Доминик Фортье

Города на бумаге

Dominique Fortier

Les villes de papier

© Dominique Fortier and Éditions Alto, 2018

© А. Н. Смирнова, перевод, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Мой дом – Фреду и Зоé

Чтоб луг узреть, вполне

пчелы довольно мне,

Цветка, мечты,

Но коль нет

Пчел —

Мечты довольно[1].

Эмили

Эмили – деревянный городок, раскинувшийся посреди лугов овса и клевера. У квадратных домов покатые крыши, голубые ставни – их закрывают с наступлением вечера, и камины – иногда в них случайно попадают птицы и, взмахивая измазанными сажей крыльями, растерянно мечутся по комнатам. Их не пытаются прогнать: напротив, оставляют в доме, чтобы научиться пению.

В городе в десять раз больше садов, чем церквей, которые всегда стоят пустыми. В их мирной тени произрастают грибы и колокольчики. Жители переговариваются жестами, но, поскольку каждый использует жесты собственного изобретения, друг друга они не понимают и предпочитают не общаться.

С наступлением холодов Эмили покрывается снегом, по нему расхаживают ученые синицы и своими тонкими лапками чиркают белые стихи.

Амхерст

Амхерст в штате Массачусетс – это городок – деревушка – вне времени и пространства.

В 1830 году, когда там родилась Эмили, количество его жителей равнялось 2631. Чикаго еще не существовал. В 1890-м, через четыре года после смерти Эмили, в Чикаго 1 099 850 жителей, а в Амхерсте нет и 5000 душ – минус одна.

Это довольно просвещенный городок, в котором жили многие поколения знатных представителей семейства Дикинсон. Он был назван в честь барона Джеффри Амхерста, первого барона Амхерста – того самого, который в ходе индейских войн предложил отдавать индейцам одеяла из карантинных бараков, дабы распространить оспу среди «дикарей» и как можно скорее покончить с этой омерзительной расой.

Можно было выбрать название и получше.

Сегодня, когда картинки и изображения разного рода сыплются на нас со всех сторон, превышая все мыслимые количества, странно думать, что от нее, одной из лучших поэтесс страны, осталась одна-единственная фотография, сделанная в шестнадцатилетнем возрасте. На этом знаменитом снимке она предстает худенькой и бледной, с длинной шеей, украшенной ленточкой темного бархата, с черными, широко расставленными глазами, выражающими сдержанное внимание, с легкой улыбкой на губах. На ней простое, присборенное на талии полосатое платье со светлым воротничком, в левой руке – подобие бутоньерки. Перед нею на столе книга, название которой прочитать невозможно. И нет других фотографий, где она была бы моложе, старше или стояла, – а может, и были, но потерялись, порвались. У нее нет и никогда не будет ног.

Отныне и навсегда она останется только этим лицом. Вернее, даже не лицом – этой маской.

Эмили Дикинсон – белый экран, чистая страница. А вдруг в конце жизни она захотела бы надеть голубое платье? Мы не может говорить за нее.

Эмили Дикинсон. Дагерротип. 1846 или 1847

В пятилетнем возрасте маленькая Эмили Элизабет проведет несколько дней у тети в Бостоне. По дороге их экипаж попадет в жестокую бурю. Черное небо разрывают вспышки молний, дождь колотит по стеклу с таким шумом, будто это не капли, а щебенка. Тетя крепко прижимает девочку к себе, чтобы успокоить. Но малышка нисколько не испугалась. Зачарованная, она прижимается лбом к холодному стеклу и выдыхает:

– Огонь.

В тетином доме окна расположены так высоко, что даже если встать на цыпочки, получается увидеть только краешек белого неба. Она карабкается на кровать, чтобы посмотреть сверху вниз на улицу, на два сросшихся корнями дерева, растущих на другой стороне, на спешащих по тротуару людей.

Она делает первый осторожный прыжок, потом второй, потом третий, все выше и выше, на матрасе, набитом гусиным пером, который мягко пружинит под ее весом. Улица подпрыгивает в том же ритме, что и она, со всеми маленькими фигурками, словно это оловянные солдатики, которые двигаешь в коробке.

– Элизабет!

В дверном проеме вырастает разгневанная тетя. Девочка тут же перестает прыгать и, твердо стоя на своих маленьких ножках, громко и четко отвечает:

– Я предпочитаю, чтобы меня называли Эмили.

На подоконник, куда Эмили насыпала хлебных крошек, садится дрозд. Его грудка похожа на один из тех чудесных апельсинов, от которых раздувается чулок, подвешенный у камина накануне Рождества.

Он заглатывает кусочек хлеба и принимается выводить трели, рассказывая бесконечную птичью историю. Наверное, это стихи о земле, о какой-нибудь беспечной птичке, о четках из яиц цвета морской волны, из которых одно таинственным образом исчезло. Эмили слушает, трепеща, склонив набок голову, ее глаза блестят. Она берет одну крошку большим и указательным пальцем, подносит к губам. Это ее самая любимая еда.

Если она и грешит, то это всегда один и тот же грех:

чревоугодие во всех его проявлениях. Она может стянуть кусок пирога, оставленного остывать на кухне, или стащить запретную для нее книгу с полки в отцовском кабинете. Мать на этот счет никогда не обманывается и наказывает ее всегда одинаково, запирая одну в комнате, где нет никаких игр и развлечений для ребенка ее возраста. Когда срок наказания истекает и дочь выходит из комнаты, мать не видит ни сожаления, ни раскаяния. Тот, кто полагает, будто Эмили Дикинсон можно наказать, заперев в тишине и одиночестве, наедине с собственными мыслями, совсем ее не знает.

Если бы у нее получилось провести хотя бы один день без глупостей, без плохих поступков или дурных мыслей, этот единственный идеальный день стал бы искуплением всей ее жизни. Но дело вот в чем: она не уверена, что хочет быть послушной. Ромашки ведь тоже непослушны, или дрофы, которые клином летят в небе. Они лучше: они дикие, как виноград, горькие, как горчица, сорные, как трава.

Сад шелестит шепотом цветов. Фиалке кажется, что она слишком растрепана. Другая фиалка жалуется, что высокие подсолнухи отбрасывают на нее тень. Третья украдкой косится на лепестки соседки. Два пиона замышляют заговор: как бы прогнать муравьев. У длинной бледной лилии замерз стебель – земля слишком влажная. Но хуже всего розам: их раздражают пчелы, беспокоит слишком яркий свет, пьянит собственный аромат.

Только одуванчикам нечего сказать: они просто радуются, что живы.

Цветы, сорванные детьми после обеда, лежат в ивовой корзине. Бледными пальцами Отец берет стебелек анютиных глазок и назидательно разъясняет:

– Чтобы сохранить, надо их сначала высушить.

В руках Отца цветок кажется увядшим и блеклым. Он кладет его и достает том энциклопедии «Британника», которая ровными рядами – с первого по двадцать первый том – стоит на полках в середине книжного шкафа. Открывает и осторожно листает.

– Через несколько месяцев страницы впитают влагу растения, и вы сможете вклеить его в свой гербарий.

Эмили молча изумляется: книги питаются соком цветов.

Отец продолжает поучительным тоном, которым привык изъясняться, когда преподает, то есть всегда:

– Чтобы вспомнить место, куда вы поместили этот экземпляр, я советую выбирать номера страниц, соответствующие какой-нибудь известной дате. Например, начало Столетней войны…

Ждет.

– Тысяча триста тридцать седьмой, – хором шепчут Остин, Лавиния и Эмили.

Остин и Лавиния берут один том, осторожно вкладывают растение между книжных страниц, шепча наверное: «Декларация независимости», «падение Римской империи», «год маминого рождения».

И только Эмили, похоже, засовывает цветы в выбранный ею словарь наугад, как придется.

Некоторое время отец наблюдает за ней, нахмурив брови.

– Как ты найдешь свои растения, если кладешь их куда попало?

Она улыбается:

– Я буду знать.

Через несколько месяцев, когда среди зимы они решают извлечь из книг летние цветы, она открывает словарь, не колеблясь ни минуты. Если другие вполголоса бормочут цифры, она, словно колдовское заклинание, произносит одно слово, одно-единственное: жасмин – и появляется жасмин.

Эмили проиллюстрировала заглавия словарных статей энциклопедии.

Она собирает листики мяты, лепестки роз и соцветья ромашек, отдает матери, чтобы та развесила их сушиться на кухне. Эти растения предназначены не для гербария. Их будут заваривать и пить зимой.

В маленькой полотняной сумочке она хранит зерна, украденные у птиц в конце лета. Это – будущий сад.

Мама на кухне, дочери накрывают стол к ужину. Отец уже сидит на своем месте во главе стола, ждет. Лавиния расставляет столовые приборы. Эмили несет фарфоровые тарелки, синие с белым.

– Ну-ну, – говорит Отец, перед которым она только что поставила его тарелку.

– Что, Папа?

– Хотелось бы знать, почему именно мне всегда достается эта выщербленная тарелка?

Эмили возвращается, присматривается. В самом деле: у тарелки, которую она перед ним поставила, не хватает кусочка, совсем крошечного, как лунка на ногте.

– Прости, – говорит она.

Забирает тарелку, спокойно, не торопясь, проходит через столовую, кухню, открывает дверь, ведущую в сад. Там примечает большой плоский камень. Бросает на него тарелку, и она разлетается вдребезги. Потом все тем же размеренным шагом возвращается в столовую и объявляет:

– Больше она никому не достанется, я вам обещаю.

Изумленный, он ничего не отвечает.

Его перевернутое отражение на поверхности навощенного стола, похоже, удивлено не меньше, чем он сам. Фарфоровые осколки в траве напоминают обломки исчезнувшей цивилизации.

– Снег выпал!

Остин проснулся первым. Вбежал в комнату Эмили и Лавинии, бросился к окну: снег покрыл сад белым одеялом, свисает гирляндами с деревьев.

Все трое скатываются вниз по лестнице, натягивают сапожки, пальто, шапки, платки и митенки. Стоя на нижней ступеньке, Отец смотрит на них с видом суровым и неодобрительным. Но не говорит ничего. Дети с трудом успокаиваются.

На улицу еще никто не выходил: они первые топчут белую страницу сада, вычерчивая на ней три маленькие запутанные тропки. Лепят снежки, которые взрываются, как петарды, припудривая снежной мукой их темные пальтишки.

Эмили, запыхавшись, падает навзничь. Разводя в сторону руки и ноги, рисует снежного ангела. Справа от нее валится на землю Остин, слева Лавиния, и на снегу появляется цепочка снежных ангелов, словно гирлянда из бумажных куколок.

Все еще падает снег. Снежинки садятся на красные щеки, обжигая кожу. У детей белые ресницы, словно присыпанные сахарным песком. Когда дети наконец поднимаются, их отпечатки остаются лежать – три маленьких снежных надгробия.

* * *

Много лет спустя, прильнув к окну декабрьским утром, Эмили вновь их видит, три маленьких призрака – девяти, семи и пяти лет. Этих детей больше нет, они исчезли, словно навсегда занесенные белыми холодными хлопьями. Много лет спустя, увидев первый снег, она начинает рыдать.

* * *

На портрете художника Отиса Аллена Буллара дети предстают вариациями одного и того же человека. Матери? Отца? Во всяком случае, взрослых, воспроизведенных в детских пропорциях: серьезный взгляд, удлиненный нос, усталая улыбка. Они почти неотличимы один от другого, разве что на Остине черный костюмчик с белым воротником, а девочки одеты в платья с кружевными воротничками (светло-зеленое на Лавинии, потемнее на Эмили). Кажется, у всех у них короткие волосы с пробором сбоку, хотя, возможно, у девочек волосы длинные, гладкие, зачесанные назад. На наш современный взгляд – да и не только на современный – это похоже на портрет в память о трех умерших детях.

Или, возможно, картина была написана не в их детстве, а много лет спустя, когда они, взрослые, послужили художнику натурщиками.

Ведь нам известно, что они выжили, выросли и по крайней мере у одного из них были собственные дети. Возможно, этот портрет показывает, что взросление не спасает ребенка от смерти.

Они проходят по улице Мейн-стрит мимо большого дома, построенного их дедом Самюэлем.

– Ты здесь родилась, – говорит Остин Эмили.

Она это знает. Они все родились в этом доме. Девочка едва сдерживается, чтобы не ответить: «Умру я тоже здесь».

– Когда дедушка его построил, это был первый кирпичный дом в городе.

И это она знает. Ей все знакомо в этом большом доме, где она жила до десяти лет, даже после того, как – стыд, святотатство, унижение – дедушка его лишился и им пришлось делить жилище с семейством торговца, который его выкупил. Западное крыло – семья Дикинсон, восточное – семья Мак. Каждый раз, встречая кого-нибудь из них в коридоре, Эмили вздрагивала, словно наткнувшись на призрак или самозванца, проникшего через окно. Что эти чужие люди делают в ее доме?

Через шесть лет после того, как они покинули дом, она все еще помнит его в малейших подробностях: запах светлого навощенного паркета, солнечные лучи, проникающие через приоткрытые ставни отцовского кабинета, от которых начинают сверкать золотые буквы на книжных корешках, полумрак маленькой домашней маслобойни, куда они с Остином бегают слизывать сливки прямо с горлышек молочных бутылок, прохладный погреб, пахнущий свеклой и луком, свою собственную светлую комнатку.

Она не сомневается, что этот дом когда-нибудь вновь будет принадлежать ей. И она права. В 1855 году отец Эмили выкупает отчий дом и перевозит туда семью, которая с этого момента будет занимать его целиком. Он перекрашивает кирпичные стены в бежевый цвет, а ставни – в темно-зеленый, предпринимает еще множество усовершенствований: например, возводит стеклянную теплицу, где Эмили будет выращивать редкие растения – еще один ее каприз (она когда-то говорила, что сделает это своей профессией).

Возвратившись в Хомстед в двадцатипятилетнем возрасте, она мгновенно вычеркивает предыдущие пятнадцать лет. Теперь, когда она вновь обрела дом своего детства, она решительно настроена никогда больше не покидать ни дом, ни детство.

Возвратившись в Хомстед, она думает, что, наверное, из всех членов своей семьи больше всего любит именно дом.

Вот уже много месяцев я перечитываю сборники стихов и писем Эмили Дикинсон, изучаю посвященные ей работы, рассматриваю сайты с фотографиями Хомстеда, соседнего Эвергринса, Амхерста времен семейства Дикинсон. И до сих пор для меня это города на бумаге. Пусть они такими и остаются. Или, может быть, чтобы лучше представлять, о чем я пишу, мне стоит самой посетить эти два дома, превращенные в музеи? Какой простой вопрос: что предпочесть – знания и собственные впечатления, чтобы описать их такими, какие они в реальности, или свободу воображения? Почему же я не решаюсь проделать этот четырехчасовой путь на машине? С каких пор я боюсь вступить в книгу? Чем больше я медлю, тем быстрее исчезают отголоски лета. Вскоре от сада Эмили не останется ничего, кроме высохших стеблей и увядших цветов. Но, возможно, он должен предстать именно таким, а не в пышном августовском изобилии.

Дом, в котором жила Эмили с десяти до двадцати пяти лет, стоит на Плезант-стрит, напротив кладбища. Несколько раз в месяц она наблюдает из окна траурную процессию.

Недалеко от дома в маленькой дощатой лачуге, слишком маленькой, чтобы быть одновременно и складом, и конюшней, они держат корову Дороти с длинными ресницами: ее доят утром и вечером, получая молоко и сливки, необходимые семье. В стойле возле коровы – конь Дюк, которого отец запрягает в повозку, когда куда-нибудь едет. В совсем маленькой пристройке рядом кудахчут три курицы, Гвен, Врен и Эдвиг, которые несутся через день, а петух Пек бдительно их охраняет. Есть еще поросенок – без имени. Все лето его откармливают кухонными отбросами, очистками, пищевыми отходами, капустными кочерыжками, а осенью режут, чтобы сделать колбасу, жаркое, отбивные, которых хватает до самого нового года.

Эмили делает вывод: важно давать вещам имена.

На Рождество, впрочем, как и в другие дни, Эдвард Дикинсон обращается с детьми строго, хотя и с напускной доброжелательностью. У подножия ели, которую они украсили гирляндами из воздушной кукурузы, кружочками сушеных яблок и вырезанными из белой бумаги снежинками, лежит подарок для каждого, обернутый в крафт и перевязанный бечевкой, будто поначалу его решили отправить по почте и собирались уже отнести в отделение, но в последний момент передумали.

Дети подходят по одному, по старшинству, и кроме подарка получают еще по апельсину и леденцу на палочке. Подарки словно несут на себе отражение того, кто их выбрал: Эдвард Дикинсон считает, что детей баловать нельзя, даже девочек. В доме мало кукол и плюшевых игрушек, зато много книг и гравюр.

В тот год Остин получает почтовый несессер, практичный и качественный: писчие перья, точилки для них, чернильницы, почтовая бумага, конверты, кожаный бювар. Он трогает серебряные кончики перьев, как в других домах дети пробуют на ощупь острия штыков своих оловянных солдатиков.

Подходит Эмили, приседает в реверансе. Отец, благословляя, кладет ей ладонь на голову. Мать целует в лоб – так легко, что девочка едва ощущает поцелуй. Родители вручают предназначенный ей подарок. Это сверток продолговатой формы, что-то вроде тубуса; она ощупывает его, прежде чем размотать бумагу, стараясь не разорвать. Там, внутри, какой-то цилиндр длиной в две ладони, с золотыми окантовками по краям – один край пошире, другой поуже.

– Подзорная труба! – восклицает она.

– Не совсем, – отвечает отец.

– Посмотри туда, – подсказывает Остин.

Поначалу она не различает ничего, кроме бессмысленного нагромождения цветовых пятен, но потом эти цвета выстраиваются и складываются определенным образом, становясь осколками полупрозрачных драгоценных камней. Она видит яркую рождественскую ель, словно раздробленную на кусочки и когда поворачивает трубку, эти кусочки вдруг начинают беспорядочно вращаться, превращаясь в новые картинки, знакомые и в то же время какие-то странные, которые сперва отражаются одна в другой, а потом сливаются друг с другом, сплавляются, раздваиваются, как будто она уронила дом на землю и теперь исступленно пытается его склеить, собрать снова, поворачивая трубку и заставляя осколки лихорадочно метаться.

Чувствуя головокружение, Эмили отнимает от глаз калейдоскоп. Этот инструмент показывает мир таким, какой он есть, и делает его неузнаваемым. Когда Лавиния распаковывает красивую коробочку для шитья, Эмили произносит странную фразу:

– Но у меня уже столько книг…

– Эмили, это же не книга, ты сама понимаешь, – восклицает мать.

Ну как ей объяснить: конечно, это никакая не книга, но с другой стороны…

Только Остин понимает ее и украдкой подмигивает. Эти двое вообще понимают друг друга с полуслова. Став обладателем почтового несессера, свое первое письмо он напишет Эмили, «Дорогой Леди нашего Дома», а она, приставив к глазу калейдоскоп, станет ходить из комнаты в комнату, дробя и парцеллируя их одну за другой: кухню, гостиную, столовую, собственную спальню, – все разбивается вдребезги, повинуясь вращению ее пальцев.

В книжном шкафу Эмили книги выстроились в ряд, как солдаты на параде. В одной заключены птицы, в другой раковины. Раскрыв третью, можно увидеть всю Солнечную систему: Меркурий, Венеру, Землю, Марс, Юпитер, Сатурн и Уран. Есть Полное собрание сочинений Шекспира. И Библия, в которой заключена вся Истина.

Ее комната вмещает и все это, и гораздо больше – вмещает, но пока не предвещает тетрадок с чистыми страницами, которые ждут того, чего еще нет – птиц, деревьев и планет, наполняющих ее голову, еще одну, тайную, комнату.

Эмили посещает Амхерстскую академию – среднюю школу, основанную ее знаменитым дедом, в которой отец служит казначеем. Вообще в городе без участия Эдварда Дикинсона ничего не предпринимается, не совершается ни одной коммерческой сделки, и его влияние простирается далеко за пределы штата, так что позже он будет избран в конгресс США. А дед ранее заседал в сенате. Так что ничего удивительного, что Остин пошел по их стопам: учился сначала в академии, затем на юридическом факультете в Гарварде.

Что же касается женщин семейства, все в один голос говорят, что у Эмили Норкросс, матери Эмили, большой талант к садоводству. Лавиния прекрасно вышивает. А Эмили, вероятно унаследовав дарования матери, умеет выращивать орхидеи.

Сделанный Эмили Дикинсон в юности гербарий (ее herbarium) сейчас хранится в библиотеке Хоутона Гарвардского университета. Он оцифрован, так что теперь его копию можно посмотреть в интернете, а оригинал содержится в специальных условиях, подальше от грязных рук.

В нем на шестидесяти шести страницах собраны четыреста восемьдесят образцов цветов и растений, расположенных со старанием, свидетельствующим скорее об эстетических предпочтениях, нежели о строгом научном подходе. Некоторые экземпляры еще хранят воспоминания об окрасе цветка, сорванного полтора столетия назад. Похоже, желтые меньше всего пострадали от времени: золотистые приобрели охровый оттенок, горчичные порыжели, но глаз мгновенно воссоздает сердцевину ромашки. Лепестки, сделанные будто из тонкого войлока, слегка посерели, припудренные золой долгих лет.

Читая цветы, словно историю, слева направо и сверху вниз, мы начинаем с жасмина, одного из двух главных цветов в парфюмерии. Он с давних пор ассоциируется с любовью и желанием – разве не гласит легенда, что Клеопатра плыла к Марку Антонию на корабле, чьи паруса были пропитаны жасминовой эссенцией? Мне хочется, однако, верить, будто не этой красивой сказке жасмин обязан честью стать заглавной буквой гербария, а другому своему свойству, простому и обыденному: если залить цветок горячей водой, получится восхитительная настойка.

Второй идет бирючина. У нее белые цветки с нежным сладковатым запахом и черные ядовитые ягоды. Из плодов извлекают краситель, которым долгое время чернили жемчужины для четок, и делают фиолетовые чернила, весьма ценимые художниками-миниатюристами.

Середину страницы занимают крупные зазубренные листья Collinsonia canadensis (коллинсонии канадской), или horse balm, что можно перевести как «лошадиный бальзам». Это душистое растение с ароматом, напоминающим мятный, используется при лечении различных заболеваний дыхательной системы. А еще это одна из лекарственных трав, которые за много столетий до того, как Эмили составила свой гербарий, – и задолго до того, как ее предки-пуритане причалили свои корабли к новому континенту, собираясь основать здесь земное царство, – использовалось индейцами Массачусетса при лечении первых колонистов, которые в период суровых зимних холодов умирали на снегу от цинги. Иными словами, это растение может спасти вам жизнь.

Второй стебелек жасмина расположен внизу слева, изогнутый подковкой, – единственное растение, которым питается аргус, или голубянка весенняя, хрупкая бабочка с жемчужными крылышками.

Так на первой странице своего гербария Эмили собирает все, что необходимо писателю, которым она уже является, хотя еще и не знает об этом (а может, и знает), – цветок, чтобы делать чернила, которыми она будет писать и рисовать; цветок, чтобы делать ярче краски; цветок, чтобы привлекать бабочек; бальзам, чтобы согреваться в холода, – и цветы, чтобы заваривать чай.

Она, как и ее растения, тоже провела зиму между страницами книги.

В гостиной друг напротив друга стоят двое: Эмили и стенные часы, оба высокие, прямые, стройные. За доспехами орехового дерева в часах таится колесный механизм. По белому циферблату бегает тонкая стрелка. Где-то на уровне ее колен болтается тяжелый золоченый маятник. Слышно, как бьется ее сердце. В эти годы Эмили носит одежду синих тонов, что совсем не подходит к цвету ее лица, но Эмили на это наплевать. Одежда вообще очень неудобная вещь: панталоны из грубого льна раздражают кожу, кружева натирают шею, от мягкого бархата по телу идет озноб. Будь ее воля, она вообще ходила бы голой или одевалась в древесину ореха или красного дерева. В свои тринадцать лет она все еще не умеет определять время по часам. Когда ее пытаются научить, отчаянно сопротивляется и отказывается.

Эмили не отводит глаз от стрелки. Если она хоть на секунду отвлечется, ее сожрет чудовище. В песочных часах сыплется песок, в водяных часах течет вода, а в этом маятнике мается время.

Сейчас как выскочит сразу все это время: часы горячечного жара, часы, потерянные в ожидании сна, часы ночных кошмаров, долгие часы молчания, час ее рождения и час смерти набросятся на нее бесконечно длинной лентой, обмотают шею и задушат. Эмили задерживает дыхание. Стрелка делает судорожный прыжок вперед, раздается оглушительный бой часов, словно звонит большой церковный колокол. Мир спасен. Эмили уходит, подскакивая на одной ножке, стенные часы продолжают отсчитывать время – часы, которые ей отмерены, и время, которое она отказывается определять по часам.

Каждый год, когда мы ездили на море, я привозила оттуда целые пригоршни белых, рыжих, оранжевых, шафранных агатов и кусочки sea glass – морского стекла, отшлифованного волнами. По возвращении домой я раскладывала их по книжным полкам в своем кабинете. Когда я их беру в руку сегодня, мне кажется, что это выкристаллизовались часы прогулок по берегу в осеннем свете, как превращается в янтарь окаменевшая древесная смола. Я держу в ладони время.

София Холланд, двоюродная сестра и лучшая подруга Эмили, возвращается после каникул, проведенных на море. Бледная кожа чуть подернулась золотистым загаром, но под глазами по-прежнему темные круги, щеки такие же впалые и зрачки блестят. В своем белом платье она поразительно красива.

– Я тебе кое-что привезла, – сообщает она Эмили.

– И что же?

– Угадай.

Эмили закрывает глаза и протягивает руку. София кладет ей в ладонь что-то плоское – это «что-то» легче, чем галька, и почти идеально круглое. Кончиками пальцев Эмили ощупывает предмет, его текстуру – чуть шершавая, как намоченный и затвердевший после высушивания бархат, и поверхность – выпуклая с одной стороны, с почти неощутимыми зазубринами и выемками.

– Не знаю, – говорит она, открывая глаза.

– Это песочный доллар.

На выпуклой поверхности Эмили видит цветок с пятью лепестками, а может, это выгравированная в известняке звезда.

– Это ракушка?

– Морской еж. С цветком и без колючек.

– Он живой?

Эмили прикладывает его к уху, стараясь расслышать, как бьется сердце.

– Не знаю. Может, и живой.

– У меня тоже кое-что для тебя есть, – шепчет Эмили.

Она достает из кармана маленькую, сложенную вдвое картонку, куда приклеила свое самое ценное сокровище: цветок клевера с четырьмя лепестками.

– Говорят, это приносит удачу.

София важно кивает головой.

Этим вечером под подушкой Эмили сжимает в ладони песочный доллар. Она засыпает, и ей снится страна, где он служит разменной монетой, и чудесные сокровища, которые на нее можно приобрести: крик птицы-пересмешника, первый снег, никогда не проливающиеся чернила, дополнительные дни жизни.

Брат и сестра склонились над географическими картами. Одним щелчком пальцев они переправляются через реки и перепрыгивают через границы. Это единственный вид путешествий, о которых мечтает Эмили. На некоторых страницах атласа неведомые страны, на других она видит знакомые названия.

– Смотри, чтобы добраться из Амхерста в Бостон, – объясняет Остин Эмили, – надо проехать Спрингфилд, Лестер, Вустер, Линден, Уолтем.

Эмили скользит пальцем по карте, вслух произнося названия городов.

– А вот этого, – говорит Остин, показывая Линден, – на самом деле нет.

Эмили недоуменно поднимает глаза. Название города напечатано такими же буквами, как и другие, карты не врут.

– Он существует только на карте, – уточняет Остин. – Я точно знаю, двадцать раз проезжал. Там только какой-то лесок и поля кукурузы. Даже хижины нет.

– А как такое может быть? – спрашивает Эмили.

– Это город на бумаге. Люди, которые рисовали карту, выдумали его, чтобы быть уверенными, что никто не украдет их работу.

– Украсть город – какая странная мысль, – замечает Эмили.

– Не город, а его название, саму точку, – поправляет Остин. – Если изготовители случайно увидят его на другой карте, они будут точно знать, что их работу скопировали.

– Город на бумаге, – повторяет Эмили.

В ее комнате стоят кровать, комод, маленький столик со стулом и повсюду – стопки книг. В этих книгах – все страны мира, звезды, деревья, птицы, пауки и грибы. Реальные и выдуманные множества. В книгах есть другие книги – как в зеркальном дворце, где в каждом зеркале отражается другое, все уменьшающееся, пока человек не становится размером с муравья.

В каждой книге сотня книг. Это двери, которые открываются и уже не закрываются никогда. Эмили живет на перекрестье ста тысяч сквозняков. Ей всегда нужен легкий свитерок.

* * *

Между тонкими страницами Библии, что лежит перед ней, теснятся города, бывшие и настоящие, реальные и вымышленные: Иерусалим, Вифлеем, Саба, Кана, Содом и Гоморра, Капернаум, Иерихон, Вавилон.

Каждый раз, открывая святую книгу, Эмили ждет, что перед ней встанут эти города, как на страницах детских книг-панорамок поднимаются вырезанные картинки, образуя домик, замок, бумажный лес.

Золотые лучи врываются в окна, как потоки меда.

Послеполуденный свет такой плотный, что Эмили кажется, будто она пчела, увязшая в капле янтаря.

В семействе Дикинсон никто не сидит без дела. Отец готовится к встрече с важным клиентом, мама озабочена своими мигренями, Остин повторяет урок по грамматике, Лавиния с кошкой на коленях вышивает подушечку, а Эмили наверху у себя в комнате пишет письмо кому-то, кого не существует. Если у нее есть талант, он обязательно проявится.

Слова – хрупкие создания, которые нужно, как бабочек, пришпилить булавкой на бумагу, иначе они разлетятся по комнате. А может, это вырвавшаяся из шкафа моль – бабочки, которым не хватает цвета и духа авантюризма.

В книге, написанной каким-то французом, этим вечером Эмили читает историю еврея, прожившего сто жизней. Эка невидаль! Он ни разу не был птицей.

Дикинсон: сын Дика, son – отец, Dick – уменьшительно от Ричарда, Ричард Львиное Сердце.

Все эти Джеймсы, сыновья Натанаила, Артура, Томаса и Мэтью. Все эти Джоны, Вильямсы, Питеры, сыновья Джозефа, Альберта, Фрэнсиса, Сэмюэля, длинная череда потомков по мужской линии угаснет вместе с ней, в ней заключены они все.

С помощью какого суффикса можно обозначить «дочь такого-то»? Она и в самом деле настолько незначительна, что называть ее не имеет никакого смысла? Эмили, сердцевина яблока.

По ту сторону окна наступает осень. Fall[2] – падение лета, которое кружится, как крылатка, подхваченный ветром сухой плод клена или ясеня, – кружится, пока не истлеет где-то далеко, по ту сторону Земли. Листья в саду темно-зеленые, подернутые сероватой паутинкой, оставленной на них летней жарой – она похожа на пыльцу, которой припудрены некоторые грибы. Но эти листья скоро изменят цвет и станут гранатово-алыми, лимонно-желтыми, апельсинно-оранжевыми, между тем как в тропиках, где произрастают эти чудесные плоды, лето длится весь год. Листья становятся ярко-розовыми: в осени уже заключена весна.

На столе гостиной в доме Холландов лежит смерть. Она приняла облик Софии, чье лицо превратилось в восковую маску. Эмили подходит на цыпочках, словно боится разбудить спящего ребенка.

На Софию надели ее самое красивое платье, розовое, с кружевами на воротнике и на манжетах, и лакированные туфельки. В старательно завитых волосах – бант. Эмили представляет себе, как миссис Холланд причесывает дочь, словно куклу. Люди произносят какие-то лишенные смысла слова: тиф, милосердие, божественная воля.

София не кажется ни умиротворенной, ни безмятежной, ни уснувшей, Софии просто нет. Здесь лежит не она, а ее отсутствие. Эмили подходит снова, едва не касаясь тела. Под белоснежной кожей видны зелено-голубые отсветы-прожилки, как у сала, слишком долго пролежавшего на июльской жаре. Эмили украдкой оглядывается. Никто на нее не смотрит. Из передника она достает песочный доллар, который прошлым летом подарила ей София, и осторожно засовывает его в кармашек розового платья, надеясь, что этого будет достаточно.

Она не плачет, но так крепко сжимает кулаки в пустых карманах, что не чувствует пальцев. А вечером, когда на стол ставят ветчину, блестящую от жира под светом лампы, у Эмили начинается рвота.

Дорога из дома до школы не очень длинная, но Эмили кажется, будто она пересекает целые континенты и переплывает океаны. Лошадиные копыта стучат по мостовой в том же ритме, с каким тонкая стрелка на старых часах отсчитывает секунды. Эмили испытывает странное незнакомое чувство: смесь страха и нетерпения, от которого мурашки в ногах и бабочки в животе. Это ей даже нравится – они ее попутчики по дороге в школу.

Женская семинария Маунт-Холиок – величественное четырехэтажное сооружение со стенами, пронизанными вытянувшимися в ряд окошками – четыре ряда в высоту, шестнадцать в ширину. На верхних этажах, как предполагает Эмили, расположены комнаты учеников и преподавателей. На крыше встали семь труб.

– Как будто свечки на именинном пироге, правда, папа?

– А?

– Трубы.

Он какое-то время смотрит на них, затем оборачивается к любознательной девочке, которая всегда говорит то, чего от нее не ожидают.

– Вообще-то, нет, – опять начинает Эмили, – они больше напоминают трубы огромного теплохода, который пришвартовался прямо здесь, посреди равнины.

– Вообще-то, они напоминают о том, что зимой вы не будете мерзнуть, – комментирует отец, останавливая повозку.

Они оба выходят, и Эдвард выгружает тяжелый сундук, в который Эмили запихнула платья, шали, юбки, ботинки, книги и калейдоскоп.

Им навстречу выходит миссис Лайон. У нее усталое лицо с резкими, выразительными чертами, блестящие умные глаза, на губах искренняя улыбка. Прежде чем поприветствовать отца, она обращается к Эмили:

– Добро пожаловать к нам, Эмили.

Девочка приседает в легком реверансе. Отец решительно направляется к открытой двери, оставив сундук на дороге – кто-нибудь потом подойдет и заберет. Но миссис Лайон наклоняется, решительно хватается за кожаную скобу и безо всяких церемоний волочет сундук за собой. При виде такой картины Эмили спешит ухватиться за вторую ручку. Вдвоем им удается приподнять сундук на несколько дюймов.

– Да разве можно! – испуганно кричит Эдвард – он, наконец обернувшись, заметил их манипуляции.

Какое-то время он стоит в нерешительности, раздумывая, кому помогать в первую очередь: дочери-худышке или директрисе школы. И делает выбор в пользу последней. Та любезно уступает ему одну ручку и, жестом показав Эмили отпустить сундук, объясняет:

– Вероятно, вам уже говорили, мистер Дикинсон, что мы здесь не используем труд прислуги. Все тяжелые работы распределены между учащимися и преподавателями. Это способствует воспитанию первых и профессиональной подготовке вторых.

Но упрямая Эмили отказывается отпустить ручку сундука и несет его вместе с отцом прямо до входа в семинарию, где двое преподавателей в конце концов приходят им на помощь.

За эти годы отец научил ее множеству важных вещей: он ее наставлял, обучал, воспитывал, наказывал, но сейчас в первый раз они что-то делают вместе. Впрочем, он сразу же отправляется в обратный путь, держась за ноющую поясницу. Кто бы мог подумать, что тряпки могут быть такими тяжелыми?

Первая квартира, которую мы сняли в Бостоне, когда через несколько месяцев после рождения нашей дочери предприятие мужа открыло там филиал, находилась на улице Холиок. Название показалось мне странным – в те времена мне все казалось странным, – но я не пыталась выяснить, откуда оно и что означает.

Мы жили в Саут-Энде, самом большом викторианском квартале за пределами Великобритании, и занимали третий и четвертый этажи высокого здания из красного кирпича, типичного для городской застройки. С улицы его оконные проемы сверкали, как льдинки на зимнем солнце. Тротуары в округе, вымощенные тем же рыжим кирпичом, из которого строились дома, деформировавшись за столько лет заморозками и корневищами деревьев, шли волнами, словно подземные течения катили невидимые валы. Эти кирпичи прибыли прямо из трюмов кораблей, которые причаливали сюда в XVIII и XIX веках: судам они служили балластом и, как и мы, пересекли половину глобуса, прежде чем обосноваться здесь.

Чтобы оказаться на улице, нужно было спуститься на три лестничных пролета, а потом еще по наружной лестнице – крутой, как корабельный трап, к тому же часто обледеневшей. Подняться в кухню (сами комнаты находились на нижнем этаже) было довольно непросто, и я не решалась сделать это усилие – все время боялась уронить на лестнице ребенка. Я не очень хорошо помню, как жила тогда: наверное, неделями напролет сидела затворницей на третьем этаже и смотрела на снег за окном, держа в руках младенца.

На улице Холиок не происходило ничего интересного. Утром и вечером закутанные прохожие выгуливали собачек на холмистых тротуарах. К концу дня удлинялись тени, и в домах на противоположной стороне улицы зажигались лампы. Однажды в обнаженных ветвях дерева под окнами я заметила гнездо, свитое из сучков и длинных нитей синей шерсти. Это была весна.

* * *

Что же означало это слово, Холиок? Я не имела ни малейшего представления, а выяснять не было сил. По ассоциации оно напоминало yolk, яичный желток: почему-то мне представлялось сырое яйцо, и меня слегка мутило. А сам Бостон – это город Ботольфа, английского святого VII века, покровителя путешественников. Я никогда не мечтала быть путешественницей, напротив: мне всегда хотелось пустить корни, где-то ощутить, наконец, что я у себя дома. Хотя у нас не было намерения продавать дом в Утрмоне, мне казалось, что он перестал нам принадлежать, как только мы переступили порог и повернули ключ в замке; эта квартира никогда не будет нашей. Мы больше не были у себя дома.

В первый день, появившись здесь вечером после долгой поездки на машине, оставив чемоданы в квартире, погруженной в полумрак, мы тут же отправились за покупками в ближайший супермаркет. Моя измученная дочь капризничала, да и я была не в лучшем состоянии. Магазин освещали ослепительные неоновые лампы, по бесконечным проходам я толкала почти пустую тележку, в которой лежала лишь упаковка хумуса. Хотелось где-то сесть вместе с ребенком – где угодно, лишь бы в тепле. Мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Я раздраженно заявила: «Здесь нечего есть».

И разразилась слезами среди битком набитого товарами магазина.

За несколько недель до этого меня спрашивали:

– Почему ты не хочешь уезжать из своего дома в Монреале? Чего тебе будет больше всего не хватать?

Кажется, я понимала, что от меня требовалось: определив, идентифицировав эти вещи, найти возможность увезти их с собой, или заменить, или воссоздать, или отыскать какой-нибудь их эквивалент.

Я долго думала, прежде чем ответить:

– Дерева, которое я вижу из окна своего кабинета.

В семинарии Эмили и ее соученицы изучали латынь, ботанику, астрономию, историю, минералогию, литературу и математику. Как будто это были и не девочки вовсе.

* * *

В книгах говорится о разных вещах, это так, – и, переворачивая страницы толстых пыльных томов, которые многие поколения держали в руках до них, ученицы узнают о скалах, звездах и насекомых. Но для Эмили сами вещи тоже постоянно говорят о книгах.

Однажды утром, разглядывая лес, она видит, как качаются ветки дерева, одного из многих. Сначала это легкий, едва заметный трепет листьев, – их, наверное, шевелит ветер, – но вскоре она уже не сомневается: дерево сдвинулось с места. Она вспоминает фантастический Бирнамский лес из шекспировской трагедии, это увенчанное ветвями и листвой войско, что, звеня доспехами, двинулось на Дунсинанский холм.

Но Эмили видит не это. На той неделе в классе показывали гравюры с изображением мангровых зарослей: деревья ризофоры с корнями, похожими на длинные пальцы, выступают из воды, их называют ходячие деревья. Именно это она и видит – армию кленов, сосен, ясеней и дубов, которые медленно извлекают свои корни из грунта, чтобы раскинуть их на поверхности земли, прочувствовать ее твердость и основательность, сделать глубокий вдох, затем осторожно передвинуть их чуть в сторону и вперед, словно раненный в ногу человек, который вновь учится ходить. Слегка цепляясь за землю, сопротивляются ветки, чуть гнутся назад стволы, корни приподнимаются из земли – не слишком высоко, но решительно и непреклонно. Покидают свои гнезда птицы, выскакивают из нор бурундуки, все живое мечется в смятении, и это шествие, поначалу безмолвное, теперь сопровождается рокотом, слышным на десятки миль в округе. И вот уже шагает весь лес: он надвигается, как огромный водяной вал, он сметет не только вражеский лагерь, но и всю провинцию, и Маунт-Холиок тоже, где, сидя у окна, Эмили с закрытыми глазами ожидает, когда обрушится волна.

Впрочем, здесь не на что нападать, нечего захватывать и осаждать, разве что войско простодушных наивных гусынь, среди которых и она. А почем нынче гуси на рынке? Наверное, не слишком дорого.

Она точно знает лишь одно: дерево сдвинулось с места. Рядом в нерешительности стоит Макбет, но надо сказать, герои Великого барда довольно часто не уверены в себе – или же прислушиваются к дурным советам. Так какая армия могла бы обрушиться на семинарию в это апрельское утро?

Дерево вновь шевельнулось, и на этот раз в самом деле зашагало вперед.

Возможно, это олень-двухлетка: на его голове ветвятся заросли, словно крона огромного дуба.

Миссис Лайон заботится не только о том, чтобы заполнить знаниями головы доверенных ей воспитанниц, – она желает спасти их души. А для этого они должны принять Господа, как приняла его она, поэтому их нельзя запугивать или угрожать, этих методов она не приемлет. Видения ада не убедят искать путь в Царствие Небесное. Эти юные особы – создания рассудительные и здравомыслящие. Она будет взывать к разуму и уважать их волю. Она предоставит им полную свободу – свободу соглашаться.

– Кто из вас, – спрашивает она своим твердым и мелодичным голосом, – уже принял Господа в свою жизнь и свое сердце?

У миссис Лайон открытое лицо и ясный взгляд, как у всякого, кто живет в согласии с Богом. Безмятежная душа, озаренная верой.

Почти все девочки поднимают руки – некоторые испуганно, другие с гордостью. Она обводит взглядом аудиторию.

– Кто из вас надеется это сделать?

Теперь поднимают руки большинство из оставшихся. Миссис Лайон держит долгую паузу. Наконец спрашивает:

– Кто утратил надежду?

Поднимают руки шестеро или семеро. Среди них Эмили.

* * *

Что это за Бог, позволивший разделить себя натрое: грозный Отец, принесенный в жертву Сын, неуловимый Дух? Почему не позволяет Он познать Себя? Почему дарует Он милость одним и не дарует другим? Что надлежит делать, чтобы должным образом любить Его? Притворяться, что любишь? А разве Он – Они – который(-ые) видит(-ят) все, не догадается(-ются) об этом? Разве это не хуже, чем просто признаться: Бог есть тайна, Он есть безмолвие, а Эмили познает мир прежде всего через слова? Бог есть затмение. Он по ту сторону слов, вне слов. Он укрывает Себя не в церквях, напрасно искать его между пожелтевших страниц Библий короля Иакова, которых в доме Дикинсон целых восемь экземпляров – святых книг больше, чем душ, которые надлежит спасти. Поднимая глаза к небу, Эмили видит лишь облака. Если небо – место успокоения праведников, значит ли это, что они превратились в птиц?

Зимой солнце садится рано. В Маунт-Холиоке девочки ужинают при свете ламп, окрестные поля погружены во мрак. Эмили надлежит разложить на столе приборы, и она делает это серьезно и старательно, как и все остальное. Ей вообще нравятся практичные, монотонные движения. Каждая вилка, каждый нож – это якорь, что удерживает ее на земле.

Белые тарелки блестят при свете ламп, за окном – темнота с синеватым отливом, крупными хлопьями падает снег, как будто не настоящий. В больших мисках приносят капусту, картофель, куски сала, нарезанную ломтиками репу и морковь – обычную будничную еду. Девочки разговаривают за ужином, это даже поощряется, пусть обмениваются мыслями; потом дежурные собирают тарелки, а остальные поднимаются в общую гостиную. Прежде чем надеть ночные рубашки, они повторяют уроки на завтра.

А еще играют в игру вопросы-ответы:

– Как называется стая фазанов? – спрашивает Анна.

– Букет, – отвечает Изабель. – А стая скворцов?

– Журчание.

– Фламинго?

– Пламенеющая готика. А стая сов?

Изабель задумывается. Вместо нее, не поднимая головы от книги, отвечает Эмили:

– Это называется парламент.

– Прекрасно. А теперь еще сложнее. Как называется горка спичек?

– Возбуждение.

– А рой бабочек?

– Калейдоскоп.

Она смотрит на них: тонкие фигурки, белые фартуки, приглаженные волосы, – такие разные и в то же время загадочно похожие в своей юности. А как назвать группу учениц семинарии, собравшихся зимним вечером?

Они – все одновременно: возбуждение, парламент, журчание, кадейдоскоп.

Девочки просыпаются и сразу спрыгивают с кроватей. Долго и тщательно причесываются, так же долго и тщательно, как накануне перед сном. Быстро одеваются, выбирая самые белые блузки и самые красивые ленты.

Сегодня в семинарию приезжает автор сборника стихотворений, в которых говорится о Величии, о Долге и о Душе. Почти знаменитость. Многие никогда еще не видели живого писателя. Как правило, поэты – это каменные статуи. Ученицы взволнованы, как если бы одна из этих статуй вдруг зашевелилась.

У поэта, который входит в классную комнату, зачесанные назад волосы, словно он боролся с невидимым ветром, и он постоянно проводит по ним ладонью, в очередной раз желая убедиться, как непокорна его буйная шевелюра. Это красивый мужчина: высокий лоб, темные глаза под изогнутыми бровями, орлиный нос, тонкие губы – как и подобает тому, кого одолевают высокие думы. Разговаривая, он делает много жестов, без некоторых вполне можно обойтись.

Он рассеянно разглядывает сидящую перед ним группу школьниц: высокие девочки-подростки, чуть нескладные, взволнованные его присутствием – и их можно понять, – дрожащими пальцами они теребят уголки своих белых фартуков. Все хорошенькие и очень похожи одна на другую. Только он – единственный в своем роде. Краем глаза он замечает свое отражение в оконном стекле и теперь говорит, обращаясь исключительно к этому прозрачному близнецу.

Уверенный глубокий голос кажется излишне громким, как если бы он выступал с эстрады и старался, чтобы его расслышали зрители в самом последнем ряду большого зала. Эмили вздыхает. Она тоже краем глаза косится на оконное стекло. Но ищет там не свое отражение, а гнездо из веток, в котором мирно лежат три бледно-голубых яйца.

Она знает: поэзия именно здесь, а не в напыщенных словах этого человека, она спряталась под хрупкой скорлупкой, в крошечном сердце еще не родившихся созданий.

И все-таки, глядя на прекрасного, как павлин, Поэта, она невольно вздрагивает.

В общей гостиной девочки в белых ночных рубашках, бледные, как призраки, по очереди, словно перебирая четки, рассказывают, что сделают, когда вырастут.

– Я выйду замуж за деревенского врача.

– У меня будет трое детей, два мальчика и девочка.

– Я буду жить в большом белом доме с черными ставнями.

– Я буду читать по книге в неделю.

– Я целый день буду есть песочные пирожные и пить чай с лимоном.

– У меня будет сад, в котором будут расти одни только розы.

– Я поплыву через океан на теплоходе.

– Я буду играть на скрипке, пианино и арфе.

Настает очередь Эмили. Все смотрят на нее. Обрамленная шевелюрой черных волос, она кажется еще бледнее, чем другие, – полупрозрачной, как будто вот-вот взлетит или воспламенится.

– Я буду жить в Линдене.

В конце триместра миссис Лайон вновь сделала попытку подсчитать души. Девочки, осунувшиеся от утомительной учебы долгими вечерами, возбуждены, предвкушая близкое Рождество. В воздухе почти физически ощущается это возбуждение, а еще волнение от предстоящих зимних экзаменов: оно пахнет ванилью, намокшей шерстью и непросохшими чернилами.

– Пусть сядут те, кто уже принял Господа в сердце своем.

Десятки девочек усаживаются на длинные скамейки.

– Пусть сядут те, кто надеются его принять.

Новая волна. Изабель стоит в нерешительности рядом с подругой. Она бросает на нее умоляющий взгляд, словно просит присоединиться к ней или хотя бы не осуждать. Но Эмили не поворачивает головы и не смотрит на нее. Изабель все-таки садится, поспешно и неловко, а Эмили Дикинсон продолжает стоять. Одна. Она последняя осталась без надежды.

Как бы ей хотелось устремиться к Господу, почувствовать это волнение, наполняющее сердце, когда высоко в небе она видит стаю гогочущих дроф, которые то выстраиваются гигантской буквой V, то разбивают этот треугольник, словно набегает и откатывается морская волна. А вот проповеди кажутся ей неинтересными, и сама мысль о Боге то давит на нее, то повергает в ужас. Ее сердце не такое большое, а ум недостаточно глубок, чтобы принять Таинство, – и в конце концов она говорит себе, что Бог, наверное, тоже не верит в нее.

Перед глазами Эмили теснятся одна к другой множество шелковистых, аккуратно причесанных головок: изящные локоны, косы, пучки, ленты. Многолюдно же будет в раю: все станут наступать друг другу на ноги в лакированных ботинках.

Без надежды, без веры, без поддержки Эмили остается стоять – одна, выпрямившись, как буква i, чувствуя, что может всё.

Похоже, в аду гораздо спокойнее.

Миновала осень, скоро Рождество, а я так и не поехала в Хомстед. Я вернулась в наш дом на побережье: каждый раз, когда мы в него входим, я удивляюсь, что он по-прежнему на месте. Однажды его унесет морским приливом. Так случилось – почти случилось – с маленькой гостиницей по соседству, которая стояла там с начала века. Лет сорок назад, во время особенно жестокой бури, ветер и волны так повредили ее, что здание пришлось снести. С тех пор на участке земли, примыкающем к нашему, запрещены любые постройки. Говорят, что во время той же бури море приподняло соседний дом и отбросило на несколько десятков метров. Вырванные из земли бревна, из которых был сооружен волнолом, плавали по улице, словно обломки плота. Мне нравится думать, что половину года мы живем на корабле, который каждую минуту может сорваться с якоря.

Каждый раз, когда мы приезжаем туда, я с изумлением вижу, насколько небо здесь больше и прозрачнее, чем в городе. Вероятно, из-за близости моря.

А каждый раз, когда уезжаем, у меня разрывается сердце. У дочери тоже: она не понимает, почему мы не можем все время жить по колено в воде, в кабельтове от песчаных замков.

Все это время я каждое утро навещаю Эмили в Хомстеде, воссозданном по фотографиям из книг и описаниям историков и очевидцев. Я вхожу на цыпочках, чтобы не повредить бумажные половицы, не решаюсь сесть. А уходя, оставляю дверь приоткрытой.

Не прошло и года после поступления в семинарию, как Эмили возвращается в Хомстед. Родители обеспокоены ее здоровьем: ей не удалось оправиться после сильной простуды. Как же хорошо вернуться домой.

У юной девушки, живущей в Хомстеде, столько дел!

Заняться прической, заплести и расплести косы, распрямить локоны.

Испечь хлеб.

Собрать яйца в курятнике и приготовить на завтрак омлет.

Навестить в зависимости от дня недели бедняков, больных, стариков, женщин после родов, немощных, ну и разумеется, подруг – их у нее несколько десятков.

Купить три пуговицы, фунт сахара, моток кружев, черную тесьму, белую нижнюю юбку, корицу, кремень для зажигалки, отрез шелка, флакон фиолетовых чернил.

Вышить дюжину платков.

Приготовить большую корзину с провизией для пикника: жареная курица, огурцы, свежий хлеб;

налить в бутылки лимонад, нарезать арбуз, сложить скатерть, не забыть положить вилки, ножи и льняные салфетки.

Встретить коммивояжеров, друзей, знакомых, случайных посетителей, толпящихся на пороге попрошаек; у одних покупать, других привечать, третьих приветствовать, четвертым предлагать выпить, перед пятыми закрывать двери.

Поставить на огонь таз с последней малиной, насыпать сахара, обдать кипятком стеклянные банки, пока она томится на медленном огне. Налить варенье, закрыть крышкой и отправить в кладовку до зимы.

Помочь маме нашпиговать жаркое и почистить овощи, накрыть на стол, убрать со стола, протереть посуду, расставить ее в шкафу, бокалы обязательно перевернуть кверху ножкой.

Отправиться на концерт в парке, на котором соберется вся городская молодежь.

И только закрыв дверь спальни и вступив в тишину, Эмили вновь начинает слышать в голове голос: он и говорит с нею, и молчит.

С деревьев в саду облетели листья. Со всех, кроме одного молодого клена в глубине двора: он сохранил нетронутой желтую шевелюру, в которую зарываются, чтобы погреться, солнечные лучи. Там, дрожа на ветру, пылает маленький пожар, бросая вызов подступающим холодам, безразличный к безмолвным предостережениям других деревьев с изможденными ветвями, похожими на обгоревшие головешки. Даже вороны стараются держаться подальше, ничто не тревожит его красновато-золотистого великолепия. Своими яркими фонариками клен занял половину неба. Кому нужны церковные витражи, если в саду есть такое дерево?

Оно останется бодрствовать до самой зимы, и когда другие уснут глубоким вегетативным сном, его листья по-прежнему будут сиять отраженным светом звезд долгими декабрьскими ночами.

Орион. Она с детства умеет его узнавать: тонкую перемычку песочных часов, бегущую далеко впереди собаку. Она давно уже решила, что он станет ее следующим домом.

Библия полна непостижимых тайн, человеческий разум слаб, но есть одна вещь, которую Эмили осознает без труда: Эдем поначалу был садом.

Зима проходит, как сновидение.

Остин, Эмили и Лавиния, чуть отставая от своих дрожащих теней, вместе идут по аллее, окаймленной деревьями, в кронах которых поют невидимые птицы. Чудесный теплый воздух полон аромата белых цветов, яблок, слив, земляники. Больше нигде нет такой зеленой травы, она здесь почти изумрудная.

Могила Софии одна из самых свежих на этом кладбище. Они, склонив головы, останавливаются перед ней. Эмили опускается на колени и кладет ладони на теплый камень.

София здесь далеко не самая юная. На кладбище похоронены десятки младенцев, девочек и мальчиков, спящих под землей в своих самых красивых одежках – умерших от чахотки, инфлюэнцы, кори, малокровия, крупа, страха, гнева, тоски. Их бледные призраки мелькают среди цветущих деревьев, играя в горелки. Они прячутся за тонкими деревянными крестами, широко раскидывают руки и, тихо смеясь, со всех своих полупрозрачных ног убегают по аллеям.

Остин и Лавиния молча отходят. Им нужно навестить и других умерших; зима была долгой. А Эмили еще долго стоит на коленях у могилы подружки. Ей бы так хотелось с ней поговорить, но трава глуха и нема. Когда Эмили наконец поднимается, ее тень остается лежать, – а когда встает и она, то не следует за девочкой, а бежит за маленькими призраками.

В деревянной инкрустированной шкатулке на письменном столе Эмили хранит свои молочные зубы, двадцать жемчужин неправильной формы. Иногда вечерами она представляет себе, что за ними придет девочка, которой они когда-то принадлежали, – маленький беззубый фантом.

* * *

Она слишком высокая, у нее слишком длинная шея, слишком худые ноги. Ей бы родиться огородным пугалом среди поля тыкв, и скворцы разлетались бы от нее в разные стороны. Так и стояла бы все томительное лето напролет, ежилась под струями дождя или смотрела, как под солнцем раздуваются оранжевые шары. А потом, когда настанет пора сбора урожая, ее бы тоже выдернули из земли и бросили в костер. Какое из нее получилось бы пламя – с ее-то сухими руками, худыми ногами, длинными волосами и сердцем, воспламеняющимся легко, как спичка.

Утром, едва пробудившись, Эмили обнаруживает на простыне красный цветок. Такое же пятно на ночной сорочке и хлопчатобумажных панталонах.

Мать находит ее на кухне, где, склонившись над чаном, Эмили исступленно трет простыню в мыльной воде.

– Что это ты делаешь, Боже правый! Сегодня же не понедельник!

– Я заболела, – сообщает Эмили равнодушным тоном. – У меня кровь. Я, наверное, скоро умру.

– Ах это… – отвечает мать, и в ее голосе слышатся отвращение и какая-то неловкость. – Нет, ты не заболела. Ты стала женщиной. Такое со всеми нами случается.

Эмили перестает тереть простыню. Ах вот как, все женщины болеют. Это многое объясняет – например, почему только мужчины становятся адвокатами, врачами, нотариусами и пасторами. Простыня плавает в чане, словно какое-то морское существо, медуза или распустившаяся в розовой воде актиния. Эмили больше не чувствует кончиков пальцев.

– Это бывает раз в месяц, – продолжает мать, – и длится несколько дней.

«Пускай, – думает Эмили, с удвоенной силой принимаясь тереть простыню. – Пускай несколько дней в месяц я буду женщиной. А в остальное время стану писать».

Остин уезжает учиться в Гарвард, и Эмили каждый день пишет ему письма: они должны быть легкими, живыми, смешными, чтобы он поскорее вернулся. А он не возвращается. Наверное, письма получаются неубедительными. Надо бы послать ему бабочек.

За ужином стул любимого брата остается пустым. Эта разлука – словно дыра в груди Эмили. У отца пасмурное выражение лица – наверное, неприятности на работе. Ведь его одолевает столько важных забот: дела мужчины, который работает в городе, встречается с другими мужчинами и вместе с ними серьезно и ответственно решает судьбу мира – мира с его женщинами, детьми, собаками, кошками и прочими низшими существами.

У матери отсутствующий вид, такое бывает все чаще. Она машинально, словно автомат, подносит вилку ко рту. Ее глаза – как две стеклянные дробины. Лавиния кидает на пол кусочки курицы, их тут же подхватывает толстый рыжий кот, недавно взятый в дом: он, мурлыча, трется об их ноги.

Эмили с изумлением разглядывает этих чужаков, которых жизнь сделала ее семьей. Не лучше ли было бы родиться птенцом дрозда, тогда она бы научилась очень важным вещам – петь, летать, вить гнездо.

Второй год в Бостоне; съемная квартира занимает третий, четвертый и пятый этажи одного из викторианских домов, переделанных от подвала до чердака в типично американском стиле: просторная изолированная кухня с гранитными поверхностями, золоченые люстры, дорогие и довольно безвкусные водопроводные краны. Зато комнаты уютные и светлые, и когда мама приезжала нас навестить, в ее распоряжении был целый этаж.

Мы с дочерью вернулись в Монреаль, а мужу пришлось одному меблировать квартиру. С этой целью он отправился в ИКЕА, где купил по одному или по нескольку экземпляров буквально всего, словно ему предстояло обставить пустой кукольный дом: стол, четыре стула, колыбель, столик для пеленания, две кровати, два матраса, простыни, подушки, стеганые одеяла, полотенца, три комода, шкаф, четыре ночных столика, лампы, журнальный столик, половик, посуду, белье, чайник, кофейник, овощечистку, ножницы, столовые приборы, консервный нож, миксер, две разделочные доски, наборы кастрюль и сковородок, штопор, кипятильник, мусорное ведро, три корзинки для бумаг, диван, диванные подушки, три ковра, корзину для белья, швабру и ведро, щетки, губки…

Ему пришлось ездить туда раз пять-шесть, он толкал перед собой по две набитые до краев тележки, и финальный счет, общую сумму которого я предпочла не выяснять, представлял собою причудливый список, чем-то напоминающий головокружительные описи из «Жизни способа употребления»[3].

В дом мы прибыли одновременно с волной холода, температура в квартире не превышала десяти градусов. Наш домовладелец, который отсиживался зимой во Флориде, забыл установить вторые оконные рамы. И пока их все-таки ставили, нам пришлось спасаться в гостинице «Фермонт». С пятого этажа, на котором находился наш трехместный номер, была видна большая площадь перед церковью, где два года спустя террорист взорвет бомбы и погибнут три марафонца.

Эти дни запомнились каким-то невероятным покоем, какой бывает во время сильных холодов, и почти пустыми улицами. Редкие прохожие ускоряли шаг, кутаясь в шарфы и воротники. По телевизору говорили о беспрецедентных температурах и невиданных осадках (снежный покров достигал десяти сантиметров – для Монреаля это сущая ерунда, но Бостон был совершенно неприспособлен для таких испытаний), и на экране нон-стоп крутили абсурдные картинки: снегоуборочная машина, загоревшаяся посреди улицы и перегородившая важную магистраль. Ансамбль памятников площади Копли-сквера сквозь заледеневшие окна почему-то напоминал Кремль.

Когда после установки вторых рам мы вернулись, температура в квартире оказалась выше всего на несколько градусов. Отодвинув маскировочный экран радиатора отопления, мы обнаружили, что тяжелые чугунные калориферы были просто-напросто сняты во время ремонтных работ. Предполагалось, что тонкие трубы с горячей водой, проложенные по стенам, должны были обогревать четыре этажа. Я не говорю уже о том, что прибор центрального отопления, не справляясь со своей задачей, время от времени перегревался и переставал работать.

Помню, как, дрожа от холода, натянув на голову шапочку, а на ноги сапоги, я недоуменно разглядывала длинные пустые коробки, в которых должны были находиться радиаторы. Рабочие, разукрасившие все позолотой, устроив зонированное освещение, в этой роскошной квартире просто убрали отопление.

* * *

Когда квартиру обставили мебелью, остались удручающе голые стены. Я заказала по интернету репродукции старинных ботанических гравюр (Brassica, Beta vulgaris, Carota[4]) для украшения кухни и столовой, а еще несколько ярких постеров; среди них – голова страуса с жемчужным ожерельем на шее и довольно запутанная композиция Пикассо, на которую я не обращала особого внимания, пока двухлетняя Зое не заметила с серьезным видом: «Художник сам себя нарисовал», и только тогда я поняла, что это и в самом деле автопортрет у мольберта. Обман удался: почти можно было поверить, будто здесь кто-то живет.

А еще мы привезли из Монреаля большую афишу выставки Питера Дойга[5] в Музее изобразительных искусств, название которой – «Нет чужих земель» – представлялось мне чем-то вроде обещания или жизненной программы. И потом, мне казалось, что, разместив слово «Монреаль» большими буквами на стене бостонской квартиры, я словно показываю этому городу нос. Афиша была два на два метра и, прикрепленная синим скотчем к штукатурке, все равно не прилегала к стене плотно. Ночью, когда мы спали, афиша то и дело отваливалась, и каждое утро я находила ее возле дивана свернутой в рулон.

* * *

Как-то вечером мы с мамой гуляли по Тремонт-стрит, толкая перед собой коляску с тепло закутанной дочерью. Мы шли мимо винных лавок и гастрономов, модных ресторанов и баров. Я смотрела на витрины с ясным ощущением, что нахожусь где-то вне всего этого, не в силах объяснить самой себе почему. Вдруг через приоткрытую дверь я заметила несколько небольших картинок на кирпичной стене.

Это были не гравюры, не коллажи, а вырванные из старинных книг страницы, на которых художник где карандашом, а где черными чернилами изобразил значки, напоминавшие буквы забытого алфавита. На той, что привлекала мое внимание, был нарисован большой шар, увенчанный цепочкой крошечных формул. Я поднялась на второй этаж, чтобы спросить цену.

Хозяйка согласилась продать мне картинку, но только после того, как выставка закроется. Она попросила мой номер телефона, а у меня его не было. Мы условились, что я вернусь дней через десять. Перед уходом я купила старинную латунную фигурку сверчка с одним чуть повисшим усиком, ужасно дорогую. Вертя ее между пальцами, я все время повторяла: сверчок за очагом и думала о китайцах, которые в сказках держали насекомых в маленьких деревянных коробочках.

Когда через год мы оставили эту квартиру и окончательно перебрались в Утрмон, сверчок и гравюра были упакованы в коробки с другими вещами и отправлены на склад на временное хранение. Я не помню ни композиции, ни тем более названия этого произведения – кажется, «Истинный север»? Во всяком случае, смысл был в том, чтобы держаться избранного курса.

Если бы Эмили попросили нарисовать девушку, она бы сделала портрет Сьюзен: красивая, пылкая, благородная, умная. Она такая, какой Эмили хотела бы видеть в зеркале себя, что-то вроде ее идеального близнеца. Подруги понимают друг друга с полувзгляда, как ярмарочные мошенники. Они вместе прогуливаются по знакомым улицам Амхерста, рвут цветы в саду, разливают по банкам варенье и по очереди рассказывают на ходу выдуманные истории.

У Сьюзен фарфоровая кожа, округлый и красный, словно вишня, рот и буйные локоны, падающие на щеки. Эмили с трудом подавляет желание коснуться их и поправить прическу, словно перед ней кукла.

Как-то вечером Сью пришла к Эмили, а дверь ей открыл Остин, буквально накануне вернувшийся из Гарварда. Он знал ее совсем маленькой, а за время его отсутствия она выросла и давно не ребенок. Он старше на несколько лет и умеет притворяться взрослым мужчиной.

– Привет, – говорит Остин и замолкает, безуспешно подыскивая слова, чтобы продолжить разговор.

– Я не знала, что вы вернулись, – отвечает Сьюзен. – Понравился ли вам Бостон?

Она опускает глаза, украдкой разглядывая его из-под ресниц.

– Это очень красивый город, но у Амхерста есть очарование, которого Бостону недостает.

От пристального взгляда, который сопровождает эти слова, на щеках Сьюзен вспыхивают розы.

Когда Эмили спускается по лестнице, Сьюзен сидит в гостиной, а Остин что-то читает ей вслух. Теперь это его гостья. Вскоре она станет метаться между братом и сестрой.

* * *

Когда она видит их вместе, в ее груди что-то сжимается, как будто там камень.

В сердце черно, в нем поселилось странное чувство и пожирает его. Эмили ревнует, причем двойной ревностью: ревнует Остина, который любит Сьюзен, и ревнует Сьюзен, которая любит Остина. Ей бы хотелось, чтобы две эти любви были обращены на нее, она чувствует себя дважды обманутой – нет, даже трижды, потому что собственное сердце тоже ее предало. Ее сердце – это кусок угля, сгоревшего дважды. Можно сказать иначе: это пакет с золой.

На колпаке над камином пригласительные билеты и письма с извещениями о кончинах года вытягиваются в гирлянду, где светлые флажки чередуются с темными. Ее подруг отнимают то брак, то болезнь. За один этот год Эмили присутствовала на стольких свадьбах и на стольких похоронах, что едва различает в воспоминаниях все эти прощальные обряды, во время которых девушки надевают чужие одежды, делаясь непохожими на самих себя.

Мертвых теперь можно увидеть только во сне. Что же до тех, кто вступает в брак, некоторые из них раздаются в талии, их жесты становятся томными и медлительными, они ходят, странно вывернув ноги, словно боятся потерять зажатое между ляжками яйцо. Очень скоро они будут передвигаться, держа в руках розовое кричащее существо. Очень скоро они перестанут принадлежать сами себе. При мысли об этом Эмили бросает в дрожь. Она оборачивается к Лавинии, которая шьет возле окна с кошкой на коленях, и спрашивает:

– Из двух несчастий: любовь и смерть – какое ты выберешь?

Лавиния пожимает плечами. Она дружит с одним молодым человеком, живущим по соседству, что ее вполне устраивает, и говорить об этом не желает. Она поднимается со словами:

– Пойду приготовлю нам чай.

В саду уже начинают вянуть первые листья.

Сестры надели самые красивые платья, сделали прически каждая перед своим зеркалом, тщательно накрутив локоны и расправив банты. Лавиния пощипывает щеки и покусывает губы, чтобы к ним приливала кровь. Эмили от природы очень бледна. Сейчас они обе в церкви, сидят рядом на деревянной скамье.

Приближается робкая невеста. Она не привыкла быть в центре внимания. Жених тоже, но он хотя бы старается держаться уверенно. До этого дня они виделись раз двадцать, смущаясь и краснея в присутствии друг друга, обменивались изысканно-учтивыми письмами. Им обоим по двадцать одному году. Он адвокат, она вскоре станет женой адвоката. И, разумеется, матерью. Эмили видит, как судьба невесты развертывается перед нею и удлиняется, словно тень, и все предрешено заранее.

В Хомстеде всегда много дел: надо обрезать клубнику, почистить столовое серебро, которое чернеет тут же, едва положишь его в ящик, добавить несколько лоскутков к стеганому одеялу, предназначенному будущему младенцу, отобрать одежду для благотворительной организации, заплатить поставщикам, проследить за полетом пчелы в саду – но это дело на всю жизнь.

Эмили на кухне печет хлеб. Тесто такое приятное на ощупь, мягкое и упругое, как нежная кожа. Она месит его размашистыми движениями, раскатывает вперед-назад десятки раз. Насчитав шестьдесят два и почувствовав, как устали ладони, она решает сделать передышку, осматривается, берет пустой бумажный мешок из-под муки и отрывает от него кусочек. Достает из кармана огрызок карандаша, пишет несколько слов – если точнее, шестнадцать, разделенные пятью длинными, как вздохи, тире, – потом несколько раз сворачивает бумажку, пока она не становится крошечным комочком, и засовывает в карман. Затем вновь начинает месить хлеб. Шестьдесят три.

В ящик своего письменного стола она складывает стихи, нацарапанные вот так, наспех, на клочке какой-нибудь обертки. Когда она достает их оттуда, то узнает по запаху: некоторые пахнут мукой, другие испускают ароматы перца или грецкого ореха. Ее любимое стихотворение пахнет шоколадом.

Чтобы прогулка была в сто, в тысячу раз интереснее, чем накануне, нужно всего лишь каждый день гулять по одному и тому же саду.

Однажды под кучей листвы она увидела семейство ежей, смешно свернувшихся клубком и выставивших наружу иголки, как и положено ежам.

В другой раз дрозд вытащил из земли прямо у нее под ногами земляного червя, такого длинного, что тот разорвался, пока его тянули. Дрозд склевал половину, а другая продолжила жить своей половинкой жизни.

А как-то вечером, весной, шел такой сильный дождь, что капли, упав на землю, тут же выскакивали из нее, словно гвóздики, и казалось, будто дождь идет из-под земли.

Когда-то в течение многих месяцев она гуляла вместе с Софией, и теперь ее смех остался в ветвях яблонь и зарослях циннии.

Однажды в ноябре первый снег начал падать именно тогда, когда она, удивленная, запрокинула лицо к небу – первый снег каждый раз был первым.

А как-то утром она увидела сороку, которая держала в клюве золотой браслет.

Дни наслаивались один на другой, словно несколько листов кальки, составляя единую многослойную картинку: ежи, дрозд, сорока, снег сопровождают теперь каждую их прогулку. Именно «их», они – это Эмили и воспоминания о Софии.

Пока Эмили гуляет по саду, Мать входит в ее комнату, дверь которой всегда закрыта. Здесь идеальный порядок: стеганое одеяло покрывает безупречно расправленные простыни, подушка без единой складки, – можно подумать, это келья монашки.

Мать открывает ящик в поисках сама не знает чего. Она никогда не страдала излишним любопытством, это гнусный порок, но в святилище дочери ее ведет чувство долга: она делает это неохотно, против воли, все в ней сопротивляется этому обыску.

В ящике письменного стола скопились клочки бумаги, заполненные тонким почерком Эмили, который учитель в Маунт-Холиок когда-то сравнил с отпечатками лап доисторических птиц, представленных в музее этого заведения. Услышав такое сравнение, ее супруг удивленно нахмурил брови, а она сама слегка встревожилась. Что это за девочка, которой взбрело в голову писать, как птица – к тому же давно исчезнувшая?

Она хватает первый клочок бумаги, явно оторванный откуда-то наспех, вертит его в руках. На одной стороне записан рецепт пряника – не того ли самого, что прошлым летом принес Эмили победу в кулинарном конкурсе, который каждый год организует город? А на другой – цепочка слов, на первый взгляд никак не связанных друг с другом. Текст, словно насечками, испещрен длинными тире.

Может, это какой-то список?

Я считаю – пересчитываю —

Первым Поэт – затем Солнце

Затем Лето – Затем Небо Господне

И вот – список готов —

Она недоуменно перечитывает еще раз: что за странное заклинание! Потом осторожно кладет листок на место вверх той стороной, где рецепт, и на цыпочках выходит из комнаты.

1 кварта муки

½ чашки сливочного масла

½ чашки сливок

1 чайная ложка имбиря

1 чайная ложка соды

1 чайная ложка соли

Все залить патокой

Остин и Сьюзен строят дом на земле, примыкающей к Хомстеду, буквально в двух шагах от их большого дома. Соседи стучат в дверь друг другу по десять раз на дню: что-то показать, одолжить книгу, принести еще теплый пирог, вернуть лупу, уточнить рецепт, передать гравюру, о чем-то спросить, сообщить новости, оставить партитуру. Из Хомстеда в Эвергринс ведет тропинка. Она тоже торопится.

* * *

Эмили наблюдает за ними из окон гостиной и столовой: они похожи на фигуры китайского театра теней, только в человеческий рост. Она следует за ними до самой спальни, потом отворачивается. Ей не нравится представлять их на смятых простынях. В мечтах она предпочитает складывать их, как кукол, в коробки, где они лежат, спокойно распростертые, словно цветы для будущего гербария, придавленные книжными страницами.

Сад больше по размеру, чем все галактики, вместе взятые, в которых не может быть столько муравьев, столько цветов и былинок. Это целая вселенная, ограниченная с юга широкой дорогой, с востока сосновой изгородью, с запада поместьем Эвергринс, а с севера поколениями семейства Дикинсон, родившихся и похороненных на этой земле, куда первый из них, Натаниэль, прибыл в 1630 году, вместе с Джоном Уинтропом и семью сотнями других пуритан[6]. Флот насчитывал одиннадцать кораблей:

«Арбелла», «Талбот», «Эмброуз», «Драгоценный камень», «Мэйфлауэр» (не тот, другой), «Кит», «Успех», «Чарльз», «Уильям и Фрэнсис», «Хоупвелл» или «Испытание», но история не сохранила названия того из них, на котором приплыл их прадед Дикинсон.

Об этом не говорится ни в одном документе, но Эмили точно знает: оставив другим кита, драгоценный камень, успех и испытание, ее предок, конечно же, пересек океан на лепестке цветка[7].

Понедельник – день стирки. Эмили снимает с веревки чистое белье, аккуратно складывает и распределяет по стопкам: постельное белье, мамина одежда и нижнее белье, одежда и белье Лавинии, свои вещи.

Внезапно она слышит глубокий вздох.

В дверном проеме стоит Мать, у нее, как всегда, усталый вид. Она качает головой.

– Бедняжка, я тебе сотню раз говорила, так юбку не складывают.

Эмили поднимает голову. И в самом деле, Мать говорила ей это сто раз. И сто раз она не слушала. Как же правильно? Она не знает. Объясни ей это Мать в сто первый раз, она все равно слушать не будет.

– Ты была бы такой ужасной хозяйкой, дитя мое. Лучше бы тебе остаться старой девой.

– Вы правы. Некоторые женщины не созданы для материнства.

Мать выходит из комнаты, шаркая по полу старыми туфлями со стоптанными задниками, словно по паркету проводят наждачной бумагой. Эмили смотрит на стопки одежды и еле противится искушению смять и растоптать платья и кофты матери.

Вместо этого она берет свою блузку жемчужно-серого цвета, комкает ее и бросает на пол. То же самое проделывает с розовыми платочками, ночной сорочкой из небеленой ткани, юбками, бордовой и синей, и оставляет нетронутыми лишь белые вещи, которые относит на второй этаж и раскладывает по полкам в шкафу. А цветные так и валяются на полу, растоптанные и униженные.

В своих мечтах она хватает вещи в охапку и выбрасывает в окно, прямо во двор, где они высятся коричневым, зеленым, серым, темно-синим, сиреневым холмом. Чулки обвиваются вокруг нижних юбок, словно удавы. Валяются платья, как куклы с вывихнутыми руками. Юбки раскрыты, подобно огромным веерам. На земле распластаны шерстяные, хлопчатобумажные, льняные вещи, жесткие траурные кружева. И когда все оказывается там, она берет спичку, чиркает ею о коробок, застывает на мгновение, держа ее перед глазами, прежде чем бросить в эту кучу, которая тут же вспыхивает. Ничто не загорается так быстро, как брошенные вещи.

Эмили вытягивает руки над костром, согревая пальцы. В дыму, поднимающемся к небу, она отчетливо различает силуэт почти нового платья и очертания шерстяного жакета, в котором ей было так тепло прошлой зимой.

Сидя на облаке, София ждет их. Она не повзрослела. С живостью пятнадцатилетней девочки она натягивает платье, застегивает жакет и важно расхаживает, передразнивая походку солидной дамы. Маленький нарядно разодетый призрак прыскает, не в силах сдержать смех, а во дворе на костре сгорает все, что не белое.

Вот о чем мечтает Эмили. А в реальности она бережно собирает одежду, которую больше не будет носить, аккуратно складывает, как делает всегда, оставляя в шкафу до следующей весны, потом кладет в ивовую корзину. Лавиния будет раздавать эти вещи на очередном благотворительном вечере. Нищете всегда не хватает цветного.

Сидя у жаркого очага, где подвешен большой чугунный котел, Лавиния отмеряет, взвешивает, наливает, насыпает, трет на терке, снимает кожуру, удаляет семечки, срезает хвостики и плодоножки, обрывает листики, смешивает, настаивает, обрезает, солит, перчит, взбалтывает, добавляет меду, пряностей, корицы, кориандра, мускатного ореха, разделывает, смачивает, разбавляет, просеивает, спрыскивает, взбалтывает, сбивает, измельчает, растирает, промасливает, тушит, лущит, просеивает, вымачивает, маринует, замешивает, формирует, обмазывает, заливает соусом, посыпает мукой, обрезает, обвязывает нитками, выдергивает нитки, измельчает, разбавляет, выпаривает, ощипывает, нарезает ломтиками, шпигует, начиняет, скоблит, жарит, подрумянивает, обдает кипятком. Ей никогда не хотелось быть волшебницей. Зачем, если можно быть колдуньей?

* * *

Лавиния вяжет шарфы и рукавицы, вышивает носовые платочки, чинит юбки, шьет передники. А Эмили – наоборот. Если сестра надевает все это, то она, Эмили, в тишине своей комнаты постепенно обнажается, все с себя снимая. Сначала устойчивые понятия, формы вежливости, потом Бога с Его свитой, визиты, обязательства, улыбки. Вскоре ей останется лишь выскользнуть из своей кожи и встать перед зеркалом, ощетинившись зубами и ребрами: маленький, белый, как снег, скелет.

Похоже, все жители Бостона – близкие или дальние родственники Джона Кеннеди: тот же прямой взгляд, та же улыбка, та же продуманная непринужденность.

Все они казались свежеиспеченными выпускниками Гарварда, и держу пари, что все они провели уик-энд на мысе Кейп-Код: играли в мяч с оравой детишек и пекли на горячих камнях морских моллюсков.

В магазинах и на улицах все эти Кеннеди были очаровательны, равно улыбчивы и доброжелательны, и со мной, жительницей Монреаля, невероятно учтивы и приветливы. Но я не могла отделаться от мысли, что вся эта доброжелательность – лишь видимость. А что скрывается за ней, я никогда и не узнаю.

Бостон так и остался для меня городом на бумаге.

* * *

Однажды синим весенним вечером, на исходе дня, мы проходили мимо балетной школы в тот момент, когда открылись ворота. Оттуда выпорхнула стайка хрупких девочек с шиньонами на макушках и, смеясь, побежала по лестнице. В тот день шел кастинг на партию Клары в «Щелкунчике». Снаружи, на тротуаре, их ожидали мамы – тоже все очень стройные, с безукоризненными прическами, в сапожках и широких пальто, с шарфами, обернутыми вокруг шеи, невероятно элегантные в этот воскресный вечер (для меня так и сталось загадкой, как жительницы Бостона умудряются быть в высшей степени элегантными при любых обстоятельствах, в любое время суток). Одна за другой они раскрывали свои объятия. Они все, от первой до последней, получили роль матери балерины.

* * *

В это время мы как раз искали дом на берегу моря не слишком далеко от города. Кейп-Код был отвергнут сразу: слишком дорого, слишком многолюдно, весной и летом полно туристов, а уж бостонцы привыкли приезжать туда на длинные уик-энды. Уже несколько лет мы проводили каникулы на мысе Элизабет, в штате Мэн – в огромном поместье, где имелись поля, леса, два крошечных кладбища, пруд, дюны, строения XIX века, лежащие в живописных руинах, конюшня с чистокровными лошадьми, взлетная площадка, на которой садились разноцветные «Сессны», виноградник, небольшая ферма, где выращивали полосатых коров галловейской породы, и бог знает что еще. И все это площадью несколько десятков квадратных километров, размером с национальный заповедник. В каком-то смысле это и был заповедник, потому что из окон снятого нами дома мы регулярно видели косуль, семейства индюшек или цесарок, кроликов, орлов, а однажды на повороте тропинки заметили дикобраза размером с лабрадора. Еще в поместье имелся пляж с песком таким белым, что он казался лунным, мягким, как мука: пляж абсолютно пустынный, до которого можно было добраться по извилистой дороге через болота, сосновый бор и дюны – они были словно маленькие королевства из волшебных сказок.

Вот что я представляла, когда тем утром мы отправились в направлении Северного берега[8] – так его называют в Бостоне, – решив ехать вдоль побережья на север, пока не найдем гостеприимное местечко. Было холодно и пасмурно, деревья стояли без листвы, можно было подумать, что уже ноябрь. Минут тридцать нам понадобилось только для того, чтобы выехать из города по автостраде номер один, вдоль которой на многие километры громоздились супермаркеты, рестораны с национальными кухнями, автозаправки с паркингами, где плотно стоящие автомобили издалека казались насекомыми с горящей на солнце чешуей.

Мы продолжали двигаться на север. Супермаркеты вскоре сменились кварталами то ли казарм, то ли больничных корпусов, которые, в свою очередь, уступили место другим кварталам казарм-корпусов, казалось, это не кончится никогда. И не будет кокетством, если именно это выражение я употреблю вместо слова пригороды: здесь чувствовалась атмосфера чего-то тюремно-больничного, она исходила от жилых домов, возвышающихся по ту сторону автострады – этого нагромождения гигантских, поставленных друг на друга кубов, вероятно возведенных в пятидесятых годах, без всякой заботы об архитектуре и законах градостроительства. Словно кто-то чудовищной пилой выпилил кусок из безликого и бездушного промышленного городка и пересадил его сюда, к этим волнам.

Мы вышли из машины. Нигде ни души – ни зевак, ни прохожих, ни единой птицы. Ветер хлестал в лицо, распространяя в воздухе удушливый химический запах морской соли. Океан расстилался перед нами, как огромный серый штрихованный камень. Это было какое-то ненастоящее море.

Эмили, жительница полей, никогда не была на море.

Это зыбкое синее пространство страшит ее. Ей так хорошо и свободно внутри призмы, которую образует на стекле ее комнаты капля дождя, одна-единственная. Когда она думает об океане, то боится упасть в него, как падают, не удержавшись на краю скалы. Есть опасность слишком близко подойти к бесконечности.

Рассказывают, что сначала она почти перестала выбираться в деревню, потом ограничила свое жизненное пространство садом, чуть позднее уже не выходила из дома, редко спускалась с третьего этажа и, наконец, стала довольствоваться своей комнатой, покидая ее лишь в случае крайней необходимости. Но на самом деле она давно жила в куда меньшем пространстве: на клочке бумаги размером с ладонь.

И этот дом никто не мог у нее отнять.

* * *

Достаточно было набросать несколько фраз, а порой и несколько слов на листке бумаги, чтобы она почувствовала хотя бы недолгое облегчение, освобождение от чего-то неотложно-необходимого, пожирающего ее, что невозможно назвать и ощутить. Она спасена. А что это за катастрофа, от которой она пытается уберечь свои стихи: забвение, смерть, пожар, в который превратился мир, она и сама не могла бы сказать.

Когда страну раздирает братоубийственная война, Эмили словно рвется сама, клетка за клеткой. Она не понимает, как осмыслить эту гигантскую бойню, Бога, парящего над ней, сожженные дома и сады, калек и бездомных, поля, где спят прекрасные, словно куклы, юноши.

Эта страна перестала быть ее страной. Она вообще перестала быть, она вот-вот расколется, и сердце Эмили, ее слабое сердце посреди этой бури тоже медленно раскалывается на куски каждый вечер, а к утру его кое-как удается собрать вновь. Теперь она знает: орел каждый день прилетал клевать не печень Прометея.

* * *

На исходе дня Эмили выходит в сад. Среди листьев лежат последние солнечные лучи, словно на земле в беспорядке валяются медные трубы, брошенные ушедшими домой музыкантами какого-то безмолвного оркестра. Где-то неподалеку жгут костер из веток, и дым струится тонкой желтоватой змейкой на грядках среди тыкв, пузатых, как бурдюки: желтые, оранжевые, кремовые. По небу летят гуси, пронзая гортанным гоготом тишину, потом опять наступает безмолвие, словно медленно зарубцовывается рана.

В этот самый момент, стоя посреди осени, Эмили оказывается на слиянии двух вечностей – исчезающего лета и подступающей зимы. Стоять надо неподвижно, высоко подняв голову, чтобы не погрузиться ни в то ни в другое, но продолжать осторожно идти по тонкой травинке, как акробат по проволоке.

Через сто лет после смерти Эмили Дикинсон один монреальский поэт заметил:

Поэзия – это признак жизни, а не сама жизнь. Это пепел чего-то давно сгоревшего. Иногда вы можете ошибиться и принять пепел за огонь.

Велико искушение, обнаружив след или признак какой-нибудь вещи, пытаться воссоздать этот признак, а не саму вещь, то есть променять синицу в руках на журавля в небе. Гнаться за признаками успеха – но каковы они? Я уверена, что Эмили Дикинсон никогда не пыталась воссоздать пепел. Огонь? Возможно. Но я склонна думать, что когда Эмили шла, она даже не замечала костров, вспыхивающих за ее спиной, ведь ей нужно было поливать цветы.

Девушки из Маунт-Холиок выросли и стали женщинами. Большинство вышли замуж, почти у всех родились дети. Эмили видит, что никто из них не осуществил свою детскую мечту – ту самую, про которую они говорили вечером, сидя кружком в своих белых ночных сорочках, когда впереди еще была вся жизнь. Никто, кроме нее.

Она давно живет в своем нарисованном доме. Нельзя иметь одновременно и жизнь, и книги, – разве что выбрать книги раз и навсегда и вписать в них свою жизнь.

Ни в коей мере Эмили не завидует этим почтенным матронам, что живут должностями супругов, обустройством детской комнаты, беспокойством за малыша, который поздно начал ходить. Она лишь задается вопросом: куда пропали те юные девушки, куда исчезли их мечты? Как можно до такой степени измениться, но по-прежнему отзываться на то же имя?

Внезапно ей приходит в голову, что девушки до сих пор живут в Маунт-Холиок. И если она откроет дверь дортуара, то найдет их сидящими в белых ночных сорочках, с сияющими глазами, в золотистом круге лампы.

Покинув места, где когда-то жили, мы еще долго продолжаем в них оставаться. Проходя мимо квартиры, которую некогда занимала семья подруги, я по-прежнему слышу голоса ее детей. Каждый раз, оказавшись на улице Де Сувенир, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не позвонить в дверь на третьем этаже, где мы с мужем прожили первые пять лет совместной жизни вместе с кошкой Фидо, сиамцем Пятницей и датским догом Виктором. Частичка меня абсолютно уверена, что мне ответит двадцатипятилетний круглолицый Фред без единой седой нити в волосах. Другая версия нас продолжает жить с Виктором в коттедже в Инн Си на мысе Элизабет. И в этот самый момент наш пес как раз там – лежит на своей подстилке, положив морду на огромные лапы. Он нас ждет. Эти разные «мы» в разных местах существуют одновременно.

Раннее детство и всю взрослую жизнь Эмили провела в Хомстеде. Само название наводит на мысль, что это воплощение понятия home – это больше, чем дом, это очаг; это больше, чем очаг, это пылающий в нем огонь. Как получилось, что во французском языке нет слова, обозначающего не просто место, где проживают, а место, где живут, где пульсирует сама жизнь?

В те времена в Хомстеде и Эвергринсе еще много гостей. Дом привлекает лучшее общество Амхерста и не только – адвокаты, преуспевающие коммерсанты, пасторы, даже издатели… Они приходят поиграть на пианино, попеть и весело поболтать.

Сам по себе Сэмюэль Боулз был бы обычным человеком, таким же как другие (если бы другие тоже являлись собственниками влиятельной газеты «Спригфилд Репабликэн»). Но вес ему придавала даже не газета, а то, что он был мужем Мэри. Она же, в свою очередь, с достоинством несла миссию: быть женой блестящего мужа. Вскоре они становятся завсегдатаями обоих домов. Эмили начинает писать им письма – она так делает всегда, если любит человека или хочет, чтобы он полюбил ее, – письма живые, нежные и по-щенячьи восторженные.

Отсылая эти письма одному или другому (сперва одному, затем другому), Эмили в действительности пишет «множественному» человеку, который одновременно и участник, и свидетель: подобное раздвоение ей очень близко, поскольку сама она постоянно разделена надвое, пытаясь одновременно и жить, и описывать жизнь.

Муж и жена предстают в этих письмах прекрасными и возвышенными, словно их облагораживает взгляд другого, действующий на манер волшебной призмы. Присутствие третьего полюса в эпистолярной беседе привносит нечто успокоительное: так перила дают возможность подойти к краю пропасти, не рискуя упасть. Этот адресат-призрак являет собой реального адресата большинства писем Эмили, которые она лихорадочно пишет при свете лампы, изо всех сил стараясь быть достаточно умной для них обоих, восхитить каждого из них с помощью другого. Это одновременно и половинка любви, и удвоенная любовь.

Куда бы ни пошла Лавиния, она везде появляется в сопровождении кошачьего эскорта. Этим утром их было трое: толстый рыже-белый кот, молоденькая черная кошечка, которую Эмили видела впервые, и кошка тигровой масти с раздувшимся животом – вот-вот окотится.

На кухне всегда стоит блюдце со свежим молоком для угощения соседских котов; сытые, они урчат и трутся о юбки. Она, довольная, как будто мурлычет вместе с ними. Карло, собака Эмили, развлекается: одним взмахом языка втягивает все молоко прямо на глазах у котов, возмущенных столь дурными манерами.

Собака спит у нее в ногах. Время от времени тельце животного сотрясает дрожь: во сне она охотится на сказочных чудовищ. Эмили прижимает заледеневшие ступни к горячему собачьему боку, погружает пальцы в густую шерсть. Какого черта ей сдался какой-то там муж?

А Лавиния спит в окружении своих любимых кошек, маленьких и больших. Любимчиков у нее нет. В каждом из них ей видится милый образ кошки вообще – так сказать, идея кошки, только в уменьшенном масштабе.

В медной ванне пряди ее волос колышутся в воде, как черные водоросли. Руки и ноги очень тонкие, похожие на длинных белых змей. Она медленно, миллиметр за миллиметром, погружает лицо в теплую воду, и вот оно уже покрыто прозрачным слоем, словно ледяной коркой. Глаза у нее открыты.

В свои сорок с лишним она стерильна, бесплодна, неплодоносна – так говорят о земле, на которой ничего не произрастает, о рыбах, которые не мечут икру, и всех тех, кто, не произведя никакой жизни, умрут, когда завершится их собственная жизнь, не переживут своей смерти. Barren от слова bare[9] – голая, нагая; обвислые кармашки грудей с прожилками синих вен, дряблый живот, которому не довелось никого и ничего выносить, сберечь, сохранить; ноги и выпуклый лобок, не знавшие никаких ласк, кроме прикосновения простыней, когда она спит.

Бесплодная женщина оголена и лишена покрова, словно дерево зимой. Эмили не глупа. Ее стихи – это не дети. Самое большее они – снежные хлопья.

Время не идет, оно неподвижно. Каждый день длится вечность, а вся жизнь умещается во временнóм пространстве между рассветом и закатом. Каждая ночь – маленькая смерть. И все же каждое утро она просыпается, сама этому удивляясь. Ей дан новый шанс, но для чего?

Она поднимается, идет к окну. Сумрачно. Падает мелкий дождь, оставляя на листьях блестящую пленку. Сад окутан легкой дымкой, в которой вырисовываются призрачные силуэты деревьев. Чувствуя озноб, она кутается в шаль, разжигает погасший за ночь огонь. Потрескивает сухое дерево, в камине мечутся искры. Она машинально открывает ящик письменного стола, достает клочок бумаги и принюхивается. Стихотворение пахнет гвоздичным маслом.

* * *

Ей нужно так мало, что она могла бы и не жить.

Когда она пишет, то словно стирает себя, отходит в сторону. Она прячется за травинкой, которую, если бы не она, никто бы не увидел. Она пишет не для того, чтобы выразить себя – какой ужас! – выразить себя для нее как отхаркнуть, высморкаться: и в том и в другом случае выделяется какая-то липкая мокрота с большим количеством слизи. Она пишет не для того, чтобы самой стать видимой. Она пишет, чтобы засвидетельствовать: здесь жил цветок, жил в течение трех июльских дней 18** года, и был убит ливнем на рассвете. Каждое стихотворение – крошечная гробница, воздвигнутая в память о незримом.

Она из плоти, крови и чернил. Чернила текут в ее венах, слова, которые она чертит, – ярко-малиновые, берущие свое начало в этих тонких синих линиях, пульсирующих у нее под кожей.

Она вспоминает поэта, приехавшего однажды в Маунт-Холиок, который объяснял свое стремление выплеснуть на страницу переполняющие его чувства, – он пребывал в омерзительной уверенности, будто пейзаж его души настолько интересен, что надо пригласить других им полюбоваться, восхититься цветущими полянами и горными массивами.

Он не просто был неспособен на истинную поэзию: он, наивный счастливец, неспособный осознать собственную неспособность, походил на человека, глухого от рождения, который, увидев, как кто-то стучит по клавишам рояля, решает тоже сочинить сонату, нажимая на черные и белые костяшки клавиатуры наугад, в одному ему понятной последовательности. Он никогда не узнает того, чего не знал.

У этого человека наверняка имелись оригинальные мысли, и они были для него важнее всего.

Он их подпитывал, взращивал, он ими управлял, вдыхал их аромат и предлагал другим последовать своему примеру. Эмили пишет о мире, в котором живет, прекрасно осознавая, что он был бы прекраснее, если бы в нем никто не жил.

Автор – от латинского augere, прибавлять, увеличивать. Автор – это тот, кто прибавляет. Цветущему саду по ту сторону окна вторит другой – сад на бумаге, который Эмили взращивает зимой.

Сидя за столом перед окном, она переносит на бумагу исчезнувший сад, который одна продолжает видеть под снегом; прищурившись, разбирает полустершийся текст, пока он не исчез окончательно. После трех часов на землю ложатся тени и засыпают, весь парк становится лесом, удлиненным и сплющенным между страницами гигантского гербария. А она все макает перо в чернильницу, хотя различает лишь размытые силуэты – что внутри, что снаружи.

Из кухни доносится запах супа и слышится позвякивание приборов. Даже посреди всей этой белизны надо есть. В заросли выдуманных лилий и цинний врывается отряд косматых брюкв, батальон желтых картошин, во главе которых – капуста с наполовину срезанной головой. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы сад на бумаге стал расти вкривь и вкось, зарастать всклокоченными сорняками, но Эмили их не выпалывает и не зачеркивает, а плетет из них венки.

Писать, scribere, то есть рыть почву, копать, делать борозды. Она поднимает голову, желая посмотреть на деревья за окном, но их не видит. В сумерках окно превратилось в зеркало.

Автор, auctor, создатель, творец, Бог. Она не знает, что это такое. Кому нужен Бог, если есть пчелы?

Как другие могут заниматься какими-то делами, важными или не очень – работать, шить платья, заводить детей, ездить на пикники? Как они могут отвлечься от этого восторга, который охватывает ее, когда она смотрит в окно? Или их глаза видят другое? Не то же самое, что ее глаза? А может, просто их окна не такие чистые.

Сидя на кухне, Эмили и Лавиния лущат горошины, которые катаются у них меж пальцами, словно маленькие шарики. С одной стороны – керамическая миска, полная круглых зеленых ядрышек, с другой – упругие стручки. На чистой салфетке – пустые скорлупки.

– Если бы всю оставшуюся жизнь мне пришлось есть только один овощ, – внезапно произносит Лавиния, – я бы предпочла горох.

Эмили соглашается: не то чтобы она особенно любила горох, но сама мысль, что всю оставшуюся жизнь придется есть что-то одно, кажется ей на редкость умиротворяющей.

Все условились говорить, что у Эмили Дикинсон была только одна сестра – Лавиния или Винни, на два года младше ее. На самом же деле в комнате спрятались еще три сестры: Энн, Шарлотта и Эмили, как она. Сестры Бронте живут в полной гармонии с остальными членами семейства Эмили: Браунингом, Эмерсоном, Торо[10].

Эмили, которая никогда не ходила к мессе, каждое утро преклоняет колени перед цветами. Она не любит полоть траву: растения, которые принято называть сорняками, так же прекрасны, как другие, и она позволяет им жить среди тех, что посадила сама. Сад принадлежит ей лишь наполовину, остальное – вотчина пчел.

Эмили здоровается с каждым растением, называя его по имени, словно вполголоса окликает подружек: Ирис, Роза Каролина, Лилия, Марихуана, Маргаритка, Цинния. Цветы в свою очередь дают имя ей самой: Эмили, aemula, соперница. Она самая белая из всех лилий. Белизна – это отсутствие цвета и просто отсутствие. Эмили отсутствует на всех пиршествах.

В Скарборо, на берегу Атлантического океана, есть дорога, одна из самых красивых во всей Новой Англии. Высокие здания, стоящие фасадом к океану, отделанные панелями из кедра, словно излучают свет, они пронизаны окошками, в которых отражаются небо и море. Перед ними, покуда хватает глаз, простирается океан, он раскинулся прямо за косматыми дюнами и берегом с таким мелким песком, будто это сахар. А сзади, за дорогой, – только леса и болота. Эти дома построены на границе двух стихий и в каком-то смысле определяют само понятие дома: гавань, havene, пристанище, убежище.

Я никогда не смогла бы там жить. Дорога имеет название: Massacre Lane, то есть Дорога резни. Не то чтобы меня пугал призрак Ричарда Стоунволла по прозвищу Безумный Глаз, который, как рассказывают, скитается в прибрежных районах с тех пор, как нашел здесь свою гибель в 1697 году, пытаясь отомстить индейцам за смерть жены и грудного ребенка. Меня также не страшат привидения колонистов, которые в 1703-м безуспешно пытались защитить Проутс Нек[11] от набегов тех же индейцев, и восемнадцать из них были убиты. Но я не смогла бы читать слово «резня» по десять раз в день на конвертах полученных или отправленных писем, на бланках, накладных и дорожных указателях. Я не смогла бы повторять это слово друзьям и родственникам, надумавшим нас навестить, произносить его по буквам курьерам, говорить по десять раз в неделю. В общем, не меньше, чем сама резня, меня тревожит это слово, которое, с одной стороны, заменяет резню (и в каком-то смысле ее отменяет), а с другой – ее повторяет и множит (то есть увековечивает). Для меня все улицы – это прежде всего улицы на бумаге.

Дом, который мы нашли неподалеку отсюда, тоже стоит у океана: он находится в деревне, где в названиях улиц присутствуют слова «Раковина», «Жемчужина», «Кораблекрушение», «Вечерняя звезда», «Утро».

Стоило мне впервые войти в эту дверь, как я поняла, что мы у себя дома. Море и небо видно сразу через большие окна столовой. Из спальни на втором этаже открывается такой же вид: песок, вода, потом небо, а справа, как в живописных этюдах при изучении перспективы, выступами вырисовываются дома на Бей-стрит, обитые панелями из кедра, уменьшающиеся с расстоянием. На горизонте, за Проутс Нек, едва виднеется низкий силуэт Биддефорда. Кажется, будто смотришь на берег с маяка.

* * *

Мы заказали доставку мебели и коробок с вещами, купленными для нашей бостонской квартиры и оставленными на два года на складе, когда нам пришлось вернуться в Утрмон.

Каждую вещь я распаковывала с удивлением, словно она принадлежала незнакомцам – в течение нескольких месяцев мы вели другую, очень странную жизнь. В одной из коробок находилась корзинка для использованных подгузников, в другой – приспособление для кипячения детских рожков, щетки для их мытья, сушилки. Я смотрела на свою трехлетнюю дочь, которая играла среди коробок, загромождающих гостиную. Младенца, когда-то пользовавшегося этими предметами, больше не существовало.

Сверчок и маленькая картинка оказались в самой последней коробке. Гравюра называлась не «Истинный север», как мне казалось, а «Истинный азимут», что не одно и то же, поскольку азимут – это угол, измеряемый между северным направлением истинного (географического) меридиана и направлением на определяемую точку. По существу, это наклонная линия, которая существует лишь по отношению к другому объекту, от которого она отклоняется.

«Говори всю правду, но говори ее не напрямую», – писала Эмили Дикинсон, которая тоже ненавидела путешествия.

Сверчка я поставила на каминную полку. Наконец-то он нашел свое место у очага.

Предметы мебели из красного дерева – хорошие попутчики: крепкие, верные, немногословные.

По стенам карабкаются розы – бедные родственницы садовых цветов. Им недостает аромата, бархатистости лепестков, росы на рассвете. А еще художник забыл нарисовать им шипы.

Эмили обходит окна, чтобы убедиться: они все открыты ровно настолько, насколько нужно: можно просунуть два – не три! – пальца, аромат ландышей проникнуть может, а запах скунса нет. Слегка задергивает занавески. На небе почти полная луна, похожая на старинную серебряную монету.

Она выпускает одну из кошек Лавинии, которая до этого нежилась на кухонной табуретке возле масленки. Аккуратно выравнивает книги на каминной полке, опускается на колени перед очагом, чтобы проверить, не остыли ли угольки.

На прикроватный столик она ставит керосиновую лампу, графин с водой, кладет томик стихов Эмерсона. Ногой заталкивает под кровать ночной горшок. Дверь заперта, вселенная герметично закрыта. Эмили готова сняться с якоря.

* * *

Когда она встает ночью, чтобы подойти к окну, под ее ногами еле слышно потрескивают половицы. Каждую она знает по имени: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до – C, D, E, F, G, A, B, C.

Она часто просыпается, чтобы написать письмо, которое не успела сочинить днем. Она составляет послания в семь, восемь, десять строк: они должны быть бесконечно легкими, словно им предстоит путешествие на лапке воробышка.

Скрип гусиного пера, царапающего бумагу, напоминает шуршание мышки, которая лущит орех, чтобы добраться до ядра. Когда дом спит, этот скрип составляет компанию свету лампы: так легче пережить затмение, отделяющее вечер от утра. Никогда Эмили не чувствует себя менее одинокой, как в эти часы, которые проводит, склонившись над клочком бумаги, с подарком от гуся в руке, с воображаемой мышкой в углу, с лампой, заправленной жиром гигантского кита, и чернилами, добытыми из чрева фантастического подводного осьминога. Чернила обладают памятью: еще до того, как ими что-то написали, они видели чудеса.

При ее жизни будет опубликовано совсем немного стихов, причем, как правило, анонимно и после серьезной редакторской правки. Она давно уже решила для себя: мало того, что «писать» – это непереходный глагол, он в себе самом уже имеет цель, он замкнут на себе. Зачем публиковать стихи? Ради дурацкого тщеславия, чтобы увидеть свое имя напечатанным в газете или журнале при помощи тех же свинцовых литер, что имена Байрона или Шекспира? Ради сомнительного удовольствия узнать, что сотни или тысячи пар незнакомых равнодушных или любопытных глаз останавливаются на ваших словах, которые это испытание лишь замарает или заставит страдать?

Неужели пишут для других, этих реальных людей, за которыми Эмили наблюдает из окон, когда они занимаются своими делами: запрягают лошадей, заключают контракты, продают коров, покупают ткань? Или же пишут всегда во имя некой идеи о Другом, высшей и бесплотной идеи, которую душа создает сама – нечто вроде увеличивающего зеркала, в котором сама же и отражается?

Этого Читателя Эмили представляет себе давно, как большинство юных барышень в Маунт-Холиок представляли себе очарованных принцев или богатых женихов. Она видит Учителя, превосходящего ее во всем: более просвещенного, более благородного, более солидного. Он один может оценить ее поэзию по достоинству. Он оказывается главным редактором журнала, в котором публикуется поэзия? Не все ли равно.

А пока ее стихи, нацарапанные на обертках, картонках, конвертах, скапливаются в ящиках, из них вырастают хрупкие и непрочные бумажные замки.

– Эмили! У меня для тебя сюрприз!

По голосу Лавинии она догадывается, что это, должно быть, письмо, а может, и небольшая посылка с книгой.

С бьющимся сердцем она выходит из комнаты, в три шага преодолевает ступени и слышит голос гостя.

– К тебе пришли! – кричит Лавиния.

Сердце Эмили сжимается, потом начинает бешено колотиться, словно не в силах пережить предательства. Это и в самом деле сюрприз, только неприятный. Она ведь хотела одна в безмолвии своей комнаты осторожно открыть конверт, вытащить листок бумаги, вдохнуть его аромат, прежде чем развернуть; вглядеться, пробежать глазами слова сначала один раз, потом еще; перечитывать их в беспорядке, вытянуться на постели, положив листок на грудь, а буквы по-прежнему будут порхать над ее веками, – и вот теперь ей придется встретиться с существом из плоти и крови, в сапогах, на которых наверняка налипла дорожная грязь, нужно будет ему улыбаться, задавать вопросы, делать вид, будто выслушиваешь ответы, и все это в ожидании счастья вновь оказаться одной, чтобы написать ему или перечитать одно из его старых посланий. На цыпочках она пятится обратно в свою комнату, стараясь, чтобы не скрипели половицы. Закрывает за собой дверь. Карло поднимает глаза на хозяйку. У собак есть огромное преимущество перед людьми, которого нам не достигнуть: они не разговаривают.

– Мне очень понравились ваши… маленькие тексты, – начинает тот, кому она имела глупость – она понимает это сразу, как только он открывает свой большой и беззубый рот, – послать несколько стихотворений в надежде не на публикацию, нет, а на то, что он их поймет.

Она осторожно качает головой – жест столь же бессмысленный, как и его гладкие, правильные слова. Как могла она подумать, что он сумеет ее понять? А самое главное: ну почему мужчины до такой степени не походят на то представление о них, что дают их фотографии, статьи, письма? Впрочем, Эмили знает ответ: она привязывается к людям на бумаге, а они не имеют ничего общего с почтенными гражданами, которых она видит потом, – со всеми этими важными мужчинами в начищенных туфлях, с подтяжками, усами, астмой, чесночным душком. Она сама вот уже много лет пытается превратиться в существо на бумаге – перестать есть, потеть, кровоточить, стать лишь той, кто читает и пишет.

Мужчина, стоящий перед ней, откашливается. Может, пора поблагодарить его за визит и вернуться к себе?

– Да, там есть очень интересные образы, хотя иногда, как бы это сказать…

Ей почти хочется прийти ему на помощь, настолько ему не по себе, но она кипит гневом, причем сердится не на него, а на саму себя, которая снова позволила себе надеяться – как глупо.

– …несколько мрачные или непонятные. Стоит ли молодой женщине вроде вас использовать научный словарь? Вот, например, что означает окружность? Обязательно ли употреблять такие слова как аксиома, филология? Не лучше ли было бы говорить о чувствах, а не о математике?

Похоже, молчание Эмили придает ему смелости. Он продолжает, стараясь выглядеть милым и добродушным.

– И потом, если эти тексты написаны прозой, к чему называть их стихами?

Ну, это уж слишком. Эмили взрывается от возмущения.

– С чего вы это взяли, что это проза? – вопрошает она решительным тоном.

Он в смущении скребет подбородок, заросший густой щетиной. Ну почему она раз от раза забывает, что мужчины – это волосатые животные?

– Ну… просто они не рифмуются.

Так вот в чем дело. Эмили мгновенно вспоминает урок миссис Лайон о рифмах: богатые, точные, парные. Любовь-кровь, розы-морозы, век-человек. Какая глупость.

Она не признает богатства, точности, парности, ей знакома рифмовка только бедная, неточная, приблизительная – как и должно быть.

Она решительно поднимается, кивает посетителю и уходит. Это не рифмуется. Она с трудом сдерживает улыбку.

Мир. Мир маленький, словно апельсин. Он невероятно сложен и абсолютно прост. Мир можно заменить, воссоздать, уничтожить словами. Он существует по ту сторону окна – то есть, можно сказать, его не существует вовсе. А существует вот что: пламя свечи, собака у ног, хлопчатобумажные простыни, цветки жасмина, расправленные и сплюснутые между страницами словаря, уснувшие между словами жара и жатва, угли в очаге, стихи, пульсирующие в ящике стола. В мире темно, в комнате светло. Ее освещают стихи.

В назначенное время в дверь звонит портниха. Ее ждут, нужно сделать лишь несколько шагов, чтобы ответить. Чай уже на столе. Женщины обмениваются новостями – кто родился, кто умер, – они не виделись несколько месяцев. Поднимаются на второй этаж.

– Может, в этом году вы хотите что-нибудь другое? – спрашивает портниха, выкладывая на стол ткани, портновский сантиметр, кусок мела, папиросную бумагу.

– Нет. В точности то же самое.

Портниха поднимает голову. Клиентка раздевается за японской ширмой, разрисованной распустившими хвост павлинами. Видны лишь макушка и поднятые над головой бледные руки, снимающие рубашку.

– Может, все же немного цвета? – настаивает та.

Женщина выходит из-за ширмы в корсете и нижней юбке. Портниха снимает мерки – плечи, грудь, талия, бедра, – размеры те же, что и в прошлом году.

– Только белое. Три одинаковых платья.

– Одинаковые белые?

Портниха соглашается неохотно, словно ее просят сделать что-то недостойное ее мастерства.

– Три белых, – подтверждает женщина и начинает одеваться.

Портниха вздыхает, складывая свои вещи. Делает глоток чая, который не согревает. Лавиния провожает ее до входной двери, а Эмили так и не вышла из комнаты. Платья будут слегка широки в груди, чуть коротки в рукавах, ведь у сестры немного другие размеры.

Если бы только она могла так же заставить любить вместо себя, то была бы совсем свободна.

Деревья корчатся на ветру, как языки пламени. Эмили хотелось бы видеть в этом длань Бога, который на мгновение соблаговолил склониться над Землей. Но, поднимая глаза к небу, она видит лишь подступающую тьму.

Ей нужно некоторое время, чтобы убедиться: все начинает меркнуть и затуманиваться, и куда более долгое время, чтобы осознать: это не плод ее воображения и не слишком тусклый свет лампы, – это начинают слабеть глаза. По ночам она не может спать из-за нестерпимой боли.

Доктор из Амхерста дает ей направление к специалисту, офтальмологу из Бостона – это на другом краю земли, в шести часах езды.

* * *

В зале перед кабинетом врача ожидают приема три дамы из высшего света, похожие друг на друга настолько, что их можно принять за кузин, а то и за родных сестер: у всех трех квадратные челюсти, голубые глаза, учтивые улыбки и безукоризненной свежести блузки. Эмили, которая повсюду чувствует себя чужой, здесь, в этом городе, ощущает это особенно остро: как собака среди кошек.

Дверь открывается: ее очередь. Врач маленького роста, в круглых очках, лысый, с довольно заметным брюшком. Он наводит ужас.

Он осматривает Эмили, расспрашивает, выслушивает. Она старается как можно точнее описать свои боли. Ей не хватает слов. Он направляет свет ей в глаза, просит прочесть бессмысленный набор букв, уменьшающихся в размере с каждой строчкой, снова осматривает, на этот раз молча. Она ждет вердикта, как смертник – лезвия гильотины.

– Я не думаю, – начинает он и откашливается, – не думаю, что вы потеряете зрение.

Эмили переводит дух.

– Но болезнь довольно запущена, – продолжает он, – вашим глазам настоятельно необходим покой. Если хотите выздороветь, вам следует перестать читать и писать на два, а то и три месяца.

Эмили перестает дышать. Ей вернули зрение, лишив при этом воздуха.

Но это еще не всё:

– Я вам также не советую куда-то ездить в течение этого периода. Вам следовало бы остаться на это время в Бостоне.

Она возвращается к кузинам с пустотой в сердце, запрещая себе читать вывески и надписи в витринах магазинов, пытаясь приучить себя к жизни без слов.

Так, вдали от дома и своих книг Эмили проводит два месяца в темноте – двойное изгнание.

Возвратившись наконец в Амхерст, она взбегает по лестнице, перепрыгивая через ступени, захлопывает за собой дверь, открывает томик сонетов Шекспира. Наконец-то она дома.

Ребенком она радовалась, положив цветы в книги, написанные другими. Теперь же, став взрослой, столкнулась с более сложными вещами: птицы и облака, начертанные на белой странице, все время грозятся взлететь, оставив вас наедине с собственным желанием.

Однажды она решается положить несколько своих стихотворений в конверт, адресованный Томасу Уэнтворту Хиггинсону[12], с такой сопроводительной запиской: «Вы не слишком заняты, чтобы сказать мне, настоящие ли это стихи?»

Можно представить себе, как человек с изумлением разбирает ее строки, а затем, тщательно подыскивая слова, составляет ответ. Когда в своем послании он осведомился о ее спутниках, Эмили написала: «Собака ростом с меня, которую подарил мне отец, холмы. И, разумеется, Апокалипсис».

«Не надо публиковать», – говорит ей Хиггинсон, прочитав стихи, и этот совет, от которого многие пришли бы в смятение, ее, напротив, радует. Опубликовать – и что дальше? Она не хочет и никогда не хотела издавать книги: эти предметы, тяжелые и увесистые, пахнут сигарами и затхлостью. Несколько своих стихотворений, явленных миру, она оставила на газетных страницах – они эфемерны, как бабочки, и тоже живут один день.

Она пишет на бумаге, но это из-за того лишь, что не найти столь большого альбома, чтобы сделать гербарий из коротких весенних ливней, сильных осенних ветров, гербарий из снега. Она мечтает о стихах, написанных насекомыми, которые передвигались бы на своих длинных тонких лапках, с блестящим панцирем – это их броня, защищающая от здравомыслящих господ и до невозможности приличных дам, которые начинают верещать, завидев божью коровку. Наверное, божья коровка тоже верещит, столкнувшись с башней из нижних юбок, увенчанной зонтиком от солнца, но ее не слышно: вот она-то и есть истинная леди.

Она мечтает о стихах, которые можно было бы прочесть среди звезд, если бы только удалось овладеть языком загадочных созвездий. Грезит о мудреных одах математическим окружностям. О золотых сонетах, что пчелы чертят на поверхности меда. О тех, что сочинил бы Господь Бог, чтобы отдохнуть на седьмой день творения, если бы Он существовал.

«Не надо публиковать». Ваши стихи слишком ценны для этого. Оставьте их для себя одной. Может, и для меня.

Появляется какое-то крошечное создание. Оно словно парит в нескольких дюймах над землей. Мужчина на мгновение задумывается: может, оно встало на ролики, чтобы так быстро и плавно перемещаться? Оно в белом, с тонкими чертами лица, сияющими глазами, порывистыми движениями. В каждой руке – по белой лилии, создание протягивает их, выдыхая:

– Это вместо представления.

Он не знает, что ответить, и стоит, обхватив пальцами стебли, а создание смотрит на него, чуть наклонив голову, словно готовая взлететь птица. Он кланяется. А когда выпрямляется, никого уже нет.

Тем же вечером он в подробностях опишет эту встречу в письме к жене. Она упрекнет его, что он не сохранил цветы.

* * *

Хиггинсон мудрец. Слишком часто мудрые люди вызывают у нее отвращение. Эмили предпочитает им компанию бабочек, кузнечиков и книг – они тоже мудрецы, только тихие и спокойные. Они не угнетают вас своей мудростью, а ждут, когда вы сами будете готовы ее принять. Когда созреете.

Стихи, которые она называет снегом, представляются ему нежными воздушными хлопьями, невероятно хрупкими – эдакое тончайшее словесное кружево. Но когда Эмили пишет свой снег, она видит мощнейшую лавину.

Она молча выходит, когда дом еще спит. На улицах под высокими деревьями – никого. Она идет несколько минут, останавливается перед его домом. В окне комнаты светится лампа. Она входит без стука.

Он неспешно раздевает ее, снимая слой за слоем, как очищают луковицу, убирает эту броню из тканей, которой обременяют себя женщины – юбка, нижняя юбка, корсет, рубашка. Медленно целует ее плечи, грудь, живот. Она тоже раздевает его, они проскальзывают под простыни, не погасив свечу. Их запахи смешиваются, образуя один приятный мускусный аромат, сладкий и острый, запах влажного меха. Они познают друг друга, как вода познает землю.

Когда все заканчивается, она вытирает бедра.

Он в сотый раз спрашивает:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Лавиния в сотый раз отвечает:

– Нет.

Ей столько всего нужно сделать.

Эмили сидит на стуле возле окна. Почти ничего не происходит. Небо, деревья, вдали Эвергринс, поют сверчки. Наступает ночь. Все погружается в чернила.

Посреди неба появляется горбатая луна. В груди медленно рвется сердце. Почти ничего не происходит.

Я так и не знаю, соберусь ли съездить в Хомстед, который пытаюсь себе представить: стены, обтянутые обоями в цветочек, скрипящие половицы, окна второго этажа, выходящие на главную улицу, и сад в ноябре.

И если в конце экскурсии, вместо того чтобы послушно последовать за гидом, я спрячусь под кроватью или забьюсь в угол за дверью и останусь там до вечера, а потом, дождавшись, когда все разойдутся, выйду из своего укрытия, в сумерках подойду к окну и стану смотреть на руины сада, схваченного первой осенней изморозью, – у меня будет целая ночь только для меня одной.

Чего она ожидает, эта Эмили, в свои тридцать, сорок, пятьдесят лет? Любви? Бога? Синюю сойку? Читателя, который наконец прочтет ее стихи так, как она желала бы, чтобы они звучали? Или просто смерти, которую она отодвигает каждый день, написав еще несколько слов – хрупкие заклинания, вспыхивающие в темноте слабыми проблесками, словно светлячки.

«Мое дело окружность», – пишет Эмили. Она и в самом деле все время пытается удержать равновесие на краю – колодца или пропасти, между одним миром и другим, на кромке между стихотворением и чем-то невысказанным: яблоко в руке, нога в могиле.

Рукописи Эмили Дикинсон хранятся в библиотеке Хоутона Гарвардского университета, где можно ознакомиться не с ними, а с их копиями, а также копиями писем, адресованных разным корреспондентам. Еще там устроили кабинет, названный без затей: комната Дикинсон, где собраны предметы (мебель, книги, ковры), принадлежавшие ее семье. Эту комнату, которая, конечно же, не настоящая комната, где жила Эмили, можно посещать по пятницам в два часа.

Что до знаменитого гербария, нет и речи о том, чтобы его посмотреть: слишком хрупкий. Листья растений, словно бумажные листы, могут рассыпаться в пыль. Опять-таки: библиотека предлагает только копии, воспроизведения.

Живя в Бостоне, мы лишь дважды посетили территорию Гарварда, где в тени старых деревьев возвышаются здания красного кирпича, засветившиеся в стольких фильмах, что нельзя отделаться от мысли, будто прохаживаешься среди киношных декораций, а студенты, идущие навстречу, – нанятые статисты, именно потому, что так похожи на студентов. Даже знаменитый плющ, карабкающийся по стенам и давший название Лиге плюща, объединению престижных учебных заведений (Гарвард, Йель, Принстон, Дартмут), видимо, посажен здесь для придания колорита.

Приехав сюда впервые, я укрылась в большой библиотеке кампуса, где книжные полки громоздились от пола до потолка. Настоящими были только книги.

* * *

Мне было двадцать пять, когда меня отправили в Оттаву ознакомиться с рукописями Габриэль Руа[13] в архивах Национальной библиотеки. Мне и еще нескольким студентам-магистрам и аспирантам было поручено подготовить к публикации «Горечь и очарование», незаконченную автобиографию писательницы, вероятно самую известную ее книгу – к тому же самую мою любимую.

Двадцать лет спустя я все еще прекрасно помню тот день, когда впервые держала в руках (затянутых в белые перчатки) тетрадки, в которых она исписала десятки страниц и которые впоследствии станут продолжением ее автобиографии, озаглавленной «Время, которого мне не хватило». Я так и не поехала смотреть ее дом в Петит-Ривьер-Сен-Франсуа и не испытывала особых эмоций, проходя по бульвару Гранд-Алле в Квебеке мимо шале Сен-Луи, где она с мужем жила много лет. Я никогда не коллекционировала никаких артефактов, связанных с писателями: первые издания, экземпляры с посвящениями и прочие раритеты. И все же я помню волнение, внезапно охватившее меня тем утром. Я держала в руках нечто хрупкое, как крылья бабочки, но тем не менее пережившее годы и годы. Эти несколько листков были истинным домом Габриэль Руа – зданием, над постройкой которого она трудилась до последнего дыхания и оставила его незавершенным, но прочным.

Если я так и не соберусь съездить в Амхерст, то единственное, где я смогу встретить или найти Эмили, – это дом ее стихов. Но мы – она и я – говорим на разных зыках: поэзии и прозы.

Поэзия – это всегда иностранный язык. Для того, кто говорит и читает по-французски, английская поэзия – вдвойне иностранная, а страна – вдвойне незнакомая.

Сначала ты ничего не знаешь. Потом знаешь, что ничего не знаешь, – ты уже на полпути.

Затем в тесном сцеплении приходят слова и образы, их припоминаешь, как полузабытые сновидения, чей смысл все еще от нас ускользает. Именно они объясняют нам, что хотят сказать. Именно они осторожно, шаг за шагом, приближаются к читателю – и приручают его. Вскоре ты проходишь по стихам, словно по лесу, он навсегда останется таинственным и загадочным, но его чащу уже пронизывают тропинки, а его сумерки – солнечные лучи. И вот ты становишься полноправным обитателем этого леса, узнаешь птиц и тварей, черные пруды и вековые дубы. И скоро, очень скоро этот лес начинает прорастать в тебе.

Когда Остину миновало пятьдесят, он сделал нечто немыслимое для члена семьи Дикинсон: завел любовницу. Мейбел на двадцать пять лет его моложе, она красивая, пылкая, восторженная, и еще она замужем. Ее супруг, астроном, к этой связи довольно равнодушен, но Сьюзен буквально опустошена, прочтя в дневнике Остина запись о вечере, проведенном с молодой женщиной: Рубикон пройден.

Отныне в оконных стеклах Эвергринс ламп стало гораздо меньше. С наступлением сумерек дом погружается в темноту. Любовь теперь светит где-то в другом месте.

Вот уже больше двух лет Эмили носит только белое: это цвет ее странных стихотворений-снежинок, которые она хранит в ящиках письменного стола, почти никому не показывая, словно опасаясь, что они растают в чужих руках. А Лавиния начинает темнеть: из лиловых ее платья сделались фиолетовыми, потом коричневыми, и вскоре она начнет одеваться только в черное, нося траур по умершим ранее и по тем, кто умрет в будущем.

Она ревниво оберегает одиночество старшей сестры, которую в городе начинают называть – с восхищением, к которому примешивается некоторая насмешка, – Королевой в заточении. Или просто: Легендой.

Нежданному гостю, который является однажды утром, свежевыбритый, с букетиком фиалок в руке, она заявляет, что Эмили не спустится к нему.

– Неважно, – отвечает посетитель, – я сам к ней поднимусь.

Лавиния вздрагивает, Эмили, стоящая на верху лестницы, вздрагивает тоже.

– Подняться? Скажете тоже! – восклицает Лавиния. – Но я могу предложить вам чаю в гостиной.

И идет с фиалками на кухню, собираясь поставить кипятить воду. Эмили слышит шаги: сначала нерешительные – в сторону гостиной, – затем вверх по лестнице.

Она проскальзывает в комнату, закрывает за собой дверь. Посетитель останавливается у порога и громко заявляет:

– Я пришел поговорить о ваших стихах.

Если он полагает, будто произнес магическое заклинание, нечто вроде «Сезам, откройся!», после которого дверь должна отвориться, то глубоко заблуждается. Эмили отвечает из-за двери:

– Ну, говорите.

Растерянный, он замолкает, не зная, что сказать, а такое случается с ним нечасто. На самом деле ему бы хотелось спросить ее об этих странных стихах, в которых столько же молчания, сколько и слов, и которые похожи, он сам не понимает почему, на зашифрованные послания, что суют в бутылку и наудачу бросают в море. Он садится на пол. Снизу, из-под створки двери, пробивается луч света. Лавиния зовет его из гостиной, но он не отвечает.

– Почему вы не хотите их публиковать? – спрашивает он, обращаясь золотистой полоске света.

Но на самом деле ему бы хотелось поговорить не об этом. Он не может понять, почему эта странная женщина согласилась показать ему стихи, если так отчаянно отказывается их издавать. Почему именно он? По правде сказать, он желает поговорить не столько о стихах Эмили, сколько о себе самом.

Эмили уже отошла от двери. Встала возле окна. Сердце успокоилось. И вновь забилось, лишь когда в листве клена мелькнула алая кардинальская митра.

Из окна Эмили свисает пеньковая веревка, которая слегка колышется на ветру.

Это не лестница для белочек, хотя многие из них пытаются по ней вскарабкаться, и не для нее самой, чтобы втайне от всех спускаться в сад лунными ночами, – она часто об этом мечтает. Это чтобы в ивовой корзинке, выстланной белой салфеткой, спускать маленьких пряничных человечков племянницам и племяннику, стоящим под окном. Никого не удивляет, что Эмили Дикинсон печет хлеб, так почему его не может печь тетя?

Потому что считается, будто у поэта нет семьи? Но это, разумеется, не так. Поэтесса может быть дочерью, сестрой, кузиной. А вот стихотворение – сирота.

* * *

Из троих детей Остина и Сьюзен Эмили больше всех любит младшего, Жильбера. Белокурые локоны, круглые, словно планеты, глаза. Ростом он не выше гладиолуса и, идя по саду, восторгается всем, что встречается у него на пути: упавшим с дерева гнездом, синей мохнатой гусеницей, отпечатком собачьей лапы на влажной земле. Уставившись на них тысячью зеленых глаз, деревья слушают, как они разговаривают: высунувшаяся из окна высокая старая дева, вся в белом, и мальчик на трехколесном велосипеде, задравший вверх голову.

Со своим племянником Эмили новыми глазами смотрит на мир. А Жильбер вместе с теткой видит его словно в последний раз. Они еще об этом не знают, но деревья… деревья, похоже, уже догадываются.

Не стоит пытаться отыскать на жизненном пути Эмили своего рода перекресток, поворотную точку.

Уже десятки лет пытаются обнаружить – а то и выдумать – некое значимое событие, травмирующую ситуацию, несчастную любовь (к мужчине или женщине – не имеет значения), предательство близкого человека или психоз, объясняющие причину затворничества, в котором она предпочла провести вторую половину своей жизни. Любящий симметрию разум предпочел бы обнаружить несчастье, драму или озарение, разделившие всё на до и после.

Пейзаж ее жизни хотелось бы воспринимать как рельеф горы, чья вершина является одновременно и высшей точкой, и центром, и осью. Но напрасно изучать ее различные биографии и воспоминания, рыться в письмах – подобного события там не отыскать. Нет ни трагедии, ни кризиса, ни переломного момента. Эмили удаляется от мира постепенно, с каждым днем закрываясь от него все больше. Возможно, как и большинство людей, которые, старея, укрепляются в своих привычках и все больше становятся собой, она просто уступает естественной склонности – одиночеству, и принимает его следствие – молчание. По правде сказать, мне это понять не слишком сложно – гораздо труднее уяснить, почему другие писатели не делают подобный выбор.

Она не прячется, не живет в уединении. Она в самой сердцевине вещей, в глубине себя, предельно сосредоточена и равно внимательна к пчелам в саду и к обеим Медведицам – Большой и Малой – которые загораются на небе с наступлением темноты; она напряжена, как указатель на солнечных часах.

Это идеальная жизнь, идеально замкнутая на себе. Круглая и наполненная до краев, как яйцо. Каждый день – словно кольцо, завершенный цикл: он начинается с появления солнца над верхушкой деревьев, золотистой летом, медно-красной осенью, серебристой зимой и розоватой весной, и заканчивается с его исчезновением по ту сторону неба. Черная ночь – пробел. На следующий день – всё то же и никогда не то же самое.

И в этом изысканном повторении, в этом остановившемся времени ей удается – вспышками – уловить, о чем шепчет трава и шелестит ветер. Есть один лишь способ остановиться: вращаться в том же ритме, что Земля вокруг Солнца, и отдаться этому головокружению.

Осени мы не нужны. Она самодостаточна в роскоши золота и бронзы. Их у нее столько, что, громко хохоча, она бросает свои богатства на землю. Она-то знает, что лето коротко, а смерть длинна.

Эмили приоткрывает окно, и у нее перехватывает дыхание. В голову ударяют ароматы. С тех пор как она стала рассматривать мир с высоты своей спальни, он сделался насыщенней и ярче. Словно оконная рама фокусирует и концентрирует цвета наподобие первых фотоаппаратов, камера-обскура. Чтобы видеть мир еще лучше, чтобы впитать его весь целиком, на него надо бы смотреть сквозь замочную скважину.

* * *

Неправда, будто у нее есть одна лишь ее комната. У нее есть пение скворцов, чернила ноябрьских ночей, короткие весенние ливни, родные голоса, которые доносятся снизу вместе с запахом свежевыпеченного хлеба, аромат цветущих яблонь, жар нагретых солнцем камней на исходе дня: все то, чего нам не хватает, когда мы умираем.

Из года в год радиус ее оборотов все уменьшается, как веревка, вращаясь, незаметно наматывается на колышек. Из года в год она приближается к сердцевине: эта комната, этот стол, эти чернила. В конце концов мир сосредоточится на кончике пера, которое она держит в руке.

Перо в руке Эмили пишет само. Оно рассказывает историю птицы – от яйца в углублении гнезда до первых неуверенных взмахов крыльями; зеленый отблеск лета на верхушке стебелька, осенняя изморозь, долгий перелет на юг, возвращение весной. Перо рассказывает это тому, кто может поднести лист бумаги к уху, словно раковину. Эмили, которая неосознанно ощущает начало и конец всех вещей, увидев младенца, представляет старика, которым тот станет, и точно так же умеет разглядеть младенца, который не помнит, что был им когда-то.

На мгновение она отодвигает от бумаги перо, в котором больше нет чернил. Но вместо того чтобы обмакнуть его в чернильницу, осторожно подносит серебряный кончик к ладони. Перо чертит на ее руке линии: сердце, жизнь, удача, улитка.

У матери случился приступ, после которого она очень ослабела и как будто сделалась меньше ростом. Она еще может ходить, разговаривать, но как-то неуверенно, словно с трудом пытаясь вспомнить, как это делается. Почти целыми днями она лежит в постели. Порой путает дочерей, а иногда не узнает их вовсе. Днем и ночью Эмили и Лавиния ухаживают за ней, кормят, моют, читают.

Каждое утро Эмили вносит в ее комнату поднос с завтраком – яйца, овсяная каша, свежий хлеб, чай с молоком, – она распахивает занавески, сообщает о том, какая за окном погода, поправляет подушки и терпеливо кормит маленькой серебряной ложечкой.

Эмили, которая говорила, что у нее никогда не было матери – «В детстве, если со мной что-то происходило, я бежала Домой, к Трепету. Он был ужасной Матерью, но все же лучше, чем никакой». [I always ran Home to Awe[14] when a child, if anything befell me. He was an awful Mother, but I liked him better than none], – вдруг сама оказывается в роли матери и заботится о дочери.

С первыми лучами рассвета Эмили проснулась от колокольного звона. На улице шумно и беспокойно: удары лошадиных копыт, крики людей и что-то, напоминающее далекие взрывы.

Лавиния в ночной рубашке, с распущенными волосами почти тотчас появилась в ее спальне.

– Не беспокойся. Сегодня же четвертое июля[15], помнишь?

Эмили серьезно кивает. Коль скоро все настолько ужасно и ей лгут, значит, надо подыграть.

– Ах да, – говорит она. – Я и забыла.

Потом:

– Может, пойдем в комнату к маме, чтобы она не волновалась.

Сестры садятся на постель больной, которая пока еще не проснулась, а с улицы продолжают доноситься колокольный звон, крики и лошадиное ржание. Пока они играют в карты, через закрытые окна просачивается едкий запах дыма. Лавиния заплетает Эмили косы, укладывает «корзиночкой». Они по очереди читают стихи из Библии, шутливо споря, что сестра не догадается, откуда цитата. Потом, уже днем, когда волнение немного стихает, они спускаются на кухню, чтобы сварить яйца к обеду.

– Видишь, дело не только в четвертом июля, – повторяет Лавиния, а на другом конце деревни, всего в сотнях футов от них, еще дымятся угли, оставшиеся от товарного склада и семи домов.

Если бы ветер дул в другую сторону, думает Эмили, кипятя воду для чая, от нас бы ничего не осталось. Бумага горит так быстро.

В прошлом году, во время ремонтных работ в Утрмоне, мы, отодвинув детский обеденный уголок от стены столовой (она была пристроена к дому лет через сорок после основной постройки), нашли десяток картинок с изображениями святых. Размером чуть больше игральных карт, раскрашенные пастелью, они представляли собой странное семейство, напоминающее одновременно цирк, церковь и цыганский табор.

Была там Фатима из Нотр-Дам дю Розер; Пресвятая Дева Мария на базилике Нотр-Дам-дю-Кап, с раскрытыми ладонями, босая, в звездном нимбе, в платье с золотыми узорами; Антоний Падуанский, помощник в обретении утраченных ценностей; святой апостол Андрей; Богоматерь из Нотр-Дам-дю-Мон-Кармель; римский папа за молитвой (речь идет о папе Пие XII, провозгласившем в 1950 году догмат о Вознесении Девы Марии); на обороте одной картинки была изображена восхитительная Богородица, а на лицевой стороне – Божья Матерь Неустанной Помощи. На других открытках был распятый Христос, святой младенец в яслях, Воскресение, Иисус, проповедующий детям, а еще на одной картинке, длиной с палец, – белокурый мальчуган с цветами в руках.

Я была не слишком удивлена, видя, как из-за штукатурки появляется этот народец. Я всегда подозревала, что мы здесь не одни.

* * *

Когда меня спрашивают, где я живу, я непременно уточняю, что в Утрмоне, а не в Монреале (это в соответствии с новыми муниципальными объединениями, нарезанными сравнительно недавно, всего несколько лет назад, и о них еще мало кто знает, особенно иностранцы), и мне кажется, что в действительности Утрмон слишком большой. Одна улица, два парка, соседняя гора – это все мое. На проспекте Ван Орн, улицах Хатчинсон или Лорье я чувствую себя чужой. Мой Утрмон крошечный, застроенный еще в начале века одинаковыми домами рыжего кирпича, – у меня долго держалось впечатление, что когда мы идем по улице с большим датским догом Виктором, а потом с Зое в коляске, на нас недоуменно смотрят первые жители города. Мой Утрмон находится на стыке 1917 года (когда был построен мой дом) и 2017-го (когда я пишу эти строки) и напоминает зеркала, что вращаются, если на них легонько надавить: у них имеется в перегородке какой-то секретный ход, потайная комната, другое зеркало.

Уезжая в Бостон, я покидала это самое прошлое, пусть и не прожитое мной лично, но в котором я все же когда-то обитала: восемьдесят лет и восемьдесят зим нашего клена – и маленький бумажный народец, живший без нашего ведома в здешних стенах.

Ровно два года назад, день в день, клен срубили, когда он чуть не обрушился на крышу ледяным ветреным вечером. Его пень постепенно зарастает маленькими белесыми грибами. Наверное, мы выкорчуем этот пень и посадим новое дерево. Но сейчас я пишу в тени призрака этого клена.

* * *

Помню, в детстве у меня было четкое ощущение, что я живу в детском городе.

Вскоре после моего рождения мы переехали на улицу де ла Ривьер в Кап-Руж; еще несколько лет назад ее не существовало. Мы жили в маленьком сборном домике, в котором до нас никто не жил. Меня это приводило в изумление: этот дом был собран (внутри другого дома? еще больше, чем этот?), словно игрушечная конструкция из деревянных кубиков. Ничего вокруг не существовало прежде, и от этого кружилась голова. Нас ничего там не держало, в любую минуту мы могли бы улететь навсегда. И все же в это время я, должно быть, уже знала, что неподалеку отсюда, под землей, в своем гробике спит моя сестра.

Ее комнату переделали и стали называть будуаром: там смотрели телевизор, чаще всего молча. Время от времени меня словно пронзало электрическим током. Она жила здесь, мечтала, и от всего этого не осталось ни следа. Умерла. Безмолвие.

Ребенком я пыталась скоблить книги, стены домов, картины и раковины в надежде обнаружить, что дремлет под верхним слоем. Потому что под этим миром наверняка существовал другой, недоступный взгляду мир, который нужно было осторожно извлечь, как мягкой кистью археологи обметают хрупкие останки погребенных городов.

Эмили давно уже перестала выходить из сада, потом из дома и, наконец, из своей комнаты, оставаясь там целый день. Когда появляется посетитель, она порой его принимает, но за перегородкой. Он садится на стул в пустой комнате, она устраивается по другую сторону, и каждый разговаривает со стеной.

Посетителей немного, а еще меньше тех, кто возвращается. Никто ведь не любит ходить на исповедь, а эта странная доверительная беседа с той, кого здесь нет, вынуждает произносить мысли, о существовании которых человек не догадывался, и он уходит чуть пристыженный, со смутным ощущением, что его обманули, а он и не знает кто.

В качестве извинения Эмили преподносит маленькие презенты, такие делает ребенок: стебелек ландыша, бутон розы, белый клевер, иногда несколько стихотворений – или стаканчик золотистого шерри.

В то время, хотя она и перестает выходить из дома, сада она не покидает; сад входит в комнату вместе с нею, отныне он цветет там. А люди надменно удивляются, что Эмили предпочла жить среди цветов.

Об этих последних годах, проведенных в одиночестве, говорят будто о каком-то сверхчеловеческом подвиге. Хотя, и я готова это повторять, следует удивляться, что их не так много – писателей, уединившихся в добровольном заточении, чтобы спокойно писать. Сверхчеловеческим подвигом скорее можно назвать обычную жизнь с ее вереницей обязательств и нелепых пустяков. Стоит ли удивляться, что кто-то, живущий книгами, от всего сердца желает пожертвовать ради них общением с себе подобными? Надо быть слишком высокого мнения о собственной персоне, чтобы постоянно желать общества тех, кто похож на нас.

Ей бы хотелось, как в четырнадцать лет, сделать книгу, в которой были бы только цветы. Но теперь она живет в белом саду. Она пришпиливает на бумагу слова, как бабочек. Ее перо царапает лист, как птица. Ее стихи – наполовину синицы. Другая половина – звезды, огненная грудка заката, бездонная сума вечности, несметные тучи тонкой писчей бумаги, что предается мечтам у ее постели.

Мой дом зовется – Возможность —

Потому что Проза бедна.

У него Дверь величавей —

Воздушней – взлет Окна[16].

Три длинных письма, адресованные безымянному Учителю, пережили годы, нашествие родственников и издателей, что явились разбираться в вещах Эмили после ее смерти. Идет ли речь о черновых набросках трех сбивчивых посланий, которые все же были отправлены адресату, или Эмили написала их, а затем решила оставить у себя? А может, она написала их, зная, что никогда и никому не пошлет, что они не предназначены реальному получателю? Здесь, как и всегда, ничего нельзя сказать наверняка – ни доказать, ни опровергнуть, и каждый может выбрать объяснение, которое его устроит. Что до меня, я убеждена: Учителя не существует.

Ей хотелось бы выдумать его, но не получилось, и этого она ему так и не простила.

Когда ящики переполняются разрозненными стихотворениями – корица, шоколад, мука и сахар, – Эмили делает попытку собрать их в маленькие томики. Для начала раскладывает их на поверхности стола, чтобы видеть все одновременно. Вскоре деревянный стол оказывается покрыт целиком. Она поднимается, кладет некоторые на стул, потом на каминную полку, затем решает разложить их прямо на полу, рядом, но так, чтобы они не соприкасались, как кусочки гигантской головоломки.

Стихи заполняют комнату. Ей приходится проложить узкую тропинку между листами бумаги и перемещаться на цыпочках, чтобы ничего не помять и не скомкать, двигаясь очень осторожно, как если бы она шла по тонкому льду замерзшего пруда, который вот-вот треснет у нее под ногами.

Разложив все тексты, она долго стоит и смотрит на них. А если сквозняк – или искра?

Наклонившись, она берет страницу наугад, ищет ей сестру или кузину. А та – на другом конце комнаты. Прекрасно, теперь у нее в руке их две. Куда труднее подобрать к ним третью, которая не только подошла бы ко второй, но и могла бы вступить в диалог с первой. Разумеется, чем дальше, тем больше сложностей, и когда по прошествии двух часов Эмили удается собрать пачку из полутора десятков стихотворений, у нее кружится голова, как будто она выпила слишком много портвейна. Она аккуратно складывает в стопку оставшиеся страницы: это будет работа назавтра.

Но, по прошествии ночи, задача становится еще сложнее, потому что теперь ей недостает самых дружелюбных и общительных текстов, тех, что охотно соглашаются соединиться с другими: эдакие жизнерадостные гости, с которыми на вечеринке всем легко и просто. Чем дальше, тем больше остается суровых неприветливых страниц – колючих, словно скорлупа каштанов, и не желающих общаться с себе подобными. Вскоре вокруг лежат лишь стихи, похожие на нее, – небольшая толпа одиночек.

Проходит неделя, и она вынуждена признать очевидное: ей надо распустить с таким трудом собранное сообщество и начать с нуля, что она и делает. Через несколько недель – снова, потом через несколько месяцев. Ей понадобится почти год, прежде чем удастся найти каждому семью и дом.

* * *

Она собирает стихи в «пучки» по нескольку десятков страниц. Потом просит у Лавинии корзинку для шитья, вдевает нитку в иголку, надевает на палец серебряный наперсток и очень аккуратно, стежок за стежком, сшивает эти маленькие книжечки в единственном экземпляре.

Это слово fascicule (связка, пучок), которое обычно употребляется, когда говорят о ее маленьких рукописных сборниках, втайне сшитых в ее комнате, означает в фармации «количество растений, которые можно обхватить рукой, согнутой на уровне бедер; равно двенадцати горстям».

Прежде чем стать книгой, это было охапкой лекарственных растений.

Одному своему корреспонденту, который спросил, как она понимает, что перед ней настоящая поэзия, она отвечает:

«Когда я читаю книгу, которая леденит мне сердце так, что никакой огонь никогда не сможет меня согреть, я узнаю поэзию». И потом: «Если мне кажется, будто у меня отрывают голову, я узнаю поэзию. Вот два единственных известных мне способа. Может, есть и другие?»

Если сто пятьдесят лет спустя Леонард Коэн скажет про пепел, Эмили вспоминает лед. И в том и в другом случае стихотворение – это изнанка огня.

* * *

Смерть живет во всех ее стихах, и не только смерть, а Умирание, Высший миг; умереть – это еще и замереть. Так, рифмы в ее стихах – словно хлопья снежной бури, которые на полпути готовы, похоже, опять взмыть вверх, уже тоскуя по облакам; так останавливается и замирает время на закате в июне, так мертвенно-бледный висельник болтается на конце веревки.

Один за другим в течение года уходят родители:

сначала переселился на кладбище Отец, затем к нему присоединилась Мать. Лавиния и Эмили теперь живут вдвоем в большом доме, одна со своими кошками, другая с собакой. У них служанка Маргарет, у которой нет домашнего животного.

Когда умер Отец, Эмили так ни разу и не поклонилась его могиле. Своих умерших можно оплакивать где угодно, но Эмили не плачет. Однажды подруга отправляется на кладбище и срывает в траве возле памятника цветок клевера с четырьмя лепестками, который приносит Эмили. Та с серьезным видом принимает подарок, и когда гостья уходит, долго смотрит на маленький зеленый крестик. Затем кладет клевер, чтобы засушить, между страницами Собрания сочинений Шекспира, где уже покоится десяток цветков – ее маленькое личное кладбище.

Говорят, что в этот период ей довелось познать большую любовь – возможно, единственную за всю жизнь. Да, в самом деле, судья Отис Филиппс Лорд, старый друг отца, на пятнадцать лет ее старше, давно ухаживает за ней, и она отвечает пылкими письмами. Но шла ли речь о свадьбе? Неужели Эмили подумывала о том, чтобы покинуть Амхерст и поселиться в Салеме, на родине ее кузин-колдуний? Или она в последний раз сделала попытку придумать жизнь на бумаге? От их идиллии почти ничего не осталось – письма с той и другой стороны уничтожены, сохранились лишь разрозненные черновики, рассказы, передаваемые из уст в уста как легенды потомков двух семей. Жених умирает даже не до свадьбы, а еще до того, как о ней было объявлено. Эмили никогда не станет вдовой.

Она уже достигла того возраста, когда на том свете близких оказывается больше, чем на этом. София, Отец, Мать, Жильбер с белокурыми локонами покоятся под слоем зеленой травы. И хотя земля обезлюдела, небеса не кажутся пустыми.

И наверняка Отец и Мать, сидя за длинным небесным столом, с суровыми, как всегда, лицами, ожидают своих детей – а те снова опаздывают.

Вот уже несколько дней Эмили, стоит лишь ей положить голову на подушку, слышит колокол. Всю жизнь она сомневалась в существовании Бога, а теперь собор у нее в душе.

Ей всегда казалось, что рядом кто-то есть. В детстве она усаживалась на табурет у пианино, свесив ноги, нажимала несколько клавиш, чтобы привлечь внимание Той, Другой, затем быстро оборачивалась. Но Та не показывалась. Гуляя по саду, Эмили на мгновение останавливалась возле дерева, прижималась к стволу, вглядывалась в тропинку, по которой пришла. Но Та все равно не показывалась.

Она идет за Эмили по улице в тени домов, доходит с ней до погреба, спускается за картошкой. Садится рядом в теплую воду в ванне, обе открывают одну и ту же книгу на той же странице. В каком-то смысле это и хорошо: Эмили никогда не бывает одна.

Они вместе стоят у окна. Луны нет, зато звезды такие яркие, что ей кажется, будто она смотрит на них через увеличительное стекло. Созвездия образуют в небе знакомые рисунки – это географическая карта с морями и реками, городами и пустынями. Где-то там, наверху, в самом конце дороги, усеянной белыми камешками, светит Линден.

Они улетают вместе, Эмили и ее смерть. Май.

В свидетельстве о смерти Эмили Дикинсон в графе род занятий чьей-то твердой рукой выведено: Дома.

Линден

Линден – это бело-зеленый городок – мед и клевер.

В домике с распахнутыми занавесками живут София и Жильбер, им – навсегда – пятнадцать и восемь лет. На завтрак они едят пряники и пьют горячее молоко.

По улицам свободно гуляют собаки, все любимые и умершие собаки. Море совсем рядом, его слышно, но не видно.

В Линдене Эмили выходит из комнаты, спускается по лестнице, переступает порог своего дома на бумаге и, одетая в ярко-красное платье, идет по улице под полуденным солнцем.

От автора

Идею сравнить население Амхерста и Чикаго (пусть и в разные времена) я позаимствовала у Роджера Лундина, чья книга Emily Dickinson and the Art of Belief («Эмили Дикинсон и искусство веры») дала мне материал для некоторых эпизодов из жизни поэта. Другие моменты ее биографии я взяла из книги The Life of Emily Dickinson («Жизнь Эмили Дикинсон») Ричарда Б. Сьюалла, а также из писем самой поэтессы. Некоторые эпизоды – плод моего воображения. Если невозможно отличить одно от другого, тем лучше.

* * *

Выражаю благодарность Надин Бисмют, моей первой читательнице, а также Франсуа Рикару за его ценные замечания и комментарии к рукописи. Благодарю Антуана Тангуэя за доверие и помощь в течение десяти последних лет. Спасибо Рафаэль Жермен за то, что подсказала мне про совиный парламент и калейдоскоп бабочек.

Примечания

1

Перевод С. Степанова.

2

Fall (амер. англ.) – и «падение», и «осень».

3

Роман Жоржа Перека.

4

Капуста, свекла обыкновенная, морковь (лат.).

5

Питер Дойг (р. 1959) – британский художник. Ред.

6

Джон Уинтроп (1588–1649) – английский юрист, американский государственный деятель. С 1649 г. – губернатор Колонии Массачусетского залива. В 1630 г. возглавил группу колонистов Нового Света, основав ряд пуританских общин на берегу Массачусетского залива.

7

Название корабля «Мэйфлауэр» дословно переводится как «майский цветок»: так называют в Англии эпигею. Ред.

8

Северный берег – пригородный район Бостона, представляющий собой цепь жилых районов и рыболовецких портов вдоль Атлантического побережья.

9

Barren (англ.) – бесплодный, неплодородный; bare – голый, нагой.

10

Роберт Браунинг (1812–1889), Ралф Уолдо Эмерсон (1803–1882), Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американские поэты.

11

Проутс Нек – прибрежный полуостров, расположенный в городе Скарборо. Ред.

12

Томас Уэнтворт Хиггинсон (1821–1911) – американский писатель.

13

Габриэль Руа (1909–1983) – франко-канадская писательница. Одна из самых известных писателей Канады послевоенного периода.

14

Англ. Awe – страх, трепет, благоговение – было детским прозвищем брата Остина (Austin).

15

4 июля – национальный праздник США, День независимости.

16

Перевод В. Марковой.

Content

Доминик Фортье
Города на бумаге

Эмили

Амхерст

Линден

От автора

Примечания