Бортников Сергей Иванович

Секретный сотрудник

© Бортников С. И., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

ОТ АВТОРА

Дорогие друзья!

Те из вас, кто уже знаком с моими предыдущими произведениями, где выдуманные события тесно переплетаются с реальностью, непременно попытаются установить, кто же на самом деле скрывается за личностями главных героев…

Но на этот раз я решил немного отступить от своих творческих принципов…

Ярослав Плечов – персонаж, от начала до конца выдуманный автором. А профессор Фролушкин – образ собирательный. В нём есть что-то от моих кумиров – философа Алексея Фёдоровича Лосева и писателя Григория Петровича Климова (поэтому вам покажутся знакомыми некоторые суждения), но не более того…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАНОВЛЕНИЕ

1

Ярослав явился на Лубянку не просто так (впрочем, из праздного любопытства в это мрачное заведение давно никто ходит).

Вчера на открытой лекции в недавно «отпочковавшемся» от МГУ Московском институте философии, литературы и истории (МИФЛИ), где он имел честь обучаться по направлению командования Рабоче-крестьянского красного флота, профессор Фролушкин фактически разнёс в пух и прах «Краткий курс по истории ВКП(б)», точнее, его основополагающую четвёртую главу «О диалектическом и историческом материализме», написанную, как поговаривают, лично товарищем Сталиным.

Нет конечно же доносить на своего преподавателя не очень прилично, но и оставлять без внимания столь вопиющий факт очернительства советской действительности свежеиспечённый член партии большевиков попросту не имел права…

Электрический свет в просторном коридоре был слишком слаб и тускл. Поэтому ранний посетитель, страдавший начальной формой близорукости, едва не врезался в долговязого парня в новенькой униформе, замешкавшегося у двери одного из кабинетов.

Серьёзного столкновения, к счастью, удалось избежать – он только задел слегка потрёпанный кожаный портфель, впрочем, так и не выпавший из тощих длинных рук, после чего не замедлил принести незнакомцу свои искренние извинения…

В ответ ожидал чего угодно: от матов до тумаков, однако служивый неожиданно полез целоваться:

– Тёзка, родной, какими судьбами?!

С трудом освободившись от удушающих объятий, студент снял очки, аккуратно протёр платком их стёкла и напялил на прежнее место…

Перед ним стоял бывший голкипер футбольной команды «Моряк» Северной военной флотилии, в которой они вместе играли несколько лет.

Между прочим, тогда их часто путали: первый номер – вратарь Пчелов, второй – защитник Плечов или, может, наоборот? Да ещё оба Славики!

– Ты что здесь делаешь? – еле смог выдавить перепуганный очкарик.

– Работаю! То есть служу…

– Кем, если не секрет?

– Оперуполномоченным спецотдела… Тьфу ты чёрт, девятого отдела ГУГБ НКВД СССР[1] – никак не могу привыкнуть, только вчера нас в очередной раз переименовали и пронумеровали… Так что – разрешите представиться… Лейтенант госбезопасности Пчелов Вячеслав Васильевич, – сухим, казённым слогом отрапортовал офицер и напоследок привычно полюбопытствовал: – А вы, какими судьбами, дорогой товарищ?

– Дело есть! Между прочим, особой государственной важности…

– Мы другими и не занимаемся! Так что ты того… погодь немного, я только отдам начальнику отчёт и буду свободен, словно птица в полёте… Закроемся у меня в кабинете, посидим, поболтаем, вспомним, так сказать, славную флотскую молодость!

– Слушаюсь, товарищ лейтенант!

2

Пчелов и вправду долго не задержался.

Ровно через пять минут, пятясь, он покинул кабинет своего непосредственного начальника… Потный, с раскрасневшимся лицом и уже без портфеля.

– Эх… Засадил мне Глеб Иванович клизму по самое горло, – откровенно признался Пчелов ожидавшему в коридоре товарищу. – Что ж, сам виноват: запорол «косяк», теперь вынужден расхлёбывать по гроб жизни…

Ярослав не ответил ничего. Просто промолчал.

Время такое. Много будешь знать – скоро сгинешь.

– Ну и хрен с ним, – продолжал его бывший сослуживец. – Давай ко мне, угощу тебя хорошим чаем.

– С удовольствием… А то я уже забыл его вкус. Сам понимаешь, то, что подают в нашей студенческой столовой, иначе, как мочой, назвать нельзя…

– Не брюзжи, старина! Светлое будущее не за горами…

– А вот профессор Фролушкин считает…

– Да пошёл он к ядрёной бабушке! Гляди, какие у меня «хоромы» – развернуться, блин, негде… Ты бочком входи, бочком. Посиди немного на моём месте – почувствуй, так сказать, собственной задницей, каково оно – круглосуточно пребывать в чекистской шкуре!

– Спасибо.

– А я пока к шефу сбегаю – за «бульбулятором»…

– За чем?

– Так мы называем электрокипятильник…

– Что?

– Долго объяснять… Принесу – увидишь! – Пчелов махнул рукой на бывшего сослуживца, безнадёжно отставшего от новейших достижений технического прогресса, и вышел прочь.

3

У всё той же двери с новенькой табличкой «Начальник 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР товарищ Бокий Г.И.», Пчелов остановился, огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, шмыгнул за тяжёлую дверь.

– Можно, товарищ комиссар третьего ранга?

– Ты, как всегда, сначала входишь, а только затем спрашиваешь разрешения… – блеснув из-под высокого чела бездонными коричневыми глазами, обычно не выказывающими никаких эмоций, в шутливо-ироничной, можно сказать, даже издевательской манере бросил поджарый, сухощавый мужчина, отставляя в сторону развёрнутую газету с текстом новой Конституции[2]. – На самом интересном оторвал!

– О чём вы, Глеб Иванович?

– Об основном законе Страны Советов, текст которого ты обязан был выучить наизусть ещё на прошлой неделе!

– Так я стараюсь… Учу… И днём, и ночью, – неуверенно пробормотал лейтенант.

– Тогда процитируй статью сто двадцать седьмую…

– Ну… В ней… В общем…

– Не в общем, а предельно точно. Строго по тексту!

– Эта статья гарантирует всем советским людям…

– Не гони пургу… Если не помнишь – так и скажи! Без обиняков, прямо…

– …Свободу печати, собраний, митингов, шествий, демонстраций…

– Да… Всё в одну кучу смешал… Это статья десятая. А сто двадцать седьмая…

– Вспомнил… Там идёт речь о неприкосновенности личности…

– Ладно… Повторяю… Для особо одарённых… «Никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора». Понятно?

– Так точно, товарищ комиссар!

– Сиди – и учи. Пока не будешь знать, как «Отче наш» – на глаза мне лучше не попадайся!

– Что вы меня всё время провоцируете, Глеб Иванович? Какой к чёрту «Отче наш»? Я, как и вы, убеждённый атеист!

– Ладно… Не сердись. Я ведь по-доброму тебя журю, можно сказать даже – по-отечески.

– Понял… Разрешите идти?

– Да погоди ты… За чем приходил – помнишь?

– А… Кипятильничек хочу ненадолго одолжить – встретил старого дружка, сослуживца по Северному флоту, не мешало бы чайку сварганить.

– Вон там, возьми… на подоконнике.

– Мы с ним, кстати, точно родные братья.

– С кипятильником?

– Нет, с сослуживцем…

– Чего вдруг?

– Я – Пчелов, а он – Плечов, на флоте нас называли – «два сапога пара».

– И что забыл на Лубянке твой «второй сапог»?

– Похоже, хочет сдать своего профессора… С потрохами. Как же его фамилия?.. То ли Фторушкин, то ли Флорушкин… Что у меня сегодня с башкой – сам не понимаю?!

– Может, Фролушкин… Фёдор Алексеевич?

– Похоже на то!

– Интересно… Меня этот великий деятель давно занимает. Так что будем пить чай втроём, если ты не возражаешь, конечно…

– Милости прошу, товарищ комиссар…

– Ридикюль свой, кстати, забери.

– Что забрать, Глеб Иваныч?

– Портфель, товарищ Рассеянный с улицы Бассейной…[3]

– Но ведь вы сказали…

– Ридикюль – это дамская сумочка. Такой, чисто бабский, атрибут тебе как нельзя кстати!

– Обижаете, товарищ комиссар!

– Нет, не обижаю… Просто констатирую сей печальный факт.

4

Наливной трёхлитровый кипятильник знаменитой немецкой фирмы «Элтрон», недавно приобретённый в загранкомандировке одним из сотрудников спецотдела и с тех пор путешествующий по надобности из кабинета в кабинет, был немедленно включен в электрическую сеть.

Вскоре вода в нём начала бурлить, то есть булькать и подниматься кверху.

«Вот почему эту штуку назвали бульбулятором» – наконец-то дошло до Ярослава.

Его тёзка и почти однофамилец уже бросил несколько крупных чаинок в каждую из трёх фарфоровых кружек с оригинальным, истинно русским декором. Осталось только залить их кипятком…

Тем временем усталый, измождённый мужчина лет пятидесяти пяти с живыми проницательными глазами, в сопровождении которого Пчелов только что вернулся в свои, как он говорил, «хоромы», начал странный разговор, больше напоминающий допрос:

– Итак, молодой человек, вы учитесь в МГУ?

– В МИФЛИ… Теперь это отдельное учебное заведение.

– Мечтаете стать философом?

– Так точно!

– Похвально… Похвально, – незнакомец принялся расхаживать по кабинету: два шага вперёд – два назад, больше в тесном помещении сделать не получалось. – Значит, Фёдор Алексеевич опять взялся за старое?

– О чём вы, товарищ…

– Комиссар третьего ранга Бокий. Начальник этого оболтуса и всего девятого отдела.

– О-о-очень приятно, – услышав легендарную фамилию, начал заикаться посетитель. – Студент четвёртого курса Плечов. Ярослав… Иванович…

– Он, кстати, также родом из Белоруссии, как и Фролушкин, – важно надув щёки, поспешил продемонстрировать свою осведомлённость лейтенант.

– Итак, вы утверждаете, что профессор критикует идеи нашего вождя? – никак не отреагировал на реплику подчинённого Глеб Иванович.

– Да! На прошлой лекции он вообще умудрился оплевать «святая святых» – четвёртую главу «Краткого курса по истории ВКП(б)» – ту самую, что больше известна под названием «О диалектическом и историческом материализме»…

– Здесь собрались далеко не дилетанты… Поэтому постарайтесь быть кратким и предельно точным в формулировках, дорогой товарищ. У нас и так хлопот – по горло!

– Понимаю…

– И в чём, по вашему мнению, выразилось его неприятие сталинского учения?

– Во всём!

– Подробней, пожалуйста!

– Профессор имел претензии к каждому предложению, каждой строчке, и я, как член ВКП(б)…

– Перечислите конкретно, по пунктам.

– Пожалуйста… Как учит товарищ Сталин, ссылаясь, между прочим, на «Манифест Коммунистической партии» самого Карла Генриховича Маркса: «Пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединится в класс… и в качестве господствующего класса силой упразднит старые производственные отношения»… А товарищ… господин Фролушкин утверждает, что силой ничего добиться нельзя…

– Да, это серьёзно… Ведь тот же товарищ Маркс в своей работе «Капитал», доказал, что именно «насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым»… Ты записывай, Вячеслав Васильевич, записывай, а не хлопай ушами…

– Слушаюсь! – безучастно проронил лейтенант, лениво водя карандашом по листу бумаги.

– И про чаёк, между прочим, не забывай. Лей, не стесняйся! Кипятку жалеть не надо!

– Сахарок давать?

– А как же!

– Но вы послушайте дальше! – продолжал студент, время от времени похлёбывая ароматный и очень горячий напиток. – Он подверг сомнению даже главный вывод Иосифа Виссарионовича. О том, что в будущем «пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил…»

– Это вы по памяти процитировали?

– Да!

– Похвально… Теперь понимаете, товарищ лейтенант, на каком уровне надо владеть первоисточниками?

– Так точно! – понурил голову Пчелов.

– Так вот, – неугомонно тарахтел его бывший сослуживец. – В ответ на это профессор издевательски заметил, что на объективные законы природы силой влиять невозможно… Что существование общественно-политических формаций, о которых твердит марксистко-ленинское учение, на самом деле чушь, фигня на постном масле, простите за выражение…

– Это опять Фролушкин?

– Ну не я же?

– Эко как его понесло! Впрочем, Фёдор Лексеич и раньше не особо отличался деликатностью… Чего только стоит его тезис о том, что человеческое общество развивается не по указке Маркса – Энгельса, а по велению Господа! Не зря же мы дали ему кличку – Познавший Бога.

– А вы знакомы с ним лично?

– Да… С давних, дореволюционных, между прочим, времён…

– И сколько ещё мы будем терпеть эти буржуазные происки, а, товарищи?

– Недолго! – Бокий врезал кулаком по поверхности стола, так, что его нетронутая чашка подпрыгнула и выплеснула часть своего содержимого наружу. – Вставай… Пойдём к Николаю Ивановичу – расскажешь с самого начала свою историю! А ты, Славка, останься… Учи матчасть – проверю!

5

Тщедушный человечек с маленькой головой, над которой возвышалась высокая копна зачёсанных назад непослушных густых волос, призванная хоть немного сгладить шокирующее впечатление, непременно производимое на посетителей его чрезвычайно низким ростом, казался муравьём на фоне широченной и высоченной спинки дореволюционного буржуазного кресла с лакированными подлокотниками, от которых он и не думал отрывать свои короткие, но пухленькие ручонки.

Блеклые, серые, постоянно бегающие глазки с лёгкой, едва заметной, изумрудинкой, глядели на вошедших совершенно безучастно, как на тараканов, которых в любой момент можно прихлопнуть.

– Это – товарищ Плечов Ярослав Иванович, – поспешил представить своего молодого спутника Бокий. – Член ВКП(б), бывший краснофлотец, а ныне студент Московского института философии, литературы и истории.

– Здравия желаю! – ни к селу ни к городу брякнул Слава, при этом зачем-то кивнув подбородком.

Впрочем, хозяин апартаментов всё равно не обратил на него внимания и обратился исключительно к коллеге-чекисту:

– Чего он хочет?

– Жалуется на своего преподавателя… «Познавшего Бога»… Помните, я вам как-то уже докладывал?

– На Фролушкина?

– Так точно.

– Вот и отведи его в секретно-политический отдел. Пусть даст показания! А то сразу к наркому… Ты его ещё б в Кремль приволок!

– У меня возникла идея использовать Плечова в качестве личного агента!

– И на хрен он тебе дался?

– Здесь есть один нюанс…

– Говори!

– Товарищ студент, выйдите ненадолго, я вас позову, если понадобитесь…

– Есть!

Ярослав лихо развернулся через левое плечо, как его учили на Красном флоте, и чуть ли не строевым шагом рванул прочь из кабинета.

– Дело в том, что они с профессором Фролушкиным – земляки. Белорусы, – оставшись наедине с наркомом, заговорщически сообщил Глеб Иванович.

– Какое отношение это имеет к делу? – Ежов встал (точнее – спрыгнул) с высокого кресла и снизу вверх брезгливо уставился в карие глаза товарища Бокия, уже начинавшего его раздражать.

– Самое что ни на есть непосредственное, – ухмыльнулся тот. – Как я вам докладывал, Фёдор Алексеевич лучше других знает историю Несвижского замка… Или вы решили прекратить поиск золотых апостолов?

– Нет-нет, что ты… Это одна из главнейших задач твоего отдела!

– Вот поэтому я и хочу сделать из этого студента секретного сотрудника, нашего с вами личного агента у тела дражайшего Фёдора Лексеича… Думаю, как земляки да ещё коллеги-философы, они быстро найдут общий язык…

– Ладно. Оформляй.

6

Плечов словно прилип к холодной стене напротив двери кабинета, из которого он вышел несколько мгновений тому назад. Ибо только сейчас заметил, что на ней написано: «Народный комиссар внутренних дел товарищ Ежов Николай Иванович».

«Мать честная, как высоко меня занесло! Ох, и больно же придётся падать, если что-то пойдёт не так…»

Бокий вернулся только четверть часа спустя.

– Пошли! – бросил небрежно и поплыл по длинному коридору в направлении своего кабинета, не оглядываясь и не следя за тем, выполняет тот, кому предназначалась команда, её или нет.

Куда он теперь денется?

Уже не спрыгнуть, не отвертеться…

Выбора не осталось.

Ярослав быстро «подмахнул» все необходимые бумаги и преданно уставился в глаза своего будущего куратора.

– С этой секунды будешь состоять на связи лично у меня, – подвёл черту тот. – И чтоб ни одна собака не узнала о твоей тайной миссии. Ни мать, ни отец, ни братья-сёстры, ни жена, ни друзья, в том числе, Пчелов… Всё ясно?

– Так точно! Эх, как всё-таки славно, что я сирота!

– Круглый?

– Круглее не бывает! – расцвёл добродушной улыбкой Ярослав, впервые в жизни радуясь своему абсолютному одиночеству. – И супруги у меня нет и даже невесты! Только девушка, которая пока никак не реагирует на мои ухаживания.

– Это несомненный плюс для службы в нашей конторе, – по-отечески потрепал его давно не чёсанную рыжую шевелюру Глеб Иванович. – Вот возьми, на первое время хватит, – он достал из открытого сейфа пачку новеньких рублей, переполовинил её и вложил часть хрустящих купюр в руки оторопевшего студента. – Да… И распишись, вот здесь, пожалуйста!

Плечов оставил размашистый автограф внизу листа бумаги, – там, где чьей-то рукой цифрами и прописью загодя была выведена довольно внушительная по тем временам сумма, и только затем бережно упаковал денежки во внутренний карман куцего пальтишко, которое он так и не удосужился снять.

– Когда следующая встреча? – полюбопытствовал деловито, мысленно прикидывая грядущие прибыли.

– Завтра в десять утра. В Тайницком саду…

– В режимной зоне?

– Да. Подальше от посторонних глаз!

– Как же я туда попаду?

– Легко, – в очередной раз выдавив любимое словцо, Бокий запустил руку в выдвижной ящик стола и достал оттуда обычную открытку с видом Кремля. Поставил на её обороте дату: 27.12.1936, время 10.00–12.00 и шлёпнул печать. – Вот твой пропуск. Вход со стороны Ивановской площади? Всё ясно?

– Так точно, товарищ комиссар!

7

Плечов уже толкнул тяжёлую дверь и ступил одной ногой на заснеженную улицу, впуская потоки холодного воздуха в просторное фойе, в котором и без того дрожал от стужи дежурный офицер в летней униформе, когда услышал сзади окрик:

– Постой!

Это его бывший сослуживец на всех парах летел вниз по центральной лестнице, пытаясь на ходу надеть длинное пальто с каракулевым воротником. Догнал, обнял за плечи…

– Ну что, идёшь к нам на службу? – между делом поинтересовался, следуя за товарищем в сторону Сретенских ворот.

– Нет, конечно… Мне ведь ещё надо закончить институт.

– Странно… А я думал, что Глеб Иванович непременно предложит тебе…

– Предлагал, но я отказался.

– Зря, тёзка… Зря… Отказываться в нашем ведомстве не принято!

– Понял. Приму к сведению!

– Ты куда сейчас?

– Домой. То есть в общагу.

– Мне тоже в ту сторону.

– Ещё признайся, что тебе известно, где она находится!

– Конечно, брат… Я, по долгу службы, и не такие подробности обязан знать. Ладно, садись – после разберёмся! – он чуть ли не силой затолкал оторопевшего студента на заднее сиденье основательно покрытой инеем новенькой «эмки»[4], одиноко мёрзнувшей на недавно организованной стоянке такси.

– Вам куда? – поворачивая к пассажирам холёное, гладко выбритое лицо, услужливо поинтересовался немолодой водитель. – А это вы, Вячеслав Васильевич…

– Я, Паша. Трогай!

– Да мне, в общем-то, недалеко, – неуверенно запротестовал начинающий философ, но быстро набрался важности и, придав голосу немного несвойственного ему металла, громко распорядился: – Давай для начала – на Большой Трубецкой[5], а дальше – будет видно.

– Слушаюсь!

Машина фыркнула и плавно тронулась с места. Одновременно затрещал-защёлкал таксометр…

– Ух ты, – прямо в ухо старому товарищу восхищённо прокричал Плечов, с интересом созерцавший быстро меняющиеся, словно пляшущие, цифры – такого чуда, равно как и кипятильника, ему доселе видеть не приходилось. – Надеюсь, ты не очень разоришься?

– Нет, конечно… Недавно нам значительно повысили денежное содержание… Эх, зря ты не согласился…

– Не всё потеряно, дружище… Может, я ещё передумаю?

8

– Вон там – наше общежитие, – ткнул палец в основательно разукрашенное морозом боковое окно Плечов. – Только до него мы сейчас не доберёмся…

– Это почему же? – насупил густые брови Пчелов.

– Ещё месяц тому назад власть закрыла мост для автомобильного транспорта. Как бы на плановый ремонт… И с тех пор тут никто ничего не делает. Так что придётся ехать в обход!

– Пешком будет проще, быстрее и, что немаловажно, – гораздо дешевле, – добродушно заключил водитель, глуша двигатель и одновременно выключая так понравившийся студенту счётчик. – Вас ждать, Вячеслав Васильевич?

– Нет, Паша, езжай! – лейтенант по-барски швырнул на остававшееся всё время свободным переднее пассажирское сиденье крупную новенькую купюру и привычно добавил: – Сдачи не надо!

– Спасибо! – растроганно пробормотал шофёр, торопливо запихивая банкноту в нагрудный карман по покрою напоминающей гимнастёрку рубахи из грубой фланелевой ткани, поверх которой он для проформы накинул лёгкий демисезонный плащ – в салоне, несмотря на лютую зиму, было уютно и тепло.

– А что, разве сегодня в вашем институте выходной? – «забросил наживку» Пчелов, первым ступая на мост, движение пешеходов по которому власть решила не ограничивать.

– Нет… Просто суббота, короткий день, и я решил немного сачкануть.

– Может, тебе, того, лучше повестку на всякий случай выписать?

– Зачем? Руководство факультета не возражало! Более того, староста группы лично предложил мне взять отгул…

– С какой стати?

– Новый год на носу…

– Ну и что?

– А кто лучше меня может написать праздничный сценарий? Чтоб и Снегурочка, и Дед Мороз… Волк, Заяц, Лиса, Звездочёт, Снежинки и даже украинка с украинцем в своих национальных костюмах…

– А эти-то, эти-то каким боком?

– Видимо, как прародители нашей славной русской цивилизации.

– Блин, полное сумасшествие… Неужто и ёлка будет? С игрушками?

– А как же… Положено – второй год подряд…[6]

– Ей-богу, не по душе мне эта мелкобуржуазная возня. – Лейтенант скривил рот в презрительной ухмылке и тут же затянул популярную песню, стараясь подражать сладостному детскому голосочку, что, впрочем, вышло у него вполне естественно и чисто:

В лесу родилась ёлочка,

В лесу она росла,

Зимой и летом стройная,

Зелёная была…[7]

– Круто! – захлопал в ладоши Плечов, поражённый «выдающимися» способностями чекиста.

– Тьфу… Конченое мещанство! – обратился к привычной лексике Вячеслав.

– Зря ты так… Новый год идёт! Что может быть прекрасней?! – удивлённо пожал плечами впечатлительный студент.

– Ничего против Нового года я не имею. Просто не хочу, чтобы гнилые старорежимные традиции перестраивали на новый лад, подменяя ими истинные советские ценности!

– Нельзя так, Слава…

– Как?

– Я тоже двумя руками за нашу родную рабоче-крестьянскую власть… Однако полное отрицание всего того доброго, хорошего, что было в России на протяжении последних сотен, нет, тысяч лет, считаю неправильным, вредным и даже аморальным!

– Ишь как запел… Выходит, ты не согласен с утверждениями авторов «Интернационала»?

– Это почему же?

– А как же тогда: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим»…

– Ну…

– И не нукай… Отстаивая старые традиции, ты уподобляешься тем лжеучёным, которые настойчиво хотят вернуть нас в прошлое… Как тот же Фролушкин, мнящий из себя великого философа, у которого на всё есть свой собственный ответ, практически всегда отличный от мнения рабоче-крестьянского большинства! Ещё скажи, что тебе по нраву такое поведение!

– Ну что ты несёшь? Разве так можно?

– Можно, дорогой мой друг, можно… Посему как мне лично гораздо ближе следующее утверждение. – Пчелов закатил под лоб раскосые глаза и бойко, без единой заминки, продекламировал:

Скоро будет Рождество —

Гадкий праздник буржуазный,

Связан испокон веков

С ним обычай безобразный:

В лес придет капиталист,

Косный, верный предрассудку,

Елку срубит топором,

Отпустивши злую шутку…

– Это ты сам написал?

– Нет, Валентин Иванович Горянский, настоящая фамилия которого – Иванов. Ещё в 1919 году…

– Что-то я не припомню такого поэта…

– Он эмигрировал. Сначала – в Югославию[8], а потом и вовсе – в Париж.

– Теперь понятно… А где ты откопал его стихи?

– В архиве… Имею доступ.

– Ясно…

– Но ты ещё окончания не знаешь.

– Просвети неуча!

Тот, кто ёлочку срубил,

Тот вредней врага раз в десять,

Ведь на каждом деревце

Можно белого повесить!

– Погодь… Это что же выходит? Что он попросту издевается над нами?

– Похоже на то.

– Вот сволочь! Получил по зубам – и дальше клевещет. Нет, всё-таки правильно, что наши отцы в своё время очистили страну от этой скверны.

– Очистили? Кто тебе такое сказал? Оглядись по сторонам… Кругом одни вредители, враги народа! Мы их хватаем-хватаем, сажаем-сажаем, стреляем, словно чумных крыс, а они не переводятся. Прут и прут. Лезут и лезут. Ну, не хотите жить в Стране Советов – валите молча на свой вожделенный Запад, не мешайте нам строить светлое коммунистическое завтра.

– Как они свалят, если граница на замке?

– Какать захочешь – штаны снимешь…

– Согласен!

– Вот совсем недавно часть профессорского состава Воронежского государственного университета не вернулась из заграничных командировок… Всех их наша власть просто лишила права называться советскими учёными – и до свидания! Пусть теперь в частных капиталистических лабораториях, без какого-либо содействия государства, попробуют делать свои выдающиеся открытия!

– Так тоже нельзя, братец.

– Это почему же?

– Стране надо двигаться вперёд. Осваивать новые горизонты в промышленности и сельском хозяйстве, перевооружать доблестную Красную армию… Без серьёзного отношения к науке мы обречены топтаться на месте!

– Не согласен. Да, науку поднимать надо… Но это должны делать новые, рабоче-крестьянские кадры. Тем старым, вчерашним, уже ничего не надо. Только выбить финансирование под свои «супергениальные» проекты – и дальше спокойно почивать на лаврах!

– Ну, не совсем так… Зайдёшь?

– Если пригласишь…

– Приглашаю. Хотя – нет. Наша комендантша, тётя Зина, – зверь, а не человек… Умрёт, но не пустит на порог никого постороннего!

– Забыл, что у меня есть волшебная ксива?

– Вот это-то меня и смущает более всего… Представляешь, сколько визга поднимется? «Плечов пришёл в общагу в сопровождении аттестованного сотрудника госбезопасности!» Да после такой выходки мои кости будут перемывать в альма-матер по крайней мере до конца учебного года!

– Возможно… – скорчил хитрую гримасу чекист, протягивая руку для прощания.

9

Ярослав предъявил постовому открытку. Тот мгновенно вытянулся в струнку, козырнул и услужливо толкнул дверь, ведущую в Большой Кремлёвский сквер…

Бывать в нём студенту ещё не приходилось.

Оказавшись в полном одиночестве на центральной аллее парка, он растерянно глядел по сторонам, не зная, куда следовать далее, но вскоре заметил покатую спину одинокого прохожего, несколькими секундами ранее отбывшего в путь в одном с ним направлении, и бросился вдогонку:

– Вы не подскажете…

– Отчего нет? Подскажу, Слава, подскажу…

Конечно же это был Глеб Иванович Бокий. Сгорбившийся, ссутулившийся и посему выглядевший много старше своих и без того немалых лет…

Его умению перевоплощаться без грима, париков и прочих профессиональных трюков, завидовали многие сотрудники НКВД.

Позже метод возьмёт на вооружение и сам Плечов; вот только на то, чтобы в совершенстве овладеть им, уйдут долгие годы…

– Ну, рассказывай, – удобно расположившись посередине недавно выкрашенной, но уже высохшей скамьи, произнёс чекист.

– О чём? – удивлённо пожал плечами студент, скромно примащиваясь слева от своего куратора.

– Как ты до такой жизни докатился?

– Какой, товарищ комиссар?

– Чтобы доносить на своего преподавателя… Да ещё и земляка!

– А разве Фёдор Алексеевич тоже родом из Белоруссии?

– Да.

– Простите, не знал!

– А если б знал, то не пришёл на Лубянку, а?

– Ну, почему же?.. Какой-то личной неприязни к Фролушкину и, следовательно, причин желать ему зла у меня нет – это правда. Но и оставлять без внимания чьи бы то ни было антисоветские выпады я не намерен!

– Молодец! С этой минуты, как и договорились, будешь работать лично на меня… Ясно?

– Не совсем… Я намерен служить своей Отчизне, родному рабоче-крестьянскому государству, а никак не отдельной личности! Даже такой крупной…

– Да не волнуйся ты так… Кстати, как тебя кормилица в детстве величала?

– Ярек, Яра… Я родился в Минске 23 августа 1911 года… Тогда в этом городе проживало множество поляков, как у нас говорили – ляхов, и мама, между прочим, представительница одного из самых славных и древних белорусских родов – Кухарчик её девичья фамилия, стала звать меня на чужой манер…

– Значит, Яра?

– Так точно!

– Теперь это твой оперативный псевдоним, о существовании которого никто не должен знать.

– Понял.

– Запомни: быть секретным сотрудником в нынешнее время – непросто и… небезопасно! Внутри страны обострилась классовая борьба. Враги народа, словно тараканы, повылазили изо всех щелей и пытаются сорвать построение социализма… Чтобы своевременно выявлять, а, значит, и пресекать их подлые замыслы, сил аттестованных сотрудников явно недостаточно, вот мы и вынуждены прибегать к услугам сознательных граждан из разных социальных групп, в том числе и студенчества. Надеюсь, ты не против?

– Никак нет!

– Я лично ходатайствовал перед руководством о том, чтобы взять тебя на довольствие и в то же время вывести за пределы штатного расписания.

– Спасибо…

– Встречаться будем раз в неделю на этом же месте… По пятницам, в 14.00…

– Сегодня двадцать седьмое, воскресенье… В пятницу – первое – Новый год, Глеб Иванович.

– Тогда по средам… Если наша лавка вдруг окажется занятой – пересядешь на следующую в этом же ряду и прождёшь ровно четверть часа.

– А если вы не придёте?

– Значит, на то нашлась уважительная причина… Волноваться по такому поводу не следует. Просто потерпишь лишних семь дней…

– Понял.

– Появляться на Лубянке тебе нельзя… Лишь в случае крайней нужды, ежели таковая, конечно, возникнет, можешь позвонить на этот номер. – Бокий достал из внутреннего кармана пальто обычный календарный листок, на котором карандашом были выведены несколько цифр, после чего изорвал его в мелкие кусочки и отправил в стоящую справа от скамьи мусорную урну. – Запомнил?

– Так точно.

– Представишься: «Яра» – и назовёшь время, например, семнадцать ноль-ноль, оставив зазор в два часа, чтобы я смог добраться до места встречи.

– Понял.

– Вот тебе постоянный пропуск. – Бокий протянул открытку всё с тем же Кремлёвским пейзажем, посреди которого красовался штамп с трудно различимой аббревиатурой (позже Плечов много раз будет рассматривать её через лупу, но так и не поймёт, к какому учреждению имеет отношение эта, как он в мыслях окрестил, «абэвэгэдэйка»).

– Спасибо…

– Ежели же со мной что-то случится, и мы не сможем свидеться в течение трёх недель – спокойно наслаждайся жизнью, пока тебя не найдёт мой преемник…

– Как я его узнаю?

– Он скажет: «Здравствуй, Яра». А после того как ты в произвольной форме ответишь на приветствие, представится: «Тебе привет от Горняка». Так меня ещё при царе Горохе окрестили филеры тайной полиции. Теперь эту кличку мало кто помнит…

– Понял.

– У тебя три главные задачи. Первая: внедриться в ближайшее окружение Фролушкина и выяснить, как он на самом деле относится к марксистко-ленинскому учению; вторая: что, в его понимании, означает «познать Бога» и почему профессор решил, что уже достиг цели… И третья, может быть, самая главная… О ней – подробней. Так что напряги мозги, дорогой товарищ!

– Я весь внимание.

– Фёдор Алексеевич родился в Несвиже…

– Знаю такой город. Сейчас он в составе Речи Посполитой.

– Не перебивай… Именно там находится родовая усыпальница князей Радзивиллов, славных представителей одного из самых богатых родов Великого княжества Литовского… Поговаривают, что в их владении оказалась одна из главных святынь христианского мира… Точнее, не одна, а целых тринадцать! Ты об этом ничего не слыхивал?

– Нет…

– Речь идёт о статуях Христа и двенадцати апостолов. В полный рост. Из чистого золота.

– Вот это да!

– Хотя некоторые исследователи уверены, что реликвия давно утеряна… Так это или иначе – всё равно больше, чем Фролушкин, об этом деле никто не знает. Ты должен выведать всё, слышишь всё, что ему известно о сокровищах Радзивиллов. Именно такое задание поставил перед нашим отделом сам…

– Я постараюсь! – еле выдавил студент, моментально догадавшийся, о ком идёт речь.

10

Сразу после тайной встречи с Бокием Плечов отправился… нет, не в родное общежитие, а в институтскую библиотеку, даже в воскресенье не запирающую свои двери для честной студенческой братии. Единственный выходной у её сотрудников, в том числе и Оленьки Фигиной, к которой Ярослав не очень успешно подбивал клинья весь уходящий год, наступит только завтра…

Свободных мест в читальном зале не оказалось, и ему пришлось торчать несколько минут в битком набитом людьми переходе из одного помещения в другое, – предбаннике, как шутливо называли его студенты…

– Следующий! – спустя четверть часа откуда-то издали донёсся знакомый звонкий голос.

– Подойди ко мне… – тихо бросил Плечов, поравнявшись с одной из двух дежурных библиотекарш – миловидной брюнеткой лет двадцати с немного смешными, не очень опрятными косичками, и неспешно побрёл в направлении освободившегося столика – последнего в правом ряду.

– Ну что ещё ты хочешь? – наконец-то соизволила исполнить просьбу надоедливого клиента дражайшая (и строжайшая) Ольга Александровна. – Мы же договаривались: встречаться только вне служебных помещений.

– Я по делу.

– Да знаю я твои дела, знаю… Всё учреждение над нами насмехается…

– Это почему же?

– «Опять твой пришёл… Будет глядеть в книгу, а видеть Фигу»…

– Но не я же наградил тебя такой дурацкой фамилией?

– Дурацкой?

– Ну прости, прости… Вот поженимся…

– Да ты сначала институт закончи, устройся на работу, получи жильё…

– Всё будет. Пойдём сегодня в кино?

– Посмотрим.

– В «Колизее» снова крутят твоих любимых «Весёлых ребят». Так сказать, по многочисленным просьбам трудящихся. Пошли, а?

– Сказала – посмотрим. Давай делай заказ… Забыл, я на работе?

– Меня интересует Несвиж – городок в Западной Белоруссии. Тащи все книги, в которых он хоть как-то упоминается!

– Как ты себе это представляешь?

– Не знаю. Поройся в каталогах, переверни вверх дном все фонды, запасники…

– Что мне за это будет?

– Шоколадка.

– Одна?

– Целый набор, если согласишься пойти в кино.

– Вот что значит один раз продемонстрировать мужчине свою слабость! Теперь он будет пользоваться этим до конца жизни. Что ж… Ладно… Пять плиток «ЗИС-101»[9], и я согласна…

11

Ольгины старания не прошли даром. После долгих поисков в одном из заброшенных уголков студенческого книгохранилища ей удалось обнаружить две худенькие брошюрки на польском языке.

В одной из них рассказывалось о происхождении знатного рода Радзивиллов, в другой речь шла о Несвижском замке, где и находилась интересующая Плечова резиденция сановников.

За полчаса Ярослав выучил их содержание наизусть.

Итак…

Род Радзивиллов (на белорусском языке – Радзівілы, на литовском Radvilos, на польском – Radziwillowie), как и утверждал Бокий, оказался одним из древнейших (и богатейших) в Великом княжестве Литовском.

Его девиз – «Bоg nam radzi» («Нам советует Бог»).

Общий герб – три охотничьих трубы в золотой оправе на лазоревом щите; в нашлемнике над короной – семь страусовых перьев.

Первым официальным носителем фамилии стал Николай I Радзивилл Остик (умер в 1477 году), принявший христианство и оставивший литовское языческое имя в качестве фамилии.

В 1518 году Радзивиллы (в лице князя Миколая III, прозванного за пропольскую позицию «amor Poloniae» – любовь Польши) получили титул князей Римской империи.

К тому времени они уже владели огромными территориями Белоруссии (городами и местечками Геранёны, Давид-Городок, Клецк, Койданово, Копысь, Лахву, Мир, Несвиж, Чернавчицы, Щучин) и Литвы (городами Кедайняй, Дубингяй, Биржай да множеством деревень).

Вскоре к ним добавилась и территория Слуцкого княжества, отошедшая от всем известных Олельковичей…

Но не всё так просто.

В одной из книжиц, где помимо всего прочего приводились легенды того времени, любознательный студент обнаружил ещё несколько разных, порой взаимоисключающих версий о происхождении знатного рода.

Одна из них гласила, что его зачинателем является литовский боярин Сирпутий, чей уже упомянутый сын Остик крестился под именем Кристин и в 1419–1442 годах служил «каштеляном виленским».

Мол, в то время и родился у него сын Радзивилл…

Другая утверждала, что род происходит из высшего жреческого сословия языческой Литвы, а его первым известным представителем является жрец Лиздейка. Будто бы как раз у него родился сын Сирпутис (Сирпуть), что позже женился на княжне ярославской, от брака с которой и появился на свет сын Войшунд, крестившийся под именем Христиан…

В общем, факт, как говорится, налицо – только интерпретация совершенно разная.

Однако более всего Плечова заинтересовали не обстоятельства возникновения древнего рода, а коротенькое упоминание о привидении, якобы обитавшем в Несвижском замке – этому феномену было посвящено всего лишь несколько строк во второй брошюрке.

Неизвестный автор на полном серьёзе утверждал, что это – призрак Барбары, возлюбленной польского короля Сигизмунда Августа и дочери… Юрия Радзивилла!

Также из текста следовало, что братья Барбары – родной Николай Рыжий и двоюродный Николай Чёрный – смогли даже тайно обвенчать сестру с наследником польского престола.

Дальше – больше!

В 1548 году Сигизмунд Старый умер.

Сигизмунд Август взошел на трон и потребовал признать свою супругу польской королевой. Но этому неожиданно воспротивилась его мать – Бона Сфорца…[10]

7 мая 1550 году в Кракове Барбару всё же короновали, но вскоре она заболела и 8 мая 1551 года неожиданно скончалась.

Полагают, к этому приложила руку могущественная Бона.

Однако Сигизмунд, безумно любивший Барбару, не смог смириться с невосполнимой утратой и вскоре решил вызвать дух покойной супруги. Естественно, при помощи алхимиков и магов…

По закону жанра во время спиритического сеанса он ни в коем случае не должен был касаться фантома, но не удержался – протянул навстречу любимой руки… В тот же миг в комнате что-то взорвалось, и присутствующие явственно ощутили гнетущий трупный запах…

Говорят, что с тех пор призрак не может найти себе покоя. Как правило, он появляется в Несвижском дворце ночью, в первом часу, и предупреждает о грядущих бедах…

На впечатлительного студента эта история произвела неизгладимое впечатление…

В ту ночь Плечову впервые привидится метущаяся фигура красивой молодой женщины, которую он, почему-то облачённый в тяжёлые княжеские доспехи, попытается обнять, но, когда, наконец, достигнет цели, изображение вдруг развеется, и он проснётся, явственно ощущая невыносимый запах вони…

С тех пор странный сон будет приходить к Ярославу едва ли не каждую ночь.

Однако мы сильно забежали вперёд…

12

К единственному работающему окошку кассы выстроилась огромная многоликая очередь – в основном из числа трудящейся молодёжи. Причём почти все собирались парами.

Отмучившись около часа, Плечов приобрёл-таки два вожделенных билетика на последний сеанс в последний ряд.

Что нам кино, лишь бы в зале было темно…

Трансляция картины закончилась поздно, но Ольга никуда не спешила (помните, – в понедельник у неё выходной!), транспорт не ходил, и Ярослав был вынужден через всю Москву провожать возлюбленную домой, а после – также пешком, возвращаться в своё расположенное неподалёку общежитие.

Поэтому подняться в семь часов утра оказалось совсем непростым, практически непосильным, делом.

Помогли однокурсники и в то же время «сожители» по общей комнатушке: Василий Петров, Владимир Филатенко и Алихан Букейханов.

Последний из них постоянно проживал в семикомнатной квартире на Большом Кисловском переулке у дяди – лидера какого-то влиятельного национального движения, в честь которого его и назвали родители, обосновавшиеся в столице недавно образованной Казахской Советской Социалистической республики[11], но у влиятельного родственника внезапно возникли очередные серьёзные проблемы с советской властью, и племянник, чтобы не искушать судьбу, решил вернуться на законную жилплощадь в студенческом общежитии, где он был прописан.

Не особо церемонясь, друзья сбросили Плечова с железной кровати и выплеснули на его бедную голову кружку ледяной воды.

Только после этого Ярослав стал собираться на пары.

Опаздывать нельзя… Не дай бог, нарвёшься на старосту группы Николая Альметьева – тот не только прогул в журнале поставит, но и обеспечит добрый подзатыльник…

А рука у Кольки ох как тяжела, как-никак – мастер спорта, призёр первенства Союза по какому-то новомодному виду единоборств, культивируемому с недавних пор на военной кафедре Московского института физкультуры.

Конечно, можно попытаться «отмазаться», мол, писал всю ночь сценарий… по твоему же заданию, однако, провести Альметьева крайне трудно – тот каждого видит насквозь, любую малейшую неправду чует своим большим рабочим сердцем.

Лучше не зарываться, а то вылетишь из института, потом позора не оберёшься!

13

Первую пару Ярослав фактически проспал. Причём – с открытыми глазами.

А когда следом за сокурсниками потянулся на перерыв, то чуть было не столкнулся в коридоре с опиравшимся на лакированную трость высоким, слегка сутулящимся, мужчиной, нижнюю часть лица которого закрывала густая окладистая борода. Это был Фролушкин.

Назвать профессора старцем не поворачивался язык – ему не исполнилось и 57 лет, но для Плечова, как, впрочем, для всей молодёжной аудитории, и такой, не самый «почтенный» возраст казался запредельным.

– Ой, Фёдор Алексеевич, здравствуйте!

– И вы будьте здоровы, – буркнул философ, намереваясь без задержки продолжить свой путь, но навязчивый юноша не собирался так просто отпускать его.

– Простите, ради бога… Хочу представиться. Студент четвёртого курса Плечов, Ярослав Иванович. Имел честь посетить вашу прошлую лекцию.

– Понравилась?

– Очень.

– Приходите сегодня. В актовый зал. Начало – в пятнадцать ноль-ноль… А сейчас простите – спешу! Моё почтение! – Учёный отвесил аристократический поклон и, ускорив шаг, скрылся за углом.

– Спасибо! Обязательно буду! – вдогонку ему бросил Ярослав и помчался в буфет за любимыми пирожками с ливером – их всегда подвозили к десяти часам утра…

14

Тесный зал оказался забитым до отказа. Негде яблоку упасть.

Немного опоздавшему Плечову ничего не оставалось, как забиться в отдающий сыростью дальний левый угол и, уткнувшись носом в диковинную колонну, по всей видимости, служащую строительной опорой в этом, основательно поражённом грибком, древнем архитектурном ансамбле, стоя, слушать очередную замечательную лекцию. На сей раз, она была посвящена теме эволюции в природе.

Фролушкина, как всегда, понесло.

С первых секунд своего выступления он взял под сомнение основные принципы «самого передового учения» – диалектического материализма, и выдвинул совершенно чудовищный тезис о том, что в каждом живом существе «непременно есть божественное начало», как он выразился – «искра божья», после чего плавно оседлал «любимого конька» – взаимоотношения в треугольнике человек-бог-религия.

Здесь лектор впервые поддержал большевиков, развернувших непримиримую войну с православием. Мол, «неподдельная вера в Творца не имеет ничего общего с религиозностью, навязанной нам кучкой меркантильных попов».

Дальше – больше.

Фролушкин обрушил весь свой пыл на учение Христа. По его мнению, у Господа нет «никакой необходимости в посредниках, в том числе и божьем сыне, ибо все мы – его равноправные дети», ну а о Богородице вообще высказался очень язвительно и, как всегда, кратко: «У Бога не может быть земной матери!»

С теорией Дарвина профессор в принципе согласился (и то хорошо!), но и тут не смог удержаться от «ложки дёгтя», заявив, что не верит в происхождение человека от обезьяны, так как «каждый представитель живой природы может развиваться и совершенствоваться исключительно в пределах своей видовой группы, определённой свыше, иначе из мух давно появились бы слоны, а из мышей – свиньи».

Основные тезисы его теории Ярослав старательно записывал в блокнот – пригодится при составлении первого донесения в контору!

Впрочем, вскоре лекция настолько захватила свежеиспечённого секретного сотрудника, что он оставил это неблагодарное занятие.

15

«Бенефис» Фёдора Алексеевича продолжался более двух часов, но студенты не собирались отпускать разошедшегося профессора, предложив ему небольшой философский диспут.

Кто мы?

Кем и с какой целью созданы?

Для чего пришли в этот хрупкий земной мир?

И куда уйдём из него?

Недолго думая, учёный дал согласие.

Плечов не раз тянул руку из своего «медвежьего угла», чтобы задать несколько каверзных (по его собственному мнению) вопросов, но Фролушкин даже при всём своём желании физически не мог заметить и оценить старания затерявшегося в толпе невысокого худощавого паренька, а, следовательно, и предоставить ему слово.

К счастью, в тот день их ждала ещё одна – и снова случайная! – встреча…

Когда Ярослав одним из последних покидал «альма-матер», то сразу заметил впереди опирающуюся на трость сутулую фигуру и немедленно бросился за ней следом.

– А, это вы… – как-то уж не больно уважительно промямлил Фёдор Алексеевич, повидавший на своём веку немало всяких выскочек и приставал.

– Я. Студент Плечов.

– Ярослав, если не изменяет память?

– Так точно.

– Гм… Служили?

– Да. На Северном флоте.

– Шарман… Я, знаете ли, человек полностью сухопутный, однако моряков уважаю чрезмерно. С раннего детства.

– Спасибо.

– Не за что… Потом, при случае, расскажу эту историю…

– С удовольствием послушаю.

– Мне вообще-то на трамвай. А вам?

– Лично я никуда не спешу и охотно составлю вам компанию. Если вы, конечно, не возражаете.

– Нет. Не возражаю… А вот и наша «Аннушка»…[12] Ну-ка, мой юный коллега, подсобите, пожалуйста, немощному больному человеку…

– С огромным удовольствием!

Плечов подставил ладонь под острый сухощавый локоть и, налегая сзади всей массой своего не самого грузного тела, бережно толкнул «старца» вперёд, таким образом, помогая ему втиснуться в битком забитый людьми вагон, после чего сам едва успел вскочить на подножку.

– Вы тут? – донёсся до него бодрый голос Фёдора Алексеевича.

– Так точно!

– Сдюжите?

– Попытаюсь!

– Долго терпеть вам не придётся – всего три остановки. Кстати, приготовьтесь, – скоро первая из них. Там к нам будет пытаться присоединиться ещё большее число народу…

– Хорошо.

Всё случилось, как и предполагал профессор.

Десятки людей штурмовали старый московский трамвай, но взять «Аннушку» приступом так и не удалось: наглый студент, с трудом балансируя на узкой подножке, никого не выпустил и не впустил.

То же самое он проделал ещё раз через несколько минут.

А потом, наконец, покинул вагон вместе со своим преподавателем…

16

Обосновался Фролушкин, как оказалось, в поистине царских хоромах.

Три комнаты, каждая из которых не менее двадцати пяти метров. Потолки «заоблачные», как ни старайся – не достанешь.

Ярослав попытался сделать это, пока профессор ходил в туалет, но так и не допрыгнул.

Высота – метра четыре, а то и больше, при его росте в метр семьдесят заведомо оказалась недостижимой…

– Скажите, дорогой Фёдор Алексеевич, вы один здесь проживаете? – с удивлением, нет, даже с восхищением в голосе протянул студент.

– Так точно, дорогой мой, если выражаться вашим же военным слогом…

– Заблудиться не рискуете?

– Никак нет! Философ не может творить в узком, замкнутом пространстве… Ему простор нужен.

– А как же Диоген с его глиняной бочкой?

– Так ведь жил он в другое время и не в самом передовом государстве мира. Вот представьте себя в мизерной комнатушке. Метров на десять – двенадцать…

– Это несложно. Я ведь всю жизнь в общаге маюсь. Шум-гам, иногда – пьянки-гулянки…

– Вот-вот… Разве в таких условиях в голову могут приходить дельные мысли?

– Обижаете, товарищ профессор…

– Извиняйте, кали[13] что не так!

– Ну что вы…

– И сколько человек разделяют с вами радость по поводу такого быта?

– Трое.

– Кто именно?

– Не важно… Вы их всё равно не знаете!

– Это почему же? Иногда я, знаете ли, вынужден почитывать лекции и на вашем курсе…

– Петров, Филатенко, Букейханов… Вам что-то говорят эти фамилии?

– Ну… Петровых у нас в институте, как и в целом по стране, пруд пруди, видимо-невидимо… Филатенко… Нет, не припоминаю… А Букейханов, по-видимому, какой-то родственник лидера казахского национального движения. Мы с ним (лидером, естественно) знакомы давно – лет десять, не меньше. Кстати, его хоромы похлеще моих будут!

– Возможно… Алихан не раз упоминал в разговорах о своём родном дядьке и его семикомнатных апартаментах в Большом Кисловском переулке.

– Вот-вот… Бывали мы в той квартире неоднократно… Что же это он, шайтан, не удосужился приютить бедного родственника? Хоть на время учёбы, а?

– Да шут его знает. Может, опасается за единственного племянника? Политика, особенно националистического толка – дело грязное, плохо пахнущее и почти всегда печально заканчивающееся. Особенно – в нашем рабоче-крестьянском государстве.

Последний абзац носил явно провокационный характер, имевший целью подвигнуть Фролушкина на очередные антисоветские откровения, однако профессор неожиданно запел совсем иную песню:

– Чего это вы вдруг принялись охаивать нашу родную социалистическую державу, молодой человек? Как раз я лично в данном вопросе целиком и полностью на стороне большевиков… Допустить в России национализм равносильно самоубийству. Ибо он непременно приведёт к фашизму.

– И… сепаратизму, – продолжил фразу Ярослав.

– Вы даже такой термин знаете?

– А что в этом удивительного?

– Мне почему-то кажется, что далеко не все ваши сокурсники понимают его значение. Может быть, потому, что не спешат знакомиться с новинками научной литературы, в том числе и зарубежной?

– Возможно.

– А вы сами успеваете следить за передовой философской мыслью?

– Думаю, да… Во всяком случае, высказывания Сабино Араны[14] и реакция на них мирового сообщества мне хорошо известны. – Студент улыбнулся и в который раз блеснул великолепной памятью, заранее предрекая самому себе очередной замечательный успех: – «Испанец еще ходил со сгорбленной спиной и на полусогнутых ногах, когда бискаец уже обладал элегантной походкой и благородными чертами лица. Бискаец – статен и мужественен; испанец же либо вообще не знает, что такое стать, либо женственен в своей внешности. Бискаец энергичен и подвижен; испанец – ленив и неуклюж.

Бискаец умен и способен во всех сферах деятельности; испанец глуп и тугодумен. Бискаец по натуре своей предприниматель; испанец же ничего не предпринимает и ничего не стоит. Бискаец рожден для того, чтоб быть сеньором, а не слугой; испанец же рожден лишь для того, чтобы быть вассалом или сервом[15]»[16].

– Ну, у вас и память! – восторженно воскликнул Фёдор Алексеевич, целиком и полностью оправдывая самоуверенные ожидания студента. – От Бога или… долгие годы напряжённых тренировок?

– И то и другое. Природа может наградить человека невероятным, выдающимся талантом, однако не дать ему усердия, старания, наконец, неуёмного желания познавать истину во всех её проявлениях – и всё, зачах исследователь, сдулся!

– Это ваша личная формулировка?

– Да.

– Кажется, из вас будет толк.

– Рад стараться… Возьмёте меня под своё большое крыло?

– Непременно, Ярослав, как вас по батюшке?

– Иванович.

– Чайку со стариком попьёте?

– С огромным удовольствием.

– Значит, я пошёл на кухню, а вы, чтобы не скучать, полистайте пока «Философикал мэгэзин»…[17] Надеюсь, с английским у вас всё о’кей?

– Йес, сэр! Но лучше я немного поброжу по вашим хоромам. Можно?

– Не возражаю.

17

Ярослав аккуратно толкнул застеклённую внутреннюю дверь. В тот же миг квартира наполнилась нежным и мелодичным звоном, издаваемым десятками, нет сотнями колокольчиков, подвешенных к потолку вперемешку с диковинного вида небольшими фигурками, убранными в национальные белорусские одежды.

Плечов взял в руку одну из них и услышал сзади звонкий профессорский голос:

– Это «зерновушки»!

– Знаю. Мама ставила их под образами, дабы уберечь семью от голода… Не помогло. Все мои родственники умерли в начале двадцатых. Но не будем о грустном… Давайте наконец пить чай.

– Стоп… Стоп… Стоп… Вы откуда родом, коллега?

– Из Минска.

– А я из Несвижа. Земляк!

Фролушкин поставил на невысокий овальный стол явно ручной, но весьма топорной работы две большущие чашки, декорированные рисунками из знаменитой сказки Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила», которые он держал перед собой, и, широко раскинув наконец оказавшиеся свободными невероятно крепкие для потомственного интеллигента руки, полез обниматься.

После чего, так и не прикоснувшись к дымящемуся напитку, снова повернул лицо к своей коллекции оберегов:

– А вон те, что из белых и красных ниток – «мартинички» – по имени месяца, когда их плетут, символизируют победу весны над зимой.

– По-понятно… – делая первый, наверное, слишком жадный глоток, поперхнулся студент. – Только по-белорусски первый весенний месяц – сакавик. Следовательно, они должны называться сакавичками…

– Экий националист выискался! Март у славян был, есть и будет. Только в разных интерпретациях. По-нашему – «марець» или «марац».

– Сдаюсь… – пробормотал Плечов.

– Рядом – кукла «на здоровье», – как ни в чём не бывало продолжал Фёдор Алексеевич. – Такую фигурку белорусы клали на кровать рядом с больным человеком, чтобы она вбирала в себя всю плохую энергию, после чего её сжигали.

– А вон та, с узелком в руке?

– Это «подорожница». Ее брали с собой в дорогу, как оберег от любой беды. За ней – свадебные куклы, но о них, если вы не против, мы поговорим в следующий раз. Сахар принести или же вы так пить будете?

– Несите!

Профессор вышел на кухню и спустя всего несколько секунд поставил перед студентом целую вазу вожделенного колотого кристаллического продукта, изготовленного из свеклы, выращенной на их малой родине.

Славик схватил лежащий сверху самый маленький кусочек, лизнул его и блаженно закатил глаза.

– Да… Смачнина![18] А вы чего не пьёте?

– Сейчас, родный, сейчас… Дай наговориться – не каждый день в Москве земляка встречаешь!

– Согласен…

– А, может, останешься на ночь у меня? Посидим, поболтаем, пофилософствуем…

– В другой раз, – не без сожаления отказался Плечов, интуитивно чувствуя, что форсировать события в новом для него секретном деле никак нельзя. – На завтра нам задана масса нового материала. А я ещё не брался за учебники…

– Ой, юлишь ты – по глазам вижу! Знать, какая-то зазноба ждёт тебя не дождётся!

– И это тоже! – лукаво прищурил глаза Ярослав, вспоминая свою Оленьку, свидание с которой через час…

18

Вторник пролетел незаметно.

С головой окунувшись в науку, Ярослав совершенно позабыл о своей второй (потайной) жизни и только в среду, да и то на последней переменке, вдруг вспомнил о запланированной встрече со своим куратором.

Засуетился, затревожился и начал искать глазами старосту, чтобы отпроситься с заключительной пары. Благо тот находился рядом – с недавних пор парни крепко сдружились и старались не расставаться всё свободное от занятий время.

– Колян, через час у меня свидание…

– А как же Оля? – с явно осуждающими интонациями во вдруг потускневшем командирском голосе, прохрипел Николай, по долгу службы пребывавший в курсе амурных дел чуть ли не всех своих сокурсников.

– Она ничего не должна знать, – заговорщически прошептал Плечов. – Всё ясно?

– Так точно…

– Если хватятся – скажешь, что отпустил меня писать сценарий…

– И что мне за это будет?

– Чекушка![19]

– Так ведь я не пью.

– Заставим!

– Понял… Разрешите откланяться?

– Валяйте!

– Есть! – староста издевательски приложил ладонь к виску непокрытой курчавой головы и бегом помчался в аудиторию, при входе в которую уже образовался небольшой затор.

Налёг крепким телом на последнего из жаждущих посетить лекцию – и силой втолкнул толпу в просторное помещение.

Ярослав тем временем забрал в гардеробе верхнюю одежду и устремился в направлении Кремля.

19

На явочной скамье живо беседовали две изящные молодые дамы, будто только что сошедшие с плакатов периода Новой экономической политики.

Настоящие нэпманши – стильные, балованные, ярко, можно даже сказать, вызывающе раскрашенные.

По крайней мере именно таковыми эти карикатурные персонажи отложились в памяти Плечова, воспитуемого на шедеврах советского агитпропа.

Приталенные пальто с отороченными мехом рукавами и воротниками, на ногах – фирменные шевровые ботильоны – явно зарубежного производства…

Для полноты картины не хватало только мерзких буржуазных шляпок на юных головках, но тому существовало логичное объяснение – мороз!

Милые, очаровательные юные лица были почти полностью окутаны кружевными пуховыми платками, из-под которых наружу вырывался густой, чуть ли не молочный, пар.

– Что, хороши крали? – раздался сзади вкрадчивый, убаюкивающий голос.

– Да уж, – не озираясь, согласился студент. – Таких даже в Москве не каждый день встретишь!

– Это Маруся и Нина. Только не раскатывай зря губы – не по Сеньке шапка, не по Хуану сомбреро!

– Это почему же? – обиженно надул щёки Ярослав.

– У каждой из них зарплата в несколько раз выше, чем у наркома НКВД, не говоря уже о твоей стипендии! Героини труда, стахановки, для них в Кремле перед Новым годом организовали какое-то исключительное представление…

– Нам туда нельзя?

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – пожал плечами совершенно растерявшийся Ярослав.

– Слушай и запоминай. – Пряча лицо в огромный воротник дорогого импортного пальто, Глеб Иванович обнял за талию временно потерявшего голову Плечова, по-прежнему не сводившего с прелестных созданий восхищённых глаз, и повёл в глубь сквера – так сказать, подальше от греха. Барышни, покорённые неподдельным вниманием симпатичного, на их взгляд, молодого человека, помахали вслед ему ручонками и звонко рассмеялись.

– Нас никто и никогда не должен видеть вместе, особенно это касается общих знакомых, – быстро удаляясь от них, продолжил Бокий.

– Понял.

– Даже эти безобидные кокетки могут нанести нашему делу непоправимый вред.

– Каким образом?

– Вот представь, что одна из них в скором будущем познакомится, например, с твоим бывшим сослуживцем…

– Пчеловым?

– Хотя бы с ним…

– И что?

– Тот пригласит подруг на вечеринку, где по случайному совпадению окажется кто-нибудь из нас двоих…

– То есть либо я, либо вы? – предпринял попытку напрячь мозги и с ходу «врубиться в тему» агент.

– Давай остановимся на тебе, ибо такой вариант более вероятен – у меня всё-таки работа, возраст, посему желание гульнуть с недавних пор отсутствует напрочь.

– Давайте!

– «Где-то мы уже видели этого красавца!» – решат Маруся с Ниной. И непременно поделятся своими подозрениями с Пчеловым. А тот, ты уж поверь мне – старому волку, вытряхнет из них всё, слышишь – всё, что им известно. До последней капли! После чего сделает должные умозаключения касательно твоей роли в нашей работе. А о ней не то, что знать, – подозревать никто не должен.

– Но ведь мы знакомы. Поэтому полностью исключать факт абсолютной непреднамеренности нашей встречи не может даже такой «выдающийся мыслитель», как Славка, – с мастерством опытного философа, выложил свои аргументы студент.

– Согласен. Один раз – можно, но два-три – это уже не случайность, а закономерность, так, кажется, считает философская наука?

– Так.

– Чем больше времени пройдёт до первой засветки – тем лучше. Для нас обоих… А теперь докладывай, что там у тебя? Контакт с профессором установил?

– Так точно. Даже дома у него побывал! Впечатление такое, будто вернулся на родную землю, окунулся, если можно так сказать, в прошлое… Короче, ненадолго впал в детство.

– И чем вызваны такие ассоциации?

– Обстановкой в квартире. Куклы, колокольчики, прочая мишура, одним словом, культ. Культ всего белорусского!

– Фролушкин страдает национализмом?

– Нет, что вы. Скорее обычной ностальгией, вызванной воспоминаниями об ушедшей юности. Сытой и весёлой, какой у меня лично, никогда не было.

– По сытости и весёлости ностальгии не бывает. Это тоска по Родине, дружок.

– Возможно, Глеб Иванович, вполне возможно… Да, совсем забыл, профессор предлагал остаться у него на ночь, но я отказался.

– Боишься?

– Чего?

– А вдруг он предпочитает исключительно мальчиков?

– Вы о чём, товарищ комиссар?

– Да так… В общем, отказался – и правильно сделал. Бежать впереди паровоза – не самое благодарное занятие. Подождём, когда он сам прибудет в заданную точку. Согласно расписанию.

– Вот-вот… И я об этом подумал!

– Но долго раскачиваться тоже нельзя. Времени у нас в обрез.

– Гм… Похоже, что вы, как и Фролушкин, познали Господа Бога.

– Куда нам, грешным? Кстати, что тебя подвигло на столь неоднозначный вывод?

– Только Всевышнему известно, сколько нам отпущено…

– Да я не об этом… В Европе давно попахивает новой большой войной, выиграть которую мы сможем только в том случае, если успеем очистить страну от всех внутренних врагов. Иначе растопчут нас господа империалисты, и следа не останется! А этого допустить нельзя.

– Скажите, а Фёдор Алексеевич в этом списке есть?

– Каком списке?

– Ну… Врагов народа.

– Я ещё не знаю. Впрочем, попадёт он туда или же нет, во многом зависит от тебя.

20

По дороге в общежитие Ярослав купил свежую «Вечернюю Москву», на ходу развернул газету и едва не обомлел.

Прямо на него глядели две пары горящих глаз, принадлежащих, как оказалось, обворожительным работницам Сталинградского тракторного завода Марусе Макаровой и Нине Славниковой, снятым во время посещения Большого театра.

В элегантных шёлковых платьях, в туфлях на каблуках!

Так вот кого он встретил у стен древнего Кремля!

Плечов свернул газету в трубочку и двинул в обратном направлении – в библиотеку к Оленьке.

К счастью, на сей раз в читальном зале не оказалось больше никого – Новый год на носу!

Сначала они долго толковали с глазу на глаз в том самом тёмном углу, где Фигина обнаружила материалы о происхождении знатного рода Радзивиллов, а потом, набравшись смелости, и вовсе отпросились ненадолго погулять…

Наталья Ефимовна – старшая смены – не возражала.

Влюблённые взялись за руки и понеслись в сторону исторического центра вдоль широкого московского проспекта по недавно благоустроенному тротуару, едва не налетев при этом на ещё одну молодую парочку.

– Простите… – по инерции пролепетал Славик и осёкся, признав в парне… своего бывшего сослуживца Пчелова.

Да-да, это снова был он!

Правда, внешне Вячеслав больше напоминал не отечественного рыцаря плаща и кинжала, а великосветского ловеласа.

Ну, самый настоящий барин!

Тяжёлая шуба из натурального меха на широченных плечах, шнурованные итальянские ботинки, входящие в моду в среде профессиональных альпинистов, к числу которых чекист никогда не принадлежал, тёплая, лохматая шапка из какого-то диковинного заморского зверя…

Рядом с ним – изящная барышня чуть старше двадцати с огромными, чистыми глазами «на пол-лица» и великолепной открытой улыбкой.

– Знакомьтесь, это Евдокия Викторовна, – представил свою спутницу Вячеслав и подмигнул – да так, что студенту окончательно стало ясно – о службе своего товарища в органах ему лучше не заикаться. – Знатная стахановка, кавалер ордена Ленина!

– Да это же Дуся Виноградова! – радостно завизжала Оленька. – Знаю, знаю! Знаменитая ткачиха Вичугской фабрики имени Ногина.

– Спасибо! – зарделась стахановка, справедливо принимая за комплимент её слова. – А вы? – она, не мигая, уставилась на Ярослава.

– Я – Славик! – смущённо пролепетал тот. – Мы с этим оболтусом, – вспоминая характеристику Бокия, он хотел добавить «тёзки и почти однофамильцы», но вовремя спохватился (кто знает, каким именем назвался лейтенант!) и, краснея, продолжил: – Играли вместе в футбол.

– С оболтусом? Как по мне, Иван Константинович вполне уважаемый и респектабельный джентльмен, если вам, конечно, известны такие слова… Кстати, милок, почему раньше ты ничего не рассказывал мне о своём увлечении? – Она скривила нежные губки, видимо, пытаясь изобразить если не обиду, то лёгкое сожаление по поводу своей недостаточной информированности и сразу расцвела очередной лучезарной улыбкой.

– Каком? – удивился Пчелов.

– Футболом!

– А… Давно это было. Во время нашей службы на Северном флоте.

– Ты ещё и служил? – восторженно протянула Дуся и неожиданно предложила: – Может, погуляете с нами?

– С огромным удовольствием! – мысленно хваля себя за осмотрительность, поспешил согласиться Плечов.

– Только недолго! – уточила его пассия. – Я ведь на работе.

– И где вы трудитесь, если не секрет?

– В библиотеке МИФЛИ.

– МИФЛИ… Что это за чудо?

– Московский институт философии литературы и истории, в котором обучается ваш покорный слуга! – с гордым видом расшифровал аббревиатуру Плечов.

– Значит, мы с вами коллеги-студенты. Я ведь тоже учусь!

– Где?

– В Промышленной академии имени Молотова.

– Вот и славно! – подвёл черту лейтенант. – Ну, пошли, что ли? Перекусим где-нибудь поблизости…

– Куда ты поведёшь нас сегодня, милок?

– В закусочную на Охотном Ряду.

– Ура!!! – захлопала в ладоши Ольга, у которой давно бурлило в животе – с утра девушка ещё ничего не ела.

Впрочем, как и её возлюбленный.

21

У входа в популярное питейное заведение толпилась уйма народа.

– Отгадайте загадку, – один хвост и много яиц? – предложил Пчелов и, не дожидаясь ответа, разъяснил: – Мужики в очереди за пивом!

Ярослав громко рассмеялся, а вот дамы сочли шутку пошлой, неуместной и дружно надули щёки.

Но ненадолго.

– Подождите здесь, я всё улажу, – мысленно коря себя за бестактность, Пчелов решил немедленно загладить вину и принялся барабанить в дверь служебного входа.

– Вам кого? – после долгого ожидания донеслось изнутри.

– Заведующую!

– Афанасьевну?

– А то кого же!

– По какому делу?

– По личному. Открывай быстрее, герой труда ждёт!

Лязгнула задвижка, и спустя мгновение, невысокая, пухленькая женщина в уже не очень белоснежных чепчике и фартуке (всё-таки последний день в её недельной смене) повела Пчелова по заставленному бочками тёмному коридору.

«Жигулёвское», «Русское», «Московское», «Мартовское», «Портер» – по цветным этикеткам на ходу изучал ассортимент закусочной ретивый служитель закона. Впрочем, особой надобности в этом не было – Вячеслав уже не раз бывал здесь.

Вдруг, словно из-под земли, на их пути выросла ухоженная блондинка средних лет.

– Иван Константинович, дорогой! Где же вы так долго пропадали?

– В заграничной командировке…

– И много прибыли принесли нашему славному Внешторгу?

– Достаточно. Нам бы столик на четверых.

– Ой, даже не знаю, что вам сказать – забито под самую завязку…

– А вы напрягитесь, Наденька…

– Может, соблаговолите в подсобку? Там мы собираемся иногда рабочим коллективом. Тесновато, конечно, зато никто не будет мешать.

– Премного благодарен…

– Пить что будете?

– Без разницы. Два светлого, два тёмного и что-нибудь к пивку – только быстро: мой товарищ… известный философ, очень спешит.

– Всё сделаем по высшему разряду.

– Спасибо, Афанасьевна.

– После благодарить будете.

– Понял, – оскалил ровные зубы лейтенант, мысленно определяясь с суммой чаевых, на которые он обычно бывал щедр.

Вскоре вся компания собралась в небольшом уютном зале, где уже был накрыт стол. Тарелка с тонко нарезанным «Советским» сыром, накануне доставленным с Алтая, несколько астраханских вобл и конечно же свежее пенистое пиво в новеньких полулитровых кружках с серпом и молотом.

Молодёжь дружно накинулась на еду.

Через пять минут на столе остались только пустые бокалы да рыбьи кости.

– Повторить? – вставив основательно припудренный носик в узкую щель между коробкой и незапертыми дверьми, поинтересовалась заведующая.

– Ни в коем случае, – запротестовала Дуся. – У меня сегодня важная встреча!

– А мне уже пора на работу… – поддержала её Ольга.

– Как знаете, – фыркнула начальница, собираясь уходить. – Иван Константинович, прейскурант на столе!

– В курсе, – оскалил белоснежные зубы Пчелов. – С вашего позволенья, ещё два «Русского» – и привет.

– Будет сделано, мой дорогой. Деньги оставьте на столе, а сами – черёз чёрный ход.

– Спасибо, Наденька…

22

– Ну что, будем прощаться? – оказавшись на улице, предложил Вячеслав.

– Пожалуй, – неохотно согласился Ярослав, которому совершенно не хотелось расставаться; жаль, конечно, что любимая больше не может составлять им компанию, но ведь он-то, он – сегодня совершенно свободен! – Куда вы дальше?

– В сторону Кремля…

– Так, может, я проведу Ольгу и…

– Нет уж, хорошего – понемножку! – поставила крест на его надеждах Фигина. – Сегодня я тебя больше никуда не отпускаю.

– Понял, – тяжело вздохнул Плечов. – Что ж, други, бывайте! Следующая пирушка, по законам жанра, – за мной.

– Ой, не знаю, когда ещё мы сможем собраться в таком составе, – лукаво прищурила огромные глаза Дуся Виноградова. – Скоро сессия окончится – и мы с сестрой уедем на родину. А Иван Константинович, насколько мне известно, уже завтра отбудет в очередную загранкомандировку. Не так ли, милок?

– Совершенно верно, – немедленно подтвердил Пчелов. – Однако мы обязаны предоставить моему другу шанс проявить ответное гостеприимство. Согласна?

– Конечно. Но только после всех новогодних праздников. Ориентировочно – числа тридцатого января.

– Вот и славно! – подытожил студент, протягивая руку.

23

«А ведь на месте Дуси запросто могла оказаться одна из тех пигалиц – либо Нина, либо Маруся…

Как в воду глядел комиссар Бокий.

Вот что значит чекистский опыт, оперативная смекалка!

Следовательно, мне тоже пора оставить в прошлом все, как метко заметил Владимир Ильич, “детские болезни”, и начать относиться к своему новому делу с высочайшей степенью ответственности и профессионализма.

Иначе враги раскусят вас, товарищ секретный агент, при первом удобном случае!»

24

Новый год праздновали бурно.

А разве могло быть иначе в удалой студенческой семье?

Пели, плясали, веселились до самого утра. Сначала – в институте, затем – в общежитии, где далеко за полночь собрался узкий круг «единомышленников», в числе которых все до одного оказались стойкими холостяками.

Хотя столы ломились от спиртного, в крупную попойку празднество так и не переросло: 1 января – рабочий день. Хошь не хошь, а занятий никто не отменял.

Поэтому Альметьев и Букейханов, тянувшие на красные дипломы, вообще не пили ничего, кроме газировки.

Лишь Петров основательно приложился к горлышку. Но был при этом абсолютно трезв. Ему что литр, что два – всё по барабану!

Плечов к водке и раньше относился, как он говорил «равнобедренно», а вот перед игристым «Абрау-Дюрсо», целый ящик которого любимому племяннику – Володьке Филатенко – накануне праздника припёрла любимая тётка, работавшая технологом винодельческого совхоза под Новороссийском, устоять не смог – опорожнил бутылки две-три – не менее.

И теперь у него страшно болела голова.

– Что они добавляют в этот адский напиток? – бормотал Ярослав, очнувшись последним из всех участников щедрого застолья – в аккурат за час до начала первой пары. – Только сейчас до меня дошло, сколь тяжело наследие проклятого царизма…[20]

– Ничего. Скоро все мы будем пить наше пролетарское искристое, – парировал Филатенко. – Тётку уже перевели в Ростов – на Донской завод шампанских вин, где ещё несколько месяцев тому назад спецы всемирно известной французской фирмы «Шоссепье» запустили новую конвейерную линию.

– Какой, какой фирмы?

– Шос-се-пье!

– Видать, главный технолог у них – наш, украинец, – съязвил уроженец Донбасса Альметьев. – Ибо первым делом поинтересовался: «Шо се пан пье?»

– Думаешь, наше, советское, не будет вызывать похмелья? – пропустил его реплику мимо ушей Плечов, предпочитая вести полемику не со старостой, бывшим, как мы уже говорили, абсолютным трезвенником, а с коллегой по несчастью, которому, по всему видать, тоже приходилось не сладко.

– Не знаю. Может, по единой? Так сказать, для смазки организму… Дабы запустить давшую сбой систему…

– Отставить разговоры! – прохрипел Альметьев. – Як у нас кажут: «Нет лучше зелья, чем девка на похмелье»… Всю гадость из организма мигом выводит!

– Ой, сомневаюсь я…

– Ты не сомневайся – действуй! А то Фига уже волком, то есть волчицей, воет… Когда ты её в последний раз видел?

– Вчера…

– Выходит, в прошлой году. Вставай, лодыряка – и за работу!

– Какую ещё работу?

– А «ковать кадры Советской стране назло буржуазной Европе», кто будет? – под ехидный смешок собравшихся вспомнил любимого Маяковского Николай. – Я, что ли? Тебя, Филя, это, между прочим, тоже касается. Не фиг ржать – иди Люську ублажать!

– Да я в принципе не против… Только поцапались мы вчера по-взрослому…

– Конечно. Ты ж с Тамарки глаз не сводил. И руку с её округлых коленок никак снимать не хотел.

– Коль, ты это серьёзно?

– Не веришь?

– Нет.

– Тогда спроси у Алика.

– Алихан, дорогой, неужели это правда?

– Мамой клянусь!

– Ох и дурак же я, братцы… Круглый, словно колесо от велика… Всё, прощавайте, мне надо бежать…

– Куда?

– К Люсе, вымаливать прощение.

– Сначала приведи себя в порядок, помойся, побрейся, а то только усугубишь вину.

– Слушаюсь, товарищ староста.

– И не вздумай опоздать – повешу!

– Делайте со мной, что хотите, – хуже всё равно не будет, – всё в том же шутливом духе согласился Филатенко.

25

В следующую среду Глеб Иванович в парк не явился.

«Должно быть, готовится праздновать Рождество Христово, – сделал наполовину шутливый – наполовину серьёзный вывод Плечов. – Значит, и мне пора садиться за стол!»

На всякий случай он прогулялся несколько раз взад-вперёд по припорошённой снегом аллейке, посидел недолго на явочной скамье – и пошёл прочь.

О том, что так случилось – не сожалел: к Ольге приехали родители, и Ярослав собирался показать им Москву.

Но и 13-го Бокий не объявился…

Что на сей раз помешало товарищу комиссару?

Старый Новый год или нечто другое?

Ответа не было.

Что делать?

Использовать канал экстренной связи и позвонить на номер, который он запомнил на всю жизнь?

Или пока не нервничать, наслаждаться студенческой жизнью, а через неделю ещё раз наведаться в обусловленное место?

Плечов подумал и решил ждать.

Скоро – Крещение, последний из новогодних праздников.

Авось после него Горняк выйдет на связь!

26

Накануне Рождества Христова в Стране Советов произошло ещё одно знаменательное событие, существенно повлиявшее на ход нашего повествования.

С 1 по 5 января 1937 года всем жителям огромной страны были розданы так называемые переписные листы.

При их заполнении граждане давали ответы на 14 вопросов: о поле, возрасте, национальности, родном языке, религии (этот пункт был введён лично товарищем Сталиным, который редактировал последний вариант анкеты в канун переписи), гражданстве, грамотности, названии своего учебного заведения, класса или курса.

Кроме этого, советские люди обязаны были сообщить о том, окончили они высшую школу или среднюю, указать род своих занятий и место работы, общественную группу, к которой себя причисляют, а также уведомить о том, состоят в браке или нет.

Естественно, вся полученная информация стекалась в органы НКВД, в ведении которых ещё с 1934 года находились учреждения записи актов гражданского состояния – ЗАГСы.

Некоторые считают, что именно с этого события в СССР начались полномасштабные репрессии. Но о них – чуть позже.

А пока…

Уже в 8 часов утра 6 января в общежитие нагрянули переписчики, чтобы забрать заполненные анкеты.

И наши герои, надо сказать, с удовольствием выполнили свой гражданский долг, совершенно не догадываясь о том, какая участь ждёт после этого некоторых из них…

27

«Гадкий праздник буржуазный» студенты МИФЛИ в большинстве своём решили проигнорировать. Никто из них и в мыслях не мог допустить, чтобы открыто посетить расположенную по соседству с главным корпусом церковь. Зачем? Согласно заветам вождя советский человек (а тем более интеллигент: историк, литератор, философ!) должен воспринимать всякую религию не иначе, как опиум для народа.

Да и потом – кому охота иметь неприятности?

Возле каждого храма дежурили молодые люди с повязками и без, среди которых было немало аттестованных сотрудников различных органов и ещё больше общественных активистов из так называемых «бригадмил» – бригад содействия милиции.

Неровён час, попадёшь этим ребятам на глаза – потом проблем не оберешься!

Филатенко, правда, предлагал в честь Христа «втихаря» уничтожить «остатки былой роскоши», но его никто не поддержал. Даже Петров. С недавних пор Василий, по его же собственному признанию, начал новую жизнь и почти всё свободное время проводил в спортзале, изучая приёмы самозащиты под мудрым руководством Альметьева. После праздников к ним обещал присоединиться и Плечов, в последние дни не раз задумывавшийся над улучшением своей физической формы, изрядно «подупавшей» в результате неумеренных новогодних излияний…

А о Крещении ребята вообще не вспомнили бы, если б не ударившие, по старой русской привычке, морозы, продержавшиеся чуть ли не до конца месяца…

В те дни бедняге Ярославу совершенно не хотелось покидать тёплые помещения, но что поделать – 20-е, среда!

Он бродил и бродил по аллеям сквера в надежде увидеть знакомое лицо, однако всё было напрасно…

28

После продолжительной «прогулки» на чересчур свежем воздухе у Плечова поднялась температура и разболелась голова.

Алихан, первым из честной братии вернувшийся в общежитие, сбегал в аптеку и принёс какие-то таблетки, но они не помогли.

Вечером наведалась Фигина с корзиной чеснока и лука – это добро вырастили на приусадебном участке её «предки», только вчера отбывшие домой на Курщину.

Обессилевший Ярослав долго-долго жевал один-единственный зубчик, и Ольга решила прибегнуть к испытанному народному средству.

Сто граммов самогона с перцем (тоже от родительских щедрот) и луковица – сочная, жгучая, казалось бы, вернули больного к жизни. Но ненадолго.

Через полчаса ртутный столбик термометра снова предательски полез вверх.

Неизвестно чем бы всё это закончилось, если бы в девятом часу вечера дверь в комнату не отворилась и в образовавшуюся щель не просунулась довольная физиономия Пчелова, от которого изрядно разило перегаром.

– Ну, здравствуй, Яра!

– Добрый вечер… – напрягся Плечов, ожидая в дальнейшем привет от Горняка, однако, продолжения так и не последовало.

– Ну чего разлёгся? Или ты не рад старому другу?

– Рад, конечно, – отчиталась за суженого Ольга. – Только не буяньте, Иван Константинович, шибко захворал ваш товарищ.

– А ещё моряк! – укоризненно пробурчал нежданный гость. – Сейчас мы мигом поставим тебя на ноги…

Он запустил руку во внутренний карман тулупа из овчины, нащупал узкое горлышко и поставил на стол начатую бутылку водки.

– Ни в коем случае, – решительно запротестовала Оля. – Ему больше нельзя…

– Что значит «больше»? Никак вы уже остограммились без меня, гражданин философ?

– Так точно, тё… Тё-тёплый я уже, – неуклюже выкрутился Славик. – Нельзя больше в моём положении…

– Да… Не вовремя принесла меня нелёгкая… Хотя, кто знает? – Пчелов хитро ухмыльнулся и, распахнув громоздкий кошелёк, больше напоминавший небольшую дамскую сумочку (тот самый, вроде как подходящий для него, пресловутый ридикюль!), достал целую упаковку маленьких жёлтеньких таблеток. – Держи, тёзка… Импортные, немецкие, самые, что ни есть, лучшие на свете… Любую хворь, как рукой, снимают!

– Спасибо… – еле выдавил Плечов, чувствуя каждой своей клеткой одновременно, казалось бы, несовместимые, озноб и жар. – Как их употреблять?

– Одну сейчас, одну утром – и ты спасён.

– Но ведь в упаковке десять таблеток. Зачем мне столько?

– Бери-бери, я себе ещё достану… Ты мне, брат, живой и невредимый нужен!

– Ещё раз – дзякую![21]

– Ладно, выздоравливай, а я побежал.

– Извини, что так получилось…

– Ничего.

– Ты заходи, в воскресенье, с Дусей… За мной должок!

– С кем?

– С Виноградовой.

– А… Не выйдет… Разругались мы вдрызг посреди новогодней ночи.

– Жаль, она такая красавица и умница.

– Сам знаю… С тех пор вот – заливаю горе алкоголем… Ну, не будем о грустном… Бывайте! До скорой встречи!

Лейтенант развернулся и быстро исчез в длинном, необычно широком коридоре.

– Странный он какой-то сегодня, – подытожила Ольга Александровна, мечтающая закончить аспирантуру по психологии, хотя в институте получила совсем другую специальность. – Вроде как выпил, а рассуждает вполне трезво. Потом… водку не забрал, что для пьяного мужика в общем-то нехарактерно… Имя возлюбленной не сразу вспомнил… И вдобавок ко всему обозвал тебя тёзкой. Ни шиша не понимаю!

– Так надо! – ощущая явный прилив сил после употребления чудодейственного снадобья, заговорщически прокомментировал поведение своего товарища Плечов, таким образом, пресекая дальнейшую дискуссию.

29

Отоспавшись, Ярослав, чувствовал себя вполне бодрым и здоровым, однако на всякий случай всё же принял вторую таблетку, после чего потихоньку начал собираться на занятия.

Но спешно созванный «консилиум» в составе друзей по общежитию и приглашённого (из соседней комнаты) «профессора» Альметьева принял ответственное решение: «Не пущать»!

А ему только этого и надо было!

Ровно в девять утра Плечов наведался в «клетку» коменданта общежития Зои Фёдоровны, чтобы испросить разрешения воспользовался служебным телефоном, и, получив «высочайшее благословение», набрал искомый номер.

– Слушаю вас! – громко ударил по ушам сладостный девичий голос.

– Это Яра. Буду в одиннадцать.

– Принято!

Студент положил трубу на место и обнял за плечи комендантшу, всем своим внешним видом показывавшую, что ей нет никакого дела до его личной жизни:

– Только, тётя Зоя, ребятам – ни слова! Особенно Оленьке…

– Да понятно… Только что мне за это будет? В каждой приличной организации за соблюдение режима секретности принято платить.

– Так… Что у нас есть… Едва начатая бутылка водки – раз…

– Настоящая?

– Обижаете… Казёнка – госстандарт![22]

– Годится.

– …Лук и чеснок – два.

– Тащи каждого по три головки – и мы квиты.

30

Ухоженные аллейки кремлёвского сквера, как и в предыдущие дни новогодних праздников, были основательно заполнены людьми. Проходной двор, а не режимная зона!

«Видать, снова какое-то всесоюзное совещание, – догадался Плечов. – “Прозаседавшиеся” – прав был Маяковский. Всё мелют и мелют языками, вместо того, чтобы засучить рукава и работать, работать, работать на благо нашей великой Родины!»

На таких крамольных мыслях он не раз ловил себя в последнее время и всегда оборачивался, а не слышит ли его внутренний голос ещё кто-то? Но нет, как забраться в чужую голову наша наука пока ещё не придумала!

…Явочная скамья, как не странно, оказалась свободной.

Агент, как когда-то Бокий, по-хозяйски разместился посредине её и уставился в направлении пропускного пункта, ожидая появления своего куратора.

Уже через несколько секунд его одиночество нарушил неказистый дедуля с узкой и длинной, прямо-таки козлиной бородкой, устало плюхнувшийся рядом с ним.

– Разрешите, мил-человек?

– Да, пожалуйста, – недовольно буркнул Ярослав, пытаясь вглядеться в глаза, прячущиеся за старомодным пенсне. – «Нет, это точно не Глеб Иванович, так тщательно замаскироваться не под силу даже товарищу комиссару!»

– Вы здесь тоже по приглашению, али как? – настаивал на общении старик.

– Али как…

– По работе или…

– По службе!

– О… Извините, коль помешал.

– Ничего.

Тем временем слева за деревьями мелькнула чья-то тень. «Он!» – догадался Славик и, ни слова не сказав обладателю козлиной бородки, последовал в глубь Тайницкого сада.

Комиссар ждал у роскошной яблони, щедро плодоносившей чуть ли не со времён Великой Октябрьской социалистической революции (возле неё летом непременно останавливались все кремлёвские экскурсоводы). Естественно, теперь она была абсолютно голой, как-никак – зима!

– Да, неудачное место для свиданий мы с тобой избрали, – вместо приветствия грустно констатировал Бокий.

– Это почему же? – возмутился Плечов. – Если бы не ваши старанья, я бы никогда не увидел такой роскоши!

– Возможно… Возможно… Что за тип сидел рядом с тобой на лавке?

– Не знаю.

– О чём вы разговаривали?

– О погоде.

– Прекрасно… Значит, переходим к делу?

– Давайте.

– Что там у тебя стряслось?

– Ничего. Просто соскучился…

– Прошу войти в положение…Неприятности у меня. Соратники по партии словно взбесились, накинулись толпой все на одного, скоро сожрут – и не поперхнутся.

– Не…

– Не перебивай! Все наши былые договорённости остаются в силе. Пароль помнишь?

– Конечно… «Здравствуй, Яра… Тебе привет от Горняка»… Да, к слову сказать, мой бывший сослуживец – Пчелов – явно что-то подозревает…

– Плохо… Скользкий он какой-то… стал.

– Намедни Вячеслав приходил к нам в общежитие. Кстати, слегка под градусом…

– Ну-ка, ну-ка, это крайне интересно. Тем более, что он совершенно не пьёт! Поэтому начни с самого начала…

– Вчера вечером…

– Так не пойдёт… Давай с того самого момента, когда встретил его в нашей конторе. Или после службы вы и раньше виделись?

– Нет. Я пришёл пожаловаться на Фролушкина и столкнулся с ним в коридоре.

– Значит, эта встреча не могла быть подстроена?

– Вряд ли – о том, что я собрался на Лубянку, не знал никто.

– Это хорошо. А вот то, что Пчелову известна цель твоего визита – плохо! О наших дальнейших планах ты ему ничего не говорил?

– Никак нет. Хотя он интересовался. Ещё в тот день. Мол, идёшь к нам на службу или нет?

– Шалит, парниша, самодеятельничает… Надо приструнить его, поставить на место…

– А потом мы встретились ещё раз – накануне Нового года.

– И опять случайно?

– Так точно! Я и Ольга…

– А это кто?

– Моя невеста. Она в нашей институтской библиотеке служит.

– На свадьбу пригласишь?

– Непременно.

– Когда?

– Я сам ещё не знаю.

– Итак, вы с Ольгой решили прогуляться…

– Да… И налетели на Славку… Он с такой барышней «вышивал», ну просто прелесть! Да вы её знаете, Дуся Виноградова. Ивановская ткачиха…

– Дальше можешь не продолжать, об их связи мне всё известно…

– Понял. А вчера лейтенант сказал, что с ней покончено…

– Правильно…

– И с Нового года он крепко зашибает, ибо никак не может забыть распрекрасную Дульсинею…

При этих словах старый чекист громко рассмеялся. Схватился за живот, присел и забился в истерике…

– Во, даёт… Ха-ха-ха, ну и артист, ну и мастер! Забыть не может… Га-га-га-га-га!.. Вот что я тебе скажу, мой дорогой: все эти дни товарищ Плечов пребывал на службе и спиртным не баловался, у нас с этим строго. Ясно?

– Так точно, товарищ комиссар.

– Развёл от тебя, братец, как лоха, ха-ха-ха-ха!..

– Мне продолжать или подождать, пока у вас закончится приступ? – отчего-то обиделся студент.

– Продолжайте! – сразу посерьёзнел Бокий.

– Кстати, что такое лох, товарищ комиссар?

– Сёмга, идущая на нерест. Ты ведь служил на Северном флоте.

– Ну и что?

– После метания икры лосось становится вялым, беззащитным…

– Это правда.

– Поэт Фёдор Глинка…

– Не знаю такого!

– А зря. Хороший парень… был.

– Почему был? Он умер?

– Да. Ещё в прошлом веке – в одна тысяча восемьсот восьмидесятом году… Так вот… В своём стихотворении Фёдор Николаевич описал молодого карельского рыбака, который «беспечных лохов сонный рой тревожит меткою острогой».

– Понял. Только больше вы меня этим гадким словом не обзывайте…

– Лохом?

– Да!

– Хорошо, не буду…

– Разрешите продолжать?

– Валяй!

– Пчелов пытался всё время называть меня по-разному: то моряком, то философом, а в конце – и вовсе тёзкой, хоть на прошлой встрече в присутствии Ольги представился Иваном Константиновичем…

– Он проверял тебя на вшивость. Зная, какие способы используются в нашем ведомстве при шифровке агентов, наугад забрасывал разные варианты и следил за твоей реакцией.

– Кстати, уже с первого же раза он угадал, назвав меня Ярой.

– Ну, это было несложно… Надеюсь, ты не поддался и не бросился в его объятия?

– Нет, конечно…

– Молодец… Действуй и дальше в том же духе.

– Рад стараться, товарищ комиссар. Только вы не пропадайте надолго.

– Лучше надолго, чем насовсем. Все личные контакты с этой минуты прекращаем – слишком много желающих проследить за нашей связью. Очередные донесения будешь писать в произвольной форме и оставлять в заранее обустроенном тайнике.

– И где он находится?

– А вот здесь! – Бокий похлопал по стволу яблони. – Гонорар за свои труды тоже тут будешь получать… Вот тебе ключик – он изготовлен в двух экземплярах, второй останется у меня. Видишь в коре прямо за мной небольшую ямочку, вмятину, углубление, напоминающее дупло?

– Да.

– Вставь в него ключ и два раза проверни. Два… Всё, как у Крылова: «А ларчик просто открывался»…

– Ух ты! – восторженно вырвалось из уст Плечова. – Класс!

– Номер телефона пока тоже не забывай. Но звони только в самом крайнем случае. Через два часа я буду в условленном месте у той же самой скамьи. Всё ясно?

– Так точно, товарищ комиссар.

31

Слишком долго пропускать учёбу позволить себе Плечов не мог и в четверг, несмотря на Ольгины протесты, явился на занятия.

Всё же последние дни семестра…

Уже 24 января согласно недавнему постановлению[23] СНК[24] СССР и ЦК ВКП(б) начнутся зимние каникулы, до них нужно успеть подчистить все «хвосты».

В тот же день состоялась и очередная его встреча с Фролушкиным. Профессор куда-то очень спешил и не дал себя втянуть в длительную беседу, лишь устало отмахнулся и… пригласил в гости:

– Приходите ко мне на ужин в Татьянин день, если никуда не уезжаете. В восемнадцать ноль-ноль жду.

– Спасибо. Я обязательно приду!

32

Татьянин день, Бабий кут, Солныш – как только не называют этот светлый праздник!

А студенты МГУ считают его ещё и днём рождения своей альма-матер, ибо как раз накануне дня памяти святой мученицы Татианы российская императрица Елизавета Петровна подписала Указ об открытии Московского университета.

Впоследствии в одном из старых флигелей была обустроена домовая церковь, а сама святая объявлена покровительницей всего российского студенчества.

А уже к середине XIX века из праздника студентов и профессоров одного отдельно взятого вуза Татьянин день превратился в праздник всей российской интеллигенции.

Правда, в советское время от старорежимной традиции решили почему-то отказаться.

Однако Фролушкин и его подопечный Плечов, как истинно русские интеллигенты, не могли пройти мимо такого знаменательного события. Начать решили с коллекционного коньяка «Remi Martin», бутылку которого профессору подарил кто-то из французских коллег после своего визита в МИФЛИ.

Ярослав совершенно искренне не желал открывать такую оригинальную бутылку, но Фёдор Алексеевич быстро нашёл нужные слова:

– Дерзай, братец… И запомни на всю жизнь: на своём желудке экономить нельзя!

– Согласен.

– Это ничего, что я перешёл на «ты»?

– Нет, конечно!

– Уже много лет твой покорный слуга руководствуется одним очень мудрым правилом: не пить говна и не пить с говном… В дальнейшем можешь принять на вооружение. Пригодится!

– Но ведь он страшно дорогой… – вопреки своему желанию, неуклюже возразил студент, глотая слюнки.

– Да, недешёвый, поди, на несколько тысяч тянет.

– Рублей?

– Зелёных тугриков с портретами мёртвых американских президентов.

– Откуда у вас такой жаргон?

– Отдыхал несколько месяцев на курорте с одной гоп-компанией – набрался. Можно продолжать?

– Давайте…

– Если верить моему другу Жан-Клоду – такого коньяка много не выпускают. Нашлёпали несколько сот бутылок – и закрыли серию.

– Тем более…

– Откупоривай, не стесняйся, лягушатники ещё подарят, я ведь для них авторитет, всемирная знаменитость, на которую даже советская власть боится поднять руку.

– Стопудово! Ох и аромат. Ох и запах…

– Ну, давай… За Татьяну Крещенскую…

– За братство студентов и преподавателей, – добавил Плечов.

– Ты куда-то спешишь? – ни с того ни с сего покладистый и обычно толерантный Фролушкин вдруг пробуравил его лихим взором.

– Нет…

– «Ямщик, не гони лошадей». Разбазаришь все тосты, за что следующую пить будем?

– Понял… За святую Татьяну, – студент пригубил бокал и зачмокал языком. – Да, это же просто что-то с чем-то… Умеют клятые господа-капиталисты!

– А ты говоришь: не открывай! Пить, братец, надо только высококачественные напитки или не пить вовсе.

– Погодите, я запишу…

– Бумаги не хватит.

– Это почему же?

– Сейчас выпью я сто пятьдесят – и начну сыпать афоризмами! Давай наливай… Между первой и второй – промежуток небольшой. Как ты там говорил, за дружбу?

– За братство!

– О! И это правильно? Студента надо любить, лелеять, наконец – уважать, чтобы он пошёл дальше своего преподавателя и принёс больше пользы трудовому народу.

– И опять – согласен.

– Кто я, если не оставлю после себя последователей, не передам своё учение в надёжные руки? Мышь церковная, не более… Учёный только тогда может считаться таковым, когда воспитает целую сеть, плеяду единомышленников, способных творить и созерцать не хуже его самого. Хорошо сказал?

– Великолепно! За единомышленников?

– Поддерживаю! Эх, вкуснятина или, как ты говоришь, смачнина!

– А не упьёмся такими темпами?

– Если и упьёмся, то что? Ляжем спать, всё равно каникулы… Похмелимся – и продолжим наш диспут. Хороший собеседник – лучший подарок к празднику. Тем более – к такому.

Ярославу почему-то сразу вспомнился рассказ Бокия о лохах. Он вздрогнул, словно пытаясь стряхнуть с себя все путы накатывающегося опьянения, и сразу стал трезв, как стекло.

– Чего это тебя так передёрнуло? – не удержался учёный, не упускавший ни одной детали из поведения своего юного друга, можно даже сказать – следивший за ним, как за подопытным кроликом.

– Не знаю. А вы почему один живёте? – перешёл в атаку гость.

– Так ведь умерла моя Настенька. Давным-давно… Вон она на пианино…

Плечов перевёл взгляд на музыкальный инструмент и увидел в прислонённой к шкатулке рамке фотографию прекрасной дамы лет тридцати пяти.

– Такая молодая и красивая? – сорвалось с языка.

– Да не удивляйся ты так… Супруга всего на шесть лет младше меня… была, просто после сорока перестала фотографироваться. Постоянно твердила: «Хочу, чтобы меня запомнили молодой и красивой!»

– Она знала, что скоро уйдёт? – догадался Яра.

– Да. В последние годы жена страдала неизлечимым недугом. Но не будем о грустном… Жизнь вечна! И всегда побеждает смерть. Но этот вопрос мы обсудим позже.

– За жизнь?

– Наливай!

Жаль, но как утверждают философы, всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться.

Конец «Мартина» тоже оказался неизбежным и очень скорым. Профессор не без сожаления повертел в руках пустую посудину, словно намереваясь найти на её дне ещё несколько капель – да не тут-то было! Пришлось идти к серванту, где покоилась его коллекция, за следующей бутылкой…

Плечов тем временем поднялся с насиженного места и, словно заворожённый, пошёл в угол комнаты, где стояло пианино с портретом Насти, как магнитом, притягивавшим взор. Эта женщина явно напоминала Барбару Радзивилл, часто снившуюся ему по ночам.

Ярослав повертел фото в руках и поставил на место, после чего попытался добраться до шкатулки, однако та оказалась запертой на замок.

– Не хочу, чтобы ещё кто-то тревожил её прах! – раздался сзади профессорский баритон.

– Вы что же сожгли её? – наконец дошло до Ярослава.

– Да. Согласно завещанию Настасьи Филипповны, – печально изрёк Фролушкин. – В первом Московском крематории.

– Земля ей пухом… Ой, простите, ради бога! Как-то не христиански получается…

– А кто тебе сказал, что я христианин?

– Ну… Я сам так подумал…

– Тому, кто верит в существование Всевышнего, совсем необязательно поклоняться Христу, ибо все мы точно такие же Божьи дети. А поверить в то, что у Господа была ещё и мирская мать, могут разве что идиоты…

– Ваша теория?

– Моя. А ты какому Богу молишься?

– Никакому.

– Не веруешь?

– Никак нет…

– Это ничего… Со временем придёт.

– Посмотрим…

– Как по мне, то нынешние атеисты подошли к пониманию Господа гораздо ближе, чем православные ретрограды. Им стоит только поставить знак равенства между Господом и Природой – и всё станет на свои места.

– Пожалуй…

– Скажи, ты имеешь хоть какие-то элементарные представления об устройстве и происхождении нашей Вселенной?

– Ну да… Я даже кружок юных астрономов в своё время посещал.

– Про теорию большого взрыва что-нибудь знаешь?

– Только то, что таковая существует…

– И то уже неплохо… Я не собираюсь углубляться в её физико-математическое обоснование, попробую прояснить лишь философскую составляющую. Лично для тебя.

– Не возражаю. Только без ста грамм мне в этом деле ни за что не разобраться.

– Понял. Открывай.

– О! Эта штука тоже хороша!

– «Хеннесси»… Возможно, самый лучший в мире коньяк. Его мне сам Фройд подарил.

– Кто-кто?

– Зигмунд Фройд или, если хочешь, Фрейд, основатель психоанализа, всемирно известный австрийский учёный… Не слыхал?

– Так, краем уха…

– Но я, с твоего позволения, сначала продолжу предыдущую мысль.

– Не возражаю. За него!

– Уточни – за кого?

– За большой взрыв!

– О, правильно! Так как именно с этого события, по моему глубокому убеждению, начала зарождаться жизнь во всей Вселенной.

– Вы, пожалуйста, помедленней, а то не успеваю осваивать!

– Коньяк или новый материал?

– Коньяк, конечно… Плесните мне в бокал ещё немного, от его аромата я просто балдею!

– С удовольствием… Так вот… Гениальный Эйнштейн ещё в тысяча девятьсот шестнадцатом году завершил знаменитую работу «Основы общей теории относительности», в которой обосновал новую модель Вселенной. А спустя год голландский астроном Виллем де Ситтер развил её и назвал космологической… Я понятно изъясняюсь?

– Так точно.

– В тысяча девятьсот двадцать втором году наш советский математик и геофизик Александр Александрович Фридман предсказал неизбежное расширение Вселенной из-за постоянно идущих в ней взрывных процессов и небезосновательно предположил, что именно большой взрыв лежал в основе её возникновения и дальнейшего развития.

– Стоп. Стоп. Мозги уже пухнут. Правду говорят: алкоголь затуманивает разум!

– В корне не согласен. Ничего он не туманит и тем более не забирает. Алкоголь только показывает, есть у человека этот самый разум или нет!

– Точно! За Всевышний разум… Наливай… те!!!

33

Вторая бутылка подходила к концу, однако особых последствий опьянения на лице Плечова, а тем более Фролушкина, нельзя было обнаружить даже под микроскопом. И это обстоятельство ещё больше сблизило двух философов – молодого и пожилого!

Впрочем, на течении беседы сие никак не отразилось.

Фёдор Алексеевич больше говорил, а Ярослав по-прежнему – больше слушал, периодически вставляя свои едкие реплики и часто справедливые замечания.

– Однако не все учёные целиком и полностью согласны с великим Эйнштейном, – продолжал обсуждать устройство мира профессор. – Среди них и мой старший друг, учитель Константин Эдуардович Циолковский, безвременно ушедший от нас чуть более года тому назад.

– Вечная ему память! Пьём?

– Давай.

– Так вот… Мало кто знает, что Циолковский был не только выдающимся практиком, теоретиком-технократом, но и сильнейшим гуманитарием, философом!

– Да?

– Каждую свою физико-химическую сентенцию он умудрялся снабжать философским обоснованием собственного производства и достиг в этом деле просто невероятных результатов…

– Вот как?

– В одной из наших бесед Константин Эдуардович высказал мысль о том, что в результате действия эволюции человечество в будущем непременно должно лишиться ног, рук, вообще физического тела, – обузы, которая мешает ему развиваться и распространять своё влияние в вечности… Останутся лишь душа и мозг – ведь это всё, что по большому счёту нам нужно!

– Читал. Такое человечество он назвал лучистым.

– Так точно, мой дорогой, так точно… Ну, по заключительной, за лучистое человечество?

– За союз мозга и души!

– Молодец, гениально сформулировал, как я сам до такого не додумался?

– Вторая заканчивается, за третьей пойдёте?

– Ты на часы смотрел?

– Нет. Ё-моё, двенадцать тридцать… Или пол-первого ночи. Я же Фигиной обещал…

Плечов сорвался с кресла и принялся ходить по комнате. Но вскоре угомонился:

– Ничего… Скажу, что занимался дополнительно с профессором Фролушкиным, что недалеко от истины. Надеюсь, вы подтвердите, так сказать, при случае?

– Непременно. А сейчас разреши закончить мысль…

– Раз… Пожалуйста!

– Только избавившись от неудобств, связанных с обслуживанием дряхлеющего и часто болеющего тела, человечество сможет осознать величину божественного замысла, достичь самых отдалённых уголков Вселенной и тщательно исследовать их.

– Ух ты, здорово! Только как в таком случае мы будем размножаться? Не станет тела – не станет и половых признаков…

– Эта проблема вполне решаема. Как сказал мой знакомый Фрейд: «Мы выбираем неслучайно друг друга… Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании».

– Значит, вы допускаете, что люди будут любить друг друга, а не исключительно лиц противоположного пола!

– Всё возможно.

– Но ведь это полный отказ от христианских и, в общем-то, общечеловеческих ценностей… Так мы все станем извращенцами!

– Поэтому они и распространяют мифы о своей исключительности, мол, мы просто опередили время, в скором будущем все будут такими.

– Мне в такое будущее не надо!

– Мне, пожалуй, тоже! Всё, ложимся спать. Утро вечера мудренее.

34

Плечов долго не мог уснуть.

То ли незнакомое место, то ли «кусучее» одеяло, то ли чрезмерное количество выпитого алкоголя послужило тому виной – было неизвестно.

Скорее всё вместе: и первое, и второе, и третье.

Раздражающе тикали старомодные часы.

Тревожно и слишком часто билось сердце, словно пытаясь выскочить из груди.

Не давала покоя и шкатулка, точнее, её содержимое.

Спать в одной комнате с покойником, точнее, с тем, что от него (неё!!!) осталось, Ярославу ещё не приходилось.

Но где-то под утро природа всё же взяла своё…

35

Проснувшись, он первым делом посмотрел на часы. Без пяти одиннадцать!

– Ну, как спалось? – заботливо поинтересовался Фёдор Алексеевич, чьё шарканье ног и подняло «дорогого гостя».

– Нормально! – соврал Плечов.

– Похмелиться не желаете-с?

– Никак нет. И так получу по полной программе.

– От кого, если не секрет?

– От своей ненаглядной Фигиной.

– Но от кофе, надеюсь, не откажешься?

– Нет, конечно.

– С пирожным?

– Без, – студент сморщился при одном упоминании о сладком. «Лучше б огурчик предложил!»

Профессор тем временем в очередной раз наведался на кухню и вскоре вернулся с двумя маленькими чашечками в руках, от которых исходил лёгкий дымок и головокружительный аромат. Поставил их на стол, рядом с практически пустой бутылкой «Хенесси»… «Практически» – потому что на её дне ещё осталось несколько миллиметров спиртного.

– Две капли мне, остальное – вам, – раскусил его замысел Ярослав.

– Годится! – Фролушкин плеснул немного в одну чашку и подал её своему юному другу, всё остальное вылил во вторую. – Ну, ещё раз – за братство.

– Давайте расширим и уточним тост.

– Каким образом?

– За братство философов всех стран и народов!

– Великолепно… (Они чокнулись и сделали каждый по глотку)… И как тебе напиток?

– Прелестный! Или, как вы говорите, – шарман!

– Ну-с, продолжим нашу беседу или будем разбегаться?

– Если честно, мне давно пора домой…

– Не возражаю.

– Спасибо вам за всё.

– Не за что. Тебе спасибо!

– Мне-то за какие грехи?

– За искреннюю, обстоятельную беседу. Не каждый день встретишь умного и душевно чистого молодого человека, способного на достойном уровне поддерживать серьёзный разговор.

– Дзякую… Раз пошла такая пьянка, разрешите и мне выразить вам глубокую признательность за науку!

– Приходи ещё, кали ласка[25]. Можешь со своей девушкой или с друзьями! Только не всем курсом – не люблю больших компаний.

– Понял… Где моё пальто?

– Там, в гардеробе…

– А можно ещё одну чашку?

– Отчего же нет? Конечно, можно. Только коньяка больше не осталось.

– Простите…

– За что?

– За то, что уничтожил все ваши запасы.

– Не волнуйся… Надо? Найдём!

– Нет-нет, только кофе…

– Сейчас сварю. Подождёшь?

– Конечно. Разрешите напоследок один бестактный вопрос?

– Разрешаю…

– У нас в университете много этих… ну… извращенцев?

– Достаточно…

– А как их распознать?

– По Фрейду… Смотри пункт первый: Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри…

– То есть…

– Вот идёт паренёк – весь из себя: модно одетый, причёсанно-прилизанный, маникюр, дорогой одеколон, значит, что-то у него внутри не так. Мужик должен быть немного небрежен, даже неряшлив. Ему никому не надо нравиться – только самому себе! Понятно?

– Не совсем…

– Тогда приди ещё раз через денёк: я в этой теме большой специалист.

– Лучше Фрейда?

– Нет, наверное… Ведь он знает проблему изнутри.

– Как это понимать?

– Как хочешь – так и понимай! В следующий раз расскажу больше.

– Хорошо. Я зайду… На днях…

– Предварительно позвони… Вот мой номер.

Фролушкин вырвал из перекидного календаря листок с давно канувшей в Лету датой, черкнул на нём несколько цифр и расписался…

36

Небольшое столпотворение у парадного входа в мужское общежитие Ярослав, несмотря на близорукость, заметил издалека. А вот узнать возлюбленную в невысокой брюнетке, возбуждённо жестикулирующей среди молодых людей, закрывавших её широкими спинами, естественно, не смог.

За что чуть не поплатился…

Когда он приблизился к живому кругу, тот неожиданно расступился-рассыпался, и обезумевшая, как ему показалось библиотекарша, словно дикая тигрица, без прелюдий набросилась на своего «бесстыжего гулёну».

– Я тут всё общежитие подняла, а он жив-здоровёхонек!

– Что же мне, по-твоему, лучше сдохнуть?!

– А знаешь, это был бы достойный выход! – лучезарно улыбнулся Пчелов, неизвестно с какой стати затесавшийся в дружные студенческие ряды, после чего по-дружески хлопнул своего тёзку по плечу, да так, что тот еле удержался на ногах.

– Врежьте ему, как следует, братцы, – подстрекала ни на миг не умолкавшая Фигина. – Только по лицу не бейте: оптика нынче дорогая, всё равно мне покупать придётся! Ну, говори, где шлялся, чёртово отродье?

– Да прекратите вы! Я у Фролушкина был. Кто не верит – вот его телефон, можете позвонить и убедиться, – он достал листок календаря и молча протянул Альметьеву – как-никак староста.

– И о чём вы говорили? – миролюбиво поинтересовался Николай.

– О любви. О боге. О нашей родной советской власти.

– Вот работёнка, ни днём ни ночью покоя нет, – сухо прокомментировал лейтенант.

Смысл его реплики не понял никто.

Только Плечов.

– Что ты имел в виду? – полюбопытствовал он, оставшись наедине с бывшим сослуживцем после того, как все остальные разбрелись по своим «норкам», а Фигина побежала в женское общежитие, находящееся через дорогу от мужского, за платком.

– А то ты не знаешь? – скорчил удивлённое лицо Вячеслав.

– Нет, конечно…

– Над твоим… моим… шефом сгустились тучи!

– Говори прямо, без обиняков, хватит играть в непонятную для меня игру!

– Хочешь прямо?

– Да. И быстрее, не то Ольга вот-вот вернётся.

– Недавно назначенный замнаркома Бельский, знаешь такого?

– Откуда?

– Шкура ещё та.

– А мне что с этого?

– …Вступая в должность, знакомился с начальниками всех подразделений и выразил недоверие товарищу Бокию, заявив, что будет докладывать в Инстанцию, то есть, по сути, лично товарищу Сталину, о том, что руководство 9-го отдела ГУГБ НКВД не справляется с поставленными задачами, более того, просто разворовывает народные средства под видом организации «различных авантюрных мероприятий, как то: экспедиция на Тибет или поиски Гипербореи» – я в последнее время память тренирую… по новой зарубежной методике, так что процитировал точно – можешь не сомневаться.

– Ну и что?

– А Глеб Иванович откровенно нахамил в ответ, мол, «что мне Сталин? Меня Ленин на это место поставил!»

– И зачем ты рассказал мне об этом?

– Да так просто… За такие выраженьица в нашем ведомстве наказание одно – к стенке!

– Мне-то что с того?

Последняя фраза повисла в воздухе, так как вернулась Фигина, и друзья решили не продолжать в её присутствии словесную перепалку.

– Ладно… Договорим в следующий раз! – подвёл итог Пчелов и, сняв тёплые кожаные перчатки, протянул другу вспотевшую под мехом ладонь. – Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы наши встречи стали более регулярными?

– Нет, конечно, – заверила Ольга.

– Даже будем рады! – немедля согласился с любимой Ярослав. – До шестого февраля у нас каникулы – приходи хоть каждый день!

– Давай завтра. В шесть вечера.

– Идёт!

37

– Ну и где ты пропадал? – опять запричитала Фигина. (Причём по тому, каким тоном это было сказано, Плечов сразу понял: он прощён – окончательно и бесповоротно – любящие женщины отходчивы!)

– Сказал же, у Фёдора Лексеича…

– Почему не позвонил?

– Куда? В рельсу?!

– А я всю ночь не спала, за тебя переживала. Даже сердце щемить начало… Раньше-то мне и вовсе неведомо было, с какой стороны оно находится.

– С левой…

– Ты ещё и насмехаешься?

– Олечка, милая, родненькая, любимая, ну куда ж я от тебя денусь?

– Мало ли? Найдёшь опять какую-нибудь крысу-Анфису…[26]

(Против такого аргумента, являвшегося, по спортивной терминологии, ударом ниже пояса, Вячеслав возражать не посмел – ещё раньше, до знакомства с Фигиной, он крутил роман с однокурсницей Анфисой Берёзкиной, посему решил лучше промолчать.)

– Ну, чего притих? Промычал бы хоть что-нибудь в ответ!

– Люблю. Больше жизни тебя люблю.

– Так-то оно лучше… Я тоже.

– Готов исправиться и взять тебя замуж хоть сейчас.

– Погоди. Мы ведь уже не один раз говорили на эту тему.

– А чего ждать-то? Пойдём, распишемся – и вся музыка!

– Жить где будем?

– Квартиру снимем!

– За какие шиши?

– Да есть у меня небольшая заначка. Честное слово – есть.

– У тебя? Заначка?

– Так точно!

– И когда ты умудрился её собрать? Без родни, без отца, без матери…

– Ещё прошлым летом копить начать. Тогда я пахал, как проклятый, на стройке, если помнишь.

– Что-то не очень…

– Вот закончатся каникулы – и пойду разгружать вагоны. С Петровым.

– А сдюжишь?

– Запросто. Я ведь уже и в спортзал ходить начал, чтоб улучшить спортивную форму. На самозащиту. Вместе с Альметьевым. Уже две тренировки посетил.

– Нравится?

– Ещё как!

– Молодец. А не лучше ли попросить помощи у Ивана Константиновича? Пусть пригреет тебя в недрах Внешторга.

– Тоже неплохо. Да, кстати, откуда он тут взялся?

– Пришёл тебя проведать. А я с ребятами навстречу. Мы договорились: начнём действовать, если ты не вернёшься к тринадцати часам.

– Выходит, успел?

– Да… Задержка на пять минут не является опозданием, так, кажется, говорит наша обожаемая товарищ ректор?

– Анна Самойловна?[27]

– А то кто же!

38

24 января 1937 года начальник ЦУНХУ[28] и, по совместительству, заместитель председателя Госплана СССР доктор экономических наук Иван Адамович Краваль доложил руководителям Советского государства о первых предварительных результатах переписи населения. Мол, всего в Стране Советов проживают 156 миллионов человек. Правда, без учёта спецконтингента (то есть бойцов НКВД и РККА), и находящихся в пути пассажиров.

А уже в середине марта Сталину и Молотову было направлено письмо ЦУНХУ СССР «О предварительных итогах Всесоюзной переписи населения», в котором утверждалось, что, цитирую: «Общая численность населения по переписи 6 января 1937 года составила 162 003 225 человек, включая контингенты РККА и НКВД. По сравнению с 1926 годом <…> численность населения увеличилась, таким образом, на 15 миллионов человек, или на 10,2 %, или в среднем на 1 % в год. Эти данные показывают, что прирост населения у нас значительно превышает темпы естественного прироста населения передовых капиталистических стран, как то: Англии (0,36 % в среднем за 9 лет с 1927 по 1935 год), Германии (0,58 %). Франции (0,11 %), США (0,66 % в среднем за пятилетие 1930–1934 гг.), равен итальянскому (1,02 %) и уступает лишь Японии (1,37 %)».

Такие результаты руководству страны, ожидавшему, по-видимому, более весомые цифры, явно не понравились.

И оно начало выискивать «вредителей»!

Первыми (уже 31 марта 1937 года!), попали под раздачу ответственные за подготовку и проведение опроса начальник Бюро переписи населения ЦУНХУ СССР Олимпий Аристархович Квиткин, начальник Сектора населения Михаил Вениаминович Курман, заместитель начальника Бюро переписи населения Лазарь Соломонович Брандгендлер (для простоты он часто пользовался сокращённой версией фамилии – Бранд).

Сам И. А. Краваль был арестован 31 мая 1937 года и впоследствии расстрелян.

Коснулись репрессии и центрального аппарата НКВД.

Ещё 29 января 1937 года бывший нарком Ягода (на самом деле Енох Гершевич Иегуда), первым получивший звание генерального комиссара госбезопасности, был отправлен в запас и переведён на работу в Наркомсвязь, а 3 апреля и вовсе арестован. Приблизительно в то же время (плюс-минус пару дней) взяли его заместителя Якова Самуиловича Соринсона, больше известного под фамилией Агранов, начальника 1-го отдела (охрана) ГУГБ НКВД Карла Викторовича Паукера, заместителей начальника Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР старших майоров Бориса Яковлевича Гулько и Захара Ильича Воловича.

Комиссар 3-го ранга Владимир Михайлович Курский застрелился, капитан Леонид Исаакович Черток покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна 7-го этажа…

В народе поговаривали, что эта череда арестов и смертей тоже как-то связана с прошедшей переписью. Другие объясняли её раскрытием подготовки еврейского заговора против дорогого вождя.

Но так это или нет, достоверно не известно…

Да, кстати, у Ягоды изъяли: денег советских – 22 997 рублей 59 копеек, в том числе сберегательную книжку на 6180 рублей 59 копеек; вина разных марок – 1229 бутылок (в большинстве своём – марочные, достойной выдержки – 1897, 1900 и 1902 годов производства); коллекцию порнографических снимков из 3904 штук; порнографических фильмов – 11; сигарет заграничных (в основном египетских и турецких) – 11 075 штук (и ведь кто-то же всё это считал!); чулок шёлковых и фильдеперсовых заграничных – 130 пар; револьверов разных – 19, коллекцию курительных трубок и мундштуков (из слоновой кости, янтаря и другого ценного сырья), состоящую из 165 экземпляров; антикварных изделий разных – 270; роялей, пианино – 3; одну пишущую машинку; чемоданов заграничных и сундуков – 24 и вдобавок… резиновый половой член!

Всё это неисчислимое добро благополучно перекочевало в руки преемника Ягоды, вступившего в должность несколькими месяцами ранее Николая Ивановича Ежова…

39

В этот тревожный период Ярослав многократно дискутировал со своим земляком Фролушкиным.

И один – последний – раз с Бокием…

Но сначала была условленная встреча с Пчеловым.

Заходить в комнату тот почему-то не стал.

Постучал в двери и попросил выйти на улицу, где продолжил гнуть свою линию, пытаясь уличить студента в связях с Конторой.

Но Плечов снова не поддался…

40

Очередная встреча с комиссаром, состоявшаяся 3 февраля, тоже дала немало пищи для размышлений.

Но обо всём по порядку.

29 января Плечов решил проинформировать куратора о содержании последней беседы с Фролушкиным и странном поведении своего бывшего сослуживца. На обычном листе из школьной тетрадки написал донесение и пошёл в Тайницкий сад (после того как Глеб Иванович оборудовал в старой яблоне тайник, наведываться туда в строго обозначенные сроки стало вовсе не обязательно).

Провернул ключ в скважине и сразу обнаружил коротенькую записку: «В условленное время на прежнем месте».

После чего прождал ещё четыре дня.

И вот он снова привычно устроился на явочной скамье. Минута, другая… Пять, десять…

Вдоль аллейки – шастают толпы незнакомых людей.

Изысканные наряды, благородные лица. По всему видать – творческая интеллигенция. Но вот один из них отстал от общей группы и молча ткнул ему тростью в колено.

Так и есть – Бокий.

Ярослав на всякий случай в мыслях досчитал до тридцати, осмотрелся и неспешно побрёл в глубь сквера.

Глеб Иванович стоял за широким стволом исторического дерева и мял в руках его депешу.

– Да, странные дела творятся в нашем государстве… Извращенцы и националистические мерзавцы, а часто эта легко воспламеняющаяся смесь умещается в одном флаконе, снова рвутся к власти. Так уже было в далёком семнадцатом году. Залили, сволочи, Россию кровью, чтобы удовлетворить свои амбиции…

Чего-чего, а столь откровенной антисоветчины студент явно не ожидал!

– Нельзя так. Все люди – братья, – несмело возразил.

После чего комиссар взглянул на него, как на умалишённого:

– «Вы, Шариков, чепуху говорите. Причём безапелляционно и уверенно».

Плечов знал, откуда эта цитата. Изданная в Риге повесть «Собачье сердце», написанная неким Михаилом Булгаковым, пьесы которого шли во многих московских театрах, пользовалась среди студентов МИФЛИ популярностью – вот и сейчас она гуляла по рукам в их общежитии.

Но виду не подал.

– Это почему же? – спросил, скорчив глупую гримасу: пусть лучше Бокий считает его недоумком, чем почитателем запрещённой самиздатовской продукции!

– Я эту шайку-лейку хорошо знаю, – не успокаивался комиссар.

– Зачем вы рассказываете мне об этом?

– Чтобы знал, кто нами пытается править. И не только нами – всем миром! Придёт пора, я такой компромат из чёрной папки вытащу – не один примазавшийся к рабоче-крестьянской власти жулик ответит!

– Думаете, это поможет?

– Вряд ли. Маховик запущен… Но я буду сопротивляться.

– Давайте сменим тему – тошнит уже! Столько грязи за несколько секунд на меня ещё никто не выливал.

– Давай… Хорошо хоть твой профессор не той породы оказался. Говоришь, правильный мужик?

– Ага!

– Вот что я тебе скажу по секрету, Слава… В каждой спецслужбе, в том числе и нашей, имеются подразделения, специализирующиеся на вербовке извращенцев. Ещё царская разведка весьма преуспела на этом «благородном» поприще. Полковник Альфред Рёдль, может, слыхал?

– Нет, не слыхал, товарищ комиссар!

– Начальник агентурного отделения разведывательного бюро Генерального штаба вооружённых сил всей Австро-Венгерской империи…

– Ого! Серьёзный дядечка!

– Ему подсунули молодого улана – он и рад стараться. Все секреты выболтал! Ах, если бы в Генштабе российской императорской армии тогда вняли его совету и начали войну первыми – не было б тогда ни разрушительной Великой войны, ни революции, ни кровавой гражданской розни!

– Что это вы такое запели, Глеб Иванович?

– В конце жизни многое видится по-иному.

– Так говорите, будто вам за девяносто…

– Неважно сколько тебе лет, важно, сколько ещё жить осталось!

– И сколько же?

– Счёт пошёл на месяцы, может быть, даже на дни! Жаль, конечно… Супруга молодая, дочурке ещё и полгода не исполнилось[29] – вот оно счастье, живи и радуйся. Хоть бы до её первого дня рождения дотянуть! Но не дадут, сволочи, нутром чую…

– Чего так пессимистично?

– Это не пессимизм, мой юный друг, это реальная аналитика, ты ведь будущий философ – разницу знаешь. Всех старых большевиков уже арестовали. Против меня тоже плетут нити интриг. Но я не даюсь. Пока.

– Держитесь, дорогой Глеб Иванович. Как же без вас?

– Легко! Ты сам хоть не высовывайся. Придут – хорошо, не придут – ещё лучше. Задачу найти апостолов поставили на самом верху. Пока ты задействован в операции по её выполнению – тебе ничего не грозит.

– Уверены?

– Ещё как… Кое у кого из наших «манечка»[30] – украсить ими один из залов Кремля. Хотя, чужая душа – потёмки… Может, хотят установить фигурки ещё где-нибудь? И срубить рядышком деревянную церковку – чтоб недалеко ходить, когда наступит время замаливать грехи! Ладно… Мне пора… Да… Насчёт твоего «второго сапога», я имею в виду Пчелова… Будь крайне осторожен. И ни при каких обстоятельствах не поддавайся на провокации – он работает ещё на кого-то, а на кого – мы пока не установили.

– Постарайтесь сделать это быстрее, чтоб я знал, как с ним себя вести.

– Так, как и до этого. При любых расспросах – ничего не знаю, ни с кем не связан, никому не стучу. Понятно?

Комиссар посмотрел на агента с какой-то невероятной тоской-печалью-грустью в беспросветно тёмных глазах и протянул для прощания руку, чего никогда ранее не делал, видимо, из опасения заразить туберкулёзом, которым он страдал ещё с царских времён.

– Так точно! – слабо улыбнулся Плечов, бережно пожимая её.

В первый и последний раз.

41

Все беседы с Фролушкиным, а их, как уже говорилось, в феврале – апреле 1937 года было немало – и наедине, и в компании друзей, – тоже, в основном, вертелись вокруг извечных тем: Всевышний, космос, вездесущие евреи и конечно же геи…

Приводить их целиком – не имеет никакого смысла. Но и полностью игнорировать – тоже нельзя. Вы ведь должны знать, какие проблемы обсуждались тогда в интеллигентской среде, как советские философы, случайно оказавшиеся в центре нашего повествования, интерпретировали те или иные события жизни своей молодой страны, кого почитали, кому поклонялись, что думали о вечных (человеческих, как теперь говорят), ценностях.

Чтобы не утомлять читателя – спрессую в один «файл» все главные ответы-вопросы и помещу в одну главу…

– А вот один мой знакомый утверждает, что особенно много извращенцев среди иудеев…

– Кто такой мудрый?

– Секрет! Но он был женат на еврейке и утверждает, что, как и ваш знакомый Фрейд, знает проблему изнутри.

– Возможно… Дело в том, что они длительное время размножались в пределах одной, в общем-то, незначительной по числу и часто связанной близким родством группы людей, то есть, по сути дела, занимались кровосмешением, а это неизбежно должно было привести к возрастанию количества извращенцев и психически больных.

– Евреи там, где деньги, а деньги там, где власть…

– Именно поэтому среди руководства всех стран, в том числе и нашей Родины, немало гомосексуалистов, садистов, психов и прочих извращенцев.

– Логично!

– И именно поэтому в царской России евреи подвергались гонениям, выраженным во «Временных правилах», предполагавших введение ценза оседлости и ограничивавшим количество претендентов на получение высшего образования из числа лиц еврейской национальности. Кроме того, в Уголовном кодексе империи существовала статья, по-моему, девятьсот девяносто пятая, запрещавшая добровольный анальный секс. А следующая – девятьсот девяносто шестая, предусматривала уже более серьёзное наказание за педерастическое насилие. По ней можно было запросто загреметь в Сибирь лет так на десять, а то и двадцать.

– Ого!

– Но на однополую связь по обоюдному согласию правительство и Церковь, по большому счёту, смотрели сквозь пальцы. Мужеложство процветало даже при императорском дворе и в аристократической среде, не говоря уже о «рафинированной» русской интеллигенции.

– Вы антисемит?

– Упаси боже! Напротив, я категорически убеждён, что все мы – из одной пробирки. Или же от Адама и Евы.

– А они какой, по-вашему, были национальности?

– Можно подумать, ты не знаешь.

– Выходит, мы все евреи?

– Абсолютно. Но среди нас есть жиды, то есть те, кто угнетает и обирает остальное население планеты, в том числе тех же самых евреев.

– Но ведь Талмуд запрещает обирать единоверцев…

– Вот! Вот! Поэтому нас и разделили, так сказать, по религиозному и национальному признаку. Христиане, буддисты, мусульмане… Англичане, французы, поляки, русские, украинцы, белорусы, а для них просто – гои, то есть – скот, быдло… А что их считать людьми, если они сами себя таковыми не считают? Но мы немного отвлеклись… Итак, на чём я остановился?

– На революции…

– Ага… Значит, сразу после неё все традиционные русские ценности: семья, вера в Бога, необходимость защиты Отечества, любовь, целомудренность были признаны «устаревшими». Настало время свободной любви, позже вылившееся в известную тебе теорию «стакана воды»…

– Да, я помню… «Вступить в половой акт так же легко и просто, как выпить стакан воды».

– Вот-вот… Сталин попытался урезонить извращенцев, в итоге, как и обещал, изгнал их из Кремля, но…

42

Глеба Ивановича Бокия взяли под стражу в начале мая. А уведомили об аресте только седьмого июня. Ордер и вовсе выписали шестнадцатого…

Что с ним делали всё это время – известно одному лишь Богу. Кто-то утверждает, что комиссар Бельский (настоящая фамилия которого – Левин), лично допрашивавший бывшего коллегу, всё время добивался от него добровольной выдачи знаменитой чёрной папки, но так и не достиг цели…

Все обвинения комиссар сразу же признал (какой смысл их отвергать, если ты детально знаешь правила игры Конторы, которой отдал чуть ли не 20 лет жизни?), и теперь спокойно ждал приговора.

Вынесли его только 15 ноября 1937 года; в тот же день Бокия и расстреляли.

Так бесславно закончился земной путь одного из самых одарённых советских шифровальщиков, дворянина, старого большевика, орденоносца, делегата нескольких съездов ВКП(б), дважды «Почётного чекиста»…

Но это было только начало…

Всего в отделе Бокия в то время работали около сотни человек. Вот имена только некоторых из них: Сергей Григорьевич Андреев, Александр Алексеевич Бакланов, член партии с 1925 года Цыден Болданович Болдано, Иван Михайлович Боченков, Владимир Петрович Будников, Вилис Кришевич Вайвер, Яков Матвеевич Валицкий, Александр Станиславович Войтыга, Евгений Евгеньевич Гоппиус, Александр Георгиевич Гусев, Хасан Мамедович Джавад, Абуль Касим Зарре, Харитон Иванович Иванов, соратник Бокия по Петроградской ЧК Александр Соломонович Иоселевич, Александр Вениаминович Каган-Катунал, Илья Шршевич Калтград, Георгий Сергеевич Кильдешов, Николай Яковлевич Клименков, Григорий Карлович Крамфус, Сергей Алексеевич Куликов, Василий Михайлович Малых, Василий Михайлович Михеев, Павел Адамович Мянник, Алексей Дмитриевич Пак, Анна Максимовна Петрова, Леонид Александрович Сизов, Иван Петрович Скоробогач, Федор Григорьевич Тихомиров, Павел Хрисанфович Харкевич, Риза Алимович Хильми, Владимир Дмитриевич Цибизов, Антон Дмитриевич Чурган, Владимир Сергеевич Шинкевич, Лидия Николаевна Шишелова, Федор Иванович Эйхманс, Берта Юрьевна Янсон…

Жизненные линии многих из них тоже оборвались в том суровом году.

А какие были судьбы!

Заведующий лабораторией Спецотдела старший лейтенант госбезопасности Евгений Евгеньевич Гоппиус родился в Москве в 1897 году в дворянской семье. Его отец, Евгений Александрович Гоппиус, инженер, специалист по минному делу (в 1918 году в Воронежской губернии в боях с войсками белого генерала Дутова, он руководил строительством оборонительных укреплений), большевик, умер от тифа в феврале 1919-го, и мальчика воспитывала мать – учительница, член РСДРП(б) с 1904 года, после революции 1905 года жившая в Арзамасе под надзором полиции. Там Евгений окончил реальное училище, одновременно занимался репетиторством. В 1916 году поступил на химический факультет Санкт-Петербургского университета. В апреле 1917 года стал членом РСДРП(б), вскоре был избран секретарем Арзамаского уездного комитета партии. После Октябрьской революции возглавлял уездный Совет, служил уездным комиссаром труда. В 1919 году в Нижнем Новгороде преподавал в партийной школе, председательствовал в школьно-лекторской комиссии губкома партии. Этой же работой занимался и в Самаре – с 1920 года, затем вернулся в Нижний, где руководил пропагандистским отделом губполитпросвета. С 1921 года работал в Москве, заведовал лабораторией экспертизы Спецотдела ВЧК-ГПУ. По обвинению в участии в контрреволюционной организации комиссией НКВД СССР и Прокуратуры СССР 30 декабря 1937 года приговорён к высшей мере наказания (ВМН) и в тот же день расстрелян…

Гусев Александр Георгиевич родился в 1891 году в селе Большое Юрьево Муромского уезда Нижегородской губернии в семье (как ни странно!) царского жандарма. Член ВКП(б). Помощник начальника Спецотдела ГПУ-НКВД в 20-е – первой половине 30-х годов, затем – начальник 4-го отделения 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР, почётный чекист. Арестован 29 января 1938-го. Комиссиями НКВД СССР, Прокуратуры СССР и председателя ВКВС[31] СССР 22 апреля 1938 года по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации приговорен к ВМН и, как водится, сразу же расстрелян…

Джавад Хасан Мамедович родился в 1891 году на острове Крит, турок, член ВКП(б), образование высшее, сотрудник 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 14 июня 1937-го. Соответствующими комиссиями НКВД СССР и Прокуратуры СССР 9 декабря 1937 года – по обвинению в шпионаже – приговорён к ВМН. В тот же день приговор приведён в исполнение…

Зарре Абуль Касим родился в 1900-м году в Тегеране, иранец, член ВКП(б), образование высшее, профессор персидской литературы и персидского языка Института востоковедения имени Нариманова. Арестован 21 февраля 1938 года. Военной коллегией ВС СССР 27 апреля 1938 года по обвинению в шпионаже приговорен к смертной казни и немедленно расстрелян…

Каган-Катунал Александр Вениаминович родился в 1903 году в городе Либава (Латвия), еврей, кандидат в члены ВКП(б), образование высшее, сотрудник Разведывательного управления РККА и 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 3 ноября 1937 года. 22 августа 1938 года ВКВС СССР приговорён к ВМН по стандартному обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян в тот же день…

Крамфус Григорий Карлович родился в 1893 году в Харькове, еврей, член ВКП(б), образование незаконченное высшее, работал в шифровальном отделе с 1923 года. Арестован 25 августа 1937-го. Приговорен ВКВС СССР 3 октября 1938 к ВМН по обвинению в шпионаже…

Павел Адамович Мянник родился в 1896 году в Эстонии. Эстонец, член ВКП(б), образование среднее, начальник 4-го сектора 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 8 октября 1937-го. Приговорен комиссией НКВД СССР и Прокуратуры СССР 9 декабря 1937 года по обвинению в шпионаже к высшей мере наказания…

Харкевич Павел Хрисанфович, полковник, родился в 1896 году в селе Писаревка Воронежской губернии. Окончил реальное училище в Орле, в 1916 году – Алексеевское военное училище. В 1916–1918 годах начальник команды разведчиков 1-го гвардейского стрелкового полка; поручик. В РККА с 1918 года – начальник общего отдела Севского уездного военкомата, заведующий делопроизводством Орловского губернского военкомата. В 1923 году окончил Командное и Восточное отделения Военной академии РККА. В 1923–1930 годах работал в НКИД[32] и в Спецотделе ВЧК-ОГПУ. Член ВКП(б) с 1928 года. В 1930–1931 годах начальник дешифровального сектора 7-го отдела штаба РККА. В 1931–1939 годах начальник дешифровального отдела (5-й отдел, затем 7-й отдел) IV управления (Разведупра) РККА. В феврале 1939 года снят с занимаемой должности и отправлен в распоряжение Управления по командному и начальствующему составу РККА. В ноябре 1939 года уволен в запас за связь с «бокиевской антисоветской организацией». В дальнейшем, как ни странно, репрессиям больше не подвергался…

Хильми Риза Алимович родился в 1896 году в Буреа (Турция), турок, член ВКП(б), образование среднее, сотрудник 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 21 мая 1937-го. Приговорен комиссиями НКВД СССР, Прокуратуры СССР и председателя ВКВС СССР 10 января 1938 года по обвинению в шпионаже к ВМН. Расстрелян в тот же день…

Цибизов Владимир Дмитриевич, бригадный комиссар, родился в 1893 году в городе Гусь-Хрустальном, русский, член ВКП(б), образование низшее, помощник начальника 9-го отдела ГУГБ НКВД, начальник 8-го отдела Генштаба РККА. Арестован 29 января 1938 года. Приговорен комиссиями НКВД СССР и Прокуратуры СССР 9 мая 1938 года – по обвинению в контрреволюционной деятельности – к ВМН. Приговор без заминки приведён в исполнение…

Чурган Антон Дмитриевич родился в 1892 году в Бешенках Лидского уезда Виленской губернии, белорус, член ВКП(б), образование незаконченное среднее, начальник отделения 9-го отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован 29 апреля 1938 года. Приговорен к ВМН ВКВС СССР 28 августа 1938 года – за участие в контрреволюционной организации. Расстрелян в тот же день.

Шишелова Лидия Николаевна, она же Маркова родилась в 1897 году в Москве в семье известного монархиста, депутата Государственной думы Николая Евгеньевича Маркова, после революции ставшего одним из первых белоэмигрантов. Беспартийная, образование среднее, лаборантка Научно-энергетической лаборатории ВИЭМ (Всесоюзного института экспериментальной медицины). Арестована 26 мая 1937-го. Приговорена к расстрелу комиссиями НКВД СССР и Прокуратуры СССР 30 декабря 1937 по обвинению в принадлежности к шпионской организации. Её муж, сотрудник Института востоковедения Юрий Шишелов, в 1937 году, опасаясь ареста, бежал в Барановичи, что в Западной Белоруссии (до 1939 года этот город находился в составе Польши) и в дальнейшем сумел избежать репрессий…

Майор госбезопасности Эйхманс Федор Иванович родился в 1897 году в селе Вец-Юдуп Эзеровской волости Гельфингенского уезда Курляндской губернии. С 1918 года – в органах ВЧК, служил в Туркестане, начальник Семиреченской областной ЧК, участник операции по ликвидации атамана Дутова. Работал в системе лагерей ОГПУ, был начальником Соловецкой тюрьмы особого назначения, в апреле – июне 1930 года возглавлял новообразованное Управление лагерей ОГПУ. В том же году переведен в Спецотдел ОГПУ на пост заместителя начальника (с ноября 1936 года – заместитель начальника 9-го отдела ГУГБ НКВД). Арестован в июле 1937 года. 3 сентября 1938 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу…

И это ещё далеко не полный список!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОД НОВЫМИ КУРАТОРАМИ

1

Об аресте Бокия Плечов, естественно, ничего не знал. Но догадывался, ибо давно заметил, что его донесения перестали забирать из тайника. Понятно, что и денег в нём больше никто не оставлял.

Раньше (в феврале – марте – апреле) такого не случалось! Однако звонить на экстренную линию Ярослав себе больше не позволял – продолжал, как и рекомендовали, «спокойно наслаждаться» нескучной студенческой жизнью, насыщенной разнообразными приключениями.

С недавних пор всё свободное время, которого и так было немного, ему пришлось делить между двумя увлечениями: Фигиной и… вольной борьбой нового стиля. Ей уже придумали название – самбо (самозащита без оружия), однако в официальных документах его ещё не зафиксировали.

Этот, весьма перспективный вид единоборств, как уже говорилось, в течение нескольких последних лет успешно развивали на военном факультете Института физической культуры под видом дзюдо; теперь там же планировалось открыть специализированную школу.

Занятий в институте практически не было – июнь, последний месяц восьмого семестра[33], до летних каникул – всего несколько недель; поэтому тренировки теперь проходили через день.

В тот тёплый вечер он покинул спортзал чуть раньше своих друзей, чтобы успеть на последний сеанс в кинотеатре имени Моссовета – уже несколько дней подряд в нём крутили нашумевший фильм «Вратарь», который Ярослав, как бывший футболист, попросту не имел права пропустить. Да и у Ольги «ввиду длительного отсутствия культурной программы», по её же словам, «ехала крыша» – в такие дни она становилась особенно агрессивной и страшно неуступчивой, что не раз выводило Плечова из себя.

Но только он вышел на улицу, как услышал из тёмной подворотни голос:

– Здравствуй, Яра!

Причём сказано это было явно с белорусскими интонациями, такими родными и близкими. За долгие годы жизни на чужбине Плечов научился определять их даже по незначительным, едва уловимым, признакам, не говоря уже о типичном «дзеканьи и цеканьи», различить которые в столь короткой фразе практически невозможно.

– Добрый вечер, – испуганно выдавил Плечов.

(Кто знает, чего ждать от этой поздней встречи? Хотя Бокий и уверял, что, «пока ты при деле, можешь не волноваться!»)

– Тебе привет от Горняка, – из темноты вышел мужчина чуть старше сорока лет приблизительно одного с ним роста и протянул руку.

– Спасибо! Как он?

– Пока живой…

– И то ладно… А вы?

– Я? Впредь будешь звать меня Ильичём…

– Хорошо.

– Вы встречались по средам?

– Да. Первое время…

– А потом?

– Использовали для связи тайник.

– Секунду, – незнакомец «нырнул» под свет уличного фонаря и начал торопливо рыться сначала в глубоких карманах брюк-галифе, затем – кителя.

За это время Плечов успел хорошо рассмотреть его лицо, добрую половину которого закрывал крупный, в каких-то гнойных болячках, нос…

Ну, явно не славянский профиль!

Коварные, постоянно бегающие глаза, редкие длинные волосы, уложенные на голове так, чтобы скрыть от чужого взора обширную плешь, с каждым днём захватывающую всё новые и новые территории…

Нет, этот не дворянского рода!

Ильич наконец-то нашёл то, что искал – маленький трубчатый ключик, точно такой же, как у самого Плечова.

– Он?

– Так точно!

– У тебя есть время для беседы?

– Нет. Невеста взяла два билета в кино. Не приду – убьёт!

– Плохо – ты нам живой нужен.

– Понимаю…

– Всё равно от разговора тебе не отвертеться. В следующую среду, по графику – в Кремлёвском сквере.

– Есть, товарищ…

Яра замолк, ожидая, что новый куратор назовёт хотя бы своё звание, но тот оказался верен законам конспирации.

– Смотри, не опаздывай, студент!

2

Ольга нервно бродила взад-вперёд у входа в кинотеатр. До сеанса оставалось всего две минуты… Но вот вдали на тротуаре наконец появился знакомый силуэт, который она ни за что бы не спутала с другим…

– Где ты ходишь? Я все глаза проглядела!

– Извини… Раньше вырваться никак не получалось.

– Что это у тебя на лбу?

– Разве не видишь – шишка, Альметьев немного перестарался.

– Ох, горе ты моё! Пошли быстрее!

С последним звонком они успели предъявить билеты дежурившей на входе немолодой женщине и юркнули за двери, после чего чуть ли не на ощупь начали искать свои места – в зале уже погас свет.

При этом Плечов наступил кому-то на ногу…

– Славка? – разрезал помещение зычный бас. – Когда-нибудь ты точно меня искалечишь!

Конечно же это был его бывший сослуживец!

Рядом с ним – эффектная блондинка с ярко выкрашенными губами.

– Лада! – представил свою спутницу доблестный рыцарь плаща и кинжала.

Что он и сегодня продолжает прятаться под чужим, но уже знакомым именем, студент догадался сразу: иначе бы Пчелов назвал его привычно тёзкой.

– Очень приятно! – смущённо пролепетал Яра, опускаясь в кресло рядом с красоткой; Ольга разместилась сразу за ним.

…Картина оказалась настолько скучной, что друзья с трудом досмотрели её до конца. А вот барышням, как ни странно, кино понравилось! Особенно музыка Исаака Дунаевского, которой в этой непритязательной комедии было достаточно много.

По дороге домой, они даже пробовали напеть что-то наподобие спортивного марша «Эй, вратарь, готовься к бою», однако дуэт не получился – Лада шипела, как змея!

– Не кино, а полная фигня, – спускаясь к Матросскому мосту, буркнул чекист, которого его спутница, к радости Плечова (не доведётся оправдываться перед Фигиной!) называла Иваном Константиновичем (позже тот признается Ярославу, что, знакомясь с новыми девушками по заданию, использует только этот псевдонимом). – А я, болван, раскатал губу: думал, про меня фильма!

– Слышь, киса, откуда такие странные параллели? – затягиваясь папи роской в длинном мундштуке по-блатному промурлыкала блондинка.

Этот голос – надрывистый, сиплый и надменная манера выражаться страшно раздражали Фигину, и она откровенно начала искать повод для прощания.

Наблюдательный Пчелов про себя давно отметил её состояние, однако скорое расставание явно не входило в его планы, по крайней мере пока не состоялась беседа тет-а-тет с Ярославом.

– Я ведь тоже поначалу вместо мячей учился ловить арбузы на Херсонской бахче[34], – без умолку тарахтел он, чтобы не дать возможности открыть рот своей приблатнённой пассии.

– А раскрылся только на флоте, – подыграл ему Плечов. – Брал такие мёртвые мячи, что Франчишек Планичка может позавидовать.

– Это ещё кто? – не врубилась Лада.

– Легендарный чешский голкипер, на мой взгляд – лучший в мире, – попытался просветить подругу лейтенант, но та только презрительно скривила смазливое личико и выдохнула очередную порцию дыма.

– Мы, пожалуй, по… – затянула Ольга, но чекист не дал ей закончить фразу.

– Ой, девчонки, совсем забыл! – он схватился за живот и незаметно подмигнул другу. – Мэни трэба до витру!

– Я с тобой! – всё понял Ярослав и мгновенно рванул под мост следом за тёзкой.

– Хочу предупредить тебя: у нас новый начальник! – сообщил вполголоса Пчелов.

– А старого куда дели?

– Пропал Глеб Иваныч не за понюх табаку. Нет, нельзя было Лениным прикрываться…

– Зачем ты рассказал мне об этом?

– А то ты не знаешь?

– Нет!

– Ладно. Не хочешь открываться – и не надо. Но запомни: с Шапиро, временно исполняющим его обязанности, надо держать ухо востро! Уж больно хитёр Исаак Ильич.

– Ильич? – Яре вдруг вспомнился недавний собеседник; в том, что именно о нём говорит его товарищ, он больше не сомневался.

– Ну да, что в этом странного?

– Ничего… Только где вы столько Исааков берёте?

– Где-где… в Караганде! На твоей малой родине.

– В Белоруссии?

– А то где же? Майор Шапиро родом из Борисова, а комиссар Бельский, о котором я уже упоминал, – из Минска. Ты, случайно, не на них работаешь?

– Иди в зад! – не выдержал Ярослав. – Надо было нарваться на Лубянке именно на тебя! Знал бы, обошёл десятой дорогой!

– Зря ты так, тёзка! Мы не враждовать должны, а помогать, всячески содействовать друг другу. Ты мне, я – тебе! И нам хорошо, и стране польза.

– Что ты вбил себе в голову – ума не приложу…

– Мальчики! Где вы? – донеслось откуда-то сверху.

– Здесь, идём уже! – откликнулся Пчелов. – Как там твой профессор, больше не хулиганит?

– Нет вроде…

– Не пойму, как его до сих пор не арестовали? Заявление есть, резолюция наркома – тоже, а он до сих пор на свободе. Почему? Ты не знаешь, а?

– Никак нет, товарищ лейтенант.

– Ладно, пошли, а то девчата уже заждались… «Эй, вратарь, гото…» Тьфу, заразительная песенка!

3

– Твой Иван Константинович – самый настоящий донжуан. Каждый раз с новой девушкой! – прижимаясь к любимому, заявила Оленька. – Ты, надеюсь, не такой?

– Нет. Я преданный и верный.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– А, знаешь, может, нам и вправду расписаться?

– Ур-ра! – Плечов обхватил её за талию, оторвал от земли и принялся кружить по площади. – Дошло наконец-то, что лучше меня – нет?

– Поставь, где взял! – с напускной строгостью наказала Фигина, не отпуская его шею. – Люди смотрят!

– Какие люди, милая? Ночь на дворе – половина первого…

– Всё равно – неприлично!

– Слушаюсь, родная… Когда идём в ЗАГС?

– В сентябре родители соберут урожай, тогда и посмотрим. А сейчас – ищи квартиру, ты ведь обещал!

– Уже?

– Нет… Начнёшь с завтрашнего, то есть уже сегодняшнего утра. Оно, как известно, вечера мудренее.

– Слушаюсь и повинуюсь!

– А эта-то, эта его сегодняшняя девица – ну, самая настоящая змея. Кобра, – не унималась Ольга. – И говорит так, словно норовит выплюнуть яд… «Слышь, киса!» Тьфу… Очень неприятная штучка, что он только в ней нашёл?

4

23 июня с самого утра Яра начал собираться на встречу с новым куратором. Помылся-побрился, до блеска начистил новые ботинки, недавно приобретённые за счёт отложений из «гонораров», как выражался Глеб Иванович.

Чтобы не попасть впросак, ещё раз прокрутил в памяти все разговоры с Бокием, проанализировал свои предыдущие донесения, детально разобрал прошлые беседы с Фролушкиным и Пчеловым.

«Вот я и готов!»

Ильич маскироваться не стал – открыто подошёл к скамье, на которой посиживал его агент, и протянул руку.

– Ну, веди!

– Куда?

– К тайнику! Мне ведь неведомо его местонахождение.

– А разве Бокий вам его не показал?

– Нет. Просто передал ключ…

Студент быстро нашёл искомое дерево, вставил в «дупло» отмычку и провернул. Несколько бумажек выпали из переполненного тайника и, подхваченные ветром, полетели в сторону КПП. Демонстрируя сноровку и неплохую в принципе реакцию, одну из них Шапиро поймал на лету, на вторую же просто наступил яловым сапогом.

По тексту той, что оказалась в руках, быстро пробежал лукавыми глазками:

– Значит, так, Яра… Начальство решило несколько сместить приоритеты… Главная задача остаётся прежней: найти золотых идолов, то есть апостолов… А вот за словесной трескотнёй лжепрофессора Фролушкина больше следить не нужно – нам она не интересна.

– Слушаюсь, И… – он хотел сказать Исаак Ильич, но вовремя вспомнил, что ещё не знает точно имени своего собеседника и закончил просто: – Ильич!

Хорошо, что имя и отчество Шапиро начинались на одну букву!

– Вместо этого следует усилить работу по Пчелову, – ничего не заметил собеседник. – Да, кстати, вы давно встречались?

– В тот день, когда я с вами познакомился. Наши места в кинотеатре случайно оказались рядом!

– Ой, случайно, ли?

– Думаю, что да… Я подробно расспросил подругу о том, когда она покупала билет и кого уведомляла о наших планах. Слава не мог ничего о них знать.

– Хорошо. Он был один?

– Нет. С девушкой.

– Как она выглядит?

– Белокурая, тщательно наштукатуренная, часто и много курящая… Одним словом, понтовая тёлка!

– Отставить жаргон!

– Есть, отставить…

– Это дочь известного советского дипломата. Она находится в нашей разработке, так что всё совпало.

– Ну, слава богу!

– Кстати, где вы нахватались таких слов?

– От Пчелова… Он по этой части большущий мастер. Да и Фёдор Алексеевич, как ни странно, ему не очень уступает. У него даже целая научная работа есть. «Философия ругательств» называется…

– Выходит, этот антисоветчик познаёт Бога в том числе и по нецензурным выражениям, матам?

– Похоже на то! И ещё… Как-то он намекнул, что «отдыхал на курорте с одной гоп-компанией».

– Об этом эпизоде в его жизни нам хорошо известно. Сидел Фёдор Алексеевич. Но недолго. Всего несколько месяцев. После чего был освобождён, как ты думаешь, почему?

Ярослав молча пожал плечами, хотя кое-какие подозрения на этот счёт у него имелись.

– Слишком много знает! В том числе и о судьбе золотых статуй.

– Значит, пока мы их не получим, он будет оставаться на свободе?

– Я не посвящён в планы руководства… Одно могу тебе поведать по секрету: профессор собирается на родину во время каникул, и ты должен непременно составить ему компанию…

– Но мы с подругой…

– Никаких «но». Если без неё никак – возьмёшь с собой. Затраты мы компенсируем. Ясно?

– Так точно, товарищ…

– Пока – майор…

– Так точно, товарищ майор…

– Но вскоре меня утвердят в должности начальника отдела…

– Вместо Бокия?

– Да. И тогда я стану старшим майором.

– Шарман…

– Что это значит?

– Прелестно, восхитительно…

– Старайтесь поменьше употреблять подобных выражений. А то некоторые люди могут вас неправильно понять…

– Есть не употреблять, товарищ майор!

– Придумаете что-нибудь с поездкой – сразу звоните на линию экстренной связи. Номер прежний… Через два часа я буду на месте.

– С билетами поможете? Летом они в дефиците…

– Непременно. Даже совместное с Фролушкиным купе по такому случаю организуем.

– Спасибо. Кстати, вы случайно родом не из Белоруссии?

– Борисовские мы…

– А я из Минска.

– Знаю. Ну держись! – Шапиро лениво подал для пожатия довольно широкую, но явно слабоватую, конторскую[35] ладошку и после того, как агент её потряс, не оборачиваясь пошёл прочь из парка.

5

Бокия допрашивали чуть ли не круглосуточно: и днём и ночью. Но основной вопрос: «Где папка с компроматом?» – всё равно остался без ответа.

Зато на остальные Глеб Иванович отвечал искренне и честно.

Что только ему в конечном итоге не приписали! И чрезмерное увлечение оккультизмом, и шпионаж в пользу Англии, и создание масонской контрреволюционной террористической организации «Единое Трудовое Братство», и завышение материальных затрат на организацию всевозможных экспедиций, семинаров, специфических (и – часто – волюнтаристских) научных исследований, как то: «Воздействие ядов на психику человека» или же «Применение на практике ультрафиолетовых и инфракрасных лучей».

К этим частично обоснованным обвинениям добавились и явно выдуманные: мол, жрёт он, сволочь, сырое собачье мясо и пьёт свежую человеческую кровь.

Короче, как ни крути, – полное мракобесие!

Позже, в своём последнем слове, Бокий признался, что изменил мировоззрение с материалистического на идеалистическое вскоре после смерти Ленина, заявив буквально такое:

– Решающее влияние в дальнейшем имела смерть Ленина. Я видел в ней гибель Революции. Завещание Ленина, которое мне стало известно не помню от кого, мешало мне воспринять Сталина как вождя партии, и я, не видя перспектив для Революции, ушел в мистику. К 1927–1928 году я уже отошел от партии настолько далеко, что развернувшаяся в это время борьба с троцкистами и зиновьевцами прошла мимо меня, и я в ней никакого участия не принял. Углубляясь под влиянием Барченко[36] всё более и более в мистику, я в конце концов организовал с ним масонское сообщество и вступил на путь прямой контрреволюционной деятельности…

6

На следующий день в институте был аншлаг. Фролушкин читал заключительную (перед каникулами) лекцию со свободным посещением для студентов всех курсов. Её тему анонсировали заранее: «Разлагающее воздействие многопартийности на капиталистическое общество. ВКП(б) в авангарде построения передового рабоче-крестьянского государства».

Начал профессор со своего любимого национального вопроса, мол, все мы – дети Адама и Евы, а, следовательно – евреи, но среди нас есть эксплуататоры, по сути дела, не имеющие национальности – жиды. Их сила – в тщательно пропагандируемом на западе мифе о партиях и сказке о честных выборах.

А раз так – значит, права была наша родная ВКП(б), утвердив единоличную (собственную) монополию на власть!

Такая откровенно большевистская риторика стала диковинкой для большинства вольнодумных студентов, в том числе и для Ярослава Плечова, предвкушавшего совершенно иные оценки ситуации в стране.

Были и такие, кого слово «жид» цепляло за живое, смущало и коробило. По ходу лекции зал покинули чуть ли не десяток филологов: Подаревский, Левин, Шершер, Гринберг, Зазавский, Маркович, Миндин… Зато остальные продолжали, раскрыв рты, слушать поймавшего кураж профессора. Да и он сам никак не отреагировал на этот демарш.

Всё говорил и говорил… Долго, красиво, убедительно… А когда закончил – пожелал всем весёлых каникул и… попросил Ярослава задержаться.

– Я здесь перетёр кое с кем о твоей судьбе, – наслаждаясь появившейся возможностью отойти от официального слога и наконец-то дать волю любимому сленгу, прошептал доверительно профессор, когда они остались одни. – Итак, дипломную работу будешь писать под моим чутким руководством.

– Спасибо! – отвесил поклон Плечов, давно мечтавший о такой благосклонности.

– Затем – аспирантура, научная деятельность, если не возражаешь, конечно.

– Вы ещё спрашиваете?! Сплю и вижу.

– А сейчас – давай прощаться!

– Надолго?

– До сентября?

– Ой! Так нечестно…

– Что поделать? На днях я отбываю в Минск. Кстати, тебе оттуда ничего не надо?

– Как это ничего? Я давно мечтаю угостить своих институтских друзей настоящим полесским мациком[37]. Достаньте хоть бы из-под земли один малюсенький шарик!

– И всё?

– Пожалуй – да.

– Что ж, думаю, выполнить твою просьбу будет нетрудно. Хотя, если честно, у меня своей работы по горло! Может, составишь мне компанию?

– А Ольгу возьмём?

– Непременно. Летом общежития всё равно пустуют.

– Ура! Дайте я вас расцелую!

– Только жить будете в разных комнатах. Чтобы белорусские товарищи не смогли обвинить меня в сводничестве и пособничестве блуду.

7

Агент вставил монетку в жерло первого попавшегося таксофона и, накрутив на диске навсегда заученный номер, прохрипел в микрофон:

– Яра! Срочно!

– Принято! – ответил слащавый голосок, после чего в трубке сразу пошли короткие гудки, но копейки автомат почему-то не проглотил. «Знает, сволочь, куда я звоню!»

Через полчаса он был уже в Кремле.

До встречи с куратором оставалось немало времени (по крайней мере так предполагал сам Плечов!), и Ярослав принялся изучать оставшиеся достопримечательности Тайницкого сада (главные из них – Константино-Еленинскую и Благовещенскую церкви – большевики уже успели благополучно уничтожить, соответственно в 1928 и 1932 годах).

И вдруг на его плечо легла чья-то крепкая рука.

– Что вы здесь ищете? – раздался сзади грозный голос, принадлежащий, как выяснится спустя мгновение, высокому худощавому мужчине в штатском.

– Просто гуляю! – прикинулся ненавистным лохом Плечов.

– Пропуск!

– А вы кто?

– Сержант госбезопасности Косолапов!

– А… Пожалуйста! – Ярослав спокойно протянул открытку со штампом и не мигая уставился в серо-голубые глаза незнакомца.

– Бессрочный, да?

– Мне это не ведомо. Какой выдали, таким и пользуюсь.

– Кто выдал-то?

– Не ваше дело…

– Тогда вам придётся пройти со мной – к коменданту. У нас как раз проходит ревизия и соответствующая замена устаревших документов…

– Меня на этот счёт никто не предупреждал!

– А кто вы такой, чтобы доводить до вашего ведома обо всех изменениях в государственных программах?

– Отставить, товарищ сержант! – совершенно неожиданно подоспело спасение в облике Исаака Ильича.

– А, товарищ майор, здравия желаю!

– Вас же предупреждали: обладатели таких открыток под проверку не подпадают.

– Извиняюсь…

– О соответствующем взыскании вам объявят позже.

– Слушаюсь!

– А сейчас – идите!

– Есть! – Косолапов лихо развернулся и уже высоко занёс правую ногу, собираясь отчалить строевым шагом прочь от разбушевавшегося начальника.

– Пропуск не забудьте вернуть! – немного остудил его прыть Шапиро.

– Пожалуйста! – бдительный сержант неохотно протянул Ярославу открытку и быстро скрылся из глаз.

– Что, земляк, чуть мы с тобой не влипли, а?

– Похоже на то! – натянуто улыбнулся Плечов.

– Чего звал?

– Фролушкин берёт нас с собой.

– Так в чём проблема?

– Билеты…

– А… На какое число?

– На послезавтра.

– Вас трое?

– Двое… Профессор уже купил…

– Ничего – сдаст. Вы должны ехать в одном купе. Неформальное общение способствует откровенности.

– Спасибо…

– Проездные документы и командировочные заберёшь ровно в шестнадцать ноль-ноль.

– Где забрать-то?

– В тайнике.

– Понял.

– Больше им не пользуйся… Вернёшься из Минска – сразу позвони. Через два часа я буду у КПП на Ивановской площади. Тогда и получишь дальнейшие инструкции.

– Есть!

– Фролушкина держи на привязи и не отпускай от себя ни на шаг. Даже если он будет пытаться попасть на территорию, контролируемую Польшей…

– Понял…

– Пока всё. Свободен!

8

Ольга чувствовала себя на этом «балу» чужой и поэтому – немного несчастной. Хорошо хоть догадалась взять в дорогу любимые книги «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» и теперь, лёжа на верхней полке шикарного купе скоростного поезда Москва – Минск – западная граница, весело шуршала страницами, время от времени заливисто и очень заразительно смеясь.

Это совершенно не мешало двум её расположившимся внизу попутчикам философствовать и до хрипоты спорить на извечные темы, отстаивая своё собственное, независимое научное мнение. Впрочем, часто оно совпадало…

Ольгу их споры не интересовали, но порой сверху раздавался звонкий голос:

– Лучше б с творчеством Ильфа и Петрова познакомились, господа философы!

– Да читали мы, читали – и «Двенадцать стульев», и «Золотой телёнок»! – заверял профессор.

– И как вам эти произведения, господа присяжные заседатели?

– Талантливые, тонкие, остросатирические… Одно смущает: как только в нашей стране смогли опубликовать такую явную антисоветчину?

– Вот и я тоже об этом думаю! Голубой воришка Александр Яковлевич, подпольный миллионер Корейко, не говоря уже о великом комбинаторе – откровенном проходимце и мошеннике со странной фамилией Бендер – какие-то не наши, явно асоциальные персонажи…

– Да… Начудили авторы на лет двадцать лагерей, однако почему-то их никто не тронул!

– Ладно, ложитесь спать, товарищи. До первого сентября ещё наговоримся. Всё равно от нашей трескотни – нет никакого толку, – грустно подвела черту Фигина.

– Что, сынок, – Фролушкин впервые за время знакомства назвал Славку столь ласково, – послушаем слабую половину?

– Конечно, батя! – как подобает ответил тот. – Гасите свет, Ольга Александровна, довольно тащиться от сына турецкого подданного, займитесь, наконец, своим русским парнем.

– Спи, балабол! Вернёмся в Москву – займусь тобой по полной программе!

9

Время в пути пролетело незаметно. Мощнейший паровоз ИС-20 (названный конечно же в честь Иосифа Сталина!) развивал порой неслыханную скорость – свыше ста пятидесяти километров в час!

И вот он – красавец Минск, столица советской Белоруссии.

Ещё на подъезде к городу сердце Ярослава вдруг начало шалить: частить и сбиваться с ритма – так случается только тогда, когда не был на родине много-много лет…

На вокзале полным ходом шла реконструкция.

Да и весь город был похож на одну большую строительную площадку.

Дом правительства БССР и здание ЦК КПБ, Большой театр оперы и балета, Дом офицеров, главный офис Академии наук, Дворец пионеров, Государственная библиотека, Дом печати, Дом партийных курсов, корпуса Политехнического института и Института физической культуры, гостиница «Беларусь», Центральный дом физкультуры, стадион «Динамо», аэропорт – все эти культовые сооружения, впоследствии ставшие визитными карточками Минска, были введены в строй именно в 30-х годах XX века!

На вокзале небольшую делегацию из Москвы встретил сам ректор БГУ Бладыко. Никифор Михайлович вступил в должность совсем недавно – 3 июля и стал по счёту пятым за годы советской власти руководителем главного вуза Белоруссии – всех остальных уже, как водится, репрессировали. Забегая вперёд, скажу, что и ему удастся продержаться в этом «проклятом кресле» чуть менее полгода…

Хозяйство Бладыко досталось немалое – невзирая на серьёзную реорганизацию, проведённую за последнее десятилетие.

Так, в августе 1930 года в БГУ упразднили медицинский факультет, запустив вместо него новый проект – мединститут.

В следующем году из университета выделили в отдельное заведение Политпросветинститут.

В то же время на базе факультета хозяйства и права создали планово-экономический и финансово-экономический институты, а также институт потребительской кооперации (с 1933 года – Институт народного хозяйства), на базе факультета права и советского строительства – институт советского строительства и права.

А чуть позже – на базе двух отделений (социально-исторического и литературно-лингвистического) педагогического факультета был создан Высший педагогический институт.

Почти одновременно с ним основали химический и биологический факультеты БГУ.

В 1933 году физико-математическое отделение преобразовали в отдельный факультет, в 1934-м к нему добавились исторический и географический (первоначальное название – геолого-почвенно-географический) факультеты.

Всего на пяти факультетах БГУ в 1936–1937 годах обучались 925 студентов. Из них 187 – на химическом, 178 – на биологическом, 259 – на физико-математическом, 140 – на историческом, 161 – на географическом.

Немало молодых специалистов ежегодно выпускал и так называемый рабфак.

Несмотря на это, в студенческом городке было немноголюдно: каникулы!

10

Поселили молодых людей, как и предполагалось, в разных общежитиях.

«Так даже лучше», – считала Фигина, давно мечтавшая отоспаться.

Вячеслав же напротив – вставал рано. Сначала во внутреннем дворе проделывал целый комплекс физупражнений, без которых давно не мыслил своей жизни, затем бегал до реки Свислочь и купался в ней.

Профессор спал ещё меньше. Уже в шесть утра начинал барабанить по клавишам пишущей машинки. Её стук мог поднять и мёртвого, но, к счастью, в соседних комнатах не жил никто, кроме Плечова, воспринимавшего это ежедневное постукивание за бой будильника.

«Подъём!!!» – и дальше по плану: зарядка, пробежка, водные процедуры…

Все вместе они собирались только к обеду, который для командировочных и оставшейся части преподавательского состава БГУ готовили по распоряжению ректора в университетской столовой. Следует признать, готовили вкусно, отменно, на совесть.

После сытного обеда – насыщенная культурная программа. Бесконечные творческие диспуты, философские прения и обмен преподавательским опытом.

Во время одной из таких дружеских встреч Никифор Михайлович вручил московским коллегам официальное приглашение – переехать в Минск на весь следующий учебный год с «целью оказания посильной помощи в научной работе». Плечов с радостью согласился. А вот Фролушкин пообещал подумать…

По вечерам каждый из них получал свободное время, которое Ярослав по обыкновению проводил в фундаментальной библиотеке; Ольга – изучала местные достопримечательности, сосредоточенные в основном вдоль знаменитого Борисовского тракта, прошлой зимой в честь столетия гибели самого знаменитого русского поэта переименованного в Пушкинскую улицу; а профессор по-прежнему проверял на прочность свой антикварный «Brother»[38], подаренный кем-то из английских коллег ещё в годы НЭПа.

Но случались в те рутинные дни и знаменательные события…

11

В то утро Фролушкин решил без предупреждения составить компанию Плечову и, вырядившись в спортивный костюм (о наличии которого в гардеробе профессора ни Ярослав, ни его пассия даже не подозревали), лёгкой трусцой увязался за своим учеником в сторону реки, до которой было никак не больше километра.

Но и этот, в общем-то, не самый изнурительный путь, преодолеть ему оказалось совсем непросто. Задыхаясь, учёный часто останавливался и умоляюще бросал вдогонку студенту:

– Притормози-ка, сынок (с недавних пор он иначе к Ярославу не обращался!), загонишь старика до смерти – потом совесть замучит.

– Терпите, батя… За пару дней я из вас такого атлета вылеплю – молодым фору давать будете!

– Нет, не могу больше… Сколько ещё… до Сволочи?

– До чего?

– Ну, до речки, в которой мы купаться собираемся.

– Свислочи?

– О! Эта пробежка мне все оставшиеся мозги вышибла. Думал-думал, вспоминал-вспоминал… Знаю точно, что приток Березины, начинающийся на «С», а что дальше – ни в какую, хоть кол на голове теши.

– Бывает! Вообще-то бег здесь не при чём… От него, батя, организму только польза.

– Нет уж… Как говорят в учёных кругах: водка – сила, спорт – могила! И никто не сможет убедить меня в обратном.

– Поднажмите… Ещё чуть-чуть, метров двести осталось. Искупаемся – гораздо легче станет!

– Нет, не верю… Отдышаться нужно…

– Без проблем. Да вы вот давеча Громмера поминали. Это кто?

– Великий математик, автор теории целых и трансцедентных функций… и, как я, поклонник учения Эйнштейна, доктор философских наук… Кстати, они ровесники и близкие соратники… были… Пока Яков Пинхусович не переехал из Германии в советскую Белоруссию.

– Что так?

– Ничего. Просто потянуло на родину, он ведь в Брест-Литовском появился на свет. Всего на год раньше твоего покорного слуги…

– Вы не разыгрываете меня?

– Нет конечно…

– Почему-то такой фамилии – Громмер – в советской науке я не припомню…

– С недавних пор власть запретила упоминать его имя. И даже публиковать фото.

– За что?

– Вот сейчас искупаемся и сходим к нему – в мединститут. Там я тебе всё и расскажу…

Входные двери оказались открытыми.

Но в просторном фойе не было никого.

И лишь когда Плечов по просьбе Фролушкина трижды прокричал «ау», откуда-то снизу, вроде как из подвального помещения, донеслись чьи-то осторожные шаги, и спустя мгновение на лестнице появилась немолодая женщина лет шестидесяти – шестидесяти пяти. Из-под густой копны седых волос блестели живые ещё глаза, правда, не ярко-синие, как много лет тому назад, а серо-голубые…

Они не мигая уставились на вошедших, как будто вопрошая: что же вам здесь надобно?

Однако на профессора этот слабеющий взгляд возымел магическое действие.

– Валентина Максимовна? – вскрикнул он и бросился навстречу. У ног женщины припал на одно колено и нежно поцеловал протянутую сухую руку.

– Федя? – растроганно пробормотала та. – Сколько лет, сколько зим?

– Восемь, дорогая моя, восемь лет я не был в Минске!

– Даже на похороны не приехал… А ведь Яков уважал тебя, как никого другого.

– Простите, Валентина Максимовна, не мог… Заработался, замотался…

– Да, кстати, кто это с тобой?

– Ах да, познакомьтесь, Ярослав, мой любимый ученик. Он тоже родом из Белоруссии.

– Очень приятно! – вежливо накренил голову студент.

– А я думала, он твой сынок…

– Как ни странно, это недалеко от истины… Я на самом деле испытываю к Славе самые трепетные, можно сказать отцовские чувства…

– Спасибо, батя! – расчувствовался Плечов.

– Это – Валентина Максимовна, домработница моего доброго друга Громмера.

– А он сам где?

– Здесь. В холодильнике.

– Яков Пинхусович умер. Четыре года тому назад, – поспешила прояснить ситуацию старуха. – Всё своё имущество завещал мне, а тело – мединституту.

– Фёдор Алексеевич! – прохрипел Ярослав, наливаясь бордовой краской. – Как-то не по-христиански поступают все близкие к вам люди… То позволяют сжечь себя в крематории, то оставляют своё тело на растерзанье юным медикам… Что за бесовщина такая творится в наше доброе советское время?

– Яша страдал редким заболеванием – гигантизмом, – пришла на помощь старому другу Валентина Максимовна. – Кто-то же должен дать шанс науке изучить этот крайне неприятный феномен?

– Ну, тогда другое дело, – примирительно пробормотал Ярослав, хотя, честно говоря, так и не понял до конца благородности поступка учёного – сам он до такого ни за что бы не додумался…

Где-то наверху скрипнула дверь, и спёртый летний воздух, полностью заполнивший просторное помещение, разрезал сочный певучий баритон:

– Максимовна, кого там чёрт принёс?

– Это мои друзья!

– У нас нерабочие дни.

– Они из Москвы. Проездом…

– Кто это? – переходя на шёпот, поинтересовался Фёдор Алексеевич.

– Шеф!

– Разрешите представиться: профессор Фролушкин… Из МИФЛИ…

– Очень приятно! – нотки раздражения сразу же исчезли. – Подымайтесь ко мне, пожалуйста…

– Секундочку… Ты остаться внизу, – учёный похлопал Ярослава по плечу и устремился наверх по идеально чистым мраморным ступенькам.

Быстро пробежавшись глазами по табличке: «Директор Белорусского медицинского института товарищ Шульц Файвель Яковлевич», потянул на себя тяжёлую дубовую дверь:

– Разрешите?

Прямо напротив него за обычным письменным столом сидел достаточно молодой и крепкий человек с круглым простодушным лицом, носом-картошкой и большой лысиной.

– Проходите, уважаемый коллега! Как ваше имя-отчество? – Он учтиво поднялся со своего места и вышел навстречу, протягивая гостю руку.

– Фёдор Алексеевич… А кстати, что означает ваше прекрасное имя?

– Я и сам не знаю. Файв, значит, пятёрка…

– Выходит Файвель – пять баллов?

– А что? И такая версия имеет право на жизнь!.. Эх, обмыть бы нам знакомство, но, к сожалению, у меня, кроме спирта, ничего нет – каникулы, да и в директорское кресло я сел совсем недавно, после того как мой предшественник – хвати его кондрашка – отбыл в Москву на повышение. Сейчас он возглавляет там городской отдел здравоохранения.

– Я знаком с Кондратием Кондратьевичем[39]. Прекрасный специалист и хороший человек.

– Хороший человек – не профессия. А работу он, скажу откровенно, завалил. После чего убёг в столицу.

– Понятно…

– Вы к нам надолго али как?

– До конца августа. Первого сентября нам надо быть в альма-матер…

– С вами ещё кто-то?

– Мой аспирант. Ярослав Плечов.

– Он москвич?

– Нет, как ни странно, белорус. А почему вы об этом спросили?

– Был у меня в юности дружок – Ваня Плечов, в начале двадцатых мы вместе белополяков били.

– Наш Ярослав по отчеству как раз Иванович.

– Представьте его при случае…

– Да чего тянуть-то? Прямо сейчас и познакомлю вас! Сынок, – профессор раскрыл дверь и громко позвал. – Давай быстрей к нам, директор вызывает.

– Слушаюсь! – донеслось издалека.

Где-то внизу раздался частый топот, и спустя мгновение на пороге кабинета выросла худощавая фигура.

– Здрасьте…

– Как похож… Ах, как похож – ну, вылитый Иван Христофорович Плечов! Теперь я готов на любую сумму биться об заклад, что он – твой родной отец.

– Вы были знакомы?

– Почему «были», родной?

– Умер папа. Вскоре после окончания братоубийственной Гражданской войны…

– Жаль… Большой человек твой батя был – и в прямом, и в переносном смысле! Жизнь Шульцу однажды спас – срубил беляка, уже занёсшего шашку над моей бедной головушкой! Постой-постой… Ты с какого года рождения?

– Одиннадцатого…

– Яра? Точно – Яра! Это же тебя мамка повсюду с собой таскала. Форму сшила, будёновку с огромной красной звездой…

– Ну да… Мне тогда и десяти лет не было…

– А ты меня не помнишь?

– Нет.

– Жаль, жаль, – Файвель Яковлевич старательно промокнул мятым носовым платком капельки пота, обильно покрывшие его умудрённое высокое чело, и тихо да почему-то предельно печально затянул:

Шлоф же мир шойн, Янкеле, майн шейнер,

Ди эйгелех, ди шварцинке мах цу…

А ингеле, вос хот шойн але цейнделех,

Муз нох ди маме зинген ай-лю-лю?[40]—

подхватил Ярослав, вспоминая такие далёкие и такие близкие слова. – Дядя Шульц, ты? Ой, простите товарищ директор!

– Какой, к чёрту, дядя? Я всего на десять лет старше тебя! А Маня, Маня-то как?

– Они ушли вместе. В один день. С тех пор я остался круглым сиротой…

– Да, жаль… Такие люди, такие люди… Мы просто обязаны их помянуть. Максимовна, поди сюда!

– Иду, Файфа, Файфе… Тьху ты, никак не могу привыкнуть к вашему идиотскому имени…

– Не бурчите и не обзывайтесь – уволю!

– Ага, счас… Как бы я сама раньше не ушла!

– Ведро спирту захватите, эксперимент проводить будем! По влиянию цэ два аш пять о аш на проголодавшиеся желудки!

Пить Славка отказался наотрез. Даже за упокой души своих родителей. А вот салом не побрезговал. Тем более что и сам директор уплетал его за обе щёки, ничуть не озабочиваясь явной некошерностью продукта.

– Может, хоть двадцать грамм, так сказать, за компанию? – никак не унимался Шульц.

– Нельзя ему. Яра у нас спортсмен. Плесните-ка лучше мне!

– Сейчас, дражайший Фёдор Алексеевич, потерпите, пожалуйста, одну секундочку…

– Давай на «ты»… Негоже нам, белорусам, «выкать» друг другу…

– Честно говоря, в таком случае я буду чувствовать себя неловко… Ведь вы мне в отцы годитесь.

– Ты с какого года?

– Девятьсот первого.

– Подумаешь, двадцать лет разницы! По философским меркам – просто миг, одно ничтожное мгновение!

– А каким он спортом занимается, если не секрет? – повернул разговор в прежнее русло Шульц.

– Самбо.

– Расшифруйте…

– Самозащита без оружия. Теперь это модно.

– Так, давайте и у нас в мединституте такую секцию организуем.

– А что, запросто… Со следующего года Никифор Михайлович обещает нам выбить по ставке в БГУ… Так что можешь подбирать потихоньку контингент.

– А что думает по этому поводу сам Ярослав Иваныч?

– Я не против в принципе… Только мне ещё технику подтянуть немного надо.

– Так и подтягивай… Целый год впереди… Ну, Фёдор Алексеевич, за нас?

– Давай. За настоящую мужскую дружбу! Крепкую, честную, верную. Только не сачкуй, – слёзы в стакане оставлять нельзя.

– Слушаюсь, товарищ главнокомандующий.

– Ведёрко-то совсем детское ты подогнал… С таким мы и без помощи Яры за пять минут управимся.

– Так у меня ещё есть.

– Нет уж… Это кончим – и баста. Я ведь тоже тренироваться начал. С сегодняшнего дня. Даже в Своло… тьфу ты, в Свислочи искупался.

– И как?

– Шарман! Такая бодрость в теле образовалась – летать хочется.

– Ну, так полетели!

– Твоё здоровье!

– И ваше – тоже! – ректор опрокинул очередной стакан и продолжил развивать мысль: – Да… Славно сидим… Я здесь, в институте, каждый день бываю. После обеда. Так что вы заходите, если что, не стесняйтесь.

– Зайдём, непременно, правда, сынок? Только сначала – ты к нам, Шульц. Чтобы всё по-честному!

– А вы где остановились?

– В университетском городке.

– Принято!

12

Оставшиеся дни в Минске Фролушкин провёл по графику и методике Плечова. Подтягивался, бегал, плавал и таким образом сбросил целых полпуда.

– Смотри что делается! – шутя жаловался он, оттягивая сильно ослабевшую резинку трико. – Скоро из штанов выпадать буду!

Однако 23 августа Ярослав почему-то вовремя не вышел во внутренний двор, и профессор, надеясь поднять своего юного напарника, принялся со всей силы барабанить в двери его комнаты.

– Вставай, лодырь!

– Чего вдруг?

– На зарядку!

– Хорошо… Только сегодня у нас будут разные маршруты.

– Позвольте полюбопытствовать, с какой стати?

– Вы побежите на реку, а я в гастроном за шампанским! Всё же день рождения.

– Откуда ты узнал?

– Что?

– Что у меня сегодня именины?

– У вас? Сегодня мне стукнуло двадцать шесть.

– А мне – пятьдесят семь…

– Вот так совпадение!

– Так что давай, собирайся, сначала – пробежка, а после – пьянка.

– Вы и мёртвого уговорите…

…За стол запланировали сесть в шесть часов вечера в комнате профессора – она считалась самой большой и самой уютной во всём общежитии. Ради такого случая – двойного как-никак дня рождения – пригласили немало гостей: и Бладыко, и Шульца, и даже Валентину Максимовну.

Праздничные блюда весь день не покладая рук готовила Ольга; ей активно помогал Ярослав. Ну а Фёдор Алексеевич назначил сам себя старшим по закупкам. Уже третий раз он мотался в центральный гастроном: то за спиртным, то за колбасой, то за хлебом. Впрочем, такие «марш-броски» не были в тягость для его с недавних пор тренированного тела.

Когда профессор возвращался из очередного похода, на улице его остановил высокий человек в традиционном католическом одеянии.

Чёрная сутана со стоячим воротником и застежками до самого низа, широкий полотняный пояс, специфическая шапочка на макушке.

Всё это было хорошо видно из окна пятого этажа, за которым Плечов как раз накрывал стол.

Тем временем мужчины недолго о чём-то посудачили и… разошлись в разные стороны.

Но бдительный Ярослав успел разглядеть, как Фролушкин прячет во внутренний карман пиджака какой-то клочок бумаги, видимо, переданный священником.

– Кто это был, батя? – с ходу поинтересовался Яра, как только дверь распахнулась, и в образовавшемся проходе нарисовалась всё ещё довольно тучная фигура учёного.

– Ты о чём, сынок?

– Там, на улице, к вам подходил какой-то ксёндз.

– А… Этот… Он просто спросил, который час.

– И вы не глядя на часы назвали ему точное время.

– Ты ищешь подвох там, где его априори не может быть. Да, я знал, что сейчас половина шестого, ибо в пять двадцать вышел из дома.

– А я-то, дурачок, думал, что вы собрались подстричься в монахи…

– Нет, такого искушения у меня никогда не возникало и благодаря твоему тренерскому дару теперь вряд ли возникнет.

– А как же «водка – сила, спорт – могила»?

– Каюсь, имел такой грех… Обещаю стать на путь исправления!

– Когда же?

– Да вот, прямо с сегодняшнего дня и начнём-с…

– Ловлю на слове!

– Я с определённого времени за свои слова отвечать привык. Так что водки-с, попрошу-с, мне не наливать… Разве что немного «Советского шампанского». Слишком экзотическое словосочетание подобрали для названия вина его создатели. Надо испробовать, каково оно на вкус!

Приглашённые условились встретиться заранее – ещё в 16.00 у места, где по субботам обычно собирались ремесленники, народные умельцы… Сообща купили именинникам подарки – уникальные предметы народного творчества – и ровно в 18.00 прибыли в условленное место.

Не надеясь шибко на обилие и разнообразие пищи в среде командировочных коллег, с собой они принесли массу всякой домашней вкуснятины, среди которой Ярослав сразу же признал любимое блюдо, с виду напоминающее мяч в обычной авоське.

– Ну-ка, признавайтесь, кто готовил мацик?

– Что?

– Кто вялил мясо?

– Я! – смущённо протянула Валентина Максимовна. – Только на моей малой родине этот продукт называют по-другому…

– Неважно… Продайте рецепт, Христом Богом молю…

– Ничего сложного в нём нет. Для начала берёшь отборное свежее свиное мясо, солишь, перчишь, заправляешь всяческими специями: лаврушка, кмен, календра…[41]

– Помедленней, пожалуйста, я записываю.

– Потом добавляешь кусочки сала и запихиваешь смесь в хорошо вычищенный желудок. Или при желании – в мочевой пузырь, но тогда блюдо будет называться сцикуном или сцулеком.

– Нет уж, ешьте сами такую гадость!

– Почему гадость? Пальчики оближешь! Но я продолжу с вашего позволенья.

– Да, конечно… Простите, что перебил…

– Всю эту массу ненадолго кладёшь под пресс, чтобы избавить от лишней жидкости, и вешаешь на чердак рядом с пучками лесных и луговых трав – чтобы мясо набралось их аромата. Когда шар уменьшится в объёме в несколько раз, это будет означать, что он высох и уже готов к употреблению…

– Чёрт, что же это я вас раньше не встретил!

– А в чём проблема?

– Тогда б вы мне точно зарезервировали один кусочек к отъезду.

– Экая печаль… Бери этот. Надеюсь, никто не станет возражать против такого решения? Как вы считаете, коллеги?

– Никто! – авторитетно заверил Шульц. – А организуешь на следующий год в институте секцию самбо, так Максимовна, по моему распоряжению, каждый день будет кормить тебя этими самыми сцикунами. До отвалу!

– Ну, открывайте, что ли, шампанское, седьмой час уже, а у гостей до сих пор – ни в одном глазу! Что за именинники такие? Будто не славяне, не белорусы! – рассмеялся Бладыко.

– Сейчас, дорогие гости, сейчас, – засуетилась Ольга, державшая главный праздничный напиток в ведре с холодной водой. – Вот, пожалуйста, кто из вас лучший специалист по безопасному открыванию?

– Конечно же я! – выхватил бутылку из её рук Никифор Михайлович и начал деловито срывать фольгу.

Он открутил пружинящую проволоку и попытался подтолкнуть пальцем плотно посаженную пробку. Но та и так уже была готова взвиться в небо, точнее, в стеклянную люстру, болтавшуюся под белоснежным потолком.

Люстра удержалась. А вот в пережившем недавно ремонт потолке появилась внушительная трещина.

Однако на пол не пролилось ни капли!

– За именинников! – громогласно изрёк Бладыко. – Сначала за обоих сразу, затем – поодиночке.

– Ур-ра! – подхватили остальные.

Гуляли долго. Пили мало. Говорили – много.

И в конце концов приняли «историческое решение» – на ночь не расходиться!

Благо, пустых помещений в общежитии – хоть отбавляй.

Хватит, чтобы предоставить каждому гостю по отдельной комнате.

И лишь Ярослав с Ольгой улеглись вместе – сколько ж можно тосковать друг без друга?

13

Провожали дорогих московских гостей всё те же люди: Шульц, Бладыко… И только Валентина Максимовна на вокзал прийти не смогла: накануне нового учебного года в институте у неё было гораздо больше работы, чем у самого ректора. А что вы хотели? Руководить не выходя из кабинета в нашей стране может каждый. А вот чистить да убирать – только специально обученные люди.

Фигина скрючилась на любимой верхней полке; вскоре оттуда начало доноситься её мирное посапывание.

Учёным же мужам спать категорически не хотелось.

Даже под монотонный стук колёс.

И они решили немного пофилософствовать о вечной жизни. Однажды Фёдор Алексеевич уже затрагивал эту тему и обещал к ней вернуться.

– Итак, вы утверждаете, что смерти нет, – забросил удочку Плечов.

– Да… Смерть – всего лишь иллюзия, которую создает наше воображение.

– Но в таком случае и жизнь – тоже иллюзия?

– Возможно. Одно точно: умирает лишь тело, а душа переходит в другой – параллельный мир.

– А доказательства у такой теории есть?

– Физических – нет. Но вот философских – сколько угодно. Главное из них ты знаешь: все мы созданы по образу и подобию Божию. А Бог, как известно, не может быть смертен.

– Слишком примитивная логика!

– Яйцо учит курицу?

– Простите – увлёкся…

– Хотя в принципе такие рассуждения в целом не противоречат моей теории. Замысел Господний гениален. И, как всё гениальное, очень прост. Это аксиома, то есть теорема, не требующая доказательств.

– Ой, не знаю… Оглянитесь вокруг. Проявления жизни слишком неоднозначны и чрезвычайно сложны для понимания.

– Для тебя. Для нас – людей. Но не для Всевышнего!

– Значит, по вашему мнению…

– Жизнь человека похожа на многолетнее растение, зацветающее снова и снова… Поэтому бояться смерти не стоит, следует бояться греха! Это то, в чём я согласен с религиями мира, в том числе и нашей – православной. Не убивай, не кради, не лги, люби своих ближних, как себя самого, если говорить словами из Священного Писания, или же будь Человеком с большой буквы, как завещал наш классик Максим Горький – и Господь обеспечит тебе счастливую жизнь на новом, более высоком, уровне…

– То есть фактически в раю?

– Так точно, дорогой мой, так точно… А будешь грешить – попадёшь на переплавку – в ад.

– Вы-то сами всегда следовали заповедям Божьим?

– Сомневаешься?

– По поводу несоблюдения правил «не убий, не укради» никаких аргументов у меня нет, а вот в том, что вы всегда говорите только правду – имеются веские сомнения.

– Обоснованные?

– Пожалуй…

– Тебе не даёт покоя ксёндз, с которым я встретился в день нашего рождения?

– Так точно.

– Он передал мне записку от моего мальчика.

– У вас есть сын?

– Да. А что в этом удивительного?

– Вы никогда даже не заикались о его существовании…

– Не хотел бередить рану… Павлуша не сполна ума и с детства воспитывается при Несвижском костёле Тела Господня.

– Да… Дела… Простите, отец…

– Ничего. Я схожу в туалет, а ты ложись спать – поздно уже. Утром, на свежую голову, продолжим нашу дискуссию.

– Согласен…

14

Как только Фёдор Алексеевич покинул купе, Ярослав бросился к его пиджаку, висевшему на крючке прямо над головой Фигиной, и принялся шарить по карманам.

Быстро нашёл то, что искал – клочок бумаги – и поднёс его к включенному ночнику. В центре то ли рисунка, то ли чертежа, сделанного чьей-то, явно неумелой рукой, находился огороженный храм, обозначенный буквой «ц»; от него на юго-запад вела стрелка, снизу которой было написано «40 м».

Плечов «сфотографировал» изображение своим цепким взглядом и, положив бумажку на место – в профессорский карман, улёгся на правую нижнюю полку.

Дождался Фролушкина и сразу же уснул.

15

Эх, всё-таки здорово, что август имеет один лишний, 31-й день!

Сколько всего важного, необходимого можно успеть сделать за это, казалось бы, короткое время.

Спокойно, без аврала и спешки, подготовиться к началу очередного учебного года – раз, повидаться с однокурсниками, друзьями, узнать, как провели летние каникулы они, – два, наконец, встретиться с куратором – три!

А ещё – приодеть-принарядить свою ненаглядную.

Слава богу, что несколько лет тому назад на Сретенке открылся первый советский Дом моды, к тому же работающий и в воскресенье.

Именно к нему держали путь Ярослав с Ольгой.

И по устоявшейся традиции встретились с Пчеловым!

Лейтенант был один, но его глаза явно кого-то искали в многолюдном помещении, постоянно обминая-игнорируя тёзку и его верную подругу.

Пришлось напоминать о себе не очень вежливым похлопыванием по плечу.

Чекист готов был немедленно броситься в драку из-за столь неучтивого обращения (по крайней мере именно об этом свидетельствовала его разъярённая физиономия!), но узнал старого друга и рассмеялся:

– А, это ты? Давай рассказывай, где пропадал? Я пару раз заходил в общежитие, но там никого не было…

– Мы ездили в Минск. Я, Оленька и Фёдор Алексеевич.

– Ты за ним, как нитка за иголкой…

– Он мой научный руководитель. Забыл: у меня на носу дипломная работа…

– Погоди секунду! – Пчелов наконец-то обнаружил того, точнее, ту, кого искал, и бросился навстречу немолодой благородной даме в длинном платье, хвост которого волочился по полу. Взял её под руку и подвёл к своим друзьям:

– Знакомьтесь, это Надежда Петровна. Хозяйка всего этого великолепия.

– Очень приятно! – восхищённо выдохнула Фигина, сразу признавшая в пожилой женщине директрису треста «Мосбельё» Ламанову.

– Мне тоже, – высокомерно процедила та, слегка наклоняя вельможный подбородок. – Что вы ищете в нашем заведении, го… товарищи?

– Платье!

– Позвольте предложить услуги одной из своих молодых консультанток?

– Бесплатно? – недоверчиво покосилась Фигина, привыкшая считать каждую копейку.

– Абсолютно! Прасковья… Паня!

Оперативно откликаясь на её зов, из самой гущи народу немедля вынырнула учтивая девчушка лет восемнадцати с идеальной фигуркой и чистым, немного простоватым, личиком.

– Да, Надежда Петровна?

– Проведите сударыню в примерочную и покажите ей нашу последнюю коллекцию.

– Слушаюсь!

Барышня отвесила старомодный реверанс и, увлекая за собой Ольгу, быстро скрылась из виду.

– А вы, Иван Константинович, зачем пожаловали?

– Соскучился.

– Ой, не льстите… Я дама с опытом. Подхалимов за версту чую! Да, кстати, как зовут вашего приятеля?

– Ярослав! – смущённо представился студент.

– Вы тоже служите во Внешторге?

– Нет. Слава – философ. Почти Конфуций, – разъяснил чекист.

– Ясно. А деньги у Конфуция есть? Наши услуги стоят недёшево!

– Мы не стеснены в средствах… Знаете, как говорит один из моих наставников?

– Нет конечно.

– «Если проблему можно решить за деньги, это не проблема, это расходы»…

– Очень симпатично сказано!

– К тому же именно сегодня мой кошелёк, как никогда, полон.

– Поделись секретом успеха, старина! – недоверчиво покосился Вячеслав.

– Лотерея ОСОАВИАХИМА[42] – вот богатства моего причина, – патетично продекламировал Ярослав, не забыв при этом заговорщически подмигнуть бывшему сослуживцу. – Всего три рубля – и машина твоя!

– Но ты, конечно, предпочёл взять наличными? – принял игру лейтенант.

– Ага… Зачем мне автомобиль? Я и ездить-то не умею.

– Да… Ничто не обходится в жизни так дорого, как болезнь и глупость. Поделился бы вовремя своей радостью с более опытным товарищем, я бы подогнал приличного, богатенького Буратино… из нашей конторы, и твой выигрыш увеличился бы в разы.

– Жадность – наказуема. И история деревянного парня, рассказанная Алексеем Николаевичем Толстым, – ярчайшее тому свидетельство. Много хотеть не надо. Надо – достаточно.

– Понял. Что с него возьмёшь, кроме анализа, дорогая Надежда Петровна? Ну пошли, проведаем Оленьку, что-то она уж больно долго…

– Вы как хотите, господа, а мне пора. Рада была вас видеть! – Ламанова повторила фирменный кивок и не дожидаясь ответа растворилась в толпе.

16

Прижимая к груди долгожданную обновку, на которую ушли чуть ли не все сбережения Ярослава, счастливая Ольга вприпрыжку бежала далеко впереди давно не видевшихся друзей, любезно обменивающихся последними новостями:

– И как тебе отдыхалось, тёзка?

– Прекрасно! Разве не видно?

– Окреп, заматерел, даже очки снял…

– В июне я проверялся… Зрение, конечно, не восстанавливается, но и не падает. Поэтому носить всё время очки врач не рекомендует. Только при чтении или какой-нибудь другой работе, требующей повышенного внимания и, как следствие, напряжения глаз…

– Понял. А что Познавший Бога? По-прежнему гнёт свою линию?

– Нет. Вынужден признаться, что он совсем не такой отпетый антисоветчик, каким казался ранее.

– Вот те раз! Неужто, старина, и ты попал под профессорское обаяние?

– Возможно… Скажи, а нельзя ли мне отозвать собственное заявление?

– Нет конечно.

– Тогда я на днях зайду в твою, как ты выражаешься, Контору и напишу покаянное письмо…

– Контору? Это слово не моё, а из репертуара товарища Бокия! Когда вы успели пообщаться?

– Не бери меня на понт. Мы виделись единожды. На Лубянке. В канун Нового года… И ты был свидетелем той встречи.

– Ой, темнишь ты, тёзка, по глазам вижу!.. Кстати, Глеб Иванович больше не работает в нашем ведомстве.

– Да?

– Да.

– А где работает?

– Может, уже косит для собак сено… А, может, ещё мучается в каком-то тёмном подвале…

– Ты это серьёзно?

– Ну да… Так что на Лубянку лучше не суйся. Не то пристегнут тебя, братец, к какой-нибудь особо опасной преступной группе и отправят по этапу на Колыму или Соловки. Надеюсь, такая перспектива вас не радует?

– Нет…

– И вообще при первой возможности из Белокаменной лучше смыться… Заканчивай институт и дуй по направлению, куда подальше…

– Мы как раз рассматриваем подобный вариант.

– С куратором?

– Что ты такое несешь? С каким куратором? Руководство БГУ предлагает мне и Фролушкину по ставке в Минске.

– Соглашайтесь! Всё ближе к Несвижу.

– И что с того?

– Может, удастся вынюхать что-нибудь о золотых идолах?

– О чём?

– Ах да… Ты, видимо, не в курсе.

– Так проинформируй старого друга!

– Ещё не пришло время…

17

Фигина конечно же понимала, что деньги просто так с неба не падают. И в мыслях не раз пыталась объяснить самой себе резкий рост финансовых возможностей Ярослава. Но ничего путного придумать не могла.

Сам Плечов в оправданиях тоже особо не изощрялся. Часто повторял: «Ты ведь знаешь: мне чужого не надо», – и Фигина считала, что этого достаточно. Пока.

Кружась по общежитию в новом платье под завистливыми взорами подруг, Ольга вдруг явственно ощутила, что материальное благополучие – далеко не главная цель их отношений, что внутреннее равновесие, которое она наконец-то обрела за не самой широкой, казалось бы, спиной своего нынешнего ухажёра гораздо важнее, чем налаженный быт: унитазы, шторы, питание, одежда и даже собственная квартира.

Другие – и выше, и стройнее, и, возможно, удачливее, сильнее, но в этом неприглядном худощавом парне сквозила такая внутренняя сила, такая мощь, достичь которую не по плечу многим богатырям.

А, если принимать в расчёт ещё и необычайную преданность, готовность пожертвовать ради любимой не только последней рубахой, но и даже собственной жизнью, то тогда Славке вообще нет равных!

«Ещё раз предложит руку сердце, и я дам согласие!»

18

Ярослав тем временем позвонил на номер экстренной связи и неспешно отправился в дорогу.

О том, что он уже успел повидаться со своим «почти однофамильцем», докладывать Шапиро агент не собирался. Равно как и о содержании записки, обнаруженной в кармане профессора Фролушкина.

«Зато об остальном – пожалуйста: предельно честно, без малейшей утайки!»

Исаак Ильич поджидал его у стен Кремля.

«Ни фига себе оперативность! Что же ему так не терпится узнать?!»

– Времени у меня немного – через два часа совещание… Так что выкладывай быстрее, что нарыл за время отдыха?

– На улице? – удивился агент.

– Ну, если здесь тебе не очень удобно, давай свернём в какую-нибудь кафешку или присядем во дворе ближайшего жилого дома…

– А, может, всё же пройдём в Тайницкий сад? В последний раз?

– Не последний, а заключительный. Или крайний. Так, пожалуй, для дела даже лучше…

– Пропуск! – заученно процедил постовой – плотный круглоголовый парень азиатской внешности.

– Но ты ведь знаешь меня в лицо, – скорчил обиженную гримасу Исаак Ильич.

– Не положено.

– Что ж, вот, смотри, – он достал удостоверение и кивнул на шедшего сзади студента. – Этот со мной!

– Сказал же: без документов не положено.

– С каких пор?

– С вчерашнего дня!

– Никому?

– Никому, товарищ майор госбезопасности. У вас есть пропуск, товарищ?

– Конечно. – Яра протянул открытку и преданно уставился в строгие раскосые глаза.

– Проходите. Но предупреждаю: ваш документ действителен только до конца года.

– Чёрт… Самодеятельность какая-то, – тихо пробурчал Шапиро, адресуя своё недовольство исключительно сексоту. – Надо бы поставить на место этого зарвавшегося комендантишку. Возомнил о себе, бог весть что!

– Надо – поставьте, – поддержал его Плечов, прекрасно понимавший, что такая несогласованность в действиях может быть вызвана только обострившейся борьбой за власть между разными группами влияния.

– Ладно, не твоего ума дело! Тайник засвечен, надо бы оборудовать для тебя новый…

– Желательно поближе к общежитию.

– Логично… Я подумаю и найду способ сообщить о нашем решении.

– Заранее благодарен.

– Теперь о твоих задачах на ближайший период. Как нам недавно стало известно, поляки под видом реконструкции затеяли какую-то подозрительную возню в районе костёла Тела Господня. Причём в самих помещениях никакие работы не ведутся. А вот во дворе… Что-то всё время копают, переворачивают, ищут… Надо бы перекинуть тебя поближе к месту событий.

– А как же учёба?

– Это мы предусмотрели… Закончишь институт и получишь направление. В Минск.

– Я ещё собрался поступать в аспирантуру.

– Поступишь в Белоруссии.

– Понял.

– Осталось убедить Фролушкина… Конечно, рычаги влияния на него у руководства имеются, но хотелось бы, чтобы этот шаг Фёдор Алексеевич сделал добровольно, без принуждения.

– Это я беру на себя, – мысленно радуясь тому, что планы «конторы» полностью совпали с его личными (и белорусских товарищей тоже!), обнажил ровные белые зубы Ярослав.

– Справишься?

– Так точно!

– Получишь премию…

– Хорошо бы авансом.

– Обойдёшься… Задача номер два – Пчелов… Как оказалось – редкий проходимец. Стучит непосредственно в Инстанцию[43]. А кому именно – не могу установить. Поможешь?

– Я?

– Ты.

– Попытаюсь…

– В письменном отчёте об этом задании упоминать не надо, так как оно носит неофициальный характер. То есть это не приказ, это моя личная просьба.

– Будете должны, – окончательно распоясался сексот.

– Непременно… – Исаак Ильич почесал едва прикрытый волосёнками затылок и продолжил давать наставления: – Искать свидания с Вячеславом – не стоит, пускай он сам проявляет инициативу.

– Я так и поступаю.

– Да, кстати, ты ничего не знаешь о его прошлом?

– Только то, что родом он из Херсона…

– При встрече подробно расспросишь своего сослуживца о семье: кто отец, кто – мать, где братья-сёстры, а то мы нашли кое-какие расхождения в автобиографиях Пчелова, написанных в разные годы.

– Понял. Сделаю.

– Да… Ещё… В Минске Фролушкин не предпринимал попыток исчезнуть на день-другой?

– Нет. Всё время был рядом. Я даже смог приучить его к спорту. Целый месяц изо дня в день по утрам мы бегали, купались… Надеюсь, в Москве продолжить эту практику.

– Похвально… Слыхал, ты собираешься жениться?

– Откуда такие сведения?

– От верблюда…

– Собираюсь… Сейчас вот подыскиваю квартиру.

– Не волнуйся – сделаем. И проплатим на год вперёд, из твоих же гонораров.

– Буду очень признателен…

– Адрес сообщу, когда решится вопрос по тайнику.

– Понял.

– Тянуть не буду, за неделю, думаю, управимся.

– Спасибо.

– Как у тебя с деньгами?

– Полный штиль, как говорят на флоте!

– Да… Еврейская мудрость, как всегда, права…

– О чём вы?

– «С деньгами не так хорошо, как без них плохо» – гласит она.

– Точно… Надо бы запомнить.

– Учись, студент, – Шапиро запустил руку во внутренний карман френча и достал оттуда пачку денег. Извлёк из неё несколько бумажек и протянул Яре. – Держи, на первое время, надеюсь, хватит.

– А гройсн данк![44] – растроганно пролепетал агент, вспомнив, как благодарили друг друга его соседи-евреи.

– Биттэ![45] – ответил взаимностью Исаак Ильич. – Ты знаешь идиш?

– Немного. Однако в совершенстве владею немецким.

– Они очень похожи…

– Сейчас напираю на английский – в жизни пригодится!

– Завидую я тебе. Путешествуешь, совершенствуешься, изучаешь языки… Мне же – и в гору глянуть некогда. Всё работа и работа – до седьмого пота. И никакой благодарности. Напротив – при случае любая сволочь готова ухватиться в тебя зубами и растерзать на части. Живёшь, как на вулкане, – день прошёл, и ладно…

– Давайте поменяемся местами…

– Я бы с удовольствием. Честно. Только нет у меня такой возможности. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству. Зазевался – тридцать лет расстрела. А погибать, земеля, вроде как рановато…

– Ничего не поделать! Кому-то везёт, кому-то нет, – по-философски, как его учили, рассудил Плечов. – Задача сделать каждого человека счастливым, очевидно, не входила в планы нашего Создателя.

– Так точно, дорогой мой друг, так точно… – понурив голову, грустно согласился Шапиро.

19

Общежитие бурлило.

Кто-то притащил с собой новую мебель и теперь собирал её в просторном коридоре. Кто-то раскладывал привезённые из дому снадобья по шкафам и ящичкам. Кто-то уже начинал готовиться к предстоящему учебному году и вовсю штудировал научную литературу.

А в комнате, где жил Плечов, знакомились с новым постояльцем – Егором Мякишевым из Горького – именно такое название древний город получил в 1932 году.

Поселили парня на место убывшего Букейханова.

Куда тот девался – ребятам не объяснили.

Староста Альметьев сообщил лишь то, что ему самому стало известно от всёзнающей комендантши Зои Фёдоровны. Мол, «ещё 26 июля дядю (и полного тёзку!) вашего друга заточили в Бутырку, и родители, чтобы не искушать судьбу, решили оставить Алика в Казахстане».

Так это или не так – не ведал никто.

И узнать правду было негде!

Ну, не побежишь же в НКВД за разъяснениями? Неровён час, сам окажешься за решёткой!

20

Своё слово Исаак Ильич сдержал.

Спустя неделю он выловил Ярослава в том самом месте, где ранее состоялось их знакомство.

Плечов был не один.

Поэтому Шапиро сначала бросил камушек прямо под ботинки агента, а затем, когда тот повернул голову, жестом указал направление, в котором ему следовало направиться.

Когда отбившийся от компании студент наконец поравнялся с аркой, скрывающей вход в типичный московский дворик, майор схватил его за широкий рукав косоворотки и силой втащил в тёмный подъезд.

– Слушай меня внимательно… Вот ключ от квартиры, вот адрес, по которому ты теперь будешь проживать (он вложил в ладонь Ярослава какую-то бумажку). Записку сожжёшь, как только запомнишь её содержание.

– Будет сделано!

– Кстати, дом элитный. У каждого жильца – индивидуальный почтовый ящик. Пока будем работать через него…

– Понял.

– Газеты выпишешь за свой счёт.

– Я просто переоформлю корреспонденцию, приходящую в общежитие, на новый адрес.

– Правильно мыслишь, Яра… Заперт ящик оригинальным замком, который практически невозможно взломать. А подходить к нему будет прежний ключ. Надеюсь, он при тебе?

– Конечно.

– Напишешь очередной рапорт – и тупо бросишь в ящик после получения новой порции свежей периодики. А я буду появляться раз в неделю, чтобы освобождать его от лишних бумаг.

– Шарман… То есть – великолепно.

– Квартира оплачена до первого июля следующего года.

– Вполне достаточно.

– Надо будет – продлим, это не проблема. Впрочем, надеюсь, что к тому времени вы с Познавшим Бога уже переберётесь в Белоруссию.

– И я на это надеюсь…

– Будешь хорошо себя вести – через год получишь в Минске отдельную благоустроенную квартиру – начальство обещало посодействовать.

– Спасибо!

– Да… Ещё… На всякий случай вместо фамилий интересующих нас лиц в донесениях употребляй лишь их заглавные буквы. Фролушкин – просто «Ф», Пчелов – «П». Усёк?

– Так точно.

– Прямым текстом старайся ни о чём не докладывать. Шифруй свои сообщения с помощью обычного сленга – у тебя это хорошо получается.

– Есть.

– Если сочтёшь, что полученная тобой информация крайне важна для нашей организации и должна быть немедленно доведена до первых лиц государства – пользуйся экстренным каналом связи. Номер тот же.

– Прекрасно.

– Свою принадлежность к «конторе» ты не должен афишировать ни при каких обстоятельствах. Даже в случае угрозы ареста. Понадобится – мы сразу придём на выручку! Без предупреждения.

– Смотрите, не запаздывайте… Всё-таки жизнь моя на кону…

– В Минске тоже будешь работать в автономном режиме, – проигнорировал очередной «выхлоп» агента Исаак Ильич. – То есть один. Так что надеяться больше не на кого. Разве на самого себя и на Всевышнего. Веруешь?

– Никак нет.

– А зря, парень, зря.

– Фёдор Алексеевич утверждает, что у меня всё впереди, и вера ещё придёт. Со временем…

– Будем надеяться!

– А вы, Исаак Ильич, какому Богу молитесь? – припомнил полюбившееся изречение Фролушкина агент.

– Единственному.

– Выходит, вы с Фёдором Алексеевичем того, единоверцы?

– Возможно. Ну, хватит трепаться… Держи кардан, мне пора!

– До свидания, товарищ майор…

– Будзь здаровы[46], Яра!

21

С новосельем, точнее, с празднованием переселения из студенческого общежития на съёмную квартиру, решили немного повременить. Опять же – чтобы Фигины собрали урожай. В середине сентября от них (уже на новый адрес) пришла телеграмма: «Будем 23-го», – и Ярослав с Ольгой решили устроить родителям сюрприз.

Чужих приглашать не стали – только самых-самых: Альметьева, Филатенко, Петрова, Наталью Ефимовну из библиотеки МИФЛИ и конечно же Фролушкина.

Сам Фёдор Алексеевич был крайне раздосадован, когда ребята сообщили ему о предстоящем переезде – втайне он надеялся, что молодая супружеская пара, которую он полюбил всей душой, обоснуется в его профессорской квартире.

А накануне, в субботу, 22-го, стало известно ещё об одном потенциальном госте…

Когда Плечов затаривался по полной в ближайшем гастрономе, то случайно заметил в параллельной очереди, медленно тянущейся к прилавку соседнего отдела, знакомое лицо. Почти тёзки и почти однофамильца. Приветливо помахал ему рукой, но тот был настолько увлечён своей очередной подругой, пристроившейся рядом, что ничего не заметил.

Пришлось, как и в доме моды, напоминать о себе сочной оплеухой.

– А, это ты… – как-то не очень доброжелательно отозвался старый товарищ, по тусклому выражению лица которого легко можно было понять, что на него обрушился целый ворох проблем. – Знакомься, Люся…

– Очень приятно. Ярослав.

– Кстати, спешу сообщить тебе: скоро мы поженимся!

– Вот так новость! – радостно воскликнул Яра. – Мы с Олей тоже!

– Когда?

– В начале октября. Правда, пышную свадьбу устраивать не будем… Пойдём в загс, распишемся – и вся песня.

– Прекрасно. В свидетели возьмёшь?

– Ты ещё спрашиваешь? Легко, – он невольно употребил любимое словцо Бокия, однако Пчелов, обычно не упускавший случая позлорадствовать над промахами бывшего сослуживца, на сей раз не отреагировал никак.

Только слегка приободрился:

– А давай сдуреем в один день? И сообща отметим это знаменательное событие!

– А что? Лично я не против… Только тогда тебе придётся открыться перед Ольгой.

– Ничего… Люся знает о моей второй жизни, правда милая?

Девушка приязненно улыбнулась и кивнула подбородком.

– Уже пять лет Вячеслав водит меня за нос. Но сейчас наконец мне удалось взять его за жабры!

– Держите крепче этого ужа. Он уже не из одного капкана ускользнул…

– Знаю!

– А пока – приходите к нам в гости… Завтра.

– По какому поводу?

– Что-то вроде новоселья… Много людей не будет. Так, самые близкие. Большинство из них ты уже знаешь: Вася, Вова, Коля…

– Ты получил квартиру?

– Снял.

– Конечно, придём… Правда, любимая?

– С удовольствием! Адресок только возьми…

– Ой, сами вы не найдёте… Я встречу вас в полдень у общежития – это недалеко. Всё равно мне надо туда идти – за скамейкой, – со стульями у нас как-то не сложилось.

– Что ж, спасибо за приглашение, братец! А Познавший Бога будет?

– Непременно. Он ведь мне теперь, словно родной отец! Только смотрите, не опаздывайте. Долго ждать я не смогу.

– Не обижай меня, тёзка, я ведь человек военный в отличие от тебя! Или нет?..

22

– А, знаете, как по-украински будет новоселье? – хитро прищурил чёрные глаза Альметьев, мгновением назад вместе с Василием Петровым приперший в новую квартиру длинную самодельную скамью.

– Знаем, – откликнулся Пчелов, следовавший сзади за ними в сопровождении виновника торжества и Люси. – Входины! От слова – входить… Ну, типа в новую квартиру!

– Раз в жизни решил блеснуть своими познаниями в родном языке, а тут – откуда не возьмись, – ещё один мовознавець![47] – прикинулся обиженным Николай. – А ведь это слово в самой Украине знают далеко не все… Ты откуда, братец?

– Из Херсона.

– Хер и сон. Хорошее сочетание!

– Нормальное. Если владеешь греческим…

– И что оно означает в переводе?

– Просто – берег.

– А я считал, что это калька от названия древней крепости в Крыму. Херсонес Таврический.

– Вряд ли. На момент подписания указа о строительстве Херсона полуостров ещё не был российским…

– Ну да… Там ведь располагалось Крымское ханство! Однако хватит болтать. Мы, кажись, знакомы?

– И да и нет… Хочу попросить у всех прощения. Раньше я, так сказать, в силу служебной необходимости, представлялся Иваном Константиновичем. На самом же деле, звать меня Вячеславом. По паспорту – Пчелов. Так что мы с сегодняшним новосёлом практически тёзки и чуть ли не однофамильцы.

– Выходит, во «Внешторге» вы тоже не работаете? – разочарованно протянула Ольга.

– Это почему же? Тружусь, милая, тружусь…

– В какой должности?

– Старший, куда пошлют!

– Ты хочешь, чтобы Вячеслав Васильевич вот так сразу раскрыл пред нами все свои секреты? – встал на защиту друга Ярослав. – Никогда не лезь в чужие дела. Лучше представь своих родителей.

– Папа – Александр Александрович.

– Лучше – Сан Саныч, – поднялся с табуретки высокий, крепкий дядька лет пятидесяти.

– И мама – Шура.

– Александра Яковлевна, – назвала себя ладная женщина с горящими, как у самой Ольги, зелёными глазами. – Давайте за стол, гости дорогие, всё уже готово!

– Доставай дары! – толкнула в бок своего избранника Люся.

– Ах, да… – Пчелов запустил руку в большой, как у Деда Мороза, мешок и извлёк из него настенные часы в деревянном футляре. – Всё как положено, с кукушкой, маятником… С этого мгновения кончился твой безмятежный сон, тёзка…

– Спасибо! – восторженно пролепетала Ольга, давно мечтавшая о таком подарке.

– А это, – Вячеслав, как самый знаменитый новогодний персонаж, ещё раз опустил руку в мешок – на сей раз по самое плечо и, недолго пошарив в нём, вытащил на свет старинную стеклянную ёмкость без этикетки, заткнутую самодельной пробкой. – Коньяк. Херсонский. Производства совхоза «Перемога наймытив»[48].

– Ура! – захлопали в ладоши собравшиеся.

– Мне его только вчера подогнали земляки из нашей Николаевской губернии.

– Постой… Какой, к чёрту, Николаевской? Херсон ведь в Одесской области, – попытался перехватить инициативу Альметьев.

– Газеты читать надо, деревня! – с напускной укоризной в голосе, но всё в том же шутливом тоне, опустил его на землю Пчелов. – Вчера Одесскую область разукрупнили, и моя малая родина оказалась именно там, куда я её и поместил.

– Ну, садитесь наконец за стол! – не выдержала пытки интеллигентской беседой Александра Яковлевна. – Ой, а Алик где?

– Не будет его! – жёстко пресёк нежелательное развитие беседы Ярослав.

– А Фёдор Алексеевич? – обнаружила ещё одну «недостачу» Ольга.

– Скоро появится.

И правда!

Сразу после этого до ушей присутствующих снаружи донёсся тихий стук, скорее напоминавший лёгкое пошкрябывание и, когда доселе молчавший Филатенко, пребывавший ближе всех к входу в квартиру, распахнул дверь, пред взорами собравшихся немедленно предстал счастливый Фролушкин со свёрнутым ковром через плечо.

– Тук-тук… Здесь наши именинники?

– Так точно, батя!

– Разрешите?!

– Пожалуйста…

– Это тебе, Оленька… Можешь сразу бросить под ноги… или прибить на стену – как вам больше нравится?

– Спасибо, дорогой Фёдор Алексеевич, дайте-ка я вас расцелую!.. Мамуся, помоги постелить на пол это произведение искусства. Ой, красотища-то какая! Смотрите, смотрите, здесь ещё что-то есть!

– А это – Яре, – профессор наклонился и поднял бутылку, которая ранее была завёрнута в ковёр. – Проверенный, французский!

– Дзякую, отец!.. Рассаживайтесь, дорогие гости, не стесняйтесь! Коля, родной, ты, как староста группы, бери бразды правления в свои крепкие руки.

– Слушаюсь и повинуюсь! – Альметьев сделал небольшую паузу, пока гости занимали места за длинным узким столом, накрытым посредине единственной, но очень большой комнаты, и, как опытный тамада, принялся руководить процессом. – Так… Все знают, по какому поводу мы здесь собрались?

– Да!!! – многоголосо откликнулся приглашённый люд.

– Хозяин, попрошу наполнить бокалы…

– Есть! Кто пьёт водку?

Подняли руку все кроме девчат и Фролушкина с Пчеловым.

– Я буду своё! – пояснил Вячеслав, кивая на стоящую в центре стола бутыль без этикетки.

– А это что? – поинтересовался профессор.

– Коньяк. Херсонский.

– Тогда давайте так: вы пробуете мой, а я ваш.

– Годится!

– Остальным наливаю нашу славную водочку…

– Оковитую, как говорят у нас на Украине, – вставил своё веское слово Николай.

– Стоп, стоп, мы так не договаривались, – запротестовала Ольга. – Слав… Ты же обещал нам с Люсей «Шампанское».

– Конечно, дорогие мои, конечно… Но у меня, к сожаленью, только две руки.

– Так и займись сначала дамами, сынок, а потом – всеми остальными!

– Слушаюсь, батя… Вы ближе всех к кухне, принесите, пожалуйста, бутылочку – она в ведре под столом.

– Одну секунду! Вот, прошу… Открывать сам будешь или передашь в более надёжные руки?

– Разрешите мне? – предложил Пчелов. – Я по этой части большущий мастер… А ты, тёзка, не зевай – наливай! Может, вам тоже игристого, а, тётя Шура?

– Нет. Мы с Сан Санычем к буржуазным напиткам не привычны.

– Какое же оно буржуазное? Наше, «Советское»…

– Нет. Нам, если можно, немного беленькой…

– Это по твоей части, тёзка… Обслужи тёщу с тестем! Вот так… Молодец… А ты, Колян, чего вдруг замолк? Давай, командуй!

– Кто у нас в компании самый старший? Сан Саныч или Фёдор Алексеевич? – спросил Альметьев.

– Пожалуй, я, – Фролушкин поднялся с места. То же самое следом за ним поспешили сделать остальные. – Дорогие друзья, товарищи… Всего год, как я знаю Ярослава Ивановича Плечова, человека, хоть и молодого, но такого, о каких говорят – с большой буквы: любознательного студента, спортсмена, великолепного философа, который, я в этом ничуть не сомневаюсь, ещё прославит нашу отечественную науку. Рядом с ним – очаровательная Оленька, умнейшая, добрейшая хранительница домашнего очага… Они ещё не стали официально супружеской парой, но, мне кажется, что это знаменательное событие случится уже очень скоро… Счастья вам, мои дорогие дети, здоровья, любви большой и чистой на долгие, долгие годы.

– Горько! – разразилась криком толпа.

Ярослав смущённо прижал к себе такое желанное хрупкое тело и нежно коснулся губами губ.

– Ещё! Ещё! Мало! Мало! – жаждали продолжения гости, но его так и не последовало…

23

После двух часов непрерывного сидения за столом, хозяева наконец-то догадались объявить перекур. Но тут оказалось, что табачком из всей компании балуются лишь Сан Саныч Фигин и Владимир Филатенко.

Даже Вася Петров давно отказался от вредной привычки!

Устав от долгого воздержания, курильщики оккупировали широкий подоконник под единственным, в конце коридора, окном, и теперь весело попыхивали любимыми папиросками.

Остальные разделились на две половины: женскую и мужскую.

Первая осталась на кухне: мыть посуду, резать мясное ассорти и варить картошку, которой, как всегда не хватило.

Вторая под началом Фролушкина отправилась во двор, дабы и дальше заниматься любимым делом философов всех стран и народов – пустобрёхством.

Для начала обсудили международное положение. Война в Испании, встреча Гитлера с Муссолини, Антикоминтерновский пакт и конечно же агрессия милитаристической Японии по отношению к китайскому народу.

Ведь совсем недавно – 7 июля 1937 года – японские войска без объявления войны напали на станцию Лугоуцяо по Бэйпин-Ханькоуской железной дороге и возле старинного моста Марко Поло. После чего в одном лишь Нанкине было убито около четверти миллиона мирных жителей…

С самого начала конфликта Советский Союз протянул руку помощи Китаю, а 21 августа 1937 года и вовсе заключил с этой страной договор о ненападении, после чего красные соколы надёжно закрыли от врагов китайское небо.

Пчелов, без устали размахивая длинными руками, рекомендовал немедленно уничтожить островную империю. Альметьев был менее категоричен, но также не желал оставлять Стране Восходящего Солнца никаких шансов на выживание, и только Ярослав неустанно проявлял миролюбие, призывая к сдержанности и добрососедству. За что и был обозван пацифистом.

А профессор и вовсе молчал.

Пока дело не коснулось внутренней политики.

Подводя итоги двух первых пятилеток, молодые люди попыталась высказать некоторые критические замечания по состоянию дел в Стране Советов, иногда восхваляя при этом успехи её главного конкурента на мировой арене – США, но Фёдор Алексеевич убедительно, как говорится, с цифрами в руках, быстро разбил все их аргументы:

– За годы второй пятилетки мы построили четыре с половиной тысячи новых крупных промышленных объектов, и теперь СССР целиком обеспечивает необходимой техникой свою промышленность, сельское хозяйство и оборонную отрасль. Полностью прекращён ввоз из-за границы тракторов, сельскохозяйственных машин, паровозов, вагонов… Разве это не достижение?

Продукция всей нашей промышленности уже выросла более, чем в два раза по сравнению с 1932-м и почти в шесть раз по сравнению с 1913-м, самым удачным в истории России. Соединённым Штатам Америки, которые вы так расхваливаете, потребовалось для такого же роста почти сорок лет – примерно с 1890 по 1929 год!

Советский Союз недавно вышел на первое место по объему промышленной продукции в Европе и на второе место в мире, а наша доля в мировом производстве превысила 10 процентов. Для примера: доля царской России составляла не более трёх-четырёх процентов. Что это, как не бурный рост?

И потом… Разве вы не замечаете, что люди стали жить лучше, красивей одеваться, вкусней питаться? Взгляните хотя бы на наш стол. Чего там только нет!

Небывалыми темпами растёт рождаемость.

Завершается культурная революция! Полностью ликвидирована неграмотность – разве этого мало?

После такой речи «оба сапога» окончательно убедились, что Фролушкин – никакой не антисоветчик, каким его хотели представить специальные органы, а трезвомыслящий аналитик со своим, несколько специфическим взглядом на «некоторые проблемы современности».

Но за это ведь не обязательно садить в тюрьму.

Даже в кошмарном 1937 году!

24

– Мальчики! – донеслось из окна на третьем этаже. – Давайте за стол!

И как раз в это время хлынул дождь.

В сентябре такое случается часто.

Подул ветер, нахмурилось небо…

И бах – всё стихло.

А сверху вдруг полились безжалостные холодные струи!

Спорщики сразу бросились в подъезд. По дороге подобрали так и не накурившихся вдоволь сотоварищей и гурьбой ввалились в раскрытую дверь.

А там – всё сначала.

Спиртное, пюре с поджаркой, копчёности и конечно же десерт.

Всё это время Фёдор Алексеевич не сводил глаз с Натальи Ефимовны. А к вечеру и вовсе перебрался поближе к Олиной начальнице и теперь вёл с ней интеллектуальную беседу о сокровищах скифов, изучению которых товарищ Ладогина (именно такой оказалась фамилия библиотекарши) посвятила всю свою сознательную жизнь.

Сидели допоздна.

Первыми ушли Фролушкин и его новая знакомая.

Последними, далеко за полночь, – Пчеловы, точнее, без пяти минут чета Пчеловых.

Во время прощания Вячеслав отозвал Яру в сторону и ехидно заметил:

– То-то я смотрю – знакомая обстановочка… Бывал я в этой квартирке неоднократно – ранее начальство использовало её для конспиративных нужд… Так что облажались твои кураторы, тёзка!

– Иди в задницу! – опять не поддался на провокацию сексот. – Устал я уже от твоих дурацких выходок…

– Ну, тогда до встречи!

– Бывай. Через две недели свидимся.

Собраться в аналогичном составе по поводу торжественного бракосочетания сразу четырёх душ из этого большого дружного коллектива они условились заранее.

25

В загс, на регистрацию брака, решили никого не приглашать. Только родителей Оленьки и Люсеньки. Дабы не сомневались в том, что их чада, наконец-то, вышли замуж.

Фролушкин тоже напрашивался принять участие в обряде бракосочетания, но Ярослав его отговорил, и теперь профессор вместе с остальными участниками празднества дожидался молодых в одном из московских ресторанов, где предприимчивый Пчелов своевременно заказал несколько столиков.

А вот и они!

Оркестр заиграл свадебный марш, и навстречу двум счастливым парам, бросилась целая ватага друзей. С цветами и без.

Лишь старшая библиотекарша не смогла подняться с места. Слёзы радости непроизвольно брызнули из её синих глаз, и женщина, пытаясь скрыть своё состояние, уткнулась носом в мужественную грудь Фёдора Алексеевича; тот от счастья тоже чуть не прослезился.

Первый тост опять достался Фролушкину – по праву старшего в компании!

На сей раз он долго мудрствовать не стал, сказал: «Совет вам да любовь, дорогие дети…» – залпом опустошил фужер шампанского и снова прильнул к ненаглядной Наталье Ефимовне.

– «Где совет – там свет!» – развил его мысль Альметьев.

– А я другую пословицу знаю, – вдруг ожил молчун Филатенко, остававшийся, как и староста, убеждённым холостяком. – Хороша тюрьма – да охотников мало!

– Стоп. У меня родился тост! – восторженно загудел Николай, наполняя свой стакан очередной порцией любимой фруктовой газировки. – За нашу мужскую свободу!

– Поддерживаю, брат! Наливай!

За время празднования бывшие сослуживцы несколько раз оставались друг с другом один на один. Но для серьёзного разговора этих коротких промежутков времени оказалось явно недостаточно. И всё же главный вопрос Ярослав успел задать:

– А где твои родаки?

– Там, где и твои.

– Ты же знаешь, я – круглый сирота.

– Считай, что я – тоже. Слышь, тёзка, отстань от меня, не порти настроение, не то начну считать, что такое задание пред тобой поставила «контора».

– Вот видишь, видишь… А ты утверждал, что такого слова в твоём репертуаре нет!

На этот раз всё закончилось значительно раньше – в 23.00 ресторан закрылся.

Старшие Фигины на такси поехали к своим свежеиспеченным сватам, жившим на другом конце Москвы.

Плечовы ушли на брачную ночь в свою съёмную квартиру, Пчеловы – в новую двушку, недавно доставшуюся лейтенанту от щедрот НКВД.

А мудрый Фролушкин впервые повёл незамужнюю Наталью Ефимовну в роскошные профессорские апартаменты.

Остальные гуляки гурьбой отправились в общежитие.

Из коллег по спецотделу Вячеслава в тот вечер почему-то не поздравил никто. «Либо Устав не позволяет, либо они все там переругались, либо решили отметить сие знаменательное событие в другой день в своём узком чекистском кругу!» – по дороге домой сделал вывод Яра.

26

С понедельника Плечов опять с головой окунулся в учёбу. И только в четверг – да и то после занятий – вдруг вспомнил о необходимости своевременно информировать руководство о проделанной работе.

На нескольких листах в подробностях описал все перипетии празднования сначала новоселья, затем – двойной свадьбы и отправился во двор.

Вытащил ворох свежих газет, а вместо них опустил в узкую щель свой рапорт.

Отправляясь в институт на следующее утро он на всякий случай проверил ящик. Тот был пуст.

«Ловко сработано! Такое впечатление, что Шапиро круглосуточно следит за мной!»

27

В тот октябрьский вечер Ольга находилась на работе, и Ярослав решил проведать Фролушкина.

С недавних пор «несистемное разнообразие, напоминающее бардак», как сам профессор не раз говорил о состоянии дел в своей квартире, «сменил жёсткий революционный порядок».

Хозяйки дома не было – они с Фигиной работали в одной смене.

Но твёрдая рука товарища Ладогиной ощущалась в каждой мелочи, каждой детали. Колокольчики она сняла и отправила в шкаф, чтобы не звенели. Зерновушки и вовсе заперла в отдельной тумбочке на ключ. Да и шкатулка с прахом первой супруги куда-то подевалась. Естественно, Плечов не стал спрашивать – куда.

В новой обстановке Ярослав, ненавидевший всякие перемены, чувствовал себя не очень уютно. Поэтому несколько минут посплетничал с Фёдором Алексеевичем на кухне и начал собираться домой.

Но едва ступил за порог дома, как чуть было не столкнулся в надвигающейся темноте лицом к лицу с Шапиро.

– Что-то ты уж больно быстро? – ляпнул тот вместо обычного приветствия.

– С недавних пор у профессора появился более близкий человек, чем я. Не хочу мешать их счастью!

– Мужчина? Женщина?

– Дама весьма почтенных лет. Наталья Ефимовна.

– То есть такая же, как он, по возрасту?

– Ну, думаю, что чуть младше, и сейчас ей не больше пятидесяти.

– Немало, но до почтенности ещё очень далеко… Вы, кстати, были знакомы с ней раньше?

– Да. Она работает старшим библиотекарем в одной смене с моей Ольгой.

– Фамилия?

– Ладогина.

– Выходит, это вы подсунули профессору невесту?

– Нет. Всё произошло случайно, само собой.

– Надо бы пробить по нашим каналам, что это за штучка… А то ещё облапошит дражайшего Фёдора Лексеича! Бога он, может быть, и познал, а наших баб-с, и сто лет проживши вместе, до конца познать невозможно. Что молчишь, Сенека?

– Я? Я согласен на все сто! Но в их союзе есть одно небольшое отличие от общепринятых норм совместного общежития. Они оба помешаны на науке, причём – каждый на своей. В таких семьях на материальную составляющую и вообще – на быт, обычно обращают мало внимания. Хотя… Возможно, я и ошибаюсь. Слишком круто Наталья Ефимовна завернула, взявшись за дело!

– Ну, как знать… Для меня женская половина – непознанная вселенная. Одно говорит, второе думает, третье делает. Свихнуться можно! Однако перейдём к делу. ЧП у нас.

– Какое?

– Пчелов пропал…

– Совсем?

– Совсем или нет – мы пока не знаем: мало времени прошло. После свадьбы не вышел на работу – и дело с концом!

– А… Может, он ещё празднует? Такое с нашими людьми часто случается.

– Только не в нашей структуре. Кстати, свежеиспечённая супруга исчезла вместе с ним. Причём случилось это в тот день, когда мы собрались их арестовать.

– За что?

– Были б люди, а статья для них найдётся – запомни: чекистская мудрость… Слишком много этот тип нахимичил в своей автобиографии. Даже фамилию укоротил.

– Как это?

– На самом деле его отец – Пчеловский, даже правильнее – Пчоловский.

– Поляк?

– А то кто же? Как он оказался под Херсоном – тоже тёмная история, сейчас мы пытаемся в ней разобраться, найти, по возможности, свидетелей, но, как ты и сам должно быть понимаешь, из Москвы до них дотянуться совсем непросто. А на местах никто ничего не хочет делать. Даже на запросы из центра неохотно отвечают.

– Серьёзно?

– А как ты думал? Опытных кадров практически не осталось, один молодняк, а те – или не хотят, или не умеют. А у неумелых, как известно, руки не болят.

– Это точно!

– Каких-либо странностей во время совместной свадьбы в его поведении не наблюдалось?

– Нет. Вячеслав практически не пил, много шутил… Да, – ещё всех дам обтанцевал: и молодых, и не очень – слишком горазд он по этому делу оказался… Правда, чуть раньше – на новоселье, снова пытался взять меня на понт…

– Ну-ка, ну-ка…

– Мол, знакомая квартирка – раньше её «контора» использовала для тайных встреч, так что прокололись твои кураторы…

– Ты не повёлся?

– Нет конечно, послал его к чёрту – на том всё и закончилось. Слушайте, а это не может быть правдой?

– Нет конечно. Я лично подбирал тебе квартиру – сейчас в управлении положиться ни на кого нельзя… Впрочем, о проблеме с кадрами мы уже говорили… Знаешь, мне вот ещё что подумалось: а не могла быть вся эта свадебная шумиха прикрытием, дымовой шашкой, а? Пчелов чувствовал, что мы подбираемся к нему всё ближе и ближе – и пытался демонстрировать полное спокойствие, равнодушие ко всему происходящему: вот, смотрите, я женюсь – не боюсь, а сам в это время готовил побег? И в одно прекрасное мгновение раз – и сделал ноги!

– Исключать такого нельзя… Хотите верьте, хотите нет, но я чувствую, что он ещё объявится!

– Поживём – увидим!

28

Предчувствие обмануло секретного агента.

Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю-другую, ни даже через месяц Пчелов не появился. Равно, как и его подруга…

Жизнь текла своим чередом.

Институт – спортзал – библиотека – семья. И никакого просвета!

Хотя иногда всё же случались светлые пятна.

В конце октября Ярослав попал в финал первенства Москвы по самбо и в итоге заслужил первую медаль. Правда, бронзовую.

Колька Альметьев по уже установившейся традиции первенствовал в самой важной – абсолютной весовой категории, довольно легко победив всех своих соперников.

В новом учебном году они сдружились ещё крепче, и теперь каждый день начинали в пять утра совместной пробежкой по пустынным московским улочкам – благо, от теперешней Славкиной квартиры до институтского общежития было всего несколько сот метров.

А с первого ноября к ним присоединился и… Фролушкин, с каждым днём всё больше страдавший от семейного диктата Натальи Ефимовны.

– Общение с вами – единственное спасение, ребята, – часто ворчал профессор. – С такими темпами я и самообороной скоро заниматься начну. Чтоб по вечерам не зачахнуть рядом со своей ненаглядной… Надеюсь, у вас есть стариковская группа?

– Будет! – в таких случаях всегда обнадёживал его Николай.

И как в воду глядел!

Перед Новым годом руководство МИФЛИ поручило ему организовать сборную команду из лиц разного возраста и пола для регулярных занятий борьбой самбо. Не ради достижения каких-то заоблачных спортивных высот, а принципа ради. Ведь главное – не победа, главное – участие.

Но мы опять забежали на несколько месяцев вперёд…

29

Расстреляли Бокия 15 ноября. Но в прессе об этом так ничего и не сообщили. Шапиро признался – да и то по секрету.

– Всё, нет больше моего предшественника… – сообщил грустно во время очередной встречи, состоявшейся ровно через неделю после трагического события.

– Земля ему пухом…

– А, может, и меня ждёт такая же печальная участь?

– На всё воля божья…

– Ишь, как ты заговорил? Чувствуется рука! Видать, поработал Фролушкин на славу.

– С кем поведёшься – от того и наберёшься.

– Точно! Так ты и в церковь скоро ходить начнёшь.

– Нет. У нас другая концепция, далёкая от такого мракобесия.

– Поясни…

– Долго рассказывать. Да и не поймёте вы ничего без соответствующей философской подготовки.

– Хочешь сказать, не с моими мозгами просечь гениальность вашей мысли?

– Заметьте: я так не говорил.

– Ну ладно… Пчелов не появлялся?

– Пока – нет.

– И не появится.

– Откуда такая уверенность?

– Начальству стало известно, что он – агент польской контрразведки – дефензивы, внедрённый в отдел с единственной целью… Как думаешь – какой?

– Следить за каждым нашим шагом в деле золотых апостолов.

– Правильно мыслишь. Голова!.. Признаюсь, кое-какие секретные наработки, о которых не известно даже тебе, у нас есть. Но, пока Несвиж под поляками, никаких практических шагов по их реализации мы предпринять не можем…

– Это очевидно…

– Однако скоро всё может измениться… – Исаак Ильич глубокомысленно вздохнул и уставился прямо в Славкины глаза, ожидая от него продолжения.

– Не знаю. Я не Нострадамус! – отрезал Плечов.

– Кто-кто?

– Нострадамус… Знаменитый французский провидец, предсказавший многие события современности.

– Надо бы перетереть с ним…

– Не выйдет!

– Это почему же? Ты ещё не знаешь всех возможностей нашей «конторы». У нас в Париже развёрнута такая агентурная сеть, что…

– Умер он. Триста с лишним лет назад! – не дал ему закончить фразу Ярослав.

– Тады[49] «ой»… Так далеко не дотянутся даже наши, пожалуй, самые длинные щупальца, – по-философски рассудил Шапиро.

– Вот-вот…

– А какие-то последователи у этого Насрадамуса есть?

– Есть. Но опять же – за пределами нашей социалистической Родины.

– Фамилии назвать можешь?

– Гануссен… Хотя нет, он ведь тоже ушёл из жизни, если мне не изменяет память – в тридцать третьем году. О! Вольф Мессинг… Недавно, выступая в одном из театров Варшавы, в присутствии тысяч зрителей он предсказал гибель Гитлера в том случае, если Германия начнёт войну на востоке.

– Тоже мне, провидец! Это мы и без него знаем.

– С тех пор за его голову фашисты установили вознаграждение – аж двести тысяч марок.

– Немалые деньги… Может, бросим работу и займёмся этим фокусником, а, Яра?

– А что нам мешает сделать это сейчас, так сказать, не вставая со своего рабочего места?

– Да в принципе ничего… Сегодня же напишу наркому рапорт, чтобы напряг всю агентуру для поимки этого проходимца. Тогда мы точно возьмём товарища Гитлера в ежовые рукавицы.

– Хорошо сказали.

– Однако быстро это дельце не провернуть. А успех нужен прямо сейчас! Немедленно… Иначе меня по головке не погладят. Накажут со всей пролетарской строгостью за то, что прощёлкал проникновение в святая святых, подумать только – спецотдел! – вражеского агента.

– А попробуйте-ка, товарищ майор…

– Старший!

– Что старший?

– Старший майор госбезопасности – пятого ноября получил.

– Поздравляю!

– Спасибо…

– Надо бы отметить это дело! Хотя бы газировкой.

– Надо… Только нельзя нам вместе.

– Жаль…

– Но ничего не поделаешь… Хотя… Где-то после Нового года можем сообразить на двоих… или на троих – без лишних глаз!

– Вы намекаете на Фёдора Алексеевича?

– Ну да… Уж больно мне по душе пришлась его теория нашего общего, так сказать, происхождения.

– А вы с ней знакомы?

– Немного. Из оперативных донесений, в том числе твоих. Только представишь меня не как сотрудника госбезопасности, а как земляка, с которым случайно познакомился, например, на рынке или в метро.

– Хорошо. Но я продолжу предыдущую мысль… Итак, товарищ старший майор, попробуйте-ка выдать за свою заслугу блестящее перевоспитание Фролушкина… Мол, был ярым антисоветчиком, но благодаря плодотворной работе моего личного агента стал страстным приверженцем советского образа жизни и теперь всячески поддерживает все инициативы нашего выдающегося вождя.

– А что – это идея… Иосиф Виссарионович должен по достоинству оценить наши старания – ведь именно он благословил эту оперативную комбинацию: выйти на золотых апостолов через Познавшего Бога. Ой, не много ли я наговорил?

– Нет, не много, – улыбнулся Яра. – Кто инициатор этого дела, мне ещё Глеб Иваныч подсказал…

– Земля ему пухом, – пробубнил Шапиро.

– И вечная память! – поддержал куратора агент.

30

Очередной, 1937-й от Рождества Христова, год уходил в вечность. Провожать его в шумной студенческой компании члены молодой семьи намерений не имели: Ольга находилась на третьем месяце беременности и была категорически против всяческих потрясений для себя и для своего первенца.

Какого пола будет дитя, молодые люди, естественно, не могли знать, но имя ему выбрали заблаговременно – такое, что и мальчику, и девочке подойдёт! Александр(а)… Понятно, в честь кого: тесть и тёща – тёзки!

– Право назвать следующего ребёнка – оставляю исключительно за собой, – жёстко предупредил благоверную Ярослав. – Пацан будет обязательно Ванькой, а девка – Машкой. Чтоб и моих предков хоть как-то увековечить в будущих поколениях Плечовых!

– Согласна! – даже не попыталась возразить супруга.

Праздновать Новый год у Фролушкиных условились заранее. Причём – без капли алкоголя. Спирт и спорт оказались несовместимыми понятиями. Тем более что 31 декабря у мужчин по графику – тренировка.

И потом: как встретишь, так и проведёшь!

Бухать весь год – не самая радужная перспектива.

Когда в восемь вечера философы вернулись-таки к своим суженым, стол был уже накрыт.

Посреди него стояла огромная бадья морса, изготовленного заботливой хозяйкой на основе свежей клюквы и брусники, в начале зимы доставленной её родной сестрой Агафьей из небольшого рабочего посёлка на севере Вологодчины – откуда берёт исток древний род Ладогиных («Ударение на втором слоге, пожалуйста», – непременно уточнит Наталья Ефимовна).

Рядом – на огромной фарфоровой тарели – куча бутербродов с икрой – красной, чёрной и даже щучьей. Её извлёк сам Фёдор Лексеич из огромной рыбины, которую ему несколько дней тому назад подарили ярославские коллеги.

В двух тарелках поменьше лежали вперемешку мелко порезанные мясные деликатесы: колбаска, бочок, сало; а третью целиком и полностью занимал тот самый полесский мацик – немного высохший, исхудавший, но от этого никак не менее аппетитный! Одной его половиной Ярослав давно уже угостил друзей по общежитию, а вторую хранил как зеницу ока, дабы поразить при случае самых близких и родных ему людей.

И вот этот случай подвернулся.

– Горячее подадим позже, – громогласно предупредила Фигина. – А пока – танцы. Растрясите, товарищи философы, немного свои животики прежде, чем набить их снова по самую завязку! Ярчик, не сачкуй, приглашай Наталью Ефимовну.

– Слушаюсь, моя дорогая…

– И вы, Фёдор Алексеевич, пожалуйста, не робейте – проявите-продемонстрируйте наконец свою молодецкую прыть!

– Ах, детка, мне б для начала лет сорок сбросить…

– Что я такое слышу? Да за таким мужчиной любая баба хоть на Северный полюс побежит! Правильно говорю, Ефимовна?

– Ой, не знаю! Я уже четверть века в Москве безвыездно проживаю и совершенно искренне считаю, что лучше города на всём свете не найти. Даже дома – на своей родине – ни разу после революции не была, – попыталась отшутиться Ладогина, кружа по комнате в Славкиных объятиях. – А ты говоришь – на полюс. Холодно там, а я тепло люблю. Нет, даже с Фёдором не рискну!

– Ну, не декабристка она, – увлекая за собой Ольгу, весело шутил профессор. – Так что же теперь – вообще не жить? Слышь, Наталочка, а в Минск с нами поедешь?

– И что я там забыла?

– Меня!

– После поговорим… С глазу на глаз – ладно?

– Хорошо, договорились…

– А сейчас – давайте, дорогие мои, за стол, выпьем по стаканчику морса за уходящий год. Пусть Новый будет хоть чуточку его лучше!

Под бой курантов из динамика включенного на всю громкость радиоприёмника наши герои дружной гурьбой вывалили на улицу. А там уже толпились сотни москвичей!

Кто-то «издевался» над снежной бабой, пытаясь воткнуть вместо моркови пустую бутылку, кто-то бросал друг в друга только что слепленные снежные комья, кто-то «салютовал» в воздух предусмотрительно взятым с собой шампанским, кто-то горланил советские песни и народные частушки…

Гуляли недолго – уже в половине первого вернулись домой.

После ночного променада Фролушкина стало мгновенно клонить ко сну.

– Ну что, хозяюшка, попьём чайку – и будем собираться в люлю?

– Совсем очумел? Гости у нас!

– Гости могут развлекаться сколько угодно – они люди молодые: когда захотят, тогда и улягутся. А нам давно спать пора.

– Вы только постелите нам в дальней комнате – и можете отдыхать! – улыбнулась Ольга.

– Хорошо. И всё же, может, сперва попьём все вместе чайку? – Наталья Ефимовна отвела в сторону новую изящную штору, открывая взорам собравшихся великолепную фруктовую вазу, доверху наполненную всякой вкуснятиной, и поставила её на стол.

– Сама пекла? – удивлённо уставился на временно припрятанную «смачнину» профессор (жена не позволяла ему есть много мучного).

– Что ты?! «Остановись, уличное течение! Помни – в Моссельпроме лучшее печение!» – чётко, с выражением, словно на конкурсе художественных чтецов, продекламировала рекламные изыскания любимого поэта Наталья Ефимовна.

– «Печенье не черствеет. Питательнее, выгоднее булки. Продаёт Моссельпром. Отделения – в любом переулке!» – поддержала её подчинённая.

– Думаете, удивили? – разошёлся Фёдор Алексеевич. – Я, если хотите, по памяти могу процитировать «Листовки для столовой Моссельпрома»…

– А ну давайте… Просим, просим, – захлопал в ладоши Ярослав.

Каждому нужно

обедать и ужинать.

Где?

Нигде, кроме

как в «Моссельпроме».

В других столовых

люди – тени.

Лишь в «Моссельпроме»

сытен кус.

Там —

и на кухне

и на сцене

здоровый обнаружен вкус.

Там пиво светло,

блюда полны,

там —

лишь пробьет обеда час —

вскипают вдохновенья волны,

по площади Арбатской мчась.

Там —

на неведомых дорожках

следы невиданных зверей,

там все писатели

на ножках

стоят,

дежуря у дверей.

Там чудеса,

там Родов[50] бродит,

Есенин на заре сидит,

и сообща они находят

приют, и ужин, и кредит.

Там пылом выспренним охвачен,

грозясь Лелевичу[51]-врагу,

пред представителем рабфачьим

Пильняк[52] внедряется

в рагу…

Поэт, художник или трагик,

забудь о днях тяжелых бед.

У «Моссельпрома»,

в бывшей «Праге»,

тебе готовится обед.

Где провести сегодня вечер?

Где назначить с приятелем встречу?

Решенья вопросов

не может быть проще:

«Все дороги ведут…»

на Арбатскую площадь.

Здоровье и радость —

высшие блага —

в столовой «Моссельпрома»

(бывшая «Прага»).

Там весело, чисто,

светло, уютно,

обеды вкусны,

пиво не мутно.

Там люди

различных фронтов искусств

вдруг обнаруживают

общий вкус.

Враги

друг на друга смотрят ласково —

от Мейерхольда

до Станиславского.

Там,

если придется рядом сесть,

Маяковский Толстого

не станет есть.

А оба

заказывают бефстроганов

(не тронув Петра Семеныча Когана[53]).

Глядя на это с усмешкой, —

и ты там

весь проникаешься аппетитом.

А видя,

как мал поразительно счет,

требуешь пищи

еще и еще.

Все, кто здоров,

весел

и ловок,

не посещают других столовок.

Чорта ли с пищей

возиться дома,

если дешевле

у «Моссельпрома»?

– Браво! И вам, и Владимиру Владимировичу – браво! – зааплодировала Ольга. – А я там ни разу, к своему стыду, не бывала!

– У нас ещё – всё впереди! – бодро заверила Наталья Ефимовна и вдобавок пообещала: – В следующий выходной непременно идём вместе в «Моссельпром»!

– Нас с собой возьмёте? – с мольбой в голосе, шутливо справился Ярослав.

– Ни в коем случае! Грубиянам и матерщинникам вход туда заказан! Это заведение только для высококультурных граждан. Таких, как Мейерхольд, как Станиславский. Так что – извините, – поставила шутливую точку в дискуссии Ольга.

31

Очередная встреча старшего майора Шапиро с секретным агентом Ярой состоялась как раз накануне праздника Крещения.

Было около шести утра.

Город ещё спал.

Но Плечов уже возвращался с утренней пробежки и прямо у себя под домом случайно стал свидетелем забавного эпизода: старый дворник вдоль и поперек честил согнувшегося в дугу мужчину в роскошной шубе и надвинутой на уши шапке, периодически давая ему под зад метлой:

– Что ты, подлец, забыл в нашем образцовом дворе, а? И вроде ж одет прилично, интеллигент хренов, а по чужим почтовым ящикам шаришь!

– Что случилось, дядь Лёня?

– Да вот… Поймал грабителя… Надо бы доставить его куда следует!

Незнакомец удачно уклонился от очередного удара и повернул лицо. Студент сразу же признал в нём своего земляка и одновременно куратора а, поэтому, не медля, бросился в его объятия.

– Бог ты, мой, Савелий Андреевич, дядя!

– Ярослав, родной!!! Оттяни от меня подальше этого дикого зверя!

– Что так смотришь, Леонтий Никандрович?

– Да… Вот… Он… Ключом ковырялся в замке твоего ящика!

– Вот именно – ключом! Заметь, не гвоздём, не отмычкой. Фабричным ключом! Как он мог попасть ему в руки? Кто мог дать его? Я, дядь Лёня, только я.

– Зачем?

– Мы встретились на дороге, я – туда, он – сюда, что делать? Прекращать прогулку или бросить дядьку мёрзнуть на трескучем морозе? А, может, вообще заставить его бегать за собой в натуральной шубе?

– Не знаю…

– Вот я и дал ему ключи, чтобы забрал прессу и читал её у меня в квартире, пока мы набегаемся… Усёк?

– Так точно! Выходит, я чуть не зашиб до смерти уважаемого человека?

– «До смерти» – это, конечно, громко сказано! – пробурчал Исаак Ильич, отряхивая одежду от снега, приставшего к ней в результате «избиения» грязной метлой. – Как мне на работу теперь явиться, а?

– Простите… Бес попутал! Может, оставьте шубку-то, я её очищу, пока вы газетёнки читаете?

– Нет уж. Сами управимся! Пошли, дядя Сава… Посмотришь, как мы живём!

– С великим удовольствием!

Ольга ещё спала. Ярослав плотно прикрыл двери, ведущие из узкой прихожей в единственную комнату, и повёл раннего гостя на кухню.

– Выпьем?

– Ты что, совсем с ума спятил?

– Чайку?

– А… Не откажусь…

– Кстати, хочу поблагодарить вас за предоставленное жильё.

– Благодари!

– Огромное спасибо, Исаак Ильич, за все ваши добрые дела.

– Спасибо на хлеб не намажешь… Должен будешь!

– Непременно. Вот ваш чай. Сахарку сколько?

– Два кусочка…

– Хотя, если честно, – продолжал Шапиро, помешивая ложкой дымящийся и приятно пахнущий напиток. – Сия благотворительность – исключительно за твой же счёт.

– Поясните…

– За съём квартиры заплатили с твоих гонораров. Вот, возьми остальное, – Шапиро достал из-под шубы конверт и положил на стол. – Здесь всё до копеечки! С полагающимися вычетами, конечно.

– Будто знали, что сегодня представится возможность рассчитаться.

– Чекист должен быть в любую секунду готов к разным превратностям судьбы.

– И поэтому вы предпочитаете всё время держать при себе средства на агентуру?

– Ну, почти так… Однако перейдём к делу.

– Слушаю…

– Спасай меня, Ярослав Иванович!

– Это что-то новое… Смогу – помогу! Я ведь в отличие от большинства наших братьев-белорусов не страдаю хронической неблагодарностью.

– Вот и славно. Мне срочно нужен результат в деле золотых апостолов.

– Ну, где же я вам его возьму? Мы вернулись из Минска ещё четыре месяца тому назад, и обо всём, что мне стало известно во время командировки, я уже доложил…

– Может, всё-таки утаил какую-нибудь маленькую детальку, зацепочку, способную пролить свет на историю, связанную с их пропажей?

– Нет.

– Может, профессор о чём-то заикался, случайно раскрыл какую-то тайну, а ты пропустил её мимо ушей?

– Исключено, товарищ старший майор.

– Плохо. Уже и не знаю, что делать… Посадят нас на кол за растрату государственных средств.

– И меня тоже?

– Ну да… Ты ведь – наша главная надежда. Молодой учёный, человек, которого Фролушкин считает своим сыном! Давай, напрягай башку… Иначе нам обоим – капут.

– Слушайте, чего мы паримся? Давайте сообща запудрим руководству мозги, придумаем какую-нибудь «байду», иллюстрирующую очевидность наших успехов – и представим её, так сказать, к столу… «Ешьте, не обляпайтесь, господа!»

– А ведь точно… Яра, ты гений! Бери бумагу – пиши: «Однажды я обнаружил у Фролушкина записку…»

– Дальше я сам!

– Прекрасно.

– «На ней была нарисована церковь, обозначенная заглавной буквой “Ц” и забор, до которого стрелкой указано расстояние – 40 метров», – написал Плечов, одновременно диктуя вслух правдивое сообщение, которое он запомнил на всю жизнь.

– Гениально. Получишь денежную премию.

– Одну вы мне уже обещали…

– Да, но ты ведь ещё не уговорил окончательно профессора переехать в Минск?

– Нет.

– Вот видишь! Лучше не торопи события, дружок. А слово своё я обязательно сдержу… И всё равно – полностью расслабляться нам нельзя! Ты наперёд ещё что-то придумай, – в том же духе, ладно?

– Неужели всё так серьёзно?

– А ты думал чего я, практически генерал[54], бегаю за тобой, точно мальчишка? И вот ещё что: больше в тайну никого посвящать нельзя! Ни снизу, ни, тем более, сверху… Да и нету над нами, Яра, никого больше. Только он сам! А у него – семь пятниц на неделю. Захочет – казнит, захочет – помилует. То ли по одному, то ли двоих сразу, ясно?

– Так точно, товарищ старший майор!

Шапиро направился к выходу.

За ним последовал Плечов.

Вывел Исаака Ильича за пределы двора, чтобы тот не наткнулся на очередного Илью Муромца с метлой, и помчал обратно.

На кухне с раскрытым конвертом в руках стояла Ольга. В её глазах читался неподдельный ужас.

– Что это?

– Разве не видишь – деньги. Самые что ни на есть настоящие советские рубли!

– Где ты их взял?

– Зарплату получил.

– Ну-ка, посмотри мне в глаза! Так… Врёшь?

– Нет конечно. Я всегда говорю только правду. Тем более – тебе, самой дорогой, самой желанной, проще говоря – единственной!

– Но хоть что-то для моего успокоения ты можешь сказать?

– Нет. Ещё не время.

– Но я не смогу так дальше жить? Как растить, как воспитывать дитя, если не уверена в завтрашнем дне, если ложишься спать, не зная, что будет с твоими любимыми людьми утром?

– Ничего с нами не случится. До самой смерти!

32

Перед сном супруга решила вернуться к тревожившей её теме:

– А знаешь, я слышала обрывки вашего разговора…

– Ну и что?

– «Практически генерал…» Кто это был?

– Оленька, любимая, какое это имеет значение? Генерал… Главное, что не уголовник, не вор…

– Это правда!

– Вот видишь. Успокойся – и спи! Я никогда не позволю втянуть себя в какие-то преступные антисоветские деяния. Ты же знаешь мои принципы!

– Знаю. Скажи, а куда девался твой друг? Пчелов?

– Пропал.

– Вместе с женой?

– Да.

– Боже мой!.. Что с ними стряслось?

– Вот это я и пытаюсь установить.

– Ясно…

– А деньги – аванс, за работу, которую ещё придётся выполнить.

– Тебе?

– А то кому же?

– Например, уполномоченным органам!

– Не справляются они. Вот и обратились ко мне за помощью.

– Странное какое-то решение…

– Только на первый взгляд… А на самом деле… Мог тёзка провороваться в своём «Внешторге» и уйти в подполье?

– Мог, наверное…

– А, значит, и объявиться может в любой момент.

– Пожалуй…

– И куда он придёт, если в Москве у него больше никого нет?

– Не знаю… Думаешь, к нам?

– А то куда же?

– Но ведь это может быть опасно…

– Вот видишь, ты и сама всё поняла: это обычная плата за риск.

– Родной, мне уже страшно… За тебя, за ребёночка!

– Пока я рядом – можешь ничего не бояться. Смотри, какие у меня бицепсы! Камень! За тебя, любимую, за нашего маленького, любого в порошок сотру – только укажи пальцем.

– Ой, какой ты страшный… И всё равно – зачем столько денег?

– Без них никак. Ведь, если появится Вячеслав, мне надо будет его как-то задержать… до подхода основных сил.

– Ты же теперь сильный. Скрутишь его в бараний рог – и сдашь, кому надо.

– Нет. Неправильно. Для начала его надо разговорить. Может, даже угостить водочкой, чтобы развязать язык. Иначе как узнать, куда он дел похищенное у государства?

– Теперь всё сходится… А я могу потратить на себя часть этой суммы?

– Конечно, моя родная. Сколько угодно!

33

«Сообразить на троих» (но всё равно без спиртного, – поэтому такое определение здесь вряд ли уместно!) Шапиро, Плечову и Фролушкину удалось только в следующем месяце. Кстати, и повод для этого нашёлся вполне подходящий…

Страна как раз собиралась праздновать «День Красной армии и флота».

16 февраля 1938 года в «Известиях» опубликовали статью Иосифа Виссарионовича Сталина «К 20-летию РККА и ВМФ. Тезисы для пропагандистов». Главный её вывод состоял в том, что «под Нарвой и Псковом немцы получили решительный отпор. Таким образом, наступление врагов на революционный Петроград было приостановлено. С тех пор 23 февраля стало днём рождения нашей родной рабоче-крестьянской Красной армии».

Его-то и собрались отметить наши герои в профессорской квартире.

Для начала Плечов представил своего спутника:

– Знакомьтесь, это Исаак Ильич. Мы с ним случайно в метро столкнулись. На станции «Охотный Ряд». Он долго не мог найти выход на Манежную площадь и обратился за помощью!

– А Слава сразу признал во мне земляка-белоруса…

– Руса? Ты свой рубильник в зеркале видел, сябар?[55]

– Ну, еврей я. Еврей из Борисова.

– Значит – человек, как мы с Ярой. Так бы сразу и сказал. А то петляешь, как перепуганный заяц по вспаханному полю. Мы – интернационалисты. Для нас все люди одинаковы, независимо от национальности, вероисповедания и даже цвета кожи.

– Согласен! – расцвёл улыбкой Шапиро.

– А я тебе что говорил? – подморгнул «приятелю» Плечов.

– Дома давно был? – продолжил «допрос» Фролушкин.

– Перед Новым годом. Я ведь всего на несколько дней в Москву приехал… По торговой линии… Да вот – малёхо подзадержался.

– Жить имеешь где?

– Да. Сестра у меня в Балашихе.

– Ну, это недалеко.

– Так точно!

– Служил?

– Давненько…

– Надеюсь, в Красной армии?

– А то в какой же?

– Выпьешь с нами по пятьдесят ради такого случая?

– Нет… Не употребляю я, братцы… Совсем!

(На самом деле, Шапиро не был категорически против употребления алкоголя, но, помня наставления Плечова: «С профессором лучше не начинать пить, а то он мужик азартный – и загулять может!», – решил прикинуться трезвенником!)

– И правильно, – не стал спорить Фролушкин. – Мы с Ярославом тоже в глубокой завязке с тех пор, как в спорт ударились!

– Молодцы. Чем занимаетесь, если не секрет?

– Самообороной.

– Нужное дело…

– Ну, раз уж никто не пьёт, то я пойду приготовлю для честной компании кофейку…

– А… Гэта мы з задавальненнем…[56]

Отсутствовал Фёдор Алексеевич недолго. И спустя всего несколько минут присоединился к своим, не успевшим соскучиться, землякам.

– Вот… Берите, пожалуйста… Угощайтесь. Сахарок на столе – наш, белорусский, мы с Ярой его из Минска везли.

– Спасибо…

– Тебя как мамка звала?

– Ицик.

– Ты, Ицик, в синагогу ходишь или в нашу православную церковь?

– Атеист я, товарищ профессор.

– Плохо, братец, плохо…

– Почему?

– Вера в истинного Бога ещё никому не принесла вреда.

– И где он – истинный?

– Там… На небе.

– Это ещё доказать надо.

– Существование Всевышнего – неоспоримо и не требует никаких доказательств. В него надо слепо верить и жить по соответствующим заповедям – вот и вся наука, братец!

– Буду стараться… Впредь…

– Ты книги священные какие-нибудь читал? Библию, Евангелие?

– Талмуд – в детстве. Мама заставляла.

– И что оттуда почерпнул?

– Ничего хорошего. Только то, что мы – Богом избранный народ, а все остальные люди – гои.

– «Чтобы лучше обмануть гоев, еврей может даже посещать их больных, хоронить их покойников, делать добро их бедным, но все это должно быть делаемо, дабы иметь покой, и чтобы нечестивые не делали зла евреям», – по памяти процитировал Фёдор Алексеевич. – А ты как думаешь?

– Я, как и вы, приверженец ленинско-сталинского учения, утверждающего, что все люди – братья.

– И это правильно! Вот теперь я вижу, что ты наш человек, сябар! И, ежели мы с Ярой, не дай боже, будем тонуть, не откажешься протянуть нам соломинку.

– Не откажусь, братцы.

– Ну или по крайней мере будешь чувствовать сожаление к неверным, невзирая на все еврейские устои.

– Непременно, дорогой Фёдор Алексеевич!

34

Черту под разговор подвела Наталья Ефимовна, нежданно-негаданно вернувшаяся с работы – на целый час раньше положенного времени. Сказала, что их всех отпустила директриса, чтобы могли поздравить с праздником своих защитников, и преподнесла Фёдору Алексеевичу какую-то забавную русскую деревянную игрушку ручной работы.

Ярослав её рассматривать не стал.

Догадался, что Ольга тоже уже дома, и стал одеваться, подгоняя Исаака Ильича, который почему-то никуда не торопился.

Однако отделаться от него оказалось совсем непросто.

– Никуда я тебя не отпущу, пока мы не придумаем новую легенду по делу о золотых идолах, – заявил Шапиро, спускаясь вниз по лестничной клети.

– А что, старая не прокатила? – округлил глаза Яра.

– Скажем так: прокатила, но не на все сто.

– По какой причине?

– Да я сам всему виной! Расписал руководству, что рисунок несомненно очень стар. Мол, агент, то есть ты, на личной встрече утверждал, что бумага была жёлтой, а буквы – наполовину стёртыми…

– И что тут подозрительного?

– А то, что в Несвиже – не церковь. Костёл. При чём там буква «Ц»?

– И точно!

– К тому же, если текст подлинный…

– А то какой же?

– Расстояние в нём должно быть указано в саженях, вёрстах или ещё Бог весть в чём, но только не в метрах!

– Значит, надо было свернуть на Фролушкина. Мол, он сам с чьих-то слов недавно сделал этот чертёж и, естественно, указал на нём расстояние в современной системе измерений.

– После я тоже об этом догадался. Но он мне, кажется, не очень поверил…

– Сам?

– А то кто же! У него башка тоже варит – дай бог каждому… Так что, Сенека, думай, чтоб никаких сомнений ни у кого не оставалось.

– Чёрт! Как я мог забыть?

– Что, что, родной?

– Ручка у вас есть?

– Конечно. Это же мой главный инструмент.

– Записывайте! Довожу до вашего ведома, что при Несвижском костёле Тела Господнего уже много лет воспитывается родной сын Фёдора Алексеевича, который, если верить профессору, «не сполна разума». Подозреваю, что именно на него возложена функция наблюдения за всем происходящим на территории храма. И подпись: Яра.

– Слава, родной, что же ты раньше-то молчал? Это настоящая сенсация! И главная ценность в том, что её легко проверить. Сегодня же поручу агентуре проштудировать в Несвиже все церковные книги с записями того времени и таким образом установить имя отрока. А потом подам на блюдечке Хозяину! Надеюсь, он достойно оценит наши с тобой старания…

– Премию не забудьте!

– Будет. Повышенная – обещаю!

Как оказалась, это была их предпоследняя встреча…

35

Спустя несколько дней Ярослав получил от куратора незапланированное послание через свой почтовый ящик.

Всего несколько слов от руки.

«Фролушкин Степан – 6.05. 1911 г.».

И чуть ниже:

«Он нам наконец поверил!»

К записке прилагалась весьма приличная сумма денег.

Всю её Ярослав отдал Ольге – приближалось Восьмое марта, Международный женский день, и Плечову совершенно не хотелось ломать голову по поводу подарка. За такие деньжищи любимая сама купит всё, что ей только нужно!

36

Одновременно с весенним паводком «органы» накрыла очередная волна реорганизаций. В соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 марта 1938 года Главное управление государственной безопасности вообще было ликвидировано, а его секретно-шифровальное подразделение стало «самостоятельным оперативно-чекистским отделом НКВД СССР», который возглавил уроженец Екатеринославской[57] губернии Александр Дмитриевич Баламутов.

Ещё совсем недавно (если быть точным – с января по апрель 1937 года) его приняли на службу всего-навсего в качестве стажёра 3-го отдела ГУГБ НКВД, но вдруг карьера Баламутова стремительно пошла в гору! Может, потому что 14 декабря 1937 года Александра Дмитриевича неожиданно избрали секретарём партийного комитета ГУГБ НКВД СССР?

Как бы там ни было, именно он по идее должен был стать очередным куратором Яры. Но ушедший на повышение Шапиро, к тому времени уже возглавлявший секретариат НКВД, а после реорганизации назначенный начальником 1-го спецотдела и одновременно ответственным секретарём Особого совещания при наркоме внутренних дел СССР, не спешил передавать одного из самых ценных своих агентов в чужие руки. И лишь после того, как секретно-шифровальный преобразовали в «3-й спецотдел» (19.06.1937 года) представил их друг другу…

Случилось это в самый разгар лета – незадолго до отъезда Плечова и Фролушкина в Минск. Причём озадачиваться оперативным обеспечением организации встречи никто не стал.

Яру просто «вычислили» посреди столицы, когда тот направлялся в родильный дом проведать Ольгу, накануне осчастливившую его долгожданным сыночком, велели сесть в машину и повезли за город.

«Неужели так и не суждено мне хоть раз увидеть свою кровинку?» – кольнула мозг нерадостная догадка.

Нет, смерти он не боялся – сказалось благотворное влияние Фролушкина, – но не в столь знаменательный же день уходить из жизни…

Плечов сидел на заднем сиденье, зажатый с двух сторон двумя молчавшими мужчинами – Исааком Шапиро и коренастым парнем с добродушным, простоватым лицом, чуть старше его по возрасту, и дрожал от страха.

За баранкой – ещё один: совсем молодой, ужасно тощий хлюпик лет двадцати, такого одним щелбаном убить можно!

«Впрочем, эти двое тоже не представляют особой опасности, – окончательно успокоился Плечов. – В конторе знают о моём увлечении самбо; хотели б арестовать – послали бы несколько автоматчиков!»

На опушке берёзовой рощи автомобиль остановился.

Водитель уткнул голову в руль и, казалось, сразу задремал; остальные направились к ближайшей опушке, где, словно по команде одновременно опустились на зелёную траву.

– Это Александр Дмитриевич, – кивнул на незнакомца, расположившегося слева от него, Исаак Ильич. – Отныне поступаешь в его распоряжение…

– Капитан Баламутов, – уточнил чекист.

– Что-то уж больно часто вы меняетесь, – решил набить себе цену сексот. – То один, то другой, то третий… Скоро всё ведомство будет знать о моей роли.

– Не волнуйся, этого не произойдёт, – успокоил его новый куратор. – Ты будешь иметь дело только со мной.

– А водитель? Он же видел моё лицо.

– Первый и последний раз.

– Иногда и одного разу достаточно…

– Я же сказал: «Последний!»

– Да и статус мой, как агента, видно, опять зачем-то понизили, – продолжал бурчать Яра. – Раньше имел дело с комиссаром, затем – со старшим майором, а сейчас и вовсе с капитаном…

– У нас как раз проходит смена поколений, – вступился за коллегу Шапиро. – А как ты думал? Надо же давать дорогу молодым…

– Возможно… А у меня есть звание?

– Конечно.

– И какое?

– Высокое. При случае Александр Дмитриевич тебя обо всём проинформирует… Кстати, он сам ещё в начале весны был лейтенантом, а год назад – и вовсе стажёром.

– Неплохо растём…

– Сейчас товарищ Баламутов – начальник Третьего спецотдела, поэтому вся моя агентура перешла в его распоряжение, – жёстко пресёк нежелательные разговорчики Исаак Ильич.

– Понял, – угомонился Ярослав. – Слушаю вас, товарищ капитан!

– Итак, в ближайшие дни вы отправляетесь в Минск?

– Так точно.

– Задача номер один: беречь профессора, как зеницу ока.

– Есть!

– У нас имеется информация, что ваш знакомый – Пчелов – был внедрён в секретно-шифровальный отдел с единственной целью: выяснить всё, что нам известно о золотых апостолах.

– Возможно. Слишком настойчиво Вячеслав нащупывал пути-дорожки, ведущие к Фёдору Алексеевичу.

– Он может возникнуть на твоём пути в любой момент, любое мгновение…

– Знаю.

– …И даже предпринять попытку выкрасть профессора. Справишься?

– Думаю, что не подведу…

– По нашим данным, они с супругой уже пересекли советско-польскую границу и сейчас находятся на родине Фролушкина…

– В Несвиже?

– Да. Безусловно, им станет известно о вашем переезде в Минск, так что в любой момент жди провокаций.

– Всегда готов…

– Обеспечить тебя оружием в наши планы не входит. Всё-таки ты философ, а не кадровый оперативник…

– Что же мне теперь – на зверя с голыми руками?

– Рад, что присутствие духа тебя не покидает…

– Стараюсь!

– Но если противник начнёт действовать, тебе будет не до смеха.

– Поживём – увидим!

– Предупреждать белорусских товарищей о твоём визите мы не имеем права, среди них тоже может оказаться вражеский лазутчик, – вклинился в разговор Шапиро. – Так что, как я не раз уже говорил, работать придётся без страховки, исключительно в автономном режиме.

– Да знаю я, знаю…

– И упаси тебя господь раскрыть свою принадлежность к «конторе»!

– Сдохну, но не сознаюсь…

– Неправильно. Умирать ты тоже не имеешь права. Пока не выполнишь задание.

– В общем, и жить не даёте, и сгинуть не позволяете. Как вы меня уже достали…

– Кстати, есть у нас в Минске один надёжный человек, который отслеживает всю оперативную информацию по преступности в республике, и если, не дай бог что, думаю, успеет прийти на помощь.

– Как вы себе это представляете?

– К нему сходятся все сводки различных правоохранительных органов, и если всплывает что-то необычное – агент, не медля, отправляется в то или иное ведомство… После чего связывается с высшим руководством и получает соответствующие инструкции.

– «Свежо предание, а верится с трудом!» Так это или не так, мне ничего не остаётся, как тупо надеться на лучшее.

– Это правильно. Вот тебе деньги. Здесь необычно много – на целый год вперёд.

– Зачем мне столько?

– Чтобы вы с профессором ни в чём себе не отказывали.

– Спасибо. А в семью часть средств отдать можно? Всё-таки у нас родился малыш!

– Поздравляем. Финансами можешь распоряжаться по собственному усмотрению. Условие одно: супруга не должна знать о твоей службе в «конторе».

– Понимаю…

– Плести можешь, что угодно: нашёл, выиграл в лотерею, заработал на разгрузке вагонов; лишь бы выглядело более-менее правдоподобно… Вы ничего добавить не хотите, Александр Дмитриевич?

– Никак нет, товарищ старший майор.

– А у вас, Ярослав Иванович, какие-то вопросы, пожелания имеются?

– Да.

– Излагайте.

– Канал экстренной связи тот же?

– Так точно. Только после того, как ты позвонишь, до встречи с куратором пройдёт не два часа, а немного больше времени.

– Ясный перец! От Лубянки до Минска чуток дальше, чем до Кремля.

– Прямым текстом, по-прежнему, говорить ничего нельзя. «Яра… Жду»… Этого достаточно! Спустя ровно сутки после звонка ждите товарища Баламутова у входа в жэ-дэ вокзал.

– А если он того, не удержится до того времени на своём посту?

– Приедет другой, кто сменит его в должности…

– Как я его узнаю?

– Он назовёт пароль…

– Прежний?

– Да. Зачем его менять?

– Значит, «Здравствуй Яра, тебе привет от Горняка»?

– Хочешь усложнить?

– Не прочь.

– Тогда скажешь: «Так он ведь умер».

– Ну…

– И получишь в ответ: «Уже воскрес!»

– Ни хрена себе завернули… А как быть с обычными, текущими донесениями?

– Пиши письма на свой московский адрес. Два раза в месяц – частить, как раньше, не надо. Так они неминуемо окажутся в твоём почтовом ящике, откуда их вместо меня будет забирать Александр Дмитриевич. Ключ уже у него. Ну всё, пошли в машину… Я сяду спереди, как старший по званию, а вы располагайтесь сзади… Куда подкинуть вас, товарищ агент?

– В родильный дом имени Надежды Константиновны Крупской[58].

– Вставай, Вася, поехали!

37

Сегодня Ярослав впервые увидел своего Саньку, и этот маленький живой комочек, закутанный, несмотря на жару, в пелёнку, сразу стал для него самым родным и близким существом на всём белом свете. Может, даже ближе Ольги, держащей их совместное чадо в руках за плотно закрытым окном родильного дома. Впрочем, это утверждение ещё можно оспорить…

– Как ты? – заорал Ярослав, и по движению губ любимой понял: «Нормально».

– Когда домой?

Супруга лишь пожала в ответ плечами.

– Я буду приходить каждый день в это же время, слышишь?

«Не надо!»

– Ну пока, любимая! До завтра!

38

А вечером была очередная тренировка, быстро перекочевавшая из спортзала в ближайшую столовку, где друзья-самбисты (без отбывшего по направлению Альметьева) поначалу пытались «замочить» новорожденного одним лишь кефиром, но быстро смекнули, что это – совершенно не по-русски, и всей оравой направились к старой знакомой Плечова – Надежде Афанасьевне.

Через главный ход попасть в пивную было практически невозможно, и Ярослав начал действовать по заветам своего бывшего сослуживца.

Заведующая долго не хотела признавать не самого постоянного клиента, но когда в карман её передника со словами «Вам привет от Ивана Константиновича» опустился хрустящий червонец (фантастическая по тем временам сумма: килограмм мяса на базаре купить можно или литр водки в магазине – кому что больше нравится!) – давшая сбой память, мгновенно восстановилась.

– А сам он куда пропал? – деловито поинтересовалась женщина.

– Не знаю, – пожал плечами студент. – Сам его уже несколько месяцев не видел.

– В прошлый раз я накрыла вам в каморке?

– Да.

– После этого Ваня ещё два раза заходил. Один, а потом – с молодой супругой. Это правда, что он женился?

– Да, мы с ним сдурели в один день… – вспомнил формулировку былого товарища Плечов.

39

Спустя несколько дней он приехал за супругой на такси. С огромным букетом цветов. И бутылкой шампанского для заботливого медперсонала, успешно принявшего роды.

Процедура выписки, во время которой «эмка» оставалась во дворе роддома, оказалась достаточно длительной и скучной. Но даже после такого изнурительного испытания машина не сразу рванула в сторону их съёмной квартиры, а сначала долго петляла по широким и не очень улочкам в центре Москвы, дабы, как шутил Плечов, «в памяти дитяти отложились все достопримечательности столицы великого государства, прекрасного русского города, ставшего для него родным…»

И только когда младенец начал проявлять настойчивое нетерпение, выражаемое в частом крике и бесконечном выискивании беззубым пока ещё ртом маминых сосков, водитель направил автомобиль по адресу, ранее продиктованному Ярославом.

А дома их уже ждал накрытый стол, за которым восседали только что приехавшие Ольгины родители да Фролушкин с Натальей Ефимовной.

Именно в тот день они сообща пришли к единому мнению: в Минск дамы не поедут.

Прихотливая Ладогина останется в Белокаменной, а Ольга до конца лета пробудет в родной деревне, ближе к нетронутой природе, где в изобилии есть и свежий воздух, и домашние харчи. Что нужно ещё кормящей матери?

40

Никифор Михайлович Бладыко получил выговор по партийной линии за «утрату большевистской бдительности» 10 октября прошлого года. А уже 19 декабря был снят с должности, как «не справившийся с работой по выкорчёвыванию и ликвидации последствий вредительства».

Однако его преемник Владимир Степанович Бобровницкий ещё в мае подтвердил верность руководства БГУ взятым на себя обязательствам, поэтому Фролушкин с Плечовым не испытывали никакого беспокойства по поводу намеченного переезда.

Но 12 июля арестовали и Бобровницкого…

И профессор впал в отчаяние: ехать не ехать?

К счастью, временно исполняющий обязанности ректора Парфён Петрович Савицкий успел отправить телеграмму: «Всё в порядке. Ждём», а то б он точно сдал билет…

41

На вокзале их встречал чернявый красавец с глубоко посаженными бездонными глазами, излучавшими необыкновенную теплоту и добродетель из-под густых бровей, и небольшими залысинами на высоком челе.

В неполные тридцать четыре он успел поработать в республике на многих партийных должностях, а совсем недавно, после окончания Института красной профессуры в Москве, стал членом ЦК Компартии Белоруссии и депутатом Верховного Совета БССР.

Именно под его руководством университет достигнет, может быть, самых выдающихся успехов в своей истории. По крайней мере получить образование в этом вузе до войны считали честью не только белорусы, но и многие жители соседних республик: русские, украинцы…

А пока Савицкий привёл профессора в специально выделенную для него квартиру. Большую, светлую, из трёх отдельных комнат. Окна одной из них выходили на главный проспект столицы, и Плечов поспешил распахнуть их, чтобы насладиться красотой родного города.

– Вас, Ярослав Иванович, мы пока поселим в общежитии. Временно. Сроком на один год! – немного опустил его на землю Парфён Петрович.

– Слава будет жить вместе со мной, – безапелляционно заявил Фролушкин. – Зачем одному старику столько места?

– Ну, как знаете, – с облегчением вздохнул ректор, у которого и без москвичей было немало проблем с обеспечением жилплощадью как лиц преподавательского состава, так и студентов.

42

А теперь несколько слов о вузе, в котором предстояло трудиться нашим героям…

Следующей весной руководство БГУ активизировало работу по организации филологического факультета с двумя отделениями: белорусского языка и литературы и русского языка и литературы.

Несмотря на то, что недавно власти повысили бюджет университета до 5 миллионов 762 тысяч рублей, помещений под далеко идущие планы расширения выделено не было.

Но помог случай.

В июне 1939-го ЦК ВКП(б) и СНК СССР издали совместное постановление о ликвидации рабочих факультетов. Используя всё своё влияние, Савицкий добился, чтобы их учебные площади целиком и полностью передали БГУ. Таким образом, университет получил 9 учебных аудиторий и 178 мест в общежитиях.

А спустя несколько недель в БГУ состоялись первые выпуски историков (46 человек) и географов (50 человек); всего университет выпустил в том году 212 специалистов различного профиля.

Помимо этого из числа студентов в 1938–1939 годах было подготовлено более 800 ворошиловских стрелков и 1539 значкистов ПВХО[59], 170 юношей и девушек овладели управлением автомобилем, 130 – мотоциклом, 280 студентов получили значки парашютистов, также было подготовлено 52 конника.

По оборонным видам спорта в БГУ проводились межфакультетские соревнования. Почти всегда побеждал в них физмат; истфак же неизменно «пас задних», но с приходом философов-самбистов (так Фролушкина с Плечовым называли за глаза) декан факультета надеялся изменить положение дел.

Помогло!

Во многом благодаря титаническим усилиям наших героев по итогам 1939 года университет занял первое место по оборонной работе среди всех вузов советской Белоруссии.

А истфак покинул позорное место во внутриуниверситетском соревновании!

43

В отличие от БГУ в «парафии» Файвеля Яковлевича Шульца ничего не изменилось.

Именно на базе мединститута удалось сколотить самую успешную секцию по борьбе самбо, из которой до войны вышло немало чемпионов в разных весовых категориях…

Сам ректор сначала подглядывал за занятиями в дверную щёлку, затем стал наведываться в спортзал, скромно садиться на длинную скамью под дальней стеной и с неё молча наблюдать за потугами своих воспитанников, а перед Новым годом и вовсе решил влиться в дружный спортивный коллектив.

Портки, куртку и пояс из своего прежнего гардероба ему подарил Фролушкин, за последнее время изрядно сбросивший вес и теперь порхавший на татами не хуже иных, годящихся ему во внуки, студентов…

Однажды во время одной из таких тренировок в институт наведался друг Шульца – Лаврентий Фомич Джанджгава, точнее – Цанава: в 1938 году он взял себе чуть более благозвучную и чуть легче произносимую на русском языке фамилию матери. Заметив, как некогда неуклюжий Файвель лихо управляется с новобранцами секции при помощи необычных бросков, рычагов и удушающих приёмов, он подозвал давнего товарища и велел представить самого себя заезжему тренеру.

Вот какой между ними состоялся диалог:

– Разрешите отрекомендоваться, старший майор Цанава, народный комиссар внутренних дел Белорусской Советской Социалистической республики.

– Очень приятно. Аспирант Плечов. Ярослав Иванович, – ничуть не сконфузился агент, давно привыкший к общению с высшими чинами советских спецслужб.

– Спортивные титулы у вас есть?

– Так точно. Чемпион Москвы.

– Прекрасно. Приглашаю, точнее, прошу вас принять участие в подготовке личного состава нашего наркомата.

– Мне надо подумать…

– Только недолго. С теми, кто не приемлет наши условия, разговор бывает короткий! – Лаврентий Фомич, видимо, решил, что сказал нечто очень остроумное, и громко рассмеялся, да так, что казалось, в зале зашевелились подвешенные к потолку груши и канаты.

– Послушай, Фомич, а не могли бы твои парни дважды в неделю заниматься у нас? – быстро сообразил Шульц. – Где ещё ты найдешь такие великолепные условия, а?

– Согласен, – не стал спорить нарком. – Сколько бойцов вы можете принять в один вечер, товарищ тренер?

– Человек десять – пятнадцать.

– Прекрасно. А из меня ещё можно сделать какого-нибудь «Казбек-Гору»?

– Ну, это вряд ли – габариты не те.

– Это почему же?

– Бола Дударикоевич[60] был росту двести двадцать восемь сантиметров и весил больше двух центнеров…

– Я и не знал таких подробностей…

– Вам сколько лет?

– Сколько и Файвелю – я на пару месяцев старше.

– Значит, сорока ещё нет?

– Нет.

– Прекрасно. Приходите в любое время… Буду рад вас видеть… Насчёт горы не знаю, а хорошего бойца из вас сделаем – точно!

– Спасибо, товарищ тренер. Когда начнём?

– Да хоть завтра. Мы с Фёдором Алексеевич здесь каждый день – в двадцать ноль-ноль.

– Фёдор Алексеевич это кто?

– Мой старший коллега по работе и помощник по спорту… Вон там, в левом углу, он возится с двумя юношами…

– Вижу… И сколько ему лет?

– Скоро шестьдесят!

– Вай-вай, совсем взрослый уже! А выглядит не старше нас с Шульцем… Где он работает?

– Преподаёт философию в БГУ.

– Как его зовут?

– Профессор Фролушкин.

– Тоже из Москвы?

– Так точно.

– Если профессор не замешан в контрреволюционной деятельности – его тоже возьмём на работу: пускай читает чекистам лекции на философские темы. Как думаете, Ярослав Иванович?

– Хорошая идея. Мы одни сюда приехали, без жён и детей, так что лишняя нагрузка нам не в тягость – только на пользу.

– Смотрите, пупок не надорвите! – снова зашёлся заразительным смехом старший майор.

И тут Ярослава осенило:

«Чёрт, я же подставил под удар всю спецоперацию! Сейчас этот старший майор запросит личное дело профессора, получит ответ, что тот сидел за бог весть какие грехи – и начнёт щемить нас вдоль и поперек по своей чекистской линии. Надо срочно звонить Шапиро-Баламутову!

Но как это сделать, не засветив себя?

Вся связь – целиком и полностью под контролем НКВД. Тем более, всякие “экстренные линии”… Телеграмму тоже не пошлёшь. Остаётся только надеяться, что, когда в Москву из Минска придёт запрос – там проявят благоразумие, свяжутся со всеми заинтересованными лицами, и дадут Фёдору Алексеевичу приличную характеристику!»

44

Шло время, а никаких действий со стороны белорусских чекистов всё не следовало и не следовало! Значит, порядок… Значит, в ослабленной репрессиями спецслужбе ещё не все сотрудники утратили профессионализм, бдительность и осмотрительность!

Нарком Цанава не мог нарадоваться молодому тренеру, к которому его подчинённые тянулись, словно трава к солнцу, особенно после того, как Ярослав устроил «показательные выступления», в ходе которых довольно крепкие, хорошо обученные, оперативники пытались рубить его шашкой, колоть штыком, бить палкой, резать кинжалом и даже стрелять в упор из боевого оружия. Но безрезультатно! Плечов умело выходил из любых сверхсложных ситуаций и в конечном итоге ловко разоружал всех своих противников…

Однако окончательно Ярослав успокоился лишь после того, как Лаврентий Фомич на одной из тренировок сделал Фролушкину и его, как говорил сам товарищ старший майор, «верному оруженосцу», официальное предложение: раз в неделю читать лекции в наркомате внутренних дел. Так сказать, вместо политинформации.

Теперь они были вынуждены терпеть друг друга по двадцать четыре часа в сутки. Не только преподавать в одном учебном заведении и тренироваться в одном спортзале, но и по несколько часов в день заниматься с одними и теми же белорусскими чекистами. А потом ещё и спать в одной большой квартире. Хорошо хоть в разных комнатах!

Однако, несмотря на удручающее однообразие, их отношения отнюдь не становились менее дружелюбными.

Напротив – изо дня в день Фёдор Алексеевич проникался всё большим и большим уважением к любимому ученику и (в чём он уже окончательно убедился!) – главному последователю своего философского учения. А тот – хоть и был, круглым, как уже говорилось, сиротой, всё больше любил профессора, не просто, как старшего и более мудрого товарища, наставника, а как отца!

А посему откровенный разговор между ними становился неизбежным. И он таки состоялся в конце второго семестра их первого совместного учебного года в БГУ…

45

Каждый день Ярослав писал письма своей ненаглядной Оленьке и, как он непременно добавлял, любимому сыну Александру.

И растрогал-таки их сердца, ибо под Новый год жена с ребёночком перебралась в Минск. Пока – до следующего лета.

Жили все вместе в профессорской квартире – Фролушкин только рад был!

Но всё же, где-то в глубинах своих душ, молодые супруги с нетерпением ожидали окончания учебного года: ведь руководство вуза обещало им тоже отдельную квартиру.

Вот только б Фёдор Алексеевич, полюбивший мальчишку как родного внука, не обиделся…

В тот день на истфаке приняли последние экзамены и решили устроить по этому поводу небольшую вечеринку.

А наши герои в неформальной обстановке решили обсудить с ректором все обстоятельства своего отъезда из Белоруссии либо условия продолжения работы в БГУ, на чём настаивал весь педагогический коллектив.

Фролушкин истосковался по Москве и был категорически против, как он сам часто повторял «продления контракта», а вот Плечов ни за что не хотел покидать родной город. Тем более в тот момент, когда ему реально светила в нём собственная жилплощадь!

Профессор в приватных разговорах не раз обещал «потерпеть ещё один годик», но, чем ближе становилось лето, тем больше он тосковал по Первопрестольной, да и по Наталье Ефимовне – тоже.

В конце концов договорились, что Фёдор Алексеевич проведёт в Москве отпуск, и вернётся в Минск. С такой согласованной позицией решили отправиться на встречу с руководством.

Но нежданно-негаданно случилось событие, в один миг изменившее их первоначальные планы…

В обед на адрес профессора Плечову пришла странная телеграмма: «Завтра в 16.00. Встречай. Б.».

Поэтому серьёзный разговор с ректором в тот вечер Ярослав решил не начинать. И Фролушкина убедил не делать этого. А как только профессор открывал рот, сразу дёргал его за рукав:

– Завтра, батя… Негоже нам в праздничный день забивать голову начальства своими личными просьбами!

46

В каком месте должна состояться встреча с куратором – Плечов догадался сразу. На центральном железнодорожном вокзале, гостеприимно распахнувшем свои главные двери, несмотря на затянувшуюся реконструкцию.

Ровно в четыре часа дня к нему причалил изрядно потрёпанный ролсс-ройс «Серебряный призрак» – на таком ещё сам Владимир Ильич Ульянов-Ленин в начале двадцатых по столице ездил.

Молодой человек, сидевший за рулём, с виду был ничуть не старше Ярослава (как стало известно позже – даже на один год младше) и очень походил на него. Среднего роста, стройный, поджарый, с узкими, плотно стиснутыми губами и острыми скулами да, к тому же в очках, надёжно скрывающих от посторонних взглядов умные, пытливые глаза.

Незнакомец нажал на клаксон и жестом пригласил оглянувшегося на звук Плечова в салон своего ретро-автомобиля, на заднем сиденье которого сидел Александр Дмитриевич Баламутов.

– Ну, здоров, Яра…

– Здравия желаю!

– Как дела?

– Лучше не бывает!

– Знакомься, Копытцев Алексей Иванович, – он похлопал по плечу лихо гнавшего по минским улочкам водителя. – Мой преемник, младший лейтенант госбезопасности…

– Ошибаетесь, капитан! – бросил баранку влево шофёр, сворачивая с центральной магистрали.

– Когда успел?

– Четырнадцатого апреля вышел приказ – уже после вашего увольнения.

– Две ступени миновал – круто! Даже в сравнении с моей, тоже неслабой, биографией…

– А вы… Чем провинились? – участливо полюбопытствовал Ярослав.

– В нашей конторе причин не объясняют… Не справился с работой – и до свидания… Ежова арестовали, а меня отправили поднимать народное хозяйство. Для тебя же – ничего не изменилось. Только отныне будешь работать не со мной, а с Алексеем Ивановичем. Надеюсь, вы быстро найдёте общий язык. Слишком много у вас общего…

– Мы практически одногодки. – Копытцев наконец остановил свой взбесившийся автомобиль возле какой-то дамбы через одну из местных речушек, до которой Ярослав почему-то пока не добрался, хоть с недавних пор ради разнообразия старался бегать в разных направлениях. – К тому же в один год стали студентами и, ясное дело, закончили свои вузы.

– А где вы обучались?

– В МГУ имени Ломоносова!

– Ого! Действительно, мы словно близнецы-братья…

– Не спешите удивляться – главные сюрпризы ещё впереди… С августа одна тысяча девятьсот тридцать восьмого я проходил обучение в университетской аспирантуре, но был из неё отозван и откомандирован для прохождения службы в центральном аппарате НКВД. Так что давай на «ты», Яра.

– Давай… Как там Москва?

– Строится! Скажи, почему ты ничего не сообщил нам о том, что Цанава затребовал из столицы все материалы на Фролушкина?

– А как я мог это сделать, не раскрыв себя?

– Ну да… Ну да… Хорошо, что запрос попал в секретариат к Шапиро; тот сразу всё понял, вызвал меня, вдвоём мы и склепали нужную характеристику.

– Спасибо!

– А с какой стати Фомич взялся за профессора?

– Да сам я в этом виноват, сам. Слишком настойчиво продвигал его кандидатуру для чтения лекций в НКВД.

– Впредь будь осторожнее.

– Буду.

– А теперь главное, ради чего мы и примчались за столько километров… Ты ни при каких обстоятельствах не должен покидать Минск до особого распоряжения.

– Понял. А Фролушкин?

– Тоже. В отпуск можешь его отпустить – до конца августа, но не дольше… Ясно?

– Так точно, товарищ капитан…

– Лёша… Просто – Лёша… Тем более что мы с тобой в одном звании.

– Серьёзно?

– Серьёзней не бывает. Причём – с одного дня и, что самое поразительное, согласно одному приказу.

– Вот чудеса!..

47

Ольга отправилась гулять с малышом (точнее, Ярослав предусмотрительно спровадил её с глаз долой, чтобы не мешала разговору, который он всё время откладывал в долгий ящик).

И вот час пробил!

– Давай присядем, сынок… На дорожку, – предложил Фролушкин, осторожно опускаясь в новое кресло, за спинкой которого стоял уже собранный чемодан. – Заодно и поболтаем.

– Начинай, батя, – впервые осмелился назвать его на «ты» Плечов: чисто для того, чтобы подчеркнуть их близость и истинное родство. Родство душ.

– Я не раз замечал твою заинтересованность в некоторых моих делах и теперь попытаюсь внести ясность в наше, надеюсь, теперь общее дело.

– Заинтриговали…

– Но прежде хочу услышать твоё признание…

– В чём?

– Кто тебя приставил ко мне, с какой целью и как ты будешь себя вести, если наши совместные потуги увенчаются успехом?

– Согласен… Хоть я и давал слово никому не раскрывать своё истинное лицо. Но… – Ярослав поднялся с табуретки, на которой сидел, и зачем-то задёрнул штору. – Но, ближе познакомившись с вами, понял, что никогда ещё не встречал на своём жизненном пути такого великодушного, светлого, чистого человека, как вы, дорогой мой Фёдор Алексеевич.

– Спасибо.

– Посему считаю себя свободным от всех взятых ранее обязательств и спешу сообщить вам, что являюсь сотрудником одного из самых секретных подразделений НКВД, а именно секретно-шифровального отдела.

– Я это давно понял, сынок…

– Хотя сейчас он наверняка носит другое название – наше руководство меняет вывески с пугающей регулярностью.

– Это плохо. Преемственность – наиважнейшее качество для служб, ответственных за обеспечение безопасности государства.

– Вы это им скажите.

– Сделаем – при первом удобном случае.

– Ранее в мои обязанности входило следить за вашими высказываниями и действиями, вроде как направленными на разрушение социалистического общественного строя, но не так давно мне удалось убедить руководство «конторы» в том, что вы не враг, и все ваши исследования не имеют целью опорочить советскую действительность.

– Это чистая правда!

– И тогда предо мной поставили новое задание: выведать всё, что вам известно о золотых апостолах.

– А ты уверен, что они существовали?

– Да.

– А, может, я их выдумал специально, чтобы обеспечить себе индульгенцию режима, чтобы, таким образом, застраховать себя от неминуемого преследования? Что скажешь по поводу такого поворота, сынок?

– Статуи были. Это подтвердили все мои начальники, коих за последние два с половиной года сменилось немало. Бокий, Шапиро, Баламутов, Копытцев… С одним из них я вас знакомил…

– С Исааком Ильичём?

– Так точно. Старшим майором Шапиро. А как вы догадались?

– Это было нетрудно… Ты такси вызвал?

– Да. Ещё четверть часа осталось.

– Тогда слушай… В нашем городе, я имею в виду Несвиж, о сокровищах Радзивиллов не говорил только ленивый. И я, любознательный мальчишка, тоже всерьёз увлёкся этой историей. Кое-что эксклюзивное узнать мне конечно же удалось… Приеду из Москвы – и расскажу. Потерпишь месяц-другой?

– Только не задерживайтесь долго. В конце августа мы должны быть на работе…

– Об этом просит трудовой коллектив или же таково требование твоей, как ты говоришь, «конторы»?

– И то, и другое… Так что не подведи меня, отец!

– Никогда в жизни. За время нашего знакомства я полюбил тебя всем сердцем, Яра. Кстати, это твоё настоящее имя?

– Да.

– Не как коллегу по научной деятельности и даже не как ярчайшего последователя своего учения, а как человека, сына…

– Спасибо на добром слове…

– Я знаю, интуитивно чувствую, что ты меня никогда не подведёшь, не предашь, не бросишь, не подставишь – и готов пройти вместе с тобой любые испытания. Хоть огонь, хоть воду, хоть медные трубы!

– Два пункта мы уже обсудили…

– Пункт третий: что мы будем делать, если найдём сокровища?

– Вопрос риторический…

– Хочешь сказать, ответ на него слишком очевиден?

– Так точно, батя! Всё, что мы найдём, будет немедленно передано нашему родному рабоче-крестьянскому государству.

– Иного от тебя я и не ожидал услышать, сынок! Осталось найти их…

* * *

Каждое произведение я неизменно заканчиваю длинным перечнем своих консультантов: высокопоставленных (и не очень) чиновников, генералов, научных сотрудников… Но в работе над этой книгой мне содействовал только один человек. Зато какой: выдающийся археолог, доктор исторических наук, член Союза писателей Беларуси Сергей Евгеньевич Рассадин.

Огромное спасибо, тёзка!

Отдельная благодарность Елене Микульчик (Минск) – замечательному (и очаровательному!) эксперту белорусской кухни.

Примечания

1

Главное управление государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел Союза Советских Социалистических Республик… Ещё несколько лет тому назад я бы ни за что не поверил, что вскоре может наступить время, когда придётся «разжёвывать» для некоторых граждан столь распространённую аббревиатуру. Особенно это касается молодого поколения на Украине – стране, где я родился и прожил всю свою жизнь. – Здесь и далее примечания автора.

2

Конституция СССР, которую в народе тут же нарекли «Сталинской», была принята 5 декабря 1936 года 7-м Всесоюзным съездом Советов. На следующий день её текст опубликовали в газете «Известия».

3

«Рассеянный с улицы Бассейной» – пожалуй, самое популярное произведение Самуила Яковлевича Маршака, увидевшее свет ещё в 1930 году.

4

Автомобиль «М-1» («Молотовский первый») – основной советский таксомотор в 1936–1946 годах. Назван в честь главы правительства СССР (председателя Совнаркома) Вячеслава Михайловича Молотова, чьё имя и носило тогда выпускавшее его предприятие, а именно – Горьковский автозавод.

5

Теперь – переулок Хользунова (лётчика, Героя Советского Союза) в Центральном округе района Басманный города Москвы.

6

Официально разрешили наряжать елки в общественных местах под Новый год только в 1936 году.

7

«В лесу родилась ёлочка» (музыка Леонида Карловича Бекмана, слова Раисы Адамовны Кудашевой) – рождественская песня, написанная в начале двадцатого века. В СССР она стала новогодней.

8

Так называемая «Первая Югославия» существовала с 1918 по 1946 год. Именно эта балканская страна поначалу приютила наибольшее количество «белых эмигрантов», основавших только в Сербии свыше 200 колоний.

9

Знаменитый шоколад московской фабрики «Рот Фронт» выпуска 1936 года не имел никакого отношения к славному детищу советского автопрома – просто на его обёртке был изображён автомобиль «ЗИС-101».

10

Подробней о судьбе самой королевы Боны читайте в третьей части романа Сергея Бортникова «Брусиловская казна». М.: Вече, 2014.

11

Статус союзной республики она получила лишь 5 декабря 1936 года (по Сталинской конституции). До этого существовала Казахская АССР в составе Российской Федерации.

12

Так любовно москвичи называли трамвай, следовавший по Бульварному кольцу (трамвайному маршруту «А»).

13

Калі – если (белор.).

14

Сабино де Арана-и-Гойри (26.01.1865—25.11.1903) – идеолог баскского сепаратизма. Как по мне, такие высказывания – обычный, не имеющий национальности, фашизм. Не зря же Адольф Гитлер руководствовался его учением для написания своей печально известной книги «Майн кампф». Впрочем, в мире ничего не изменилось… Попробуйте заменить «бискаец» на «украинец», а «испанец» на «русский» – и получите готовую цитату какого-нибудь очередного «патриота», каких на Украине сейчас просто невероятное количество.

15

Серв – в странах Западной Европы в эпоху Средневековья – крепостной крестьянин, находящийся в личной зависимости от феодала.

16

Из выступления Сабино Араны на съезде Баскской националистической партии.

17

«Philosophical Magazinе» – один из старейших философских журналов Великобритании.

18

Смачнина – вкуснятина (белор.).

19

Русская мера жидкости (в данном случае – алкоголя), составляющая 1/50 ведра.

20

Абрау-Дюрсо – удельное имение, принадлежавшее царской семье. Игристые напитки под такой торговой маркой известны с 1870 года.

21

Дзякую – благодарю, спасибо (белор.).

22

Название «водка» Госстандарт утвердил только 23 января 1936 года. До этого времени алкогольные напитки именовались «Хлебным вином», «Очищенным вином», «Казенным столовым вином».

23

Постановление «О работе высших учебных заведений и о руководстве высшей школой» было принято 23 июня 1936 года.

24

СНК – Совет народных комиссаров – Совет министров, если говорить современным языком.

25

Кали ласка – пожалуйста (белор.).

26

Вообще-то стихотворение, начинающееся словами «Жила на свете крыса по имени Анфиса» было написано значительно позже прекрасной детской поэтессой Ириной Пивоваровой (1939–1986), однако, подобные выражения («крыса Анфиса» или «крыса Лариса») на Руси известны с давних пор.

27

А. С. Карпова (Лувищук) стояла у руля МИФЛИ с 1935 по 1940 год.

28

ЦУНХУ – Центральное управление народно-хозяйственного учёта Госплана СССР, практически – ЦСУ (Центральное статистическое управление; в то время – главный орган статистики в СССР).

29

Дочь Алла от второго брака (с Еленой Алексеевной Добряковой, которая была на 30 лет моложе Бокия) родилась 18 сентября 1936 года.

30

«Маня, манечка» – мания (жаргон).

31

ВКВС СССР – Военная коллегия Верховного суда СССР.

32

НКИД – Народный комиссариат иностранных дел.

33

В то время каникулы в высших учебных заведениях начинались только 1 июля.

34

В фильме «Вратарь» рассказана история простого парня Антона Кандидова, зарабатывающего на жизнь перевозкой арбузов по Волге. Причём ловит и грузит арбузы он так ловко, что некоторые пророчат ему вратарскую славу. Поддавшись уговорам, Антон переезжает в столицу и начинает серьёзно заниматься футболом…

35

Исаак Ильич родился в семье конторского служащего, и сам до революции работал конторщиком.

36

Барченко Александр Васильевич (1881–1938) – оккультист, гипнотизер, телепат. Многолетний друг и соратник Бокия, не раз читавший лекции для сотрудников спецотдела.

37

Мацик – сыровяленая свинина, блюдо, очень популярное в белорусском и украинском полесье. Рецепт – в одной из следующих глав.

38

Знаменитая пишущая машинка начала XX века.

39

Доктор медицинских наук Кондратий Кондратьевич Монахов возглавлял Белорусский медицинский институт с 1934 по 1937 год. В 1938 году в Москве он был арестован и вскоре расстрелян.

40

Популярная колыбельная песня на идиш начала XX века. Некоторые считают её народной, некоторые приписывают авторство Мордухаю Гебиртагу. Дословно: «Спи, усни, мой Янкеле, мой красавец, Глазки черненькие закрывай, Мальчику, у которого уже все зубки, Мама должна петь ай-лю-лю».

41

Лавровый лист, тмин, кориандр (белор.).

42

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству – советская общественно-политическая оборонная организация, предшественница ДОСААФ, существовавшая в 1928–1947 гг.

43

На сленге сотрудников спецслужб – высшее руководство страны.

44

«Большое спасибо» на идиш.

45

«Пожалуйста» на идиш и на немецком языке.

46

Будь здоров (белор.).

47

Языковед (укр.).

48

Дословно: «Победа батраков» (укр.) – совхоз, организованный на территории нескольких сёл в районе теперешней Новой Каховки (Херсонская область Украины).

49

Тогда (белор.).

50

Родов Семён Абрамович (1893–1968) – советский поэт, переводчик, литературный критик.

51

Г. Лелевич, настоящие имя и фамилия Лабори Гилелевич Калмансон (1901–1937) – советский поэт, литературный критик, один из руководителей ВАПП – Всероссийского агентства пролетарских писателей.

52

Борис Андреевич Пильняк, настоящая фамилия Вогау (1894–1938) – советский писатель, прозаик.

53

П. С. Коган (1872–1932) – советский историк литературы, литературный критик, литературовед, переводчик. Профессор МГУ. Президент Государственной академии художественных наук, сотрудник Литературной энциклопедии.

54

Специальное звание высшего командного состава органов НКВД «старший майор госбезопасности» соответствовало воинскому званию «комдив», то есть генерал-майор в современной классификации.

55

Сябар – друг, товарищ (белор.).

56

Это мы с удовольствием (белор.).

57

Екатеринослав – теперь Днепропетровск (Украина).

58

При открытии в 1889 году – «Бесплатный родильный приют и гинекологическая лечебница с постоянными кроватями Агриппины Александровны Абрикосовой в Москве». В советское время – родильный дом № 6 имени А. А. Абрикосовой.

59

Спортивный комплекс «Готов к противовоздушной и противохимической обороне», предшественник комплекса ГТО («Готов к труду и обороне»).

60

Кануков Темирболат (Бола) Дударикоевич, по прозвищу «Казбек-Гора» (1869–1922) – знаменитый силач, первый кавказский борец-профессионал.

Content

Бортников Сергей Иванович
Секретный сотрудник

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАНОВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОД НОВЫМИ КУРАТОРАМИ

Примечания