Черт! Похоже, это твой аппендикс, нужно везти тебя в больницу!

Я не сомневался. Было быстрее отвезти ее самому, чем вызывать «скорую». Когда я поднял Линди, она снова закричала, и ее стошнило мне на локоть.

– Я боюсь, – выдавила она.

– Не надо, они быстренько тебя заштопают.

– Нет, – прошептала она, – я боюсь их. Людей.

Она снова упала в обморок, пока я нес ее до машины. Меня больше не волновали возможные последствия. Я даже не думал об именах, о легенде или о тюремном сроке, который меня ждет. Я положил Линди на заднее сиденье на левый бок. Ее начала бить сильная дрожь, но, казалось, она по-прежнему оставалась без сознания. На каждом углу я протягивал к ней руку. Я уже доехал до главной дороги, когда она издала тот странный булькающий звук. Все ее тело сжалось, а потом она обмякла. Я остановился на обочине дороги и залез на заднее сиденье. Ее глаза были широко открыты от ужаса, но Линди не двигалась. Я положил руку на ее сердце, но не почувствовал сердцебиения. Я начал трясти Линди и прижимать к себе. Из ее рта вытекла струйка желчи, но я все равно поцеловал Линди.

– Пожалуйста, нет, – зашептал я. – Пожалуйста, пожалуйста, вернись.

Я привез ее домой и вымыл в ванной. Ее кожа пошла пятнами. Я вымыл и причесал ей волосы, не позволяя голове уйти под воду. Когда Линди стала сухой и чистой, я одел ее в любимую одежду: зеленую хлопковую юбку, ботинки на резиновой подошве и мягкий синий свитер. Я аккуратно завернул Линди в коврик из овечьей шерсти из сарая. Прежде чем я смог снова положить ее в машину, мне пришлось обработать тело дезинфектором.

Было примерно два часа ночи, когда я доехал до озера Роторуа и припарковался на пустынной стоянке. Тот осенний вечер был особенно холодным. Я отнес Линди в ту часть парка, которая была ближе всего к тропинке, где я ее встретил: храбрую маленькую девочку, взобравшуюся на дерево. Я развернул ее окоченевшее тело и аккуратно опустил в воду. Наверное, в этом месте было особенно глубоко или просто было темно, но Линди исчезла из виду практически мгновенно.

Глава 49

Питер, 2019

Смерть Линди в 2012 году меня опустошила. Она была человеком, ради которого я жил. Я взял бессрочный отпуск. У меня было много коллег, но они так и не превратились в друзей, а если б и превратились, то разве смог бы я им рассказать, что любовь всей моей жизни, моя единственная любовь, умерла? Я ничего не смог бы объяснить психологу: глубину и продолжительность наших отношений, созависимость. Кто бы смог это понять, даже если б я сказал правду? А правду я сказать не мог.

Я больше не видел причин мыться или менять одежду. Я дважды ходил на озеро с намерением утопиться, но, когда опускался на дно, меня там поджидал Ранджи и выталкивал обратно наверх. «Твое время еще не пришло, e hoa[16]», – говорил он. Или мне казалось, что говорил. Три смерти на моей совести: отец, Ранджи, Линди, kēhua[17], – и все они разыгрывали злые шутки с моим разумом, и во сне, и наяву. Все они умоляли меня спасти их, и я мог бы спасти их всех.

Не торопясь я разобрал сарай. Я вывозил разные предметы мебели и оставлял их на обочинах дорог в удаленных районах по всему Северному острову. Я остался с кучей гипсокартона и гофрированного железа. Я даже не позаботился, чтобы их вывезли. По крайней мере, теперь это не было похоже на ее дом. Однако в самом доме ее дух все еще витал.

Загадка женщины, найденной в озере Роторуа через три недели после смерти, стала громкой историей. СМИ сообщали, что она не утонула, а умерла от аппендицита, что она была полностью одета и находилась в воде меньше месяца. Они очень много обсуждали ее недостающий передний зуб. Полиция утверждала, что это может быть важным идентифицирующим фактором. Репортеры также отмечали, что тело женщины было обнаружено на том же озере, где почти тридцать лет назад пропала девочка.

Нужно было уезжать из Роторуа. Раньше я отклонял предложения о работе из Веллингтона и Окленда, но когда через пять месяцев снова вернулся на работу, предложил свою кандидатуру вновь. Меня больше ничего не связывало с Роторуа. Может быть, именно свежий старт был мне и нужен. Очередное перерождение. Меня назначили главой службы кибербезопасности в национальном банке «Аотеаора» в Веллингтоне в 2013 году. Оплата и условия были превосходные.

Готовясь к отъезду, я уничтожил все, что осталось от сарая, и вычистил химикатами весь дом от пола до потолка. Я не оставил себе практически ничего из отцовских вещей, кроме его подложных документов. Я очень долго жил под фальшивым именем, но какая-то подстраховка была необходима, если придется отвечать на вопросы.

Я пообещал Линди, что никогда не буду читать ее записи. Поэтому порвал их и во время долгих ночных поездок выбрасывал кусочки из окна.

Я продал все в Роторуа и снял квартиру на побережье в Веллингтон-Харбор. Я пытался там обустроиться, но слышал людей в других квартирах: как они разговаривают, смеются, смотрят вместе телевизор. Каждый день я сталкивался с таким количеством людей, что мне становилось плохо. Спустя месяц я съехал и купил маленький домик на Саут-Карори-роуд. Я не виделся ни с кем из соседей. Дорога до работы занимала тридцать минут на машине.

Работа меня занимала. Как и раньше, я держал дистанцию со своими коллегами и отклонял их приглашения на вечеринки и посиделки после работы. Я ни с кем не болтал возле кулера.

Я был отчаянно одинок. Иногда я ходил на интернет-свидания, но так и не создал настоящих отношений. Я все равно спал с некоторыми женщинами, если они этого хотели. Секс был спешный, физически приятный, но эмоционально пустой. Мое стремление к подлинной связи не могло быть удовлетворено незнакомцами.

Практически через год после ее смерти тест ДНК показал стопроцентное родство Линди с ее старшими братьями, Полом и Гэри Уэстонами. Оба ее родителя давно ушли в могилу, так и не узнав, что случилось с их дочерью, а братья остались наедине с мучительным вопросом, где она пропадала двадцать девять лет.

Я думал о своей сестре и матери в Ирландии. Я регулярно их гуглил. Информации оказалось много. Сайты про реальные расследования сравнивали моего отца с лордом Луканом, но отец никого не убивал. Не напрямую. Дениз Нортон умерла в психиатрическом отделении примерно через год после освобождения из дома отца. Мою сестру, Мэри Нортон, удочерили в Англии. Конор Гири пропал без следа. Я везде искал упоминания про сына Конора Гири. Неужели Дениз не сказала им обо мне? Она забыла меня? Она и правда была безумна? Или просто запугана? Как же мне промыли мозги! Мой отец был злом. И я был злом, хотя бы наполовину. Мне пришлось жить с этим. У меня вошло в привычку проверять новости об истории Дениз Нортон как минимум раз в месяц.

В декабре 2017 года в Ирландии разразилась новая сенсация. Мэри Нортон, моя сестра, пыталась самостоятельно кремировать своего приемного отца. Я видел ее фотографию с похорон Томаса Даймонда. Высокая, мощная, в черном пальто и веселенькой красной шапке. Она была похожа на меня – нос, разрез глаз. Томас был психиатром ее матери, и он тайно удочерил мою сестру после смерти Дениз. Я знал, где Мэри теперь: ее новое имя, название деревни.

Во мне зажглась искорка. У меня есть шанс сделать что-то хорошее. Исправить ошибку. Я вспомнил, как вырвал того медвежонка из ее маленьких пальчиков. Я мог вернуть его. Я осторожно запаковал его в обувную коробку и послал вместе с короткой анонимной запиской.

Через шесть месяцев настоящее имя моего отца все чаще начало всплывать в интернете, а потом и на страницах «Нью Зеланд Геральд». Они опубликовали его очень старую фотографию – гладко выбритого и без очков, сделанную еще в Ирландии. И эскиз художника, как он приблизительно мог бы выглядеть около восьмидесяти. Почему они начали искать его сейчас? Как они связали сбежавшего педофила Конора Гири с Новой Зеландией? Кто сказал им, что он жил здесь?

И тут я понял, что это был я. Посылка с Тоби дала им наводку на связь с Киви. Как же глупо с моей стороны! Я эксперт по кибербезопасности. Я всегда умел прятать свою историю запросов с помощью специального программного обеспечения, и я был не настолько туп, чтобы появляться в соцсетях, но именно я стал человеком, который навел полицию Ирландии на Новую Зеландию. И теперь они искали его. Ирландского дантиста на пенсии. И никакого упоминания о сыне.

В августе 2018 года мне поступил звонок из полиции Новой Зеландии. Со мной хотели побеседовать по поводу моего отца, Джеймса Армстронга. Полицейские пришли ко мне домой. Было несложно изобразить скорбь по поводу его гибели в сгоревшем автомобиле в 1985 году. Они спросили, где родился я и где родился он. Моя история была настолько хорошо отрепетирована за тридцать девять лет, что они почти не задавали уточняющих вопросов. Они спросили, говорит ли мне что-нибудь имя Дениз Нортон. Использовал ли мой отец другое имя? Где он изучал стоматологию? Где я жил в Ирландии? Проявлял ли отец интерес к другим детям? Почему я был на домашнем обучении?

Мне прекрасно удалось создать портрет строгого, но снисходительного отца, глубоко скорбевшего по моей умершей матери после нашего возвращения из Ирландии. Я описал подчеркнутое отсутствие у него интереса к другим детям и его уверенность, что образование в Новой Зеландии оставляет желать лучшего. Я смог воссоздать его документы, подтверждающие стоматологическую квалификацию в Ирландии, на которых имя Конора Гири было искусно заменено на Джеймса Армстронга.

Конор Гири, говорил я, был эксцентричным, но любящим отцом и великолепным дантистом, что может подтвердить любой из его пациентов. И я скучаю по нему каждый день. От лицемерности собственных слов я буквально заплакал. Детектив извинился за вторжение и сказал, что больше они меня не побеспокоят. Стало ясно, что они считают этот след ложным. У мужчины, которого они искали, не было сына.

Я продолжал следить за всеми новостями по поводу моей сестры, Мэри Нортон, живущей теперь под именем Салли Даймонд в Каррикшиди, гр. Роскоммон, Ирландия. Я испытывал к ней какую-то теплоту. Все репортажи описывали ее как «одиночку» и «изгоя», причем как в школе, так и в деревне. Я не смог найти никакой информации про ее работу и карьеру. Я сочувствовал ей. Может, так и выглядит родство?

В записях ее днем рождения значилось 13 декабря 1974 года, но я знал, что оно было раньше, 17 сентября того же года. Я очень отчетливо помнил тот день. Когда полиция Новой Зеландии вычеркнула моего отца из списка подозреваемых и не нашла никакой связи между нами обоими и Дениз Нортон, я рискнул послать сестре поздравительную открытку в сентябре. Я подумал, она должна знать, когда у нее день рождения. Она никогда не догадается, кто ее прислал.

В начале ноября я получил имейл от команды подкастеров на рабочую почту.

Уважаемый мистер Армстронг.

Я являюсь представителем компании подкастов «Хоани Мата Продакшнз» с головным офисом в Храйстчерче. Мы снимаем документальные фильмы о реальных преступлениях в Новой Зеландии.

Я пытаюсь разыскать Стивена (Стива) Армстронга, который жил в Роторуа между 1981-м и 2013-м. Вы с вашим отцом жили в Роторуа, когда в 1983 там была похищена девочка, Линди Уэстон? Ваш отец – Джеймс Армстронг? Мы знаем, что с него недавно были сняты подозрения в связи с похищением ребенка в Ирландии в 1966-м. Мы знаем, что Джеймс Армстронг не был причастен ни к одному из этих преступлений, но мы ищем его сына, чтобы он выступил в качестве «оратора» в нашей серии расследований, связанных с похищением Линды Уэстон и последующим обнаружением ее тела в апреле 2012 года, когда она уже была взрослой женщиной. Не вы ли тот самый Стив Армстронг, который жил в Роторуа на протяжении всего этого времени?

Нам известно, что Джеймс Армстронг трагически погиб в автокатастрофе в 1985 году, но если вы его сын, мы были бы рады услышать ваши мысли и воспоминания о том времени, когда похитили Линду Уэстон, о том, каково было расти в Роторуа и почему вашего отца заподозрили в похищении ребенка в Ирландии. Я знаю, что Стив, которого мы ищем, обучался дома, и это тоже было бы интересно в силу своей необычности. А еще, если это вы и если это не что-то слишком личное, мы могли бы поговорить о похищении в Ирландии. Может, вы вообще об этом ничего не знаете, и я не уверена, что мы будем использовать ирландскую линию на финальном монтаже, но пока мы собираем все данные, какие можем.

Пока это неизвестно широкой публике, но совсем недавно выяснилось, что у Линды Уэстон была дочь, которую новорожденной оставили у дверей церкви в 1966-м. Дочь Линды, Аманда Херон, согласилась участвовать в нашем подкасте, и я надеюсь в будущем превратить его в полноценный документальный фильм. Пожалуйста, направьте мне свой ответ в ближайшее удобное для вас время, и, конечно, прошу прощения, если я обратилась не к тому человеку. В ином случае, если вы тот самый Стив Армстронг, мы, разумеется, поймем, если вы не захотите принимать участия. В этот раз полиция не помогает нам с расследованием, так что поиск информации для нас, мягко скажем, затруднен.

Ngā mihi из Храйстчерча

Кейт Нгата

Я сделал глубокий вдох и отменил все свои дела на оставшийся день. Моя дочь, Аманда Херон, была где-то рядом и искала ответов. Я загуглил ее и нашел море информации. Молодые люди даже не представляют, насколько доступны их данные. Всего через несколько минут у меня уже имелся ее адрес, телефон, школьный аттестат с оценками, диплом магистра искусств по музыке из Университета Окленда, фотографии с приемной семьей с тех времен, когда она еще была ребенком. Фотографии, где она поет в хоре. Ее фотографии с двумя разными парнями; Аманда на мотоцикле, пересекающая Золотой Мост в Сан-Франциско; Аманда в минивэне в Монтане. И самые последние фотографии: Аманда в вечернем платье во время выступления с Новозеландским симфоническим оркестром на прошлой неделе.

Аманде было двадцать три, и она была так же невероятно красива, как и ее мать. У меня перехватило дух от ее милого улыбающегося лица с идеальными зубами. Наша дочь, Аманда. Я смотрел на эти фото, размышляя, как бы начал с ней разговор, пока не осознал, что это невозможно. Мне нужно отступить.

Я отправил Кейт Нгата очень вежливый ответ, в котором пожелал их компании удачи с передачей, но «для меня, как главы отдела кибербезопасности ведущего банка Новой Зеландии, абсолютно недопустимо раскрывать какую-либо личную информацию. Уверен, вы понимаете».

Я догадывался, что это вряд ли ее сильно удивит или расстроит в и так затруднительном положении. Но я был благодарен полиции Новой Зеландии, что они не делятся информацией с любителями.

В интернете я не существовал – только как сотрудник банка. В сети не было ни фотографий, ни записей, не считая статьи из «Роторуа Дейли Пост» 1985 года, в которой рассказывалось о моем спасении после автокатастрофы, убившей отца, и последовавшем сборе средств. «Хоани Мата Продакшнз» должны были послать такие имейлы всем Стивенам Армстронгам в стране.

Я написал исполнительному директору банка, что мне нужно срочно отлучиться по личным делам, связанным со здоровьем. Я известил его, что меня не будет три месяца, но я смогу отвечать по электронной почте. Я инструктировал своего зама по поводу текущих отношений банка с криптовалютами и биткоином, которые с каждым днем становились все большей проблемой. А потом ушел.

Я пошел домой и через личный компьютер заказал себе билеты в Ирландию. Мне нужно вернуться. Мне нужно найти свою сестру. Она была ключом к той глубокой связи, которой я искал.

Глава 50

Салли

Результаты, которые пришли через двенадцать дней, оказались вполне красноречивы. Питер/Стив был моим братом. Марк – нашим дядей. Но благодаря сайту Ancestry всплыло еще кое-что. У меня была племянница по имени Аманда Херон, дочь Питера. Он не упоминал ни о дочери, ни о жене или подруге. Из его письма я сделала вывод, что он одиночка – может быть, такой же, как я. Но брат не был асексуален, как я.

Пришло время позвонить ему. Я хотела поговорить с ним сама. Результаты с Ancestry пришли мне, и Марк пока еще не знал.

После первого же гудка Питер взял трубку.

– Мэри? – уточнил он.

– Это Салли, я стала Салли с первого дня моего удочерения, так что я предпочла бы, чтобы вы называли меня именно так.

– Хорошо, – его голос сильно дрожал.

– Вы все еще в Дублине?

– Да, я сейчас в парке за церковью в центре города.

– Хорошо. В общем, я получила результаты ДНК.

– Да?

– Вы правда мой брат.

– Я знал. Я знал о тебе всю жизнь.

– Тогда почему вы не выходили на связь раньше?

– Я объяснял это в письме. Я не знал, где ты. Ты не всплывала ни по каким поискам в интернете до смерти Томаса Даймонда.

– Извините, да, вы объясняли. Но если вы знали обо мне и моей матери и знали, что сделал ваш родной отец, почему не пошли в полицию?

– Это сложно объяснить. Он очень долго промывал мне мозги. Он говорил, что я болен. Я с трудом отличал черное от белого… Я не могу рассказать обо всем этом по телефону. Ты приедешь встретиться со мной?

Мы с Марком уже обсудили наши действия, если результаты докажут родство.

– Питер, у нас есть дядя, брат Дениз.

– Правда?

– Да, он тоже хотел бы с вами встретиться. Он заберет вас в Дублине и привезет ко мне домой.

– Когда?

– Завтра? – Следующий день был воскресенье. Я не смогу выступить в ресторане. Лукасу придется искать замену.

– Это было бы отлично. Спасибо. Мэри… то есть Салли, а ты помнишь меня?

– Боюсь, что нет.

– Моя мать, Дениз, она говорила обо мне?

– Нам нужно столько всего обсудить, Питер, так что давайте дождемся личной встречи.

Повисла пауза.

– Я не силен в разговорах.

– О, ну мы определенно родственники. Мне потребовалось больше двух лет терапии, чтобы это преодолеть.

– Правда?

– Да. У вас есть друзья? Жена? Подруга?

Его голос снова дрогнул.

– Нет.

Не время спрашивать его о дочери.

– Не могу поверить, что говорю с собственным братом.

– Ты же не сказала прессе или полиции?

– Конечно же, нет.

Он дал мне адрес гостиницы, и мы повесили трубки. Марк хотел прощупать Питера, удостовериться, что он не агрессивен и не может представлять никакой угрозы, так что решил сам забрать его на следующее утро. Питер хотел узнать, как он потом вернется в Дублин. Марк сказал ему не волноваться. Мы поселим его в «Эбби Хотел» в Роскоммоне на несколько ночей. На самом деле у нас не было определенного плана.

На следующее утро я была как на иголках. Я постоянно подходила к окну при каждом шуме, ожидая увидеть машину Марка. Я получила от него одно сообщение:

Остановились на заправке.

Он кажется нормальным, но невероятно тихим.

В дверь позвонили Сью и Марта. Они пришли узнать, все ли в порядке. Этим утром я пропустила занятие по йоге. Я не пригласила их на кофе, как положено делать друзьям, но врать тоже не стала.

– Извините, я должна была сказать, что не приду. Мне нужно решить кое-какие семейные дела.

– Ты в порядке? – спросила Сью. – Ты кажешься слегка взволнованной. – Я и правда постоянно посматривала ей через плечо на дорогу, переминаясь с ноги на ногу.

– Да, да, все хорошо, спасибо. Увидимся на неделе, ладно? – Я закрыла перед ними дверь и вернулась на кухню. Я слишком рано приготовила сэндвичи. Они уже высохли. Я принялась делать свежие – с курицей, ветчиной, помидорами и с салатом. Питер мог оказаться вегетарианцем. Я ничего не знала о своем брате.

Глава 51

Питер, 2019

Я добрался до Ирландии за двадцать восемь часов. А почти сорок лет назад путешествие до Новой Зеландии растягивалось на мучительные три месяца. Я заказал набор для тестов ДНК в гостиницу, где поселился в Дублине. Я написал письмо Мэри. Потом бродил по городу. Я купил зимней одежды. Путешествовал я налегке. Я никогда не был в центре города, даже ребенком. Дублин был современным, мультикультурными и совершенно незнакомым.

Одноразовый телефон зазвонил через две недели после того, как я послал письмо. Мэри не обратилась в полицию. Был еще наш дядя, брат Дениз, Марк. Он забрал меня из Дублина 14 декабря, и мы два часа ехали до коттеджа Мэри. В машине он закидывал меня вопросами о своей сестре. Что я помню? Упоминала ли она о нем? Какой она была? Эти вопросы звучали как упреки, так что я уклонялся от них, как только мог.

Большую часть пути мы ехали по трассе. День стоял мрачный, серый и пасмурный. Солнце не выходило. Земля стояла голая. Мы остановились на заправке, чтобы залить бензина, и съели по хорошему гамбургеру. Я не знал, что думать о Марке. Он казался слишком молодым для моего дяди, но мы выяснили, что он всего на пять лет старше меня. Марк мрачно проговорил, что Дениз было двенадцать, когда она меня родила. До конца пути мы особо не разговаривали.

Глава 52

Салли

Питер сказал, что ему всего на семь лет больше, чем мне, но выглядел он гораздо старше. На его обветренном лице пролегали глубокие морщины. Седые короткие волосы редели. Он был гладко выбрит. На его лбу виднелась тонкая бледная линия. Старый шрам? От Конора Гири? Но его глаза – форма, ореховый цвет – были точь-в-точь как мои. Мой брат.

Между нами не установилось мгновенной связи. Скорее, это происходило постепенно. Мы с Марком понимали, что сначала будет неловко. Даже понять, как именно к нему обращаться, было сложно. Я настаивала на том, что я – Салли Даймонд. Он большую часть жизни был Стивеном Армстронгом, но сейчас просил называть его Питером. Его было сложно вывести на разговор, и сначала я очень нервничала. Шел рождественский сезон, так что меня часто приглашали играть в отеле. Я заплатила за проживание Питера в «Эбби Хотел» в Роскоммоне, и мы договорились встречаться у меня дома, когда я буду свободна. Марк тоже всегда старался присутствовать.

В первый день часто повисало неловкое молчание, и мы только иногда перекидывались парой слов. Но Питер понятие «пара слов» воспринимал даже более буквально, чем я. Только на второй день мы впервые завели разговор о нашем отце и о том, кем он был. Питер настаивал, что в отличие от матери он никогда не подвергался физическому насилию со стороны Конора Гири. Большую часть детства Питер прожил в одиночном заточении и в страхе, что его убьет несуществующая болезнь. Болезнь, специально выдуманная для того, чтобы держать его подальше от людей и сделать полностью зависимым от Конора Гири. Наш биологический отец был жестоким манипулятором. Мой брат жил в изоляции так же, как и я, но не по собственному выбору. Он ужасно хотел ходить в школу и заводить друзей, но к тому времени, как отец умер, было уже слишком поздно, и он не знал, как вести социальную жизнь. Было сложно вытянуть из него эту информацию, но Марк хорош в увещеваниях. Так что потом, когда Питер вернулся в отель, Марк снова пришел в дом и внимательно проанализировал все сказанное и не сказанное Питером. Марк хорошо умел читать между строк.

Питер до сих пор испытывал вину за смерть Конора Гири, потому что был за рулем. Его шрам стал результатом той аварии, как и страшные шрамы на руках, ведь он пытался вытащить отца из горящей машины. Мы заверили его, что его отец – наш отец – не был достоин спасения, но Питер просто отвернулся к окну, не желая смотреть нам в глаза.

По этому поводу у нас произошла стычка. Несмотря на все, что сделал Конор Гири, Питер чувствовал его любовь к себе, как будто это отменяло весь тот ужас, на который он обрек нашу мать, меня и самого Питера с этой жуткой историей про смертельную болезнь.

– Как ты можешь защищать его? Я страшно рад, что он умер, – говорил Марк.

– Неужели вы не понимаете? – отвечал Питер. – Ни один человек ничем не является на сто процентов. Ты говоришь, он был монстром, и да, он делал ужасные вещи со всеми нами, – он посмотрел на Марка. – Он забрал твою сестру и во всех смыслах ее сломал. Он держал взаперти Салли. Он пустился в бега и утащил меня с собой на другой конец света, забрал у меня имя, врал мне, изолировал меня, но я знаю, что ему было не плевать на меня. Я это знаю.

Марк, как я понимаю, в ответ использовал сарказм:

– А, ну ладно, тогда все нормально. Раз уж ему было на тебя не плевать.

Я занервничала. Я пошла за пианино, и тогда они оба замолчали. Я немного поиграла, а потом попросила Марка отвезти Питера обратно в отель. Все было очень сложно, но Питер так во многом походил на меня! Я не могла к нему не тянуться. За неделю мы получили достаточно полное представление о жизни Питера в Новой Зеландии.

В интернете мы с Марком нашли архивы «Роторуа Дейли Пост», где рассказывалось о гибели уважаемого местного дантиста Джеймса Армстронга и чудесном спасении его несчастного осиротевшего сына Стивена. Конор Гири жил в Новой Зеландии почти пять лет и работал стоматологом по фальшивым документам. В паспорт Питера было вписано имя Стивена Армстронга. Он опасался заново легализовать свой статус, хотя нам с Марком казалось, что ему стоит восстановить права на свое настоящее имя и национальность. В Ирландию он приехал по 90-дневной туристической визе. Мы предложили обсудить все практические вопросы с моим юристом, но Питер сопротивлялся и до ужаса боялся СМИ. Это нужно было проделать со всей деликатностью или вообще никак. Мы договорились, что Питер пока соберется с мыслями и сам решит, когда сделать этот шаг.

После первой недели я предложила Питеру остаться в моем доме на Рождество и, если он захочет, после. В тот день он впервые улыбнулся. Мы пожали руки. Это был самый близкий физический контакт, который мы пока что себе позволяли. Я составила график пользования ванной, завтрака и отхода ко сну. Мы решили готовить по очереди. Идее представить его моим друзьям он отчаянно противился.

– Пожалуйста, – попросил он, – я не привык к людям. Может быть, хотя бы по одному за раз? – И это я тоже понимала.

Марк теперь не всегда присутствовал при наших беседах. Для него это было гораздо тяжелее, чем для меня.

В канун Рождества мы с Марком и Питером обедали вместе. Я хотела кое о чем спросить Питера, но Марк посоветовал не торопиться, так что я ждала, пока он разрежет рождественский пирог и разольет всем по рюмке портвейна.

– Питер, ты знаешь, когда мы получили результаты ДНК, там оказались данные про твою дочь, но ты никогда не говорил о ней…

– У меня нет дочери, – заявил он. Я открыла ноутбук и показала ему сайт, где было ясно сказано:

ПГ [его инициалы]

Аманда Херон

Родитель/Ребенок 50 % общей ДНК

Я кликнула на имя Аманды Херон. В дате рождения был указан 1996 год.

– У тебя совершенно точно есть двадцатитрехлетняя дочь. Мне казалось, ты говорил, что у тебя не было отношений с девушками?

Он опрокинул свою рюмку портвейна, потом налил еще, и повисла долгая пауза.

– Питер? – обратился к нему Марк. – Что происходит? Ты знал о ней?

– Я не знал ее имени. У меня было, ну, вы знаете, несколько приключений на одну ночь, и одна из этих женщин пришла ко мне и сказала, что беременна, но я не поверил ей, да и в любом случае, отцом мог быть кто угодно. – Все то время, пока Питер говорил, он смотрел в пол: наверное, от стыда.

Меня все это смутило. Он не был асексуален, как я. Тина говорила, что это не те вещи, о которых мне стоит расспрашивать у Питера. Сексуальная жизнь – это личное дело каждого, настаивала она.

– Мои… встречи сопровождались алкоголем. Я не могу говорить с женщинами трезвым.

– Ну, похоже, твоя семья больше, чем ты предполагал, – вставил Марк. – Ладно, давайте сбавим обороты. Наверное, это все для тебя как снег на голову.

Питер кивнул, и когда он поднял глаза, они были полны слез. Это еще одна разница между нами. Он плакал. Я – нет.

– Я думаю, ей будет лучше без меня. Я плохо лажу с людьми, особенно с незнакомыми.

– Но, может, она захочет познакомиться с тобой, – настаивал Марк.

– Я не буду хорошим отцом, для меня уже слишком поздно. Я даже не помню, кто ее мать.

Его не интересовала дочь. Марк хотел больше ответов, чем я, но я попросила его оставить эту тему.

За следующие несколько недель я успела понять, что Питер столь же асоциален, как и я когда-то. Я очень хорошо понимала его чувства. Он казался совсем одиноким на всем белом свете, но никогда не проявлял никаких признаков злобы или агрессии.

Я попросила его сходить вместе со мной к Тине, но он не захотел. Питер всегда находил оправдания, чтобы скрыться в комнате, когда ко мне приходили гости, и отказывался от приглашений с их стороны. Мы сказали всем, что это кузен Марка, мой двоюродный дядя, и что он приехал из Австралии, и это отчасти было правдой. Мы не хотели упоминать Новую Зеландию, потому что слишком многие друзья знали про странные посылки, которые я оттуда получала. Люди в Каррикшиди не знали разницу между австралийским акцентом и новозеландским. Но всех нам обдурить не удалось. Анджела спросила, что у нас происходит.

– С кем?

– С этим парнем из Австралии. Он твой молодой человек?

– Нет. Ты знаешь, что у меня нет молодых людей. – От такого предположения мне стало не по себе, но я поклялась хранить тайну, что он мой брат.

– Просто непохоже на тебя приглашать незнакомых мужчин в свой дом.

Сью сказала то же самое. И это было действительно странно, хотя мы с Питером друг другу нравились. Он просыпался на рассвете, уходил гулять на несколько часов, а потом всегда возвращался к ужину. Мы строго держались очередности походов в ванную. И мы ни при каких обстоятельствах не входили друг к другу в спальню. Питер принимал душ всего раз в два дня, хотя моя ванная была прекрасна. Он этого не понимал. Он перестал бриться почти сразу после приезда и в целом выглядел довольно неухоженным. Наши беседы иногда казались вымученными. Похоже, ему не нравилось, когда я играю на пианино. Стоило мне начать, и я слышала хлопанье входной двери. Это было грубо. Но это мой дом, и я могла играть на пианино, когда захочу.

Однако мы продолжали разговаривать. Почему наш биологический отец решил оставить подле себя Питера, но бросил меня? Питер описывал любящего, щедрого и великодушного отца, умного и работящего, хотя мы оба знали, что он сделал с нашей матерью и как он манипулировал Питером.

Самым сложным для Питера оказалось уразуметь, что мать ничего не говорила о его существовании. Мы передали ему все пленки и записи, только утаили от него кассету со словами: «Неважно. Я его не хотела». Но он все внимательно прочел и переслушал.

– Она сошла с ума, – заключил он.

– Да, из-за твоего любящего отца. – Марка невероятно раздражало, что Питер защищал Конора Гири.

– А что насчет других «отношений»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что вы с ним там жили пять лет. Он мог добраться до других детей? Ты не боялся, что он может похитить еще одну маленькую девочку?

– На самом деле в том, что действительно случилось с моей матерью, я разобрался незадолго до его смерти. Мы поссорились по этому поводу. Но в качестве пациентов отец принимал только взрослых. В Новой Зеландии детская стоматология субсидируется государством, поэтому взрослая гораздо более прибыльна. И даже секретарь, которого отец нанял в офис, был мужчиной, что тогда было довольно необычно. Он никогда не охотился за другими детьми. Я уверен в этом.

– Мне кажется странным, что настолько активный педофил вдруг взял и перестал этим заниматься, особенно когда это сошло ему с рук. Может, он нашел способ от тебя это скрывать?

Питер отвел глаза.

– Слушайте, знаю, вам не нравится, что я его защищаю. Я не думаю, что он когда-либо приставал к другим детям. А еще он был мизогином. Он всегда отзывался о женщинах как о глупых, отвратительных и наглых. Они ему не нравились, это абсолютно точно.

– Знаете, – тихо вставила я, – мне кажется, Конора Гири могла в раннем возрасте травмировать его мать.

– Да? – заинтересовался Питер. – Я спрашивал его про его родителей пару раз. Знаете, мне было интересно узнать про моих бабушку и дедушку. Но он просто зажимался и менял тему.

– А почему ты так думаешь? По поводу матери? – спросил меня Марк.

– Его сестра сказала кое-что.

– Его сестра? – произнес Питер. – Вы хотите сказать, что у меня еще и тетя есть?

– Да, извини, мне нужно было упомянуть о ней раньше. Она умерла несколько месяцев назад. Я виделась с ней только один раз, вместе с тетей Кристин, когда моя история попала в газеты. Она сама со мной связалась. Я не знаю, почему. Она казалась подавленной. Полагаю, ее жизнь Конор Гири тоже разрушил.

– И что она рассказала об их матери?

– Это было сказано вроде как мимоходом, но я много об этом думала. Она сказала, что их отец умер, когда они были маленькими, и их мать ожидала, что Конор займет его место во всех смыслах. Она сказала, это было извращение. Именно так она и выразилась.

– Господи боже мой, – выдохнул Марк.

Питер какое-то время помолчал.

– Она была… нормальная?

– Маргарет? Думаю, да. Но, полагаю, она встретилась со мной из чувства какого-то долга.

– Ты ничего не испытываешь… по поводу ее смерти? Ты никогда не упоминала об этом раньше, – спросил Марк.

– С чего бы? Я видела эту женщину один раз. Она показалась мне милой. Как удивительно, что брат и сестра могут быть такими разными!

Питер взглянул на меня.

– Мы разные.

– Не настолько разные. Два года назад я прикидывалась глухой, чтобы не приходилось разговаривать с людьми.

Он улыбнулся.

– Звучит как отличная идея.

Следующим вечером Питер рассказал нам о двух днях, которые он провел в одной комнате с Дениз. Марк хотел знать все детали, но Питеру, по его подсчетам, тогда было только семь лет. Воспоминания были как в тумане. Питер помнил только, что она была очень страшная и беременная. Марк изо всех сил выжимал из него подробности, но Питеру лишь удалось вспомнить, что у нее, кажется, не было передних зубов и ей было больно. Маленькому Питеру она показалась старой. Когда появился интернет и он начал поиски, его шокировало, что нашей матери тогда было всего девятнадцать лет.

Я связалась с полицией и попросила вернуть мне Тоби, моего медведя. Они согласились, потому что он больше не являлся уликой. Узнав, что это Питер послал его мне, я была рада его вернуть.

Когда миновала середина января, Питер стал тихим и угрюмым. Он почти перестал разговаривать. Когда я допытывалась у него, что происходит, он говорил что-то про тоску по лету в Южном полушарии. Я спросила, нет ли у него желания остаться в Ирландии и найти здесь работу, соответствующую его опыту и квалификации. Он неохотно признался, что не знает, что делать. Я предложила научить его играть на пианино, но тогда он закричал на меня:

– Ты не можешь решить все проблемы, играя на пианино, Мэри!

Я совершенно растерялась. Он ушел, захлопнув за собой дверь, а я осталась стоять и, чуть не плача, кричать ему вслед:

– Меня зовут Салли!

Я не хотела говорить об этом Марку, потому что он, кажется, не до конца доверял Питеру. Когда Питер через какое-то время вернулся, он направился прямо в свою комнату. На следующее утро он пробормотал извинения. Я вспомнила про все механизмы контроля, которым меня обучила Тина. Я спокойно сказала, что требую уважать меня в собственном доме, что у меня тоже есть проблемы с управлением гневом и что, если он не прибегнет к терапии, ему придется уйти.

Когда я успокоилась, то наконец поняла, что делать с деньгами с продажи дома Конора Гири. Это было и наследство Питера, хоть Маргарет и не знала об этом. Ему полагалось пятьдесят процентов. Когда однажды он попросил у меня в долг, я все ему рассказала.

– Ты можешь начать заново, Питер. Здесь, в Ирландии, где ты родился, – сказала я и начала объяснять ему, откуда взялись деньги. – Ты можешь позволить себе комфортабельный дом здесь, в деревне, и останется даже на открытие собственного дела. Ты можешь вообще не работать, если не хочешь.

– Я не понимаю, – ответил он.

– Это твое наследство с продажи дома твоего отца.

– В смысле?

– Маргарет по завещанию оставила дом мне.

– Ты продала дом? – спросил он, повысив голос.

– Да, но я отдам тебе половину выручки с продажи.

– Если б я знал… Я бы его оставил. Это единственное место, где я чувствовал себя дома. Я жил там счастливо со своим отцом, пока не появилась ты. – Тина сказала бы, что его злость иррациональна. Я не знала о его существовании, когда продавала дом.

– Но твоя мать была прикована к стене, ты никогда ее не видел. Ты никогда не видел меня.

Питер ничего не ответил.

После этого он стал еще менее разговорчивым, но очень по-деловому отнесся к вопросу денег, тем более Питер все-таки работал в банковской сфере и знал, что делать. Он предложил перевести деньги в криптовалюте, потому что никаким образом не мог быстро открыть банковский счет в Ирландии. Я заверила его, что предоставлю любую необходимую сумму наличными, пока он не утрясет дела с гражданством и документами, но Питер боялся огласки, которая неизбежно последует, если пресса вынюхает про живого сына знаменитого Конора Гири, процветающего и здравствующего в Ирландии. В этом был смысл. Невозможно держать такую громкую историю в секрете.

Я ничего раньше не знала о биткоине, но у Питера уже имелся счет. От меня требовалось только прийти в банк и попросить их сделать перевод. В банке поднялась суматоха, ко мне вызвали управляющую банком, и она попыталась убедить меня, что процедура слишком нестандартная. Я напомнила ей, что это вполне законно и что деньги мои.

На следующий день после получения всей суммы Питер сказал, что хотел бы немного попутешествовать по Ирландии. Я подумала, это хорошая идея. Он провел здесь уже в общей сложности шесть недель, и, как бы ни нравилось мне все ближе узнавать своего брата, его нежелание что-то менять и двигаться дальше беспокоило. Я уверена, со мной все было так же плохо до терапии, но я предпринимала хоть какие-то попытки общения с людьми, когда Анджела просила. Питер не сделал ни одной.

Меня удивило, что он не попрощался. Его уже не было, когда я проснулась на следующее утро. Накануне вечером я играла на пианино, когда он вернулся с одной из своих прогулок. И тогда Питер сказал:

– Знаешь, отец тоже играл на пианино. Когда мы жили здесь, в Ирландии. Он был так же хорош, как ты. Извини, но я не могу выносить эти звуки.

Я захлопнула крышку.

Питер оставил комнату в безупречном порядке, хотя мне показалось странным, что он забрал с собой все вещи. Тоби он тоже забрал. Это меня разозлило.

Марку такое внезапное исчезновение показалось настораживающим. Я не сказала ему про деньги.

Как всегда, я защищала Питера:

– Он поехал путешествовать. Ты видел, насколько все это его ошеломило. Может, он хочет осмотреться. Может, он решит остаться в Ирландии. Я на это надеюсь.

Я видела в нем столько от себя. Я испытывала к нему только самые теплые чувства. Может, я любила своего старшего брата.

Я несколько раз звонила Питеру, но он не брал трубку. Марк все больше беспокоился.

Через неделю я получила от Питера сообщение:

Мэри, я долго это обдумывал. Мне здесь не место, и я не чувствую себя твоим братом или племянником Марка, как бы ни старался. Я в дублинском аэропорту. Я возвращаюсь в Новую Зеландию. Для всех будет лучше, если мы не станем поддерживать общение. Я не хочу делать тебе больно и благодарен за деньги. Я использую их во благо. Желаю тебе и Марку всего самого хорошего. Вы сделали все возможное. У меня не все в порядке с головой, и никакая терапия это не исправит. Мне лучше одному.

Я начала кричать и клоками рвать на себе волосы, пока с другой стороны улицы не прибежала Марта.

Глава 53

Питер, 2020

Когда Марк сказал «коттедж», я представил себе маленький домик под шиферной крышей на одну семью, какие обычно показывают в новозеландских туристических проспектах про Ирландию. Но хотя на крыше действительно был натуральный шифер и спереди здание казалось небольшим, внутри все было новое, современное и безупречно чистое. Под толстыми стеклянными вставками в полу протекала длинная подземная река. Я никогда раньше такого не видел. Мэри оказалась совсем не такой, как я ожидал. Она уставилась мне в глаза, пока я не отвел взгляд. Мы не знали, что сказать друг другу, и тогда она пожала мне руку, ушла в другую комнату и заиграла на пианино. Это сразу пробудило воспоминания об отце, когда я маленьким мальчиком сидел в запертой спальне и слушал, как он играет. Марк сказал, это из-за шока, что она придет в норму через несколько минут. Он, казалось, комфортно себя здесь чувствовал. Марк показал свою квартиру по дороге к деревне, но они с Мэри, похоже, были близки, как, наверное, и положено семье.

Мы съели сэндвичей с чаем, а потом пасту с вином на ужин. Я не привык так много разговаривать, но они засыпали меня бесконечными вопросами про Дениз и про то, какой Мэри была ребенком. Она постоянно поправляла меня: «Меня зовут Салли». Сначала я все равно ошибался, но потом привык. Я вздохнул с облегчением, когда они наконец сказали, что скоро приедет такси и довезет меня до гостиницы в ближайшем городе. Меня измотали все эти разговоры и особенно необходимость утаивать информацию. Мне приходилось очень внимательно следить за тем, что я говорю и не говорю.

В отеле я поспал довольно неплохо. В хостеле в Дублине мне совсем не снились сны, и я воспринял это как знак, что именно здесь мое место. Но после вечера с Марком и Салли они снова начали преследовать меня – Линди, Ранджи и отец.

На следующий день Салли зашла за мной, и мы пошли в кафе в ее деревне. На этот раз уже я задавал вопросы, которые беспокоили меня. Почему она меня не помнит? Наша мать не рассказывала ей обо мне? Она объяснила про какое-то лечение, которое назначил ей приемный отец-психиатр. Салли вообще не помнила нашу мать. Я почувствовал облегчение и зависть. Облегчение – потому что она не знала, что я сделал с нашей матерью, а зависть – потому что ей удалось забыть обо всем этом. Есть столько всего, что я хотел бы забыть! Салли спрашивала об отце, и я заметил, что ее расстраивало столь разное отношение ко мне и к ней. Единственное объяснение, которое я смог предложить, это что «он ненавидел женщин». Оно казалось не особенно адекватным, но мне больше нечего было сказать.

Несколько следующих дней мы проводили много времени вместе и с нашим дядей Марком. Салли мне нравилась. Иногда она говорила совершенно нелепые вещи. Она хотела, чтобы я сходил к терапевту, но я боялся, что кто-то сможет залезть мне в голову. Салли была единственной женщиной, с которой я смог нормально разговаривать после Линди, и, когда она пригласила меня пожить у нее дома, я обрадовался. Уверен, она была довольна мной. Было похоже, что у Салли очень много денег, но меня совершенно не касалось, откуда она их взяла. Салли хотела, чтобы я познакомился со всеми ее друзьями, но притворился двоюродным дядей. Этого я сделать не мог. Мне и так приходилось жонглировать огромным количеством лжи, и с большей я бы не справился.

Как бы сильно она мне ни нравилась, я все равно не мог не завидовать ей. Салли выросла с мамой и папой, ходила в школу, занималась спортом – я всех этих вещей был лишен. И, по ее собственному признанию, она наплевала на все эти возможности, чтобы жить уединенной жизнью, пока все не изменилось пару лет назад. Теперь у нее были друзья, теперь у нее была какая-никакая работа, связанная с игрой на пианино. У меня в жизни не было никого, кроме нее, и даже с ней я не мог быть полностью честен.

Та глубокая связь, которой я искал, оказалась не в Ирландии. Ни Салли, ни мой дядя Марк не могли дать мне того ощущения, которого я жаждал. Салли было приятно видеть меня здесь, Марку немного меньше, но я все равно не мог расслабиться. Напряжение в моей голове никогда не ослаблялось, ни на секунду. Мне нужна была Линди или кто-то типа нее.

Я внимательно следил за рабочими делами по ноутбуку и сообщал, что понемногу справляюсь с медицинскими проблемами. Меня знали достаточно хорошо, чтобы ни до чего не допытываться. Несколько раз возникали проблемы, которые я смог решить дистанционно, по преимуществу ночью. Я должен был сохранить место, пока не решу, что делать дальше. Я не мог оставаться у Салли до бесконечности, но мог ли я остаться в Ирландии? Или мне стоило вернуться домой, в Новую Зеландию? Где был мой дом?

Во время рождественского обеда Салли назвала имя Аманды Херон. Мне не приходило в голову, что оно может всплыть на том сайте. Вначале я отрицал, что знаю о ней, но Марк был очень подозрителен, так что пришлось выдумать историю про встречу на одну ночь. Они показали мне сайт. Она действительно была там – ребенок, которого я зачал: «50 % общей ДНК». Я сказал им, что ничего не хочу знать. На странице на сайте я был подписан инициалами «ПГ». Хотя бы это немного успокаивало. Если кто-то начнет искать, то в Новой Зеландии моими инициалами были «СА». Марк и Салли тоже не предоставили никакой дополнительной информации, даже своих дат рождения. Но я недооценил тех подкастеров-любителей. 10 января мне на почту пришло письмо.

Уважаемый мистер Армстронг.

Прошу прощения, что беспокою вас снова. Методом исключения мы пришли к выводу, что вы – сын Конора Гири, также известного как Джеймс Армстронг.

Недавно вскрылась определенная информация, которая заставила нас внимательнее сосредоточиться на личности вашего отца. Найти записи о его рождении в этой стране оказалось невозможно, так же, как и какие-либо документальные подтверждения, что Джеймс Армстронг получал квалификацию в Ирландии в те годы, когда он мог обучаться. Мы полагаем, что все документы – фальшивка.

Мы связались с бывшим полицейским, который видел Джеймса Армстронга, когда тот сопровождал в участок женщину с пропавшим племянником-подростком Ранджи Парата. Парата утонул и был найден в нескольких милях вверх по реке от вашего дома в Роторуа. Я так понимаю, вы жили по соседству с Парата? Тогда обстоятельства его смерти никому не показались подозрительными, но в свете последних событий мы предполагаем, что ваш отец мог быть связан не только с похищением девочки в Ирландии, но также и с гибелью Ранджи Парата и, возможно, с исчезновением Линды Уэстон.

Есть и еще кое-что. Как вы знаете, подкаст в основном был посвящен истории похищения Линды Уэстон в 1983-м и попыткам Аманды Херон выяснить, что случилось с ее матерью. Буквально несколько недель назад на сайте Ancestry появились данные о родном отце Аманды. Мы ничего о нем не знаем, кроме его инициалов – ПГ – и того, что он на 98 процентов ирландец.

Мы знаем, что Джеймс Армстронг не мог быть отцом Аманды Херон, потому что умер за двенадцать лет до ее рождения. Но он жил вблизи Роторуа в то время, когда ее похитили. Мужчина, которого разыскивали в Ирландии, был практикующим дантистом и имел одну дочь, Мэри Нортон, рожденную от девочки, которую он похитил.

Я понимаю, что вам многое нужное осмыслить, и я заранее извиняюсь за раскрытие информации, которая могла вас расстроить.

Возможно, вы тоже были похищены? Мы бы очень хотели собрать как можно больше информации о вашем отце. Может быть, это все одно большое недоразумение, которое мы с удовольствием разрешили бы с вашей помощью.

Мне известно, что вы сейчас в отпуске, и, разумеется, мы не обладаем никакой информацией ни о вашем адресе, ни даже о номере вашего телефона. Если вы проверяете электронную почту, пожалуйста, свяжитесь с нами в ближайшее удобное для вас время. Все мои контакты в шапке сообщения.

Ngā mihi

Кейт Нгата

Пораженно уставившись в экран, я читал и перечитывал письмо. Любители были гораздо ближе к истине, чем полиция. Кейт Нгата ничего не упомянула о походе в полицию с этой новой информацией, но это наверняка просто вопрос времени.

После беглого изучения страницы «Хоани Мата Продакшнз» я понял, что это дело одной женщины. Но Кейт определенно была умна. Она отыскала отставного полицейского из Роторуа и знала, что я жил по соседству с Ранджи.

Я почувствовал, как у меня сжимается горло. Я попал в ловушку. Нужно было срочно решать, что делать. Я представил себе реакцию Салли, если она узнает, что отец похитил Линди. Я могу соврать, что она сбежала, что так и не узнал, что с ней случилось. Салли может в это поверить. Она как будто бы все принимала за чистую монету. Но Марк всегда был крайне подозрителен. Очевидно, что он мне не доверяет и не верит, что отец перестал быть «активным педофилом» в тот же день, когда уехал из Ирландии. Они заставят меня пойти в полицию. Я не мог этого допустить.

Для начала я ответил Кейт Нгата. Я должен сбить ее со следа, чтобы выиграть время.

Уважаемая Кейт.

Спасибо за ваш имейл. В данный момент я не в Веллингтоне и решаю некоторые проблемы, связанные со здоровьем.

Меня шокировала информация, которую вы собрали. Но, боюсь, вы ошиблись с подозреваемым. Мой отец совершенно точно никак не связан с исчезновением кого-либо из этих детей. Его единственное имя – Джеймс Армстронг, и у меня дома хранится копия его свидетельства о рождении. Я был очень мал, когда мы жили в Ирландии, и у меня сохранились теплые воспоминания о матери. Они были очень счастливы в браке. Мы жили в Донеголе на северо-западе Ирландии. Я был единственным ребенком. На самом деле она умерла родами, вместе с моим младшим братом, через шесть лет после моего рождения.

Когда мы после смерти матери переехали в Ирландию, то действительно купили дом рядом с Ранджи Парата. Я помню, как он пропал. Могу подтвердить, что отец подвозил его тетю в полицейский участок и обратно. Насколько мы знали, Ранджи утонул, потому что напился. Вроде бы рядом с ним нашли пивные банки? Я не очень хорошо его знал.

Что касается Линды Уэстон, помню, что ее история очень долгое время фигурировала в новостях. Но она исчезла с озера Роторуа в районе Рождества, когда мы с отцом ездили на отдых в Ванаку на Южных островах. Я не помню названия мотеля, где мы остановились, но, уверен, это тоже можно проверить. Любой из старых пациентов отца вспомнит, что он каждый год брал двухнедельный отпуск на Рождество, и мы вместе путешествовали по стране.

Я буду рад встретиться с вами, когда мои мучения в больнице закончатся, хотя это может продолжаться еще месяц или два. Жаль, что ваше расследование увело вас в сторону, но я желаю вам успехов в поисках.

С наилучшими пожеланиями

Ngā mihi

Стивен Армстронг

И вновь моя свобода оказалась под угрозой. Все указанный факты были весьма туманны и практически недоказуемы. Почти никто не хранит записи за 1983 год, и уж точно не в цифровом виде. Я специально написал про «мучения в больнице», как будто сражаюсь с раком, чтобы у нее не возникло желания и дальше меня третировать, особенно с учетом моей убежденности, что ее версия ошибочна. Я был достаточно осторожен и заблокировал свой IP-адрес, чтобы никто не знал, что я в Ирландии.

И все же она за меня зацепилась. Я не знал, примет ли Кейт на веру хоть что-нибудь из сказанного мной. Она может попросить показать свидетельство о рождении отца. Но благодаря работе я знал, что в наше время в даркнете можно приобрести все, что угодно, включая свидетельство о рождении. Кейт как будто ни в коей мере меня не подозревала, но, может, это просто приманка? Она только разыгрывает обеспокоенность, что я тоже мог быть похищен? Она подозревает, что я – ирландец и отец Аманды? Если я продолжу взаимодействовать с ней, Кейт точно попросит меня сделать тест ДНК, а этого уже сложно будет избежать. Я подумал зайти в даркнет, чтобы поискать для себя новый паспорт, с новым именем и местом рождения. Я скачал браузер Tor и весь оставшийся день бродил по сайтам, поражаясь, что там продается. Некоторые пользователи предупреждали, что ФБР буквально повсюду, но они были больше сосредоточены на наркотиках, оружии и торговле людьми.

Я решил, что наверняка получу от Кейт ответ с извинениями, когда вся Новая Зеландия проснется завтра утром. И я действительно получил ответ, но написан он был совсем не тем извиняющимся тоном, на который я рассчитывал. И пришел только через неделю, в течение которой я едва спал и потерял всякий аппетит.

Уважаемый мистер Армстронг.

Мне очень жаль слышать, что у вас проблемы со здоровьем, и я желаю вам скорейшего выздоровления. Надеюсь, вы не возражаете, но у меня есть к вам несколько очень простых вопросов. Где и когда именно в Новой Зеландии вы родились? Знаете ли вы название больницы? Эта информация будет очень полезна в моем расследовании.

Ngā mihi

Кейт

Она не отреагировала ни на одно из моих заверений. Может, Кейт до сих пор думала, что меня похитили, но краткость ее письма убеждала в обратном. Я ничего не ответил.

Я вернулся в даркнет и внимательнее присмотрелся к возможности купить новые документы. Это оказалось гораздо дороже, чем я ожидал, – 170 тысяч новозеландских долларов, или 100 тысяч фунтов. С большим натягом я мог себе это позволить, если одолжу немного у Салли, но больше у меня ничего не останется. Я не мог продать имущество в Веллингтоне из Ирландии, тем более не привлекая внимания. И как я объясню Салли, зачем мне нужны деньги?

Все это время Салли продолжала жить своей жизнью. Марк приходил на ужин два раза в неделю. Она ужасно хотела познакомить меня со своими друзьями, особенно с сестрой ее приемной матери, тетей Кристин. Но я всегда запирался, когда она поднимала этот вопрос.

Марк продолжал задавать неудобные вопросы. Он упорно настаивал на том, чтобы мы все пошли в полицию и я начисто все выложил – по крайней мере то, что знал он. Я понимал, что это просто вопрос времени, когда он сам им все доложит.

На следующий день после письма Кейт я обратился к Салли с просьбой одолжить мне денег. Я даже не смог назвать конкретную сумму, потому что она тут же начала мне рассказывать про отцовский дом в Дублине и про то, как она его унаследовала и продала. Она сказала, что мне положена половина выручки. Меня взбесило, что все это время она сидела на деньгах и ничего не говорила. Я был ошарашен размером своей доли – она превышала один миллион евро. Более чем достаточно, чтобы начать с чистого листа где-нибудь очень далеко и купить новую личность.

Я проследил за тем, чтобы деньги мне перевели в криптовалюте. Как только перевод был совершен, я уехал из Каррикшиди, соврав Салли, что отправляюсь путешествовать на неделю или две. Я дождался, пока ее не будет, чтобы покинуть этот дом навсегда. Я остановился в хорошем отеле в Дублине. Мой новый паспорт, вместе с калифорнийскими водительскими правами и номером социального страхования, был отправлен мне курьером через четыре дня. На этот раз я стал американцем по имени Дэйн Трусковски. До Лондона я долетел без происшествий. Я взглянул на табло вылетов в Хитроу. Потом отправил свою посылку. Написал прощальное сообщение Салли. Куда я мог отправиться? Куда угодно.

Глава 54

Салли

Я не могла сказать Марте, что случилось. Она оторвала мои руки от волос и спросила, не поранилась ли я. Я ответила отрицательно. И призналась, что у меня шок. Она сделала мне чашку чая и попробовала обнять меня. Я пошла к пианино и попыталась сыграть немного из Эйнуади, но руки отказывались слушаться.

– Я любила его, – только и смогла выдавить я.

– Кого?

– Питера.

Я схватила кружку трясущимися руками.

– Того странного парня, который жил с тобой?

– Он не странный. Ты не…

– Он был твоим парнем? Я уже давно его не видела…

– Нет! – закричала я на нее. – Он не был моим парнем! И он не странный!

– Салли, успокойся.

– Почему ты думаешь, что он странный? Почему тебе надо обязательно всех судить с вершин своей замечательной идеальной жизни? Ты думала, что я странная, пока не узнала меня. Ты даже не знала Питера. Как ты смеешь, Марта?

– Замечательной идеальной жизни? Ох, ты даже себе не представляешь, Салли. А этот парень? Несмотря на то, что ты познакомила его со мной и еще с парой людей, он никогда не замечал нас на улице. Не отвечал, когда мы здоровались. Никто не верит, что Питер кузен Марка. Кто он, Салли?

Когда я отказалась говорить, кто он, или объяснять, почему кричала, она заявила, что не может мне помочь.

– Если он твой парень и бросил тебя – ну, скатертью дорога. Питер не подходит тебе. У тебя не было секретов до того, как он приехал. Надеюсь, он никогда не вернется.

– Убирайся, Марта, я вообще не просила тебя приходить! – заорала на нее я.

Марта остановилась у двери.

– Знаешь, Салли, я изо всех сил старалась делать тебе поблажки. Я впустила тебя в свой дом и позволила войти в жизнь своих детей. Но трагическое детство и странное воспитание не позволяют тебе быть стервой! – И она вышла, захлопнув за собой дверь.

Я не хотела видеть Марка. Я знала, что он будет зол. Я решила поехать к тете Кристин в Дублин и рассказать ей обо всем. Мне пришлось поехать общественным транспортом. Я сама села на вечерний поезд до Дублина, а тетя Кристин встретила меня на вокзале. Дорогу я перенесла с трудом. Незнакомцы сидели рядом, позади и впереди меня, но я смотрела в окно на расстилающиеся зеленые поля и притворялась глухой.

Я начала рассказывать тете Кристин историю Питера, когда мы еще ехали в машине, но ее, кажется, настолько потрясли эти новости, что она попросила меня подождать до дома. Когда мы уселись за стол с чашками чая, я начала объяснять про Питера.

– О господи, – прошептала она. – Мне кажется, Джин знала.

– Что ты имеешь в виду?

– Она подозревала, что был еще один ребенок. Она всегда говорила, что это какая-то бессмыслица – почему Дениз никогда не отпускала тебя, если в доме в Киллини у вас были разные спальни? Джин говорила, что Дениз настаивала, чтобы всегда спать рядом с тобой, хотя все знали, что там имелась спальня по соседству.

– Что? Но почему этой информации нет нигде в отцовских записях?

– Он в это не верил. Дениз отказывалась отвечать на любые вопросы о другом ребенке. Том говорил, если б у нее был сын, она бы точно так же про него вопила.

– Вопила?

– Слушай, Салли, я много лет не раскрывала рта, но твой отец мог быть настоящим тираном. А еще он мизогин. Мнение Джин никогда не ценилось наравне с его. И мне нужно тебе кое-что сказать. Я старалась быть честна с тобой во всем, в чем могла, но теперь нет смысла утаивать от тебя какую-либо информацию. И я говорю тебе все это не чтобы ранить, а чтобы ты знала правду.

– Какую правду?

– Правду про Джин и Тома, твоих папу и маму.

– Продолжай.

– Джин была гораздо умнее, чем твой отец. Она категорически осуждала то, как он с тобой обращался. Джин говорила, что он никогда не видел в тебе дочери, только пациента. Он экспериментировал на тебе, пробовал разные методы лечения и препараты, все отслеживал и оценивал. Когда ты окончила школу, Джин настаивала, чтобы ты пошла в колледж. У тебя была светлая голова, и ты могла бы заниматься чем угодно – в первую очередь музыкой, конечно, но Джин считала, ты могла бы стать и хорошим инженером. У тебя математическое мышление. Но ты не хотела ничего делать.

– Я помню.

– Но это было очень плохо для тебя, а Том настоял на переезде в еще более отдаленный уголок, чтобы еще больше тебя изолировать. Джин отчаянно хотела, чтобы ты встречалась с разными людьми. Как бы ты ни сопротивлялась, теперь ты должна понимать, что так для тебя было бы лучше.

– Наверное.

– Том не соглашался. Он хотел, чтобы ты делала только что хочешь, чтобы он мог изучать тебя. Джин готовилась бросить его, когда у нее случился удар.

– Что?

– Она страдала от повышенного давления, и стресс от бесконечных ссор с тобой и Томом по поводу твоего будущего оказался для нее слишком велик. Он относился к ней… нехорошо, Салли. Слава богу, ты никогда не видела его с этой стороны. Джин планировала уйти от него, но не знала, пойдешь ли ты с ней. Тебе тогда было уже больше восемнадцати – фактически взрослый человек. Я полагаю, она никогда не обсуждала это с тобой?

– Нет, я бы запомнила. Но перед самой смертью она хотела взять меня с собой на выходные к тебе. Это значит…

– Она знала, что ты не любишь перемены, и хотела сделать все постепенно…

– Но потом у нее случился удар?

– Да.

– Почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что не хочу унести с собой в могилу секреты, которые касаются скорее тебя, чем меня. То, как он обращался с твоей родной матерью, – это…

– Ты о чем?

– Если поведение Дениз не поддавалось его интерпретации, он игнорировал его и называл истерикой. Были еще те игрушечные солдатики…

– Какие игрушечные солдатики?

– Все ваши с Дениз личные вещи были перенесены в отделение больницы Сент-Мэри, где вы содержались. Их было немного. У тебя не было игрушек, кроме этих солдатиков. Дениз сказала, они не твои. Джин долго расспрашивала ее, кому они принадлежали, но она хранила молчание. Когда Джин обратилась к полицейским, ей сообщили, что их нашли под кроватью в маленькой белой спальне.

– Почему ты не говорила мне этого раньше?

– Какой смысл рассказывать о том, что ни к чему не имеет отношения? Я не вспомнила о них, даже когда тебе пришел медвежонок. Это твой брат послал его? Это он спал в маленькой белой спальне, Салли?

– Да. – Питер забрал Тоби с собой, когда ушел. Сложно представить, зачем ему нужен медведь.

– Какой странный был этот жуткий человек – разлучить мать с сыном, брата с сестрой и все равно поселить их в соседние комнаты… Тебе он понравился, твой брат?

– Питер? Да, очень понравился. Я поняла его. Большую часть времени он был тихий и задумчивый, но нужно иметь огромную отвагу, чтобы сесть на самолет и перелететь полмира, чтобы сказать правду. Я считаю, он поступил очень смело. Я очень расстроена, что Питер ушел.

Я почувствовала дрожь в груди, как будто оттуда выкачали весь воздух. И я начала рыдать настоящими слезами, первый раз в своей сознательной жизни. Тетя Кристин обняла меня, я положила голову на ее худенькое плечо, и как будто бы все горе, которое я испытала за эти десятилетия, вылилось в этот момент на кухонный стол тети Кристин. Она гладила меня по волосам и нашептывала что-то успокаивающее, как делают мамы со своими маленькими детьми.

Она захотела узнать, почему Питер так и не пошел в полицию, и я рассказала ей про его тревожность, социальную изоляцию, страх перед незнакомцами, многолетнее промывание мозгов собственным отцом. Тогда она спросила, преуспел ли он в жизни, по крайней мере в профессиональной.

– Да, – ответила я. – Он глава отдела кибербезопасности в головном офисе банка. Я думаю, он, скорее всего, вернется к этой работе.

– То есть Питер хорошо разбирается в финансах?

– О, это точно. – Я рассказала тете Кристин о смерти Маргарет и наследстве, которым я поделилась с Питером перед его уходом.

– Постой, – сказала она, – через сколько времени после того, как ты отдала ему деньги, он уехал?

– Сразу. С деньгами было очень много беготни, и мне пришлось переводить ему их в криптовалюте…

– Так, подожди, то есть Питер приехал, пробыл у тебя два месяца, ты отдала ему миллион евро и потом он исчез?

– Питер не исчез, он поехал домой. Он написал, что не чувствует себя здесь на своем месте.

Тетя Кристин какое-то время молчала.

– Салли, ты советовалась с кем-нибудь, прежде чем отдать ему деньги?

– Нет, я взрослый человек, и это мои деньги.

– А ты не думаешь, что именно за этим он и приехал?

– Конечно же, нет. Никто не знал, что у меня есть эти деньги. Я никому не говорила.

– Но он знал, что ты не зарабатываешь себе на пропитание. И знал, что ты живешь в красивом новом доме.

Я уже начинала злиться. Почему она считала меня дурой?

– Он имел право на эти деньги, тетя Кристин. С того самого момента, как я начала ходить на терапию, мне говорили работать над проблемой доверия и не относиться к людям с предубеждением. Теперь ты говоришь, что папа был ужасен, и намекаешь, что брату от меня нужны были только деньги. Папа любил меня!

– Не ты ли только что рассказывала, что Питер говорил то же самое про твоего родного отца?

– Ты сравниваешь Тома Даймонда с Конором Гири? – Я почувствовала, как во мне закипает ярость. Я вскочила и нависла над ней.

– Конечно же, нет…

– Не смей при мне даже упоминать о них в одном предложении. Они ничем не похожи друг на друга… – Я остановила себя, ужаснувшись, что гнев снова берет надо мной верх. Тетя Кристин попятилась назад, поднявшись со стула, а теперь стояла за ним, будто защищаясь.

Но я остановила себя.

– Я… Я пойду спать.

Тетя Кристин молчала. Мне стоило извиниться, но я все еще была слишком возмущена ее словами. То есть моя мать, Джин, тоже была жертвой домашнего насилия, физического и эмоционального? Это для меня было слишком.

Не пробило еще и десяти часов. Завтра была суббота. Я должна играть в «Фарнли Манор».

Тетя Кристин оставалась в своей комнате, пока я в одиночестве завтракала в то субботнее утро. Мне стало грустно, и я села за ее пианино, но не смогла заставить себя поднять крышку. В конце концов я вышла из дома, не прощаясь, и вызвала такси, чтобы доехать до станции.

В поезде у меня зазвонил телефон. Это была Анджела.

– Салли, ты до смерти напугала Кристин, она только что позвонила мне вся в слезах.

Я молчала.

– Ты меня слышишь?

– Да, – ответила я.

– И тот парень, который жил у тебя, – это твой брат? Я едва поверила, когда она мне рассказала. Почему ты не пришла ко мне? И почему не пошла с ним в полицию?

– Это не твое дело, и тетя Кристин тоже влезла не в свое дело, когда тебе рассказала.

– Кто еще знал об этом? Марк?

– Да, он член семьи. Это наше личное дело.

– Ты должна была сообщить мне, когда… Ты отдала этому парню миллион евро?

– А что насчет тебя, Анджела? Что насчет той правды, которую ты не рассказывала мне?

– О чем ты говоришь?

– Это правда, что мама собиралась уйти от папы? Он применял к ней насилие?

Я услышала тяжелый вздох. Мне очень хотелось, чтобы она сейчас начала все отрицать. Но Анджела ничего не сказала. Я повесила трубку. Все люди в вагоне пялились на меня.

В такси от станции до «Фарнли Манор» работало радио, и таксист попытался завести со мной разговор по поводу одного из объявлений: «Первый подтвержденный случай коронавируса в Республике Ирландия. Мужчина из восточной части страны, недавно путешествовавший в Италию. Ожидается официальное заявление от министра здравоохранения».

Я приехала на работу как раз вовремя. Я никогда в жизни так не нуждалась в инструменте. Лукас спросил, все ли со мной в порядке. Видимо, у меня опухли глаза, и я была слишком неразговорчива. Он организовал для меня полный кофейник и немного пирога и настоял, чтобы я хоть что-то поела, прежде чем начинать. Я отнесла поднос за рояль и заставила себя играть. Начала с фортепианной сонаты № 14 Бетховена – быстрого, яростного произведения, и мои пальцы бешено скакали по клавиатуре, пока я пыталась вылить всю свою ярость через руки. Я играла в первый раз с тех пор, как узнала, что Конор Гири был блестящим пианистом.

Меня прервал Лукас и попросил играть мой обычный репертуар – спокойную, расслабляющую музыку. Но мой овладел гнев. Я опрокинула поднос на толстый светлый ковер, облив ближайшие диваны и гостей. Все отвели глаза. Лукас тут же кинулся к гостям. Я пошла в гардероб и забрала свою сумку и пальто. Я еще раз вызвала такси, чтобы доехать до дома. К счастью, машина приехала быстро, ведь если б Лукас вздумал сделать мне выговор, я бы точно его ударила.

По пути домой я снова плакала. Я пыталась делать дыхательные упражнения, пыталась поставить себя на место тети Кристин, на место Анджелы, но рациональное начало во мне вопрошало – почему они не могут поставить себя на мое место? Разве моя ярость не оправдана?

Я взяла из ящика с инструментами молоток и как раз была в процессе уничтожения своего фортепиано, когда в дверь позвонили. Я не обратила на это внимания и начала колотить молотком еще сильнее, пока не услышала громкий стук в окно у себя за спиной. В раздражении я повернулась. Это был Марк.

– Что с тобой происходит? Я оставил, наверное, сообщений десять! Что-то случилось? Марта сказала…

– Марк, пожалуйста, уходи, я не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Пожалуйста!

Я старалась говорить спокойно. Когда Марк зашел в раскрытые двери, за его спиной остановилась полицейская машина. Из нее вышла инспектор Ховард с патрульным полицейским. Она улыбалась.

– Салли, у нас наконец есть для тебя новости про Конора Гири. Я могу войти?

Она посмотрела на Марка в ожидании, что он сейчас уйдет.

– Я Марк Батлер… Марк Нортон, брат Дениз Нортон, дядя Салли. Я хотел бы услышать, что вы хотите рассказать.

Инспектор Ховард посмотрела на меня.

– Ты не против, Салли?

Я чувствовала, что у меня напрочь исчезли все эмоции и я невероятно устала. Я не продлевала свой рецепт на валиум, потому что он вызывал слишком сильное привыкание, но мне было что-то нужно. К черту Тину с ее советами. Алкоголь.

Я впустила их всех внутрь и налила себе стакан «Джемисона». Марк был шокирован, увидев разбитое вдребезги пианино, но я сказала, что сейчас не готова это обсуждать. Полицейские обменялись взглядами.

Я никому ничего не предложила, но это сделал Марк, как в своем собственном доме. Он отправился делать кофе.

Инспектор Говард начала рассказывать мне массу всего, что я уже знала. Только я знала больше. Полиция имела все резоны полагать, что Конор Гири скончался в 1985 году. Он жил в Новой Зеландии под вымышленным именем. У него имелся сын по имени Стивен Армстронг. Тут появился Марк и поправил ее. Я не сказала ни слова, но Марк все рассказал им про Питера и про то, как он жил в моем доме. Это заставило инспектора Ховард сорваться.

– Здесь? Когда?

– Где-то, мне кажется, с середины декабря и до прошлой недели, верно, Салли?

– Что? Как он вышел на связь?

Я предоставила Марку все объяснять. Ховард и ее помощник сделали идентичные записи. Она задала неизбежный вопрос, почему мы не предупредили полицию. Марк объяснил, что я настаивала на сохранении личности Питера в тайне.

– И где он сейчас?

– Уехал путешествовать по Ирландии. Салли с ним на связи, да, Салли?

Они все уставились на меня, и на глаза снова навернулись слезы и потекли по щекам. Марк подошел и положил руку мне на плечо.

– Что такое? Что он сделал?

Трясущимися пальцами я отыскала в телефоне сообщение, которое получила всего два дня назад.

Я передала телефон сначала Марку, а потом инспектору Ховард.

Марк ничего не сказал, но вздохнул, как мне показалось, с облегчением.

Инспектор Ховард попросила нас прийти в участок в понедельник с утра.

– Он не преступник, а жертва, такая же, как Дениз и я, – сквозь слезы произнесла я.

Они поднялись и направились к выходу.

– Он когда-нибудь упоминал Линду Уэстон или Ранджи Парата?

– Нет, при мне нет. Салли?

Я покачала головой.

Полицейские уже были в дверях, когда инспектор Ховард повернулась ко мне:

– Он когда-нибудь упоминал Аманду Херон?

– Да, это его дочь. Мы сделали тест ДНК перед тем, как с ним встретиться. Он сказал, что никогда с ней не встречался. Она родилась в результате встречи на одну ночь, – сказал Марк.

Глава 55

Питер, 2020

Сын пошел по стопам отца. Питер Гири и Стив Армстронг исчезли. Полагаю, эту подкастершу в полиции в итоге приняли всерьез.

Я приземлился в Чикаго как Дэйн Трусковски. Для меня все было гораздо проще, чем для отца, спасибо даркнету и наследству. Эти маски – просто божий дар. Я летал из города в город по всем Соединенным Штатам, но, думаю, теперь останусь здесь, в Натте, Нью-Мексико. Я отрастил бороду и купил себе дом. Он находится в самом конце проселочной дороги, о существовании которой мало кто знает. Там уже давно не жили, но, думаю, мне удастся его хорошо обустроить.

Когда я закончу с домом, я построю за ним сарай. Звукоизоляционные материалы доступны на «Амазоне», как и что угодно – даже кандалы. Теперь я осознал, что единственный способ обрести ту связь, которая мне необходима, – это взять женщину и удерживать ее, пока она не подчинится. Я готов ждать. Я не буду заставлять ее любить меня. Я ее пока даже не нашел. Она не будет ребенком. Я не как мой отец.

Глава 56

Салли

Страна на локдауне. Несмотря на запрет на передвижения более чем в радиусе двух километров, нас с Марком дважды вызывали в центральный полицейский участок в Дублине.

Коронавирус практически вытеснил все остальные новости из повестки дня, так что про обнаружение еще одного ребенка Конора Гири, или про смерть моего биологического отца в Новой Зеландии в 1985 году, или про его связь с гибелью мальчика по имени Ранджи Парата и с похищением Линды Уэстон говорили совсем мало. То, что Питер является отцом ребенка Линды Уэстон, Аманды Херон, еще не стало достоянием общественности, но он уже объявлен в международный розыск. Границы Новой Зеландии закрыли. Питер не позволил нам сделать ни одной своей фотографии, но мы провели многие часы в аэропорту Дублина, просматривая записи с камеры наблюдения с 25-го до 28 февраля. Мы нашли его в терминале 2, в зале вылетов, но не смогли определить, к какому выходу он шел. Он затерялся в толпе. Никого по имени Стив или Стивен Армстронг в тот день в аэропорту не было. Видимо, Питер сделал себе новый паспорт.

Одна подкастерша по имени Кейт Нгата связалась со мной по имейлу. Она вместе с моей племянницей Амандой делает подкаст и хочет, чтобы я поучаствовала. Я так поняла, моя бывшая подруга Сью уже пообщалась с ней по зуму и рассказала, как подозрительно вел себя Питер, когда был в деревне. Я не хочу знать Аманду Херон. Мои дядя и брат так меня разочаровали, что лучше обойдусь без родственников.

Тетя Кристин совсем не звонит с тех пор, как я «проявила агрессию» в ее доме. Стелла недовольна, что я ничего не рассказала ей про Питера.

– Почему ты не сказала мне, кто он? – возмущенно спросила она.

А что я могла ответить? У меня наконец появился человек, который принадлежал лишь мне одной. Я любила его, хотела защитить и оставить только для себя.

Я никак не могла предположить, на что он способен. От мысли, что человек мог унаследовать такого рода болезнь от своего отца – моего отца, – и что я могла с распростертыми объятиями принять его у себя в доме, мне хотелось кричать ночи напролет.

Линде Уэстон было двадцать семь лет, когда родилась Аманда. Я продолжала всех уверять, что нет никаких доказательств изнасилования, никаких доказательств, что ее с Питером отношения были не со взаимного согласия. Ее не убили, она умерла от аппендицита. Марк велел мне рассуждать здраво. Почему Питер исчез? Почему он просил нас помалкивать, пока был здесь? Почему путешествовал по подложному паспорту? Но я держалась уверенности, что в каком-то смысле Питер невиновен. Я держалась за остатки своего разума.

Анджела регулярно мне звонит и пишет, но я редко отвечаю на телефон, только когда нужен новый рецепт на валиум. Я принимаю его довольно много, просто чтобы не кричать. А еще много пью.

Мне пришлось рассказать полиции про деньги, которые я отдала Питеру. Марк из-за этого жутко взбесился. Он заявил, что следовало обсудить с ним, что делать с деньгами. Он думает, что имеет право на какую-то их часть, потому что пострадал больше всех. Мы из-за этого поссорились. Маргарет оставила деньги мне. Я не говорила с ним несколько недель. Анджела оставила голосовое сообщение и сказала, что он подхватил вирус и попал в больницу. Марк очень болен. Посетителей к нему не пускают. Но мне все равно. Я не хочу его видеть.

Тина ошибалась по поводу всего. А я была права, что никому не доверяла. Все в конце концов меня подвели. Все либо таили секреты, либо рассказывали их за моей спиной. Я снова оглохла. Ни с кем не разговариваю и притворяюсь, что не слышу перешептываний. Этот локдаун для меня идеален. Деревенский паб и кафе закрыты. Как и студия йоги Марты. Я перестала ходить в супермаркет «Гала», потому что каждый раз, когда я там появлялась, со мной пыталась поболтать Лора. Я снова начала закупаться в «Тексако». Все держатся в двух метрах друг от друга и избегают рукопожатий, не говоря уже об объятиях. Мы все ходим в масках, и я по возможности избегаю зрительного контакта. В гостиной все еще стоит разбитое пианино – напоминание о моем наследии. Я не могу никого попросить его вынести.

Вчера я видела на улице Абеби. Она стала высокой. Ей сейчас, наверное, лет двенадцать. Я помахала ей, и она увидела меня, но опустила голову и ускорила шаг. Она в том же возрасте, как и моя мать, когда отец похитил ее. Я снова дергаю себя за волосы. Иногда в кулаке остается целый клок.

Эпилог

Аманда, май 2022,

Оклендская ратуша

Я счастлива. В Новой Зеландии наконец-то кончился локдаун, и я первый раз выступаю на публике. Бог свидетель, я упорно практиковалась эти два с половиной года, но вот мой тест на вирус отрицателен, все места в зале выкуплены, а мама с папой приехали из Храйстчерча.

Два моих новых дяди приехали из Роторуа. Я немного нервничаю перед встречей с ними, но мы уже общались по зуму, и они показались мне достаточно приличными ребятами. Маме с папой тоже не терпится с ними познакомиться. Кейт не придет. Она обижена, что я вычеркнула свое имя из ее подкаста после всех тех трудов, что она в него вложила. Но история моего происхождения оказалась настолько чудовищной, что лучше мне держать ее в тайне. Я никогда не хотела знать жутких подробностей. Если я и преуспею в жизни, то хочу прославиться как композитор, а не как дочь похитителя и пленницы. Это все в прошлом.

Полиция подтвердила все, что удалось выяснить Кейт. Я не знаю, где мой отец, но точно не собираюсь отправляться на его поиски. Я не его жертва и никогда ею не была. Кейт может рассказать эту историю, если хочет, но мое имя ей использовать нельзя. Последнее, что мне нужно, – это скандал. Чтобы быть композитором, мне нужны только покой и фортепиано. И старый плюшевый мишка, который ниоткуда пришел мне по почте пару лет назад. Он стал моим счастливым талисманом.

Свет в ратуше гаснет. Я слышу, как утихает шум в зале. На пианино падает свет прожектора. Я выхожу на сцену. Никаких нервов. Я усаживаю своего медведя на крышку. Он улыбается мне своим одним глазом. Я улыбаюсь в ответ, и по залу прокатываются тихие аплодисменты и смех. Я устраиваюсь на бархатном стульчике и поднимаю руки. Время пришло.

Благодарности

Слова «спасибо» недостаточно, но я уверена, эти люди знают, сколько они значат для меня.

Спасибо потрясающей Марианн Ганн О’Коннор – агенту, наставнице и подруге; Вики Сатлов, которая проследила, чтобы меня опубликовали в таких местах, которые я даже не смогу отыскать на карте; и Пэт Линч, которая с огромным чаянием следила за всеми процессами.

В «Пенгуин Сэндиков» в Дублине честь и хвала моему редактору Патрисии Деви – она лучшая в своем деле, всегда видит картину в целом и конкретно с этой книгой дала мне достаточно времени, чтобы довести все до ума; спасибо экстраординарной рекламщице Клионе Дэвис; Майклу МакЛунлину, который всегда держит корабль строго по курсу, а также Брайану Уолкеру, Кэрри Андерсон, Исси Хэнрахан и Лоре Дермоди.

В PRH в Лондоне хочу выразить огромную благодарность Амелии Фэрнли и Элли Хадсон из маркетинга, Джейн Джентл из рекламы, Сэму Франкену и Рэйчел Мейерс из продаж, копирайтеру Зоуи Коксон и арт-директору Ричарду Брейвери за то, что предложил эту замечательную обложку.

Карен Уитлок в очередной раз доказала, что я почти неграмотна. Благодаря ее редактуре и корректуре мой текст выглядит хорошо. Спасибо.

Спасибо всем моим консультантам в самых разных областях – государственному патологоанатому на пенсии профессору Мэри Кэссиди, директору больницы «Талла» Люси Наджент, сосудистому хирургу Бриджет Иган, психологу Эйлинг Уайт, юристу Питеру Надженту, педагогу-психологу доктору Мэри Наджент и коллегам-писателям Кейт Харрисон, Эдриану МакКинти, Алексу Барклаю, Кристин Прайд и Линн Миллер-Лахманн.

Экспертному мнению в вопросах Новой Зеландии я обязана Ванде Саймон, Лиэму МакИлвани, Соне Халл-Тьернан, Крейгу Систерсону, Джилл Николас, Стиву Данкану, Фергюсу Барроумэну и Фаран Фоули из посольства Ирландии.

За профессиональную поддержку благодарю Эй Джи Финна, Джейн Фэлон, Шари Лапена, Себастьяна Барри, Грэма Нортона, Дэни Джилл, Майлза Дангана, Эймир О’ Герли, Шивон Хоу, Райана Табриди, Эшлинг Фэллон, Лизу Джуэлл, Сару Пинборо, Эрин Келли, Джо Спейн, Патрисию Гибни, Дэйм Кидман, Сару Хилари, Сару Вон, Дину Джеффрис, Уилла Дина, Люси Фоули, Пола Берстона, Кэтрин Райан Говард, Луиз О’Нилл, Джо Даффи, Вэл МакДермид, Майлза Дангана, Лиз Данн, Кэтрин Мойлан, Роланда Гулливера, Вивьен Гинесс и Хьюго Джеллетта.

И, конечно, своего собственного абзаца заслуживают чудесные книготорговцы, книжные блогеры, библиотекари, чтецы аудиокниг и продюсеры. Если б я назвала вас всех по имени, то не осталось бы места для книги.

За эмоциональную поддержку в последние два непростых года благодарю Шинейд Кроули, Джейн Кейси, Мэриан Кийс, Кейт Бефой, Шинейд Мориарти, Клаудию Кэррол, Анну МакПартлин, Монику МакИнерни, Таню Банотти, Марию О’Коннелл, Робин Хардинг, Брид О’ Галшур, Уильяма Райана и Эда Джеймса, Майка Зайберта, Джер Холланд, Элизабет Роуз Мюррей, Грэйн Киллин, Клелию Мерфи, Джона О’Доннелла, Лиз-Энн Маклолин, Энн МакМанус, Зиту Рехилл, Мойру Шипси, Вэл Рид, Шэрон Фиттер, Фиону О’Доэрти: и отдельно хочу упомянуть Колина Скотта.

Еще за эмоциональную поддержку я хочу поблагодарить одно место, а именно Центр Тайрона Гатри и всех фантастических женщин, приучивших меня к стилю, который я хотела бы сохранить.

Ну и, конечно же, спасибо моему огромному, все прирастающему семейству, всем кровным и не кровным родственникам, и особенно моей матери: это ты во всем виновата. А еще хочу вспомнить своего отца, который, наверное, сейчас где-то в астральной библиотеке проверяет раздел с биографиями.

Читатели, вы даже не представляете, что значит для меня ваша верность. Я надеюсь встретиться со всеми вами в будущем на разных фестивалях по всему свету. Спасибо, что прождали эту книгу целый лишний год. Иногда жизнь немного мешает писательству, но я постараюсь, чтобы такого не повторилось.

Примечания

1

Перевод К. Бальмонта

2

Роскоммон – крупнейший город в графстве Роскоммон в Ирландии.

3

«Маленький домик в прериях» – американский телесериал о семье, живущей на ферме в Миннесоте в конце XIX века. В главных ролях снялись Майкл Лэндон, Мелисса Гилберт и Карен Грассл.

4

5 футов и 8 дюймов – примерно равны 1 м 72 см.

5

Социальная депривация – психическое состояние, вызванное какими-либо нарушениями контакта человека с обществом.

6

Открытый университет – британский университет открытого и дистанционного обучения. Основан указом королевы Великобритании Елизаветы II в 1969 году.

7

«Холби Сити» – британский медицинский драматический сериал.

8

Делия Смит – английская повар, телеведущая и автор кулинарных бестселлеров.

9

На английском имя пишется как «Abebi» – созвучно с «э бэйби» (a baby) – ребенок, младенец.

10

Доннибрук – городской район Дублина.

11

ИРА – Ирландская республиканская армия, целью которой является достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединенного Королевства. Считается террористической организацией.

12

Регтайм – жанр танцевальной американской музыки, популярный с 1900 по 1918 год.

13

«Мотылек» – автобиографический роман Анри Шарьера, по которому было снято два одноименных фильма.

14

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

15

Отсылка к фильму «Энни» – американскому семейному мюзиклу 1982 года режиссера Джона Хьюстона по комиксу Харолда Грея «Маленькая сиротка Энни» и исполняемой в нем песне «Tomorrow» (с англ. «Завтра») с текстом «…the sun’ll come out tomorrow» (с англ. «…завтра выйдет солнце»).

16

С языка маори – друг, приятель.

17

С языка маори – злой дух, призрак.

Content

Лиз Ньюджент
Странная Салли Даймонд

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Часть третья

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Эпилог

Благодарности

Примечания