Людмила Ивонина

Спутники Марса: маршал Тюренн и принц Конде

Книга повествует о жизни в войне и мире двух самых прославленных полководцев французского короля Людовика XIV – маршала Анри де Тюренна и принца Луи де Конде, вошедших в анналы военной и политической истории. Само XVII столетие – переходное, противоречивое, бурное и динамичное – во много определило род деятельности этих знатнейших аристократов Франции, а исключительные таланты и происхождение вознесли их на вершину славы. Впервые в современной литературе автор, сравнивая своих героев, предприняла попытку показать не столько их различие, сколько единство. Кампании конца Тридцатилетней войны и войн Короля-Солнце Людовика XIV органично переплетаются в книге с причудливыми образами эпохи, со взлетами и падениями, трагедиями и радостями в личной жизни Тюренна и Конде.

Будет интересна для всех интересующихся историей Франции и Европы XVII в.

© Людмила Ивонина, 2023

Предисловие

На могиле Людовика слышен голос гения

многочисленных талантов

Франсуа Рене де Шатобриан

Слово «Марс» знакомо всем, и каждому по-своему. Планета Марс и сегодня вызывает научный поиск и полет фантазии писателей. Имя ей подарил неукротимый бог войны в римской мифологии, сначала бывший в древней Италии богом плодородия, а затем отождествленный с греческим Аресом. Как культурная реальность раннего Нового времени (XVI-XVIII вв.), античность во многом формировала поведение французского короля Людовика XIV (1643-1715), почти непрерывно вступавшего в военные споры с другими государствами. Чаще всего этот великий монарх представал в облике Марса. Например, из 328 известных медалей, прославлявших Людовика, 17 изображают его в виде Аполлона, 88 – Юпитера, 5 – Меркурия и подавляющее большинство – 218 – Марса. Воинственный Марс был не случайным мифологическим образом, а политической программой окружения короля. Сам же Людовик XIV не столько являлся наследником тенденциозного изображения и прославления государей во французской и в европейской иконографии, сколько, и, прежде всего, триумфатором. Образ Марса-Людовика был индивидуален.

Сегодня стало модным говорить, что Королем-Солнце Людовик XIV являлся лишь для представительства, своеобразной инсценировки высшей государственной власти: «Король воплощает государство, король помогает государству жить» [1]. С этим можно соглашаться или нет, но на самом деле этот государь старался быть дисциплинированным профессионалом, опиравшимся на идеи и достижения своих талантливых министров, способнейших дипломатов и полководцев. Ведь никакое олицетворение Бога на земле не сможет осуществить задуманное самостоятельно. Для успешного ведения войны земному Марсу нужны были не только сильные армии, но и военачальники, способные оригинально мыслить, когда Марс устал или затрудняется решить задачу. Другими словами, Богу необходима поддержка – ведь не зря у планеты Марс есть два естественных спутника – Фобос и Деймос. Эти имена двух сыновей Бога Ареса, сопровождавших его в бою, в переводе с древнегреческого означают «страх» и «ужас». Однако Фобосом и Деймосом Марса-Людовика являлись отнюдь не «тени» великого короля, а гениальные полководцы и настоящие лица первой величины – маршал Анри де Тюренн и принц Луи де Конде.

«Зачем писать о полководцах? – могут спросить автора этой книги, – в современном цивилизованном мире война столь непопулярна!» Действительно, современная цивилизация позиционирует себя как цивилизация мира в противовес цивилизациям предыдущих веков, когда война была неотъемлемой частью жизни общества и во многом воспринималась как благо. Сегодня война, а которой противником все чаще становится терроризм, более жестока: с террористами мира заключить невозможно. Так, торжество рациональности и цивилизованности мира оборачивается максимизацией насилия по отношению к тому, кто не хочет играть по предлагаемым господствующей цивилизацией разумным правилам. Тем не менее, в XVII в., когда жили наши герои, «право войны» было основным содержанием международно-правовых теорий, а сама война практически являлась повседневной реальностью европейцев. Исключение войны как основной категории из международного права оставалось мечтой теоретиков и мыслителей – мечтой, перешедшей в последующие столетия. Поэтому эта книга – не столько о войне и военачальниках, сколько об эпохе, о жизни самого высшего слоя французского общества – дворянства шпаги (noblesse d'épée), выдающиеся представители которого могли сделать карьеру и реализовать свои таланты, прежде всего, на войне.

«Мы порой восхваляем доблести одного, чтобы унизить другого. Так, например, люди бы меньше превозносили принца Конде, если бы не хотели опорочить маршала Тюренна, и наоборот», – заметил как-то известный современник маршала аристократ и мемуарист Франсуа де Ларошфуко[2]. Как правило, точный в своих крылатых выражениях, в этой максиме Ларошфуко оказался справедлив лишь относительно. Справедлив, поскольку отметил неразделимость имен Тюренна и Конде в глазах современников. А относительность его слов заключалась в том, что в пылу придворных интриг в трансформировавшемся французском обществе XVII в. могли опорочить любого. Какие же образы маршала и принца запечатлели для нас их современники, потомки и исследователи?

Во многих французских семьях и по сей день существует давняя традиция рассказывать детям в канун Рождества о людях, прославивших эту страну. Одна из популярных тем этих рассказов – детство будущего маршала Франции в XVII в. Тюренна, мальчика, который воспитывался у дяди и, повзрослев, стал знаменитым полководцем. Дошли эти рассказы и до России. Однажды императрица Александра Федоровна подарила Николаю II на Рождество книгу Т. Каю по мотивам этих рассказов под названием «История Тюренна» с надписью: «Моему дорогому Ники с пожеланиями счастливого Рождества 1898 года. С большой любовью Алекс». Экземпляр этого издания был представлен на выставке «Музеум книги» в Эрмитаже в 2003 г.[3]

Эта книга для детей – лишнее свидетельство тому, что Тюренн оставил после себя самый положительный образ. И сам Ларошфуко – его противник во время Фронды[4] – создавал его одним из первых. Полководцем восхищались знаменитый фрондер Поль де Гонди, кардинал де Рец (хотя считал его более пригодным для войны, нежели политики) и герцог Йоркский, будущий король Англии в 1685-1688 гг. А французский историк и критик, вольнодумец и эпикуреец Шарль де Сен-Эвремон, в 1661 г. высланный из Франции по политическим мотивам и нашедший при дворе английского короля Карла II благожелательный прием, оставил потомкам великолепную сравнительную характеристику Тюренна и Конде. Мадам де Севинье в своих письмах породила легенду о бедности Тюренна, подхваченную его биографами. Единственным, кто подпортил его образ, стал, пожалуй, автор знаменитых «Мемуаров», в которых дана наиболее яркая характеристика двора Людовика XIV, герцог де Сен-Симон, заметивший: «Неужто мы умолчим… о г-не де Тюренне и его присных, чтобы не видеть самого вопиющего коварства, удостоенного самых безмерных наград?» Но сложно найти того человека, которого обиженный жизнью Сен-Симон обошел критикой. Принцу Конде досталось от него еще больше. В целом же, благодаря современникам, Тюренн стал национальным наследием – даже французские республиканцы почитали его, несмотря на то, что маршал всю свою жизнь являлся роялистом[5].

Своеобразный парадокс положительного восприятия Тюренна лишний раз подтверждает то, что известные люди после смерти становятся легендой. И все потому, что его моральный облик, деловые качества и полководческий гений никого не оставляли равнодушным. Боевое искусство Тюренна исключительно высоко оценивали такие знаменитые военачальники Нового времени, как герцог Мальборо, Суворов и Наполеон. Мальборо не раз упоминал Тюренна в письмах как высочайший образец «применения искусства и разума на войне». Суворов неоднократно указывал на необходимость изучения наследия маршала. Из его боевых качеств русский полководец особенно выделял постоянство. Характеризуя самого себя, Суворов писал: «Наука просветила меня в добродетель, я лгу, как Эпаминонд, бегаю, как Цезарь, постоянен, как Тюренн, и праводушен, как Аристид», и наставлял крестника он так: «Как человек военный, вникай в сочинения Вобана, Кегорна, Кураса, Гибнера, будь несколько сведущим в богословии, физике и нравственной философии; внимательно читай Евгения, Тюренна, Комментарии Цезаря, Фридриха II…» Для Петра Великого имя Тюренна было нарицательным: «Слава Богу, дожил я до своих Тюреннов, только вот Сюллия у себя еще не вижу». А один из сыновей короля Франции Луи-Филиппа Орлеанского (1830-1848) Анри Орлеанский, герцог Омальский (1822–1897), с 1830 г. наследник угасшего дома Конде, признавая талант великого соратника и соперника принца Конде, отмечал, что «каждый день ему (т.е. Тюренну) приносил прогресс»[6].

Но самое большое влияние на формирование мнения о Тюренне в литературе оказал Наполеон Бонапарт. В его списке семи самых выдающихся полководцев мировой истории виконт де Тюренн был единственным французом, составив компанию таким «монстрам» военного дела, как Александр Македонский, Ганнибал, Юлий Цезарь, Густав II Адольф, принц Евгений Савойский и Фридрих Великий. Тюренн являлся одним из великих полководцев, кампании которых Наполеон всем солдатам рекомендовал «читать и перечитывать». В книге о войнах Юлия Цезаря, маршала Тюренна и Фридриха Великого Наполеон соединил описательный и аналитический методы исследования походов маршала и дал полное представление о войнах той эпохи. Французский император отмечал выдержку полководца, умение владеть собой: «У Тюренна сердце было в голове», и его гений, который с годами становился смелее. Тем не менее, он осуждал Тюренна за измену королю и возмущение армии в 1649-1651 гг., как видно, выступая с позиций своей императорской власти и предав забвению путь своего прихода к ней[7].

В литературе о Тюренне можно выделить два направления: военно-теоретическое и историко-биографическое. Известный теоретик военного искусства и поклонник наполеоновских методов войны Карл фон Клаузевиц видел в Тюренне полководца, вооруженного не тяжелым рыцарским мечом, а тонкой придворной шпагой. Этим знаменитым сравнением Клаузевиц подчеркнул отличие стратегии XVII в. от наполеоновской. Ведь маневр занимал у Тюренна гораздо большее место, чем у Наполеона, бой являлся крайним средством для захвата территории, а в разгроме армии противника Тюренн не видел единственной цели военных действий. Но наполеоновские принципы еще не могли применяться относительно небольшими армиями эпохи, предшествовавшей Французской революции. И если Тюренн и был великим мастером стратегии измора, то его маневры всегда были уверенными и решительными, а его легкая придворная шпага была остро отточена и умела наносить тяжелые удары, возражал Клаузевицу другой историк военного искусства Ганс Дельбрюк.

Тем не менее, Дельбрюк соглашался с коллегой в том, что искусство Тюренна было искусством его эпохи. Маршал предпочитал «наносить больше вреда противнику в открытом поле, чем осаждать и брать города», и был «творцом хотя и искусной…, но избегающей кровопролития маневренной стратегии». Немецкий историк несколько недооценивал роль Тюренна в истории военного искусства в пользу «творцов особых методов» Морица Оранского, Густава Адольфа и Фридриха Великого. В целом, в военном плане о Тюренне писали и пишут не только как о мастере маневра, но и как значимой фигуре при переходе к магазинной системе снабжения. С его именем связывают последние крупные успехи французского оружия, за которыми следовало столетие унизительных поражений[8].

Конечно, в России – державе, постоянно расширявшей свою территорию и развивавшей опыт военного искусства, Тюренна не могли обойти вниманием. «Сила ума и сила воли были у него в совершенном равновесии, и воля его, никогда… не колеблясь, повиновалась и следовала внушениям его разума… В неудачах он не падал духом и не приходил в уныние, но, веря счастью, умел склонять его на свою сторону и пользоваться им», – писал М.Голицын в фундаментальном труде «Великие полководцы истории». Разумеется, и в его оценке маршала явно просматривается сильное влияние Наполеона.

В советское время, исключая маленькие и схематичные статьи в массовой печати и общие работы по военному искусству, специально Тюренна вспомнили лишь однажды, и, пожалуй, в практических целях. Накануне Второй мировой войны А.Рутченко и М. Тубянский написали небольшую биографию маршала, предназначенную для командующего состава Красной Армии[9]. Несмотря на некоторые неточности, авторы показали себя знатоками военного дела XVII в. и тонкими ценителями военного искусства Тюренна, ставя его в пример потенциальным читателям-командармам. По их мнению, овладев самыми передовыми военными методами своего времени, позаимствовав тактические приемы и технические усовершенствования у Вильгельма Оранского и Густава-Адольфа, Тюренн не раз проверял их в сражениях, а затем сам улучшил и развил их настолько, что справедливо считается предшественником Наполеона в выработке элементов новой стратегии и тактики.

В зарубежной литературе существует немало классических биографий маршала. Биографии эти написаны, прежде всего, на основе мемуаров Тюренна (а также его писем и реляций), его современников, и затем, с XIX в., трудов того же Наполеона. В этих работах французский маршал предстает не только как военный (хотя в первую очередь отмечается формирование его личности именно в этом направлении), но и как человек. Среди них следует отметить М.А. Рамсэ, которого русский историк М. Голицын назвал лучшим биографом Тюренна, аббата Рагене и Т. Лонгвиля[10].

В работах последних трех десятилетий можно отметить как обращение к предыдущим оценкам Тюренна, так и новые подходы. Ведь эволюция знаний о военной истории открыла новую страницу в характеристике тактики и стратегии маршала. Так, Ж. Беренжер заметил, что Тюренна надо изучать в контексте социальной истории его времени, а не рассматривать только как военного. По его мнению, в области стратегии маршал был адептом непрямого стиля, и в своих действиях искал ситуацию, чтобы усадить противника за стол переговоров. В. Гетри называет Тюренна ключевой фигурой в военном искусстве между Тридцатилетней войной и 60-ми годами века Барокко, превосходившей других полководцев в стратегии и маневре. При этом историк особенно выделяет стратегическую дуэль маршала с имперским главнокомандующим Монтекукколи в 1672-1675 гг.[11] Кстати, в литературе мнение о том, что Тюренн и Конде были великими противниками, часто подается как неоспоримый факт. На самом деле даже во время Фронды они являлись соратниками и одновременно соперниками, представляя собой, по сути, своеобразный «двуликий Янус» стратегии и тактики Короля-Солнце.

Сам Тюренн оставил многочисленную личную и деловую корреспонденцию, инструкции и мемуары, заканчивающиеся 1658 г. и неоднократно издававшиеся как отдельно, так и в качестве приложений к биографиям. В мемуарах он просто и спокойно рассказал о своих походах, нисколько не стремясь приукрасить свою деятельность или скрыть свои ошибки. Полководец открыто писал о своем поражении «я разбит», но победу делил со всей армией – «мы победили». Он называл себя в 3-м лице, особенно не выделяя среди других. Можно сказать, это не только мемуары, это жизнь: принц Шарль-Жозеф де Линь в своих записках отзывался о них, что «это приказы…, дела… и все…» По форме они просты, а по содержанию основательны, как и вся его переписка. Особый интерес он проявлял к истории своего времени и к эволюции военного дела[12].

В ином образе предстает принц Конде. Современники могли любить его, либо ненавидеть, но все равно восхищались им, несмотря на его политические просчеты и личностные особенности. Возможно, самую яркую характеристику дал ему в своих мемуарах кардинал де Рец: «Принц де Конде был рожден полководцем, что можно сказать лишь о нем, о Цезаре и о Спиноле. Он стал вровень с первым и превзошел второго. Бесстрашие – еще не самая главная черта его характера. Природа наделила его великим умом, не уступавшим его мужеству. Судьба, ниспослав его веку воинственному, предоставила мужеству развернуться во всем его блеске; рождение, или лучше сказать, воспитание в семье, преданной и покорной правительству, ограничило ум рамкой слишком тесной. Принцу не внушили с ранних лет те важные начала, какие… развивают то, что зовется последовательностью… Уже в юности он опережен был стремительным развитием великих событий и навыком к успеху. Недостаток этот был причиной того, что, обладая от природы душой незлобной, он совершал несправедливости, обладая отвагой Александра…, был не чужд слабости, обладая замечательным умом, действовал неосмотрительно, обладая всеми достоинствами…, не послужил государству так, как был должен… Он не сумел возвыситься до своих дарований, и это уже недостаток, но все равно он велик, он прекрасен»[13].

Многие люди, особенно близкие к нему по духу и входящие в его клиентелу, почти не видели у Конде недостатков. В мемуарах Франсуа де Ларошфуко он «…статный, наделенный большим, ясным, проницательным и всесторонним умом, покрыл себя величайшей славою…» Единственным упущением принца Ларошфуко считал отсутствие более тщательного обдумывания своих действий. Прокурор-генерал Дижонского парламента Пьер Лене тоже оставил мемуары, где так отзывался о принце: «Он удовлетворял желания своих подчиненных, игнорируя многие частности… Принц завоевал огромную репутацию, проведя баталии у Рокруа, Фрейбурга, Нордлингена и Ланса, взяв Трионвилль, Филиппсбург, дойдя до сердца Рейна – Кобленца, выказав храбрость и великодушие у Дюнкерка… Ему отдала свое сердце фортуна…»[14]

А в своей великолепной надгробной речи, произнесенной в Соборе Парижской Богоматери по случаю годовщины кончины принца Конде 10 марта 1687 г., епископ Мо, выдающийся историк и воспитатель дофина Жак-Бенинь Боссюэ представил его не только выдающимся государственным деятелем, но и фактически возвысил его над другим великим полководцем столетия – Тюренном. Отличительной чертой военного гения Конде епископ назвал быстроту замысла, нисходившего на него среди сражения – его знаменитые «вдохновения». Боссюэ подчеркивал неординарный ум принца и его умение общаться с великими мыслителями своего времени. А Людовик XIV после смерти Конде заявил, что он потерял «величайшего человека в моем королевстве»[15].

Вполне естественно, что для своих потомков Великий Конде являлся образцом для подражания, почти Богом. Сочинения некоторых из них полны апологетики. Например, Луи-Жозеф де Бурбон-Конде (1736-1818), подробно описав военные победы своего знаменитого предка, его общение с известными политиками и творческими людьми Великого века, лишь кратко обрисовал неприятные страницы его истории – Фронду и службу испанскому королю. Бесстрашный и находчивый полководец у него во время Фронды предстает простодушным и чувствительным человеком, преданным двором и руководствовавшимся плохими советами друзей. Сочинение Луи-Жозефа обогатила личная корреспонденция принца. А уже упомянутый выше герцог Омальский лично принялся за составление «Истории принцев Конде в XVI-XVII вв.», в которой целых пять томов посвятил Великому Конде. Содержание этого самого обширного сочинения о Конде дополнено сотнями писем из его корреспонденции. Выражая свое восхищение героем, автор «Истории…» в то же время полагал, что после 30-ти лет фортуна отвернулась от принца, и его военный гений ослаб[16].

У историков к нему более критическое отношение, и как к человеку, и как к полководцу. Это вполне объяснимо их неугасающим и позитивным интересом к личности Людовика XIV, его военным реформам, а также уходящей эпохой, представителем которой и являлся Конде. Апологет Короля-Солнце современный историк Ф.Блюш, например, тщательно фиксируя события, связанные с его именем, одновременно словно избегает его личностной характеристики в отличие от многих персонажей своего фундированного труда. Вообще Конде любят упрекать за то, что ради быстрого и сильного натиска, способного привести к победе, он не щадил ни своих солдат, ни солдат противника, а его армия особенно отличалась грабежами и насилиями. В целом он как полководец уступал своему коллеге Тюренну: его стиль состоял из дерзости, упрямой спешки и агрессивных нападений, полных рисовки, тогда как Тюренн был примером тонкого и тщательного маневра, терпеливости и расчета. Как человек, отмечают многие историки, Конде нередко отличался надменностью, жестокостью, оскорбительной грубостью с подчиненными. Вместе с тем, Конде называют настоящим военным и светстким интеллектуалом, одаренным и независимым.

Современники, потомки и исследователи особенно критикуют действия принца во время Фронды. Что же касается его службы испанскому королю, то здесь одни историки и биографы, дабы прямо не назвать Конде «предателем», чаще всего ограничиваются фиксацией событий, а другие пользуются расхожими клише «мятежник» и «изменник». И все же с позиций современной исторической науки, предпочитающей анализировать социальные структуры и институты и основываться на междисциплинарных подходах, личность Конде предстает более сложной. Фигура великого полководца и принца крови органично вплетается в трансформирующийся социум XVII в. и анализируется на фоне развития бюрократического государства, жизни придворного общества, роли привилегий дворянства и системы патронажа и клиентелы. Так, по мнению современной французской исследовательницы К. Бежу, «фортуна Конде состояла в балансе приспособления к триумфу абсолютизма»[17]. В любом случае, в общей оценке этого незаурядного человека преобладает прилагательное «Великий».

Итак, перед нами два героя, жизнь которых возбуждает неиссякаемый интерес и порождает немало вопросов. Каким был человек, заслуживший честь быть героем детских книг и вдохновлять своим примером даже юные сердца? В какой степени маршал Тюренн являлся положительным героем в войне и мире? Что было главным в его жизни? Каким он представлял французское государство и себя в нем? Каковы слагаемые не оспариваемого историей величия принца Конде? Кем был он – бесстрашным рыцарем Барокко, гениальным полководцем, мятежной душой, великодушным вольнодумцем, не оставившим миру своих мыслей, государственным преступником, покорной слугой монарха, подавившего его натуру? Какой след оставили оба спутника Короля-Солнце в истории военного искусства, и что, наконец, было между ними общего и особенного? Об этом нам и предстоит поразмышлять, пройдя путь людей, запечатлевших свои имена в устойчивом словосочетании – «время Тюренна и Конде».

Отцы и сыновья

Иди вперед, навстречу туманному будущему,

без страха и с мужественным сердцем

Генри Лонгфелло

Четыре фактора обусловили путь героев книги к вершинам славы – их собственный гений, удача, происхождение и время. На первое место здесь следует поставить время, Хронос – еще одного великого античного небожителя в жизни Тюренна и Конде. Когда Хронос неспокоен, на волнах его гнева можно столь же взлететь ввысь, сколь упасть в бездну. Оседлать самую высокую волну с большой степенью вероятности могут помочь происхождение и таланты, но при благоволении Фортуны.

Как видно, Хронос крепко сердился на Францию и Европу, заставляя их меняться, идти вперед сложным и кровопролитным путем. А Марс только радовался, и в союзе с Фортуной подбирал себе спутников.

То было время сложного и противоречивого пути от средневековой цивилизации к буржуазной, насыщенного грандиозными событиями, переворачивающими традиционные представления о мире. Перемены начались еще в XVI столетии, когда Европа начала долгий переход от «традиционалистской» средневековой социальной системы к новому обществу, основанному на гражданстве и рыночной экспансии. Необходимым элементом этого перехода было государство, основанное на социальном дисциплинировании. Важную роль в нем играла религия: она делала это государство более сакральным перед тем, как оно стало более светским. Постепенно возникало относительно однородное общество подданных с внушаемыми формами поведения, мышления и менталитета. Государства укреплялись, монополизируя военную силу, финансы и церковь, а их вооруженное соперничество на европейской арене принимало религиозную окраску. Во второй половине XVI – первой половине XVII вв. характерной чертой жизни европейского общества стал конфессионализм, сопровождавшийся принуждением к религиозному единообразию, что в современном понимании равноценно религиозному фундаментализму[18]. Христианские церкви – католическая и протестантские течения – вступали в союзы с государствами раннего Нового времени, сила которых давала им возможность управлять религиозными делами. Правда, результаты этого союза часто расходились с целями.

Сто с лишним лет в Европе длился «конфессиональный век», соединивший религию и политику в единое целое, и бушевали войны за «истинную веру». Частью их стали религиозные или гугенотские войны во Франции – серия затяжных гражданских конфликтов, которые раздирали королевство при последних королях династии Валуа (1562-1598). В ход событий во Франции вмешивались ее соседи – английская королева Елизавета I (1558-1603) поддерживала гугенотов, а Филипп II Испанский (1556-1598) – католиков. Граней у этой войны было много. Гугеноты воевали с католиками, группы аристократов противостояли королевскому двору, шайки воров и нищих в Париже, казалось, совершенно обезумели, а отдаленные провинции стремились вернуться к былой независимости от центра. На поверхности основным источником разногласий была религия, но реально их породил кризис во многих сферах жизни – кризис роста и трансформации европейской цивилизации в целом. К тому же четыре короля династии Валуа, правившие после Франциска I (1515-1547), были весьма заурядны. Между 1559 и 1589 гг. королева Екатерина Медичи была единственной заслуживающей пристального внимания фигурой, но она устала жонглировать католиками и гугенотами, сталкивая их между собой. Итогом стал крах династии Валуа и занятие престола Франции другой ветвью Капетингов – Бурбонами.

В пылу междоусобиц закалялись характеры, оформлялись политические и личные пристрастия отцов Тюренна и Конде, высокое происхождение которых само по себе бросало их и их детей в самую гущу событий.

Будущий маршал Франции Анри де Ла Тур д'Овернь, виконт де Тюренн, родился 11 сентября 1611 г. в крепости Седан в Арденнах на севере Франции. Он был вторым сыном гугенота по вероисповеданию и одного из самых влиятельных представителей французской аристократии Анри де Ла Тур д'Овернь, виконта де Тюренна, герцога де Буйона и его второй жены Елизаветы Нассау, дочери статхаудера Республики Соединенных Провинций принца Вильгельма I Оранского по прозвищу Молчаливый (1572-1584). Династия Оранских всегда играла значительную роль в истории Нидерландов и по сей день является правящей династией этой страны. С XII в. графы Оранские были вассалами Священной Римской империи с титулом имперских князей. Дед Тюренна получил этот титул после смерти своего дяди Рене в 1544 г., но самое главное, что принц Вильгельм Оранский, граф Нассауский, стал первым статхаудером нидерландских провинций Голландии и Зеландии и одним из лидеров «восьмидесятилетней войны» Нидерландов за независимость против Испании (1566-1648). Эта страна и ее анти-испанская борьба сыграют значительную роль в формировании личности и карьере Анри.

Отец Тюренна тоже был заметной фигурой на политическом небосклоне Франции и Европы. Еще после событий Варфоломеевской ночи (1572) в 1576 г. он принял кальвинистское вероисповедание и примкнул к партии Генриха Наваррского – будущего короля Франции Генриха IV Бурбона. Старший Анри был другом и сподвижником Генриха, стал вождем французских гугенотов и с 1592 г. маршалом Франции. Участвуя во всех войнах, которые вел Генрих Бурбон, он прекрасно изучил практику военного дела, а со вступлением того на престол в 1589 г. исполнял целый ряд ответственных дипломатических поручений в Англии, Республике Соединенных Провинций и Испанских Нидерландах. В благодарность за его подвиги король устроил брак Тюренна с дочерью Анри Робера де Ла Марка.

В свое время при известии о расправе, учиненной герцогом де Гизом над протестантами в Васси неподалеку от Седана в 1562 г., молодой гугенот Анри де Ла Марк, женатый на Франсуазе де Бурбон-Монпансье, кузине Генриха Наваррского, провозгласил себя суверенным князем Седанским. В средние века Седан был феодом Музонского аббатства. С XV в. им владела одна из ветвей Клевского дома, причем по соглашению с аббатством сеньория считалась независимой. После смерти Анри-Робера в 1574 г. и затем его холостого сына в 1588 г. Седан перешел к сестре последнего Шарлотте де Ла Марк и ее супругу Анри де Тюренну. Брак этот оказался бездетным, имущество Ла Марков было объявлено выморочным, и на владение Седаном притязали их другие родственники, в частности, младший брат Анри-Робера граф де Молеврье, герцог де Монпансье. В обход, возможно, более законных претендентов на это наследство король закрепил за Анри де Тюренном и его потомками владение Седаном и право именоваться герцогом Буйонским. Первый брак Анри продолжался недолго. Именно дочь Вильгельма Оранского Елизавета стала матерью его семи детей: двух сыновей и пяти дочерей[19].

Однако, как часто пишут биографы Тюренна, неблагодарный де Буйон отплатил королю другой монетой. Он примкнул к заговору Шарля де Гонто, барона де Бирона, маршала с 1594 г. и герцога и пэра Франции с 1598 г. Отважный военный и губернатор Бургундии, но невероятно честолюбивый, и к тому же азартный игрок, Бирон сошелся с людьми, недовольными королем. Усиление королевской власти и ослабление могущества сеньоров побудили последних привлечь к заговору герцога Савойи и испанского короля Филиппа III. Бирон увлекся идеей создать независимое от Франции княжество в составе Бургундии, Франш-Конте, Лимузена и Перигора и обещанием руки савойской принцессы. Еще в 1599 г. Бирон вел тайные переговоры с герцогом Савойским и графом Фуентским с целью направить их оружие против Генриха IV. Между тем, последний в 1600 г. объявил войну герцогу Савойскому, и Бирон был вынужден повести французское войско против Савойи. От него потребовали выдачи короля, в чем он отказал. Тем не менее, когда при осаде форта Св. Екатерины у Генуи Генрих IV намеревался осмотреть укрепления, Бирон расставил стрелков, которые должны были открыть огонь по условленному сигналу. Однако в последний момент он передумал и помешал королю отправиться к опасному месту. Мир с Савойей был заключен в 1601 г., а связи Бирона с герцогом Савойским не остались тайной для Генриха IV. Не зная наиболее компроментирующих подробностей, король простил заговорщика. Несмотря на это, неуемный Бирон продолжал тайную переписку с враждебными Франции государствами, но, преданный своим поверенным Лафеном, который передал Генриху IV план заговорщиков, был арестован и приговорен к смерти.

После казни Бирона в Бастилии в июле 1602 г. Буйон призвал гугенотов к восстанию, бежал в свои арденнские владения и укрепился в Седане. Генрих был вынужден идти с вооруженным отрядом против своего старого военного соратника. Дав городу значительную сумму денег, он с сожалением заметил: «Я вижу Седан, и из моих рук месье Буйон получил то, что он хочет; теперь же я научу его долгу». Герцог укрылся от гнева короля у главы Протестантского союза курфюрста Пфальцского Фридриха IV и мобилизовал в свою защиту протестантских князей Германии и даже королеву Елизавету Тюдор. Те попросили за Буйона, в 1605 г. он получил королевское прощение и на следующий год вернулся во Францию. Как видно, седанские правители не отличались верностью короне, но вовсе не из-за их неблагодарности. С одной стороны, поведение Буйона можно объяснить традиционным сепаратизмом французской аристократии, а, с другой, тем, что после введения Генрихом IV Нантского эдикта 1598 г., даровавшего свободу вероисповедания гугенотам и ряд привилегий политического, судебного и военного характера, гугенотские регионы Франции стали стремиться к полной автономии, т.е. к образованию своеобразного «государства в государстве».

После смерти Генриха IV маршал Буйон вошел в Регентский совет королевы Марии Медичи и интриговал в союзе с фаворитом королевы Кончини против министра покойного короля герцога де Сюлли. Еще в 1601 г. он основал для братьев по вере Седанскую академию в своих владениях. В 1621 г. Ларошельская Ассамблея, видя в нем вождя, хотела провозгласить Буйона главнокомандующим силами гугенотов. Тем не менее, тот, уже не желая ввязываться в политическую борьбу оппозиционной аристократии, да и будучи нездоров, уступил этот пост герцогу Анри де Рогану, и не случайно. Ведь после восшествия Генриха Наваррского на французский престол традиционные лидеры гугенотов из числа Бурбонов и Конде перешли в католичество. Верность кальвинизму сохранили только Роганы, следовавшие за Бурбонами в линии наследования престола королевства Наварра. Буйон  удалился в свои наследственные владения в Седане, всецело уйдя в личную жизнь и занявшись написанием мемуаров, которые были напечатаны в 1666 г.[20]

Здесь же, в Седане, в небольшой крепости под надзором отца и домашних учителей прошло детство Анри де Тюренна. Поначалу, будучи слабого здоровья, он не обнаруживал особых способностей ни к учению, ни к физической подготовке. Он чуть не умер от прорезывания зубов, не говорил почти до четырех лет и постоянно простывал. Тем не менее, он и его старший брат Фредерик-Морис получили соответствующее своему кругу воспитание, и, как все молодые аристократы того времени, предпочитали военную службу. В образование детей входили основы философии, Древней и Новой истории, знакомство с правилами поведения в высшем свете. Из военных навыков они приобретали умение владеть оружием, управлять лошадью, знакомились с основами фортификации и изучали историю войн. Буйон любил рассказывать детям о войнах, в которых ему приходилось участвовать, и, возможно, благодаря этим беседам юный Тюренн обрел настоящее призвание к военному делу. Возбуждая самолюбие мальчика, отец говорил ему, что из-за слабого здоровья из него не выйдет хорошего воина, и что его сын вряд ли сможет выдержать тяготы военной службы. К тому же все замечали, что Анри отличала исключительная человечность и скромность манер, а его деньги тут же перекочевывали в карманы нищих. Но он проявил твердость характера и стал уделять большое внимание физической подготовке и закаливанию организма. Решив доказать отцу, что он бесстрашен и силен, Анри в возрасте 10 лет провел ночь на крепостных стенах Седана. Однажды поздно вечером учитель мальчика, зайдя в его комнату, не обнаружил там воспитанника. После долгих поисков его нашли спящим около одной из пушек.

Юный Тюренн с упоением читал Квинта Курция о жизни и походах Александра Македонского и «Комментарии» Цезаря, часто цитируя по памяти целые куски этих произведений. Деяния великих мужей древности воспламеняли ум и душу серьезного и внешне ничем не примечательного мальчика. В моральном плане на него большое влияние оказал римский философ-стоик Сенека. Как видно, Анри прекрасно знал латынь, историю, естественные науки и военное дело. Основы его интеллектуального развития были солидными. Но блестящими их нельзя было назвать, так как они больше ориентировались на практику[21].

В 12 лет Тюренн лишился отца, титул которого наследовал его брат. К этому возрасту он физически окреп, и Елизавета де Буйон, подобно спартанской матери, решила, что ему пора получить хорошую военную подготовку. Как стойкая кальвинистка, она была сепаратистские настроена и предубеждена против Парижа и службы ее сына во французской армии. К тому же среди гугенотов зрела уверенность, что Ришелье готовит поход против них. Масла в огонь подливала эпидемия чумы в столице Франции. Поэтому мать сочла необходимым отправить 14-летнего Анри познавать военное дело к родственникам в Нидерланды, где уже находился его старший брат герцог де Буйон. К тому времени он уже и сам решил, что достаточно освоил теорию и пора познакомиться на практике с военной службой.

Формально она началась во Франции, где в начале 1625 г. по приказу короля 14-летний Тюренн получил полк, который был распущен в середине следующего года. Владение полком юным дворянином не было удивительным для того времени, но на практике предполагало наличие военного опыта. И Анри решил послужить в армии Республики Соединенных провинций под началом его дядьев принцев Оранских-Нассау – Морица и затем, после смерти первого, Фридриха-Генриха. В Нидерландах он поступил в полк рядовым – принц Мориц считал, что лучше всего начинать военную службу с освоения мушкета. Спустя полгода принц Фридрих-Генрих, заметив трудолюбие и успехи юноши, пообещал сделать его капитаном пехоты, что скоро и произошло. Эта служба способствовала формированию у Анри навыков опытного и знающего солдата и познанию военных приемов испанской армии, против которой воевали голландцы. За пять лет пребывания в Нидерландах будущий полководец научился, как сам признавался, «выбору местности, искусству осады и особенно искусству составлять план, долго над ним раздумывать и не менять в нем какой-либо пункт до последней минуты исполнения»[22]. Молодой Тюренн стоял на пороге своей карьеры.

Происхождение Конде было еще более высоким, нежели у Тюренна, и стало своеобразной «генетической» основой его будущего величия, поведения и менталитета, что неудивительно – представители этой, можно сказать, династии имели реальный шанс стать королями. Принцы Конде (названы так в честь Конде-ан-Бри в Шампани) – французский аристократический титул, первоначально принадлежавший в середине XIV в. лидеру гугенотов Луи Бурбону (1530-1569), дяде короля Генриха IV Французского, титул которого носили его потомки. Как младшая ветвь королевской династии Бурбонов, принцы Конде играли важную роль в политике и общественной жизни королевства. Они являлись пэрами Франции и занимали ряд постов при дворе – например, Главного Принца Королевской Крови, которому полагался высокий доход, и у которого была своя аудиенция и церемониальная привилегия (исключительное право обращения – Ваше Высочество Принц). Впрочем, титул Главного Принца был передан герцогам Орлеанским в 1710 г., поскольку седьмой принц Луи III (1668-1710) отказался от него, предпочтя быть известным под своим наследственным титулом пэра – герцог Бурбонский. Старшие сыновья принцев Конде носили титул герцога Энгиенского, и к ним обращались Монсеньор Герцог.

По сути, герцогства Конде, как такового, никогда не было, принцы не были ни чьими-либо вассалами, ни суверенами. Название местности просто служило территориальным источником титула, принятого Луи Бурбоном, который унаследовал от отца, Шарля IV Бурбона, герцога Вандомского (1489-1537), замок Конде и прилегающее к нему селение примерно в 50 км к востоку от Парижа. Впервые Луи Бурбон был назван принцем Конде в документе Парижского парламента от 15 января 1557 г. Его потомки обладали этим титулом до 1830 г. вместе с титулами герцогов Шатору, Монморанси, Энгиенского, Бурбона и Гиза. Линия Бурбонов-Конде прекратилась со смертью Луи-Анри II Бурбона (1756-1830), повесившегося при странных обстоятельствах в своем замке Сент-Ле через месяц после Июльской революции 1830 г. Единственный сын последнего, Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский, был расстрелян в Венсеннском замке по приказу императора Наполеона в 1804 г.[23]

Луи II де Бурбон-Конде, принц де Конде родился 8 сентября 1621 г. в Париже. Его родителями были Анри II Бурбон (1588-1646), принц де Конде и Шарлотта-Маргарита де Монморанси (1594-1650), принцесса де Конде, дочь коннетабля Анри I де Монморанси и его второй жены Луизы де Бюдо. Самым знаменитым в семье Шарлотты был коннетабль Анн де Монморанси (1493-1567). Он участвовал во всех сражениях королевской армии и получил высшее военное звание исключительно за выдающиеся таланты военачальника и политика при короле Франциске I. Даже смерть настигла Монморанси в сражении при Сен-Дени 10 ноября 1567 г. – он был тогда серьезно ранен и скончался в Париже спустя двое суток.

Дед Луи, Анри I де Бурбон, второй принц де Конде (1552-1588) являлся тоже весьма примечательным человеком. Он рос в атмосфере воинственного кальвинизма и был двоюродным братом Генриха Наваррского (их отцы приходились друг другу родными братьями). В 1572 г. Анри женился на своей кузине Марии Клевской за неделю до свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, дочери Генриха II и Екатерины Медичи. Во время событий Варфоломеевской ночи – массовой резни гугенотов, устроенной католиками в ночь на 24 августа 1572 г., в канун дня святого Варфоломея, ему пришлось, равно как и кузену, спасать свою жизнь путем отречения от кальвинизма. Возглавив гугенотов во время продолжавшихся религиозных войн, он встал в оппозицию к Генриху Наваррскому, которого упрекал в религиозной беспринципности, хотя сам в Варфоломеевскую ночь первым обратился в католицизм, что не помешало ему потом обратно поменять веру. Однако перед лицом католической угрозы двоюродные братья вновь объединились и бок о бок сражались в битве при Кутра в 1587 г., где Анри I получил рану в живот. Умер он загадочным образом от рвоты в своем имении Сен-Жан-д’Анжели, когда уже считал себя отправившимся от тяжелого ранения. Это дало повод подозревать его вторую супругу Шарлотту-Екатерину де ла Тремуйль, бывшую возлюбленную Генриха Наваррского, в организации отравления мужа. Да и сам Генрих, оказавшись после смерти Анри I во главе гугенотов, не избежал подозрений в организации устранения соперника. Попавшая в тюрьму по подозрению в отравлении Шарлотта родила в узилище сына – Анри II. Генрих IV Бурбон распорядился, чтобы мальчик был воспитан в духе католицизма. Так Конде стали католиками. Кстати, именно с Анри I де Бурбона-Конде началась традиция хоронить членов семьи Конде в церкви Валлери.

Жизнь родителей Луи напоминала роман, полный любви, измен, заговоров и приключений. После вступления на трон Франции Генриха IV в 1589 г. его первый кузен принц Анри II де Конде был возможным наследником на французскую корону вплоть до рождения у Генриха в 1601 г. сына – будущего короля Людовика XIII (1610-1643). Юная красавица Шарлотта-Маргарита де Монморанси в 15-летнем возрасте была представлена ко двору, где была назначена фрейлиной жены Генриха IV королевы Марии Медичи. В январе 1609 г. Мария Медичи устроила в Лувре балетное представление под названием «Нимфы Дианы», в котором принимали участие самые красивые женщины двора. В сонме прекрасных нимф блистала и юная Монморанси, которая поразила стареющего короля в самое сердце.

Генрих настолько серьезно влюбился в прекрасную фрейлину, что разорвал её помолвку с расточительным, ловким и красивым Франсуа де Бассомпьером, маркизом д’Аруэ, ставшим маршалом Франции в 1622 г. и впоследствии написавшим мемуары о придворной жизни своего времени. Король выдал девушку замуж за молчаливого, не любившего шумное общество принца Конде, болезненно переносившего бремя подозрений, некогда павших на его мать. Генрих надеялся, что тот будет покладистым мужем королевской фаворитки, но мог ли он предвидеть будущее? Свадьба состоялась в мае 1609 г., и оказалось, что Анри не смог терпеть настойчивых ухаживаний любвеобильного коронованного «старика» за его женой и бежал с ней из Парижа. Генрих последовал за беглецами, но увидел Шарлотту лишь один раз – в Амьене. Чета Конде достигла Брюсселя, где оказалась под защитой испанского наместника эрцгерцога Альбрехта. Король готовил похищение принцессы, однако Конде, предупрежденный о готовящемся побеге, предотвратил его. В ярости Генрих потребовал от эрцгерцога выдачи принцессы, угрожая оккупацией Брабанта французскими войсками, находившимися в полной готовности на Рейне. Его гибель от кинжала фанатика-католика Равальяка 14 мая 1610 г. остановила войну, причиной которой, по большому счету, являлась отнюдь не Шарлотта Конде, а целый комплекс противоречий между Францией, Священной Римской империей и Испанией, подогретых распрями между Протестантским союзом немецких князей и Католической лигой в самой Империи.

Во время регентства королевы-матери Марии Медичи (1610-1617) супруги вернулись во Францию. Неуемный Анри стал главой аристократической оппозиции и принял участие в заговоре против Кончини, за что три года отсидел в тюрьме. Шарлотта ходатайствовала о воссоединении с мужем, и Людовик XIII исполнил её желание. До своего освобождения в 1620 г. супруги находились в Венсеннском замке, куда Конде перевели из Бастилии и где в 1619 г. родилась их дочь Анна-Женевьева, вышедшая впоследствии замуж за герцога де Лонгвиля. В итоге Анри смирился и верно служил первому министру Франции в 1624-1642 гг. кардиналу Ришелье.

В целом же этот человек во всем был противоречив, а эмоции в его характере и поведении тесно переплетались с практицизмом. Он был заговорщиком, который никогда не доверял союзникам, и командующим, который никогда не желал платить своим войскам. Он то пытался объединиться с гугенотами, то боролся против них, щеголяя своим благочестием; брал роскошные подарки от Марии Медичи, а затем осуждал ее за неправильные расходы королевской казны. Конде возмущался, когда Генрих IV пытался соблазнить его жену, но изменял при случае ей сам. Те, кто близко знали чету Конде, много лет спустя говорили, что «Месье Принц подарил Мадам Принцессе только два счастливых дня в ее жизни, а именно, день бракосочетания, когда она получила более высокий ранг, и день его смерти, когда она получила свободу и его огромное наследство». Анри де Конде использовал любые обстоятельства, пригодные для эксплуатации личных целей. Его сын многое позаимствовал от него, но не все. Ришелье не допускал в Узкий совет при Людовике XIII, членами которого были государственные министры, принцев крови, т.е. прямых родственников королевской семьи, но при решении важнейших политических вопросов с Анри де Конде нельзя было не считаться.

Иное дело мать Луи Шарлотта-Маргарита, которая пользовалась неизменным уважением при дворе и находилась в доверительных отношениях с женой Людовика XIII королевой Анной Австрийской. Она не любила первого министра Франции Ришелье, но не вмешивалась в интриги против него, предпочитая проводить свободное время в знаменитом литературном салоне мадам де Рамбуйе. Многих гостей Катрин Рамбуйе, подобно ей самой, отвращали от королевского двора царящие там интриги, а в доме маркизы они находили достойную альтернативу. Маркиза не имела предубеждений, что позволяло ей одинаково любезно принимать у себя принцев крови и литераторов. Этот салон сыграл большую роль в развитии эпистолярного жанра во Франции. Превосходное качество практически всех писем и мемуаров французов и француженок XVII в. во многом можно объяснить тем, что происходило в салоне маркизы. Да и к ведению беседы стали относиться как к настоящему искусству, и был создан четкий стандарт достойных форм выражения чувств.

В 1627 г. Шарлотта Конде пыталась заступиться за своего кузена знаменитого дуэлянта графа Франсуа де Монморанси-Бутвиля, нарушившего указ кардинала о запрете поединков. Но Ришелье был непреклонен, и Бутвиля казнили. И принцесса Конде взяла на воспитание в семью Конде его сына – будущего маршала Люксембурга. А в 1632 г. ее единственный брат, Анри II де Монморанси, был арестован за участие в заговоре против короля и осужден на казнь. О помиловании просила не только Шарлотта, но и брат короля Гастон Орлеанский, Анна Австрийская, другие высокородные придворные. Несмотря на это последний представитель герцогской ветви рода Монморанси был казнен, а все его титулы отошли в казну. Позднее они будут возвращены детям Шарлотты, но до смерти Ришелье в 1642 г. она оставила королевский двор и Париж, посвятив все свое время детям. В 1643 г. принцесса Конде стала крестной матерью будущего короля Людовика XIV[24].

Получив при рождении титул герцога Энгиенского, принцем де Конде Луи будет называться с декабря 1646 г., после смерти своего отца. Тогда же он станет первым принцем крови и пэром Франции. С колыбели юный герцог Энгиенский, у которого в 1629 г. еще появился брат Арман, будущий принц де Конти, был окружен роскошью и заискиванием многочисленных слуг, которые выполняли любые желания маленького принца. Ему прочили прекрасное будущее, и он не сомневался в своем великом предназначении. С ранних лет этот знатнейший из самых видных аристократов Франции отличался небывалой дерзостью, честолюбием и храбростью, был исключительно свободолюбив и не признавал никаких авторитетов. И, тогда как юного Тюренна отличали проявления гуманности, Луи был любопытен до жестокости – Пьер Лене зафиксировал в своих мемуарах, как он однажды застал его за выкалыванием глаз воробью. Хотя, такие «опыты» могли способствовать и его интересу к науке.

Как принц крови, мальчик получил поистине блестящее образование, которое, впрочем, являлось традиционным по тем временам для его статуса. С 1630 по 1636 гг. он учился в иезуитском колледже Святой Марии в Бурже, где штудировал по мере желания и способностей латинскую классику, греческую философию и поэзию, риторику, логику, метафизику по Евклиду, географию, право, политическую историю, Святое Писание и древнееврейский язык. Попутно Луи осваивал фехтование и верховую езду. На высшей стадии обучения все лекции читали на латыни. Будущий Великий Конде не был особенно прилежным учеником, хотя латынь, риторику, философию и естественные науки осваивал с большим успехом. Уже в 10-11 лет он владел латынью настолько свободно, что еще в колледже написал сборник латинских стихов и пьесу на этом языке. Вольтер, которого трудно заподозрить в симпатии к нему, писал о принце: «…он не показался бы несведущим ни в одной из наук, ни в одном из искусств». Лафонтен, однако, спустя пятнадцать лет заметил: «Он очень любил аргументировать свою мысль, за исключением тех случаев, когда был вне себя»[25].

Герцог Энгиенский сохранил интеллектуальные вкусы на всю жизнь и долгое время считался вольнодумцем по религиозным вопросам. Его неумному характеру как нельзя более соответствовало разливавшееся широкой волной с начала XVII в. свободомыслие. Под именем либертинов (libertins) – вольнодумцев, людей освободившихся от подчинения канонам поведения в католицизме, объединялись свободомыслящие всех сортов: практические неверующие, скептики-философы, писатели, поэты. То были сторонники свободной, гедонистической морали, как правило, представители высшей знати и их клиентелы. Они создавали тайные сети дружеских связей, основанных на общности эротических вкусов. Можно сказать, во Франции существовала особая либертенская (или либертинская) субкультура. Либертинаж воплощал мечту человека о свободе, как желанной и недостижимой силе, способной преодолеть чувство потерянности и разочарования в этом мире. Ученый богослов Марен Мерсенн, напуганный этим потоком безбожия, грозившим положить конец господству церкви, разумеется, преувеличил, исчисляя количество атеистов в одном Париже в 1623 г. в 50 000 человек. Тем не менее, опасность действительно существовала. Один из выдающихся богословских писателей Пьер Николь не уставал повторять: «Величайшая ересь последнего времени – это неверие», и «Вам нужно знать, что величайшая ересь в мире уже не кальвинизм, не лютеранство, а атеизм, и что атеисты есть всяких сортов – добросовестные, недобросовестные, решительные, колеблющиеся и соблазняющие».

Вольнодумцы делились на две группы: первую составляли философы и ученые, скромные, враждебные всякому скандалу, внешне исповедующие уважение к религии. Одни из них исходили от эпикуреизма, а другие следовали скептикам. Вторая группа состояла из людей светских, куртизанов, женщин, некоторых поэтов и модных умников. Они производили большой шум, учиняли скандалы и неприличные выходки. Им больше всего нравился дерзкий вызов против самого Бога. Светские вольнодумцы не придерживались установленного учения: насмехались над таинствами и святошами, афишировали терпимость, говорили, что следуют только разуму и природе, и жили, как люди, для которых вся суть состояла в удовлетворении их собственной натуры. Луи импонировали последние.

Образование герцога Энгиенского было завершено в Королевской военной академии в парижском предместье Тампль, основанной по приказу Ришелье, убежденного в том, что военная наука и образованность неразделимы и в равной степени необходимы, чтобы управлять делами внутри государства и защищать его за его пределами. Юный принц крови сразу оказался в центре внимания благодаря своему высокому рангу и свободной манере держать себя. Скоро он был окружен друзьями, многие из которых сопровождали его по жизненному пути. Это Луи, герцог де Немур, Луи-Шарль, герцог де Люинь, Жак, граф де Таванн, братья Граммон, Анри и Филибер… Все два года обучения он показывал отличные результаты, особенно в верховой езде и освоении тактических приемов боя. По программе Академии физические упражнения не занимали всего времени учеников, которые помимо этого обязаны были знать всеобщую историю, географию, право народов (или международное право). Луи писал отцу, что главным образом он «изучал примеры великих и мудрых полководцев». Уже в 17 лет герцог Энгиенский, завершив образование, отправился в Дижон и стал исполнять обязанности отца на посту губернатора Бургундии. Юноша уклонялся от навязываемого ему брака, о котором будет идти речь впереди, и жаждал побыстрее проявить себя. Он спешил, очевидно, ощущая, что Хронос его зовет. Он еще долго будет спешить.

Перед нами – совсем не похожие друг на друга молодые люди с разницей в возрасте 10 лет. Оба происходили из семей непокорных аристократов, но один – виконт и гугенот, а другой – принц крови и католик. Мораль и долг преобладали у одного, а свободомыслие – у другого. Один отличался терпеливым упорством, другой – неусидчивой ленью и импульсивностью. Но их объединяло гораздо большее – выдающиеся способности, понятие чести, огромное честолюбие и время.

Хронос открывал молодым виконту и герцогу поле для широких возможностей отличиться. В Европе гремел последний аккорд «конфессионального века» – Тридцатилетняя война (1618-1648), уносившая большое количество человеческих жизней и многое изменявшая в жизни государств континента. В огне войны закалялись умы, зрел опыт, и реализовывались таланты многих беспокойных душ. Тюренну и Конде предстояло превзойти своих отцов.

Познание жизни: война в Европе и двор во Франции

Франция создавалась мечом

Шарль де Голль

Все мы увлекаемся любовью к славе, и самые достойные

люди наиболее ей проникнуты

Марк Туллий Цицерон

С 1618 г. в Европе шла война, которую позже назовут Тридцатилетней. Она стала первой в мировой истории общеевропейской войной, где столкнулись и получили полное либо частичное разрешение противоречия эпохи перехода от средневековья к Новому времени. Она совместила в себе все – борьбу средневекового и нового, рационального и конфессионального, прогресса и регресса. Это колоссальное событие было настолько многомерным и многоплановым, что ряд историков вслед за современниками войны становились на позиции гиперкритицизма. Мол, Тридцатилетняя война – это не целостное временное событие, не борьба регресса и прогресса, не следствие религиозного рвения или государственного прагматизма, а лишь локальные вооруженные конфликты. Война как бы растворяется во времени: она есть, и ее нет. И ни один из существующих взглядов на нее и подходов к ней не чувствует себя достаточно сильным, дабы объявиться единственно верным. Это лишний раз подчеркивает эклектику эпохи Барокко, в которой все, подобно самому барочному храму, сплетается в многоформенную и загадочную композицию. Анатомия Тридцатилетней войны – это анатомия Барокко, где каждому, кто заинтересуется ею, открывается масса неординарного и противоречивого.

В Тридцатилетней войне принимали прямое или косвенное участие все страны Европы. Реалии «конфессионального века» привели к делению государств континента на католический и протестантский лагеря и образованию в начале XVII в. двух религиозно-политических блоков – Протестантского союза и Католической Лиги, армии которых столкнулись на полях сражений этой войны. Ее рациональная суть заключалась в разрешении долгого противостояния двух путей государственно-политического развития континента – универсалистского и антиуниверсалистского, существовавших в Западной Европе с начала XVI в. Первый из них представляла Империя Габсбургов, которая с 1519 г. (с восшествия на престол императора Карла V) охватила огромную часть Западной Европы – германские земли, Испанию, Нидерланды, Франш-Конте, Южную Италию. В 1555 г. Аугсбургский религиозный мир зафиксировал конфессиональный и территориальный статус германских княжеств, а в 1556 г. Империя разделилась на владения австрийских и испанских Габсбургов. Однако попытки подчинить князей и всю Европу в XVII в. оставались грозной политической реальностью.

Историческим фундаментом второго пути был многовековой процесс складывания европейских государств в этнических границах и возвышение в них королевской власти, в особенности во Франции, а в рамках самой Империи Габсбургов – укрепление территориальной власти немецких государей. Важной внешнеполитической задачей этих держав и территорий являлась ликвидация наследия Империи Карла V и противодействие ее возрождению. В годы Тридцатилетней войны начались складываться основы и самого перспективного направления развития Европы – правового буржуазного государства Нового времени. В начале войны его представляла Республика Соединенных Провинций, а ее окончание ознаменовалось возникновением Английской республики.

На протяжении всего XVII в. Франция переживала процесс утверждения абсолютной власти династии Бурбонов и роста политического влияния этого государства на континенте. Еще первый Бурбон – Генрих IV, будучи гением политических манипуляций, интуитивно чувствовал, как обернуть трудности в стране, только вышедшей из хаоса религиозных войн, к своей собственной выгоде и выгоде всех французов. Он понимал, что развитие большой по территории материковой страны, окруженной со всех сторон владениями Габсбургов, требовало сильной в военном отношении и централизованной монархии. Получилось так, что огромную роль в укреплении французского королевства и становлении его гегемонии на континенте сыграли именно события Тридцатилетней войны. Решающую роль в политическом управлении этими событиями сыграли два кардинала – Ришелье и Мазарини, и два полководца – Тюренн и Конде.

До 1635 г. Франция не участвовала в войне открыто, а преимущественно проводила «дипломатию пистолей», деньгами поддерживая своих шведов, голландцев, баварцев, немецких протестантских князей… Тем не менее, французы воевали, и не только в периодически проводимых кампаниях, но и в армиях союзников. Среди них был Анри де Тюренн.

Уже в 1629 г. в своей первой битве во время осады города Буа-ле-Дюк молодой Тюренн обнаружил великолепные знания саперного дела и показал мужество и сообразительность. В сложнейших условиях – на местности, частично залитой водой, он соорудил четыре батареи и вызвался вести атаку на брешь, которую они сделали. Еще накануне он распределил назначенные для атаки части согласно своему плану и на следующее утро сам повел их на штурм, который увенчался блестящим успехом, за что был произведен в капитаны и стал командовать ротой. Новому офицеру было всего 18 лет. На голландской службе он также отличился, проявив отвагу и выносливость, при осаде крепостей Клюмдерта и Виллендштадта. Главнокомандующий армией Нидерландов принц Фридрих-Генрих не сомневался, что «Тюренн имеет в себе все задатки сделаться великим полководцем»[26].

Осенью 1630 г. Анри, после короткого посещения матери в Седане, прибыл в Париж и был представлен Людовику XIII и кардиналу Ришелье. Республика Соединенных Провинций была союзницей Франции, а 19-летний Тюренн уже имел репутацию достаточно опытного офицера, прошедшего боевую школу в лучшей армии того времени. В том же году его полк снова был набран. Во время кампании в Пьемонте во время осады Казале он впервые встретился с Джулио Мазарини, тогда еще послом папы римского, а впоследствии ставшим кардиналом и первым министром Франции. Получилось так, что два человека, которых ждало впереди нелегкое и долгое сотрудничество, одновременно вышли на военно-политическую арену. Но когда Ришелье закончил кампанию в Италии, молодой человек опять отправился в Голландию на службу к Фридриху-Генриху. Это временное возвращение в литературе иногда объясняется тем, что гугенотское вероисповедание Тюренна затрудняло его карьеру во французской армии. Вряд ли, причины здесь были иные – Франция не будет воевать несколько лет, а молодой человек жаждал действия. К тому же реалии того времени позволяли строить двойную военную карьеру во Франции и Нидерландах. В эти годы большое впечатление на него произвели кампании шведского короля Густава II Адольфа, которые он внимательно изучил[27].

Тюренн жил в эпоху коренного военного переворота и глубоко и творчески вникал во все его изменения. Он лично убедился, что Республика Соединенных Провинций вела преимущественно «пехотную» войну. Кавалерия же в осадной войне была просто бесполезна – ей негде было продемонстрировать свои главные козыри – преимущества в подвижности и маневренности. В Голландии всегда можно было найти хорошую позицию, фланги которой были прикрыты искусственными или естественными препятствиями. Система Нидерландов прекрасно подходила для позиционной войны, преимущественно связанной с проведением полномасштабных осад. Но она не решала проблемы перехвата инициативы в свои руки и перехода в наступление на поле боя.

Заключив в 1629 г. при посредничестве французских, бранденбургских и английских дипломатов перемирие с Польшей на шесть лет, шведский король Густав Адольф через полгода высадился в Померании и в июле 1630 г. вступил в Штеттин – столицу померанского герцогства. Фактически он располагал этнически однородной армией, состоявшей из верных, сражавшихся за протестантскую идею, солдат. Позаимствовав у голландцев основные принципы подготовки и обучения войск, Густав Адольф внес серьезные коррективы в тактику. Он сделал ставку на дальнейшее усиление огневой мощи своей армии. Его мушкетеры строились не в 10, а в 6 шеренг, и в отдельных случаях могли перестраиваться в 3 шеренги. Большая скорострельность достигалась усовершенствованием мушкета и тщательнейшей тренировкой солдат. Ставка была сделана не столько на реальное поражение противника мушкетным огнем, сколько на моральное воздействие слаженной залповой пальбы. Одновременно пехоту сопровождали и поддерживали огнем легкие полевые орудия. Боевая линия шведов значительно расползлась по фронту, и современники видели в ней не столько активные свойства, сколько оборонительные. Густав Адольф словно создал из людей нерушимую живую стену. Чтобы придать этой «стене» ударную мощь, шведский король решил сделать главной маневренной и ударной силой своей армии кавалерию. Он запретил рейтарам и кирасирам вести огонь и обучил ее ведению атаки со шпагами и палашами наголо на максимально возможной скорости. Произвести выстрел получили право только первые две шеренги всадников. При этом он перемешал кавалерию с частями мушкетеров, которые должны были поддерживать ее огнем на поле боя.

Несмотря на свою заявленную первоначальную цель овладеть только Померанией и Мекленбургом, он, стремительно продвигаясь на запад, начал свое триумфальное шествие по Империи. Вся антигабсбургская коалиция воспрянула духом. Шведы повсюду встречали радушный прием протестантских жителей, почитавших их за ангелов, спустившихся со скандинавских гор, дабы избавить Империю от тирании папистов. «Северного льва» Густава Адольфа, талантливого полководца и государственного деятеля европейского масштаба, ожидали в протестантской Германии как мессию.

Но чтобы наступать дальше, шведскому королю сначала необходимо было заручиться поддержкой Бранденбурга и Саксонии и установить контакт с Францией. В январе 1631 г. в Бервальде недалеко от Франкфурта-на-Одере было достигнуто франко-шведское соглашение об организации безопасности в северных морях и восстановлении «попранной имперской тиранией» имперской же конституции. Густав Адольф обещал продолжать военные действия при условии получения французских субсидий в 400 000 рейхсталеров ежегодно. В соответствии со своей дипломатией по отношению к германским княжествам, заключавшейся в установлении status quo в Империи, кардинал Ришелье на переговорах добивался нейтралитета шведов по отношению к Баварии и Католической лиге. Густав Адольф согласился на это, но при условии встречных гарантий от баварского курфюрста Максимилиана. Долго ожидать предлога к войне с Католической лигой не пришлось.

10 мая 1631 г. главнокомандующий военными силами Католической лиги Тилли взял ночным штурмом Магдебург. Этот город, преданный огню, мечу и грабежу, был полностью уничтожен. Из 30 000 его жителей лишь несколько сот нашли прибежище в огромном соборе Девы Марии. «Магдебургский факел» потряс Германию. Георг Вильгельм Бранденбургский спешно заключил с Густавом Адольфом оборонительный договор, и шведские войска беспрепятственно устремились к Эльбе. В конце августа Тилли совершил бросок в Саксонию, и ее курфюрст Иоганн Георг, спасая свои владения и репутацию, спешно соединился со шведским королем.

17 сентября 1631 г. Густав Адольф в решающей схватке одержал победу над Тилли близ Брейтенфельда под Лейпцигом. Армия Лиги практически перестала существовать. Весной 1632 г. успех был развит под Аугсбургом, а в мае того же года шведы заняли Мюнхен – столицу Баварии. Параллельно союзные шведам саксонцы вступили в Чехию и заняли Прагу. Власть императора Священной Римской империи Фердинанда II над германскими княжествами была серьезно поколеблена. Более того, явно поддерживая протестантов на завоеванных им землях, Густав Адольф способствовал резкому падению морального духа католиков. 16 ноября 1632 г. в битве при Лютцене (юго-западнее Лейпцига) шведы дали генеральное сражение и одержали победу над имперской армией блестящего полководца Альбрехта фон Валленштейна. Но эта победа далась им нелегко и оказалась, как показало будущее, на самом деле «пирровой» – в сражении погиб сам король шведов. Он бился как простой солдат и оплатил свои подвиги собственной жизнью.

Как много значит жизнь одного человека! Поначалу Ришелье даже потихоньку радовался гибели шведского короля, отказавшегося следовать в фарватере французской политики. Но теперь события Тридцатилетней войны развивались по другому, более сложному и затянутому, сценарию. В феврале 1634 г. Валленштейн, ведший переговоры за спиной Фердинанда II с представителями антигабсбургской коалиции, был убит в замке Эгер преданными императору офицерами. Он выполнил свою миссию на земле. А 5-6 сентября 1634 г. шведская армия, утратившая своего вождя и былую дисциплину, потерпела поражение от имперских войск при Нордлингене. Результаты этой битвы заставили протестантских князей Германии искать перемирия с императором. Общеполитическая обстановка в Европе стала вновь благоприятной для Габсбургов и приняла угрожающий характер для Франции. Больше в тени находиться было нельзя, и Ришелье настоятеьно посоветовал Людовику ХIII: «…в создавшейся ситуации нельзя более иметь выгод от мира… Настало время появления Вашего Величества на полях сражений». Вскоре объединенный франко-голландский флот сосредоточился у Кале, а многочисленные французские войска – в Пикардии.

В 1630-1635 гг. Европа переживала третий, шведский период кровопролитной Тридцатилетней войны. 26 марта 1635 г. испанцы захватили Трир и пленили архиепископа-курфюрста Филиппа де Сотерна, находившегося под покровительством французского короля. 19 мая согласно традиции герольд Людовика XIII прибыл в Брюссель и объявил войну королю Испании Филиппу IV – брату Анны Австрийской.

Когда ситуация на полях сражений Тридцатилетней войны стала складываться отнюдь не в пользу Франции, и Ришелье решил дополнить свою «дипломатию пистолей» в войне реальными действиями, полковник Тюренн был отозван во Францию. В том же году он отличился при осаде крепости Ла Мотт, предложив сосредоточить усилия на решающем направлении. Имея в своем распоряжении незначительные силы, Анри взял крепость, за что был произведен в лагерные маршалы (генерал-майоры). В 1635 г., служа в этом ранге под началом кардинала Ла Валетта (Луи де Ногаре) на Рейне, он спас значительную часть армии, которую его командующий вел на помощь шведам, и которая, соединившись с одним из выдающихся полководцев Тридцатилетней войны герцогом Бернгардом Саксен-Веймарским, деблокировала Майнц. Но Ла Валетт, тем не менее, вынужден был отступить, и тогда Тюренн и совершил героический переход от Майнца до Меца. В 1636 г. Ла Валетт настоял, чтобы оставить Анри в составе своих офицеров.

Вообще с самого начала молодой Тюренн блестяще показал себя при осадах крепостей. Так, при осаде и штурме Цаберна в Эльзасе в то время как герцог Саксен-Веймарский при третьем штурме взял верхний город, он, проявив чудеса храбрости и находчивости, взял нижний город и цитадель, при этом будучи тяжело ранен в руку. Столь же успешные действия он проявил при последующих осадах Ландреси, Брейзаха, Турина. Правильно нацеливая удар, отвергая кордонную систему, Тюренн сосредотачивал силы на решающем пункте крепости. В осадных работах Тюренн использовал знания и опыт, полученные в Нидерландах, и в случае необходимости строил плотины (ландрасси)[28].

Его действия носили смелый и предприимчивый характер. Благодаря быстроте и внезапности маневров своих солдат, он способствовал разгрому испанского полководца Галласа во Франш-Конте в 1636 г. Когда Галлас решил воспрепятствовать осаде герцогом Жуанвилля, Тюренн вклинился между ними и заставил испанца отступить за Рейн. В 1638 г. в составе армии Бернгарда Саксен-Веймарского он противостоял имперской армии, осаждавшей важную крепость Брейзах – ключи от Рейна. Именно виконт во главе 400 солдат провел последнюю решающую атаку крепости 17 декабря, в итоге завоевав уважение противника. Город пал, но к этому моменту его жители съели почти всех котов, собак и мышей в его пределах.

Испытывал ли Анри хоть малейший страх, проявляя такую храбрость? Не будем делать его бесчувственным – да, его охватывала нервная дрожь при свисте пуль. И однажды он с презрением обратился к самому себе: «Ты дрожишь, скелет? Ты дрожал бы гораздо больше, если бы знал, куда я тебя поведу».

Когда Тюренн вернулся в Париж, Ришелье встретил его тепло и торжественно. Как пишет Лонгвиль, кардинал предложил ему в жены одну из своих племянниц, но тот отказался, заметив, что является протестантом, а супруги не будут счастливы вместе, если они разной веры. Примечательно, что как раз в это время его старший брат поменял веру, перейдя в католицизм. Еще в 1632 г. Фредерик-Морис обручился с католичкой Элеонорой де Берг. Да и Анри вполне мог тогда жениться. В феврале 1632 г. он чуть не женился в Гааге на Маргарете Турнебу, дочери богатого дворянина-гугенота из Нормандии. А спустя два года он впервые увидел юную Шарлотту де Комон (1618-1666) – дочь гугенота Армана де Комона, герцога де Ла Форса и маршала Франции, кому Тюренн глубоко симпатизировал. Однако их союз состоялся только спустя много лет. Возможно, начинавший карьеру во Франции молодой офицер не мог себе позволить связать себя брачными узами. А затем война и иные симпатии надолго поглотили его. А девушка ждала только его. Шарлотта была истой кальвинисткой, но не ханжой. Отнюдь не красавица, но обладавшая приятными чертами лица и очаровательной улыбкой, она, по мнению современников, имела «добрый нрав» и хорошее чувство юмора[29].

Успехи не вскружили голову молодому виконту. Почти всегда Тюренн вел свои войска в бой лично. Он получил в прошедших кампаниях два ранения, но при первой же возможности возвращался в строй. Анри понял и всегда помнил, что в основе каждой победы лежат не только ум командующего, но и труд и доблесть каждого солдата. Он был добр и мягок в общении с подчиненными, но в отношении обучения и дисциплины проявлял завидную твердость. «Месье, естественно, что я никогда не бранюсь, но я прикажу отрубить вам головы в тот момент, когда вы меня ослушаетесь», – сказал он однажды своим офицерам перед одним из трудных походов. Впрочем, ему на протяжении всего боевого пути приходилось справляться малыми силами, сплачивать войска и укреплять дисциплину собственным примером и умелым руководством. Тюренн постоянно доказывал, что оригинальность мышления и построения боя неизбежно приводит к победам, сохраняя жизни тысячам простых солдат.

Еще он вызывал уважение солдат и офицеров своим образом жизни. В еде и питье виконт был исключительно прост, но одновременно и современен даже с позиций сегодняшнего дня. Он ел мало, но предпочитал качественную пищу. Современники, приглашенные с ним отобедать, хвалили отличное меню его стола, одновременно сокрушаясь, что по окончании трапезы они вставали из-за стола полуголодными.

Вообще потребность двора в Тюренне и в его отношении к армии и ее составу весьма актуальными. «Нет другого народа в мире, столь мало способного к войне, как наш. Легкомыслие и нетерпение, которые он проявляет в малейших трудах, суть два принципа, кои, к моему великому сожалению, лишь подтверждают это предположение, – писал Ришелье в своем «Политическом завещании», – Упорство в труде и невзгодах – качества, необходимые на войне, встречаются среди французов крайне редко». Действительно, французы, большинство которых составляли крестьяне, не имели склонности воевать. Для этого нужно быть легким на подъем авантюристом, а не земледельцем-домоседом. Но если враг грозил его дому, это земледелец брался за оружие. А легкие на подъем авантюристы, преимущественно представители воинственного дворянства шпаги, не отличались организованностью и послушанием. Но отваги им было не занимать!

В мирное время ядро королевской армии составляли швейцарские наемники, гвардия, несколько старых полков и крепостные гарнизоны. Ни о каком «патриотизме» не было и речи: в армии служили люди разных этносов, вероисповеданий и социальных слоев. В те времена армия была отдельным обществом, главным правилом которого было жить по своим законам за счет гражданского населения. Во время долгой войны рекрутирование больших людских масс, их экипировка и содержание превосходили возможности любого государства. Поэтому приходилось обращаться к военным предпринимателям, рекрутировавшим добровольцев, и наемным войскам.

Король продавал капитанские и полковничьи чины, а перед очередной кампанией специальными предписаниями наделял назначенных на командные посты офицеров правом вербовать солдат для пополнения вверенных им рот и полков. На эти цели каждому офицеру выдавали определенную сумму денег, которую полагалось потратить на вербовку, экипировку и выплату жалованья в течение года в несколько приемов. Контроля за расходованием этих средств не было, чем офицеры бессовестно пользовались. Они записывали в роты и полки «мертвые души», получая от короля больше денег, чем тратили в действительности. Во время смотров (деньги выдавали только по «предъявлении» рекрутов) капитаны пополняли ряды солдат «статистами». Дезертирство было им только на руку, позволяя присваивать жалованье. А дезертирство принимало повальный характер, тем более что капитаны зачастую не знали своих солдат в лицо, а у тех вместо имен были только прозвища. Предписания выдавались и губернаторам провинций. Нередко мятежник, переметнувшийся на сторону противника, еще и получал деньги из казны на свое вооружение.

Многие офицеры больше думали о том, чтобы не остаться в накладе, а интересы службы отодвигали на второй план. Их нельзя было упрекнуть в трусости, но вот дисциплины в войсках не было. Однажды маршал де Шатильон был вынужден снять осаду Сент-Омера, потому что маршал де Брезе (кстати, родственник Ришелье) бросил войска и уехал домой. Брезе страдал мочекаменной болезнью и с легким сердцем покинул армию, потому что в его владениях созрели дыни. По мнению этого маршала, они являлись лучшим лекарством от его недуга. Ришелье пришлось самому ехать в Пикардию, чтобы навести там порядок. Настоящих стратегов среди командующих тоже было немного. Ледигье умер, а Ла Форс к началу военных действий с Испанией был уже стар. Шатильон же долгое время провел в Голландии, обучаясь осадному искусству, и не зря. В 1636 г. Людовик XIII сделал его маршалом после взятия осажденной испанцами крепости Корби, заявив, что «маршал де Шатильон понимает в осадах больше любого другого человека во Франции». Короля можно понять – в том году в Париже царила настоящая паника – со стен города были видны огни бивуаков армии противника.

В войсках не существовало интендантской службы и санитарных рот. Чтобы поставлять солдатам хлеб, а лошадям фураж, король заключал сделку со «снабженцами», которые его обворовывали и не соблюдали условий договора. Солдаты часто голодали и ходили в лохмотьях, а, будучи ранеными, оказывались без помощи. Первый военный госпиталь был основан только в 1639 г.

Военные действия велись шесть месяцев в году, а на остальные полгода армия располагалась на зимних квартирах. Большинство солдат и офицеров на это время распускали, или они разбредались сами. Но во время войны необходимо было держать войска поблизости от мест возможных сражений, а то и на территории противника. Чтобы облегчить участь населения, вынужденного принимать солдат на постой, силы распыляли по большой территории. Это было меньшим из зол, потому что ничто так не подрывало дисциплину в войсках, не разоряло местное население и не подрывало авторитет конкретного государя, как мародерство. Озверевшие солдаты нередко убивали и мирных жителей. Самым лучшим способом воспрепятствовать мародерству Ришелье считал запереть солдат на зиму в казармах.

Ресурсы французского королевства казались неисчерпаемыми, и кардинал умел доставать деньги для войны. Но естественным следствием усиления финансового гнета становились антиналоговые выступления. В таких условиях собственные талантливые военачальники призваны были ускорить не только достойное, но и победное окончание войны – для чего же ее тогда вела Франция?

В 1639 г. Анри отправился в Ломбардию в армию графа д’Аркура, и в следующем году участвовал в двух кампаниях в Италии, кульминацией которых стала осада Турина 17 сентября. Накануне этой осады он нанес большой урон противнику, принудив его снять осаду Казале и взяв 18 орудий, 24 знамени и весь обоз. Дело было так. Когда д’Аркур в октябре 1639 г. возглавил армию, она насчитывала примерно 9 000 солдат и 10 орудий. Испанский командующий Леганес осаждал Казале с 20 000 человек. Для атаки француз разделил армию на 3 части. Тюренн командовал кавалерией основной части и противостоял 4 000 противника. Развернув своих конников в одну линию, он атаковал испанцев. Леганесу показалось, что французов больше, и испанец отступил. Возможно, главную роль здесь сыграли полученные им вести о взятии одного из фортов и о вылазке гарнизона Казале. А Анри, прибавив к своей кавалерии несколько мушкетерских рот и драгунов, не атаковал, а какое-то время ограничивался стрельбой, что было типичным в тактике использования конницы для того времени. Решительный кавалерийский удар по отступавшим испанцам нанес не он, но именно его тактика во время боя способствовала в конечном итоге победе. По французским данным испанцы потеряли убитыми и пленными 6 000 человек; ещё 2 000 якобы утонули при переправе через реку По.

Затем он посоветовал д’Аркуру осадить Турин, в котором засел принц Савойский с 5 000 закаленной пехоты и 1 500 конницы, но в цитадели которого еще находился французский гарнизон. Получилось же так, что Савойский осаждал цитадель, Аркур – Турин, а прибывшая на помощь армия Леганеса (12 000 пехоты и 6 000 конницы) блокировала самого Аркура. Наконец, Леганес был вынужден отступить, а Тюренн доставил в армию из Дофине 4 000 горцев Пинероло большой обоз продовольствия. В июле Турин сдался на условиях свободного выхода гарнизона. После отозвания д’Аркура в Париж Анри взял Монкальво и осадил Иврею, сдавшуюся позже возвратившемуся командующему[30]. А в 1642 г. он уже в качестве второго командующего осаждал испанский город Перпиньян.

Начало 40-х гг. было сложным в моральном отношении временем для Тюренна – сначала его старший брат Фредерик-Морис, герцог де Гиз и граф де Суассон издали манифест за подписью «Принцы Мира», критикуя в нем политику Ришелье. И кардинал, желая покончить с ненадежным поведением протестантского семейства де Ла Туров, отправил 10-тысячную армию в Седан с целью уничтожить его автономию. Фредерик-Морис попросил помощи императора Фердинанда, и в битве при Ла-Марфе (1641) королевские войска потерпели поражение от седанцев. Но затем имперские части ушли, и Буйону пришлось бы туго, если бы он не рассчитывал на прощение короля. По мирному договору, осада Седана была прекращена.

А затем Буйон ввязался в заговор против Ришелье, возглавляемого фаворитом Людовика XIII маркизом де Сен-Маром, но не был замечен в связях с Испанией. Фредерик-Морис был арестован, а его супруга заявила, что если он будет казнен, она откроет Седан для испанцев. В итоге принц Оранский, ландграф Гессенский и сам Тюренн попросили возвратить свободу герцогу на условиях, что тот, взамен на другие владения во Франции, отдаст Седан Тюренну, куда вступят королевские войска и он станет французской территорией без прав автономии. Буйон получил пригоршню французских титулов – герцога Шато-Тьерри и Альбре, графа Эвре и Арманьяка и др. Кроме того, король обязался содействовать ему в отвоевании у испанцев Буйона – укрепленного города на юге Испанских Нидерландов, прозванного впоследствии маршалом де Вобаном «ключом к Арденнам»[31]. Анри остался лояльным королю и кардиналу и возвратил свои позиции при дворе, как это будет с ним неоднократно в непростые времена политических интриг и перемен.

В конце этого года Ришелье умер. Очень и очень многие во Франции полагали, что они освободились от тирана, а на улицах Парижа распевали песенки о триумфальном переходе кардинала в подземный мир: «Он ушел и теперь правит адом, а на страже у него дьяволы с алебардами стоят». Даже тяжелобольной Людовик XIII заявил, что сейчас, наконец, он почувствовал себя королем. Но уже ближайшее будущее показало, что деяния великого кардинала нельзя было отменить.

В следующем году за Ришелье последовал в мир иной и король. Смерть Людовика XIII, наступившая 14 мая 1643 г., взбудоражила Париж. «Король умер, да здравствует король!». Новому монарху Людовику XIV еще не исполнилось пяти лет. Многие современники предрекали драматические события – ведь испокон веков подданные любой монархии боялись регентства при малолетних королях. На фоне охватившего Европу кризиса и Тридцатилетней войны, требовавшей огромного напряжения людских и финансовых ресурсов Франции, такие предчувствия были реальными.

Анри же спокойно отреагировал на смерть короля: «Поистине никто и никогда в этом мире так красиво не уходил и не был так верен самому себе. Скорбь двора была незначительной»[32]. Королева Анна Австрийская 16 мая 1643 г. в знак особого доверия отправила Тюренна в итальянскую армию принца Томмазо Кариньяна Савойского, перешедшего на сторону французов. Но кардинал Мазарини, еще подозрительно относившийся к связи его семьи с заговором Сен-Мара, не предоставил ему свежих войск. Тем не менее, принц Савойский вверил ему командование корпусом (другой корпус возглавлял граф лю Плесси Прален, фактический главнокомандующий) и тем самым дал возможность военным действиям принять неожиданный оборот. Чтобы принудить испанскую армию очистить Пьемонт, Тюренн в соответствии с решением военного совета в Турине, состоявшимся 1 июля, сделал обманный ход. Он сделал вид, что хочет перенести войну в Милан и направился к Монтекастелло, а затем перешел Танаро и осадил Алессандрию, но целенаправленно делал это медленно, чтобы противник мог ввести туда подкрепление. Испанцы тут же перевели ½ гарнизона Трино в Пьемонте в Алессандрию, а Анри снял осаду последней и осадил Трино. В ответ испанцы начали осаду Асти, но Тюренн предусмотрительно укрепил этот город. Через шесть недель Трино пал, и, хотя капитуляцию Трино принимал дю Плесси, поскольку у того было больше войск во время осады, за эту мастерски проведенную операцию Анна Австрийская прислала ему жезл маршала Франции прямо в лагерь.

Итальянская кампания выявила способность Тюренна играть на поле войны, запутывая противника. Но, играя на войне, он не был игроком в жизни и говорил о необходимости «предотвратить игру в войсках насколько возможно. Солдаты будут деморализованы, если лишатся денег и будут должны сослуживцам, для которых игра является делом». Во время осады Трино известный игрок граф де Граммон посетил его и предложил сыграть, заметив при этом, что пришел к другу не для того, чтобы отобрать у него деньги. «Вы не найдете здесь ни хорошую игру, ни больших денег, – ответил Тюренн, – но раз пришли, сделаем ставки на коней». В игру было втянуто еще несколько офицеров, и выигрыш Граммона составил 15 коней, с которыми он не знал, что делать[33].

Маршальским чином фактически закончилась 17-летняя служба Анри в армиях других полководцев. От них он многому научился и воздал в мемуарах своим наставникам достойную хвалу. Так, он писал, что от дяди Генриха Оранского научился «выбору местности, осадному искусству и особенно искусству составлять предначертания, долго обдумывать их и не изменять в них ничего до самой последней минуты исполнения». От герцога Бернгарда Саксен-Веймарского он научился «не ослеплять себя счастьем и не оглушать несчастьем, не обвинять и не извинять себя, но исправлять ошибки и неудачи», а от кардинала Ла Валетта – «тому, как необходимо начальствующему генералу вникать в образ жизни солдат в поле и обходиться со своими войсками». Наконец, от графа Аркура он перенял то, что «напряженная деятельность и быстрая решимость, соединенные с предварительным и зрелым обдумыванием, служат сильными вспомогательными средствами для достижения в войне счастливых успехов»[34].

По молодости лет Луи Конде не мог проявить себя в первых военных действиях Франции на полях Тридцатилетней войны, но происхождение гарантировало ему быструю и блестящую карьеру. Как губернатор Бургундии, он проявил здравый интерес к подготовке и рекрутированию солдат для участия в войне. Луи всеми фибрами души рвался на театр военных действий, желая покрыть себя славой. Об этом свидетельствуют его письма отцу из Дижона. В одном из них он писал: «Меня не удовлетворяют обязанности, которые я должен исполнять. И я прекрасно осознаю, что Вы, и кто я…». А в другом: «Если мое горячее желание исполнится, я буду в военном лагере… Сейчас я внимательно изучаю героические подвиги наших королей в истории…»[35] Его желание скоро исполнилось.

В 1638 г. молодой герцог Энгиенский был представлен двору и имел там большой успех. Тщательно скрываемые юношеская застенчивость и простодушие сочетались в нем с гордым высокомерием, а горячий темперамент – с осознанием своего положения и возможностей. «Он куда более заносчив, нежели его отец», – сказал Ришелье, увидев его впервые, а Анна Австрийская однажды заметила, что у герцога Энгиенского написано на лице все, что он думает. Об этом свидетельствовал и почерк Луи, крупный и размашистый, не менявшийся, в отличие от поведения, с юных лет до старости. Набрав в Бургундии рекрутов, в том же году он по своей инициативе принял участие в осаде французскими войсками Фуэнтаррабии, в итоге оказавшейся безуспешной. Смелость и находчивость, замеченные первым министром, Луи проявил в качестве волонтера в 1640 г., участвуя в осаде и взятии французской армией Арраса, а в 1642 г. – Перпиньяна. Особенно важна для его престижа была последняя, ибо, как признавался тогда Ришелье одному из своих посетителей, «Четыре вещи занимают меня – болезнь короля, осада Перпиньяна, процесс месье Главного (Сен-Мара) и собственная немощь».

Между этими предприятиями 9 февраля 1641 г. юноша по настоянию отца женился на Клер-Клеманс де Майе (1628-1694), маркизе де Брезе, дочери Юрбена де Майе, маркиза де Брезе, и Николь дю Плесси, племянницы великого кардинала Ришелье. Всеми фибрами души он не желал этого брака, и, прежде всего потому, что его личную жизнь определяли великие мира сего – отец и Ришелье – без него самого. Он зависел от отца, а кардинал, усматривая в нем сгусток экспрессии и таланта, которые надо направить в нужное русло, был весьма и весьма не против привязать его к своей семье. Помимо важных в политическом плане родственных связей, невеста принесла Луи в качестве приданого 600 000 ливров и ряд земельных владений. Однако навязанную ему жену Луи так и не полюбил, и выгодный политически и экономически союз оказался в личном отношении неудачным. Ради него ему пришлось оставить свою романтическую возлюбленную мадемуазель дю Вижан – Марту Пуассар, дочь королевского постельничего Франсуа Пуассара, барона дю Вижана, и Анны Нейбург. 18-летняя Марта поражала своей нежной красотой и придерживалась испанских правил женского поведения.

А невесте Луи на момент заключения брака было всего 13 лет, и ее лицо не обещало стать красивым, фигура – пропорциональной, ум – острым, а характер – покладистым. Виделся он с супругой очень редко, и, тем не менее, от этого союза на свет появилось трое детей – сыновья Анри III Жюль (1643—1709), принц де Конде, Луи (1652—1653) и дочь мадемуазель де Бурбон (1657-1660). Позже Луи заявлял, скорее всего, для оправдания ее постоянного отсутствия возле него, что Клер-Клеманс имела много любовников. Автор знаменитых «Мемуаров», ставших энциклопедией придворного общества Версаля, герцог де Сен-Симон утверждал, что супруга Конде была домашней и скучной особой, но хвалил ее добродетели и смирение перед «безжалостной бранью» со стороны Луи[36].

Не более удачным был брак и сестры Луи Анны-Женевьевы с Анри Орлеанским, герцогом де Лонгвилем. Этот союз ярко описан одним из ее родных (возможно, это был сам Луи) как «жестокая судьба. Он был стар, а она юна и красива, как ангел». Было невозможным смотреть на нее, писал другой современник, «без любви и без желания восхвалять ее». Красоту Анны-Женевьевы гармонично дополнял сильный интеллект, и не удивительно, что эта под стать брату свободолюбивая натура пустилась во всевозможные интриги и окружила себя обожателями и любовниками.

Источники умалчивают о том, любил ли Великий Конде еще кого-нибудь, кроме м-ль дю Вижан. Еще несколько лет он не оставлял надежды развестись с женой и соединиться с любимой женщиной. Возможно, в навязанном ему браке свободолюбивый и порывистый аристократ, считавший себя равным королям, винил, прежде всего, укреплявшееся французское государство в лице кардиналов Ришелье и Мазарини, что наложило отпечаток на его поведение во время Фронды.

До самой своей смерти принц был известен как страстный поклонник женщин (или считался таковым). Одной из его фавориток несколько недель была знаменитая куртизанка Нинон де Ланкло (1615-1705), имя которой до сих пор остается синонимом прелести, грации, ума и наслаждения. Ее особняк посещали знать и интеллектуалы, а поэты и ученые советовались с ней, когда писали свои труды. В 1664 г. в салоне де Ланкло Жан-Батист Мольер впервые прочитал своего «Тартюфа», вызвав горячие рукоплескания. Нинон аплодировала громче всех, в каждой сцене встречая собственные рассуждения, превосходно схваченные гениальным комедиантом. Вообще, Мольер часто выводил ее в своих пьесах. Очаровательная Селимена в его «Мизантропе» не кто иная, как «королева куртизанок». Независимая, свободная от предрассудков, Нинон проводила жизнь, одинаково удовлетворяя потребности сердца и ума, не обращая внимания на общественное мнение и презирая лицемерие. Она являлась для современников образцом тех качеств интеллекта, которыми тогда могли похвастаться немногие. Она не хотела казаться лучше, чем была, но на самом деле была лучше, чем казалась. Она считала любовь прихотью тела, чем приводила в отчаяние своих многочисленных обожателей, горько жаловавшихся на ее непостоянство. Зато друзья гордились ее дружбой, не будучи в состоянии сказать ни одного упрека в адрес верной подруги.

Эта женщина, воплощавшая в себе все пороки и добродетели своей эпохи, вступила в связь с герцогом Энгиенским вскоре после его победы при Рокруа в мае 1643 г. «Его поцелуи замораживают меня, – отмечала Нинон. – Он подает мне веер, как будто вручает маршальский жезл». Их связь продолжалась всего несколько недель. Как видно, Луи был более горяч, как полководец, нежели любовник. Его страсть была холодна, он не отличался нежностью в любви, но умел оставаться другом своих бывших возлюбленных. Нинон имела массу врагов, завидовавших ее красоте, молодости и независимости. Когда их происки увенчались успехом, Анна Австрийская решила положить конец ее распутству и предложила куртизанке добровольно уйти в монастырь кающихся девушек. Нинон возразила тем, что, во-первых, она не девушка, а, во-вторых, ей не в чем каяться. Только вмешательство герцога Энгиенского отвело от нее угрозу[37].

19 мая, когда тело усопшего монарха Людовика XIII упокоилось в усыпальнице Сен-Дени, молодой герцог одержал блестящую победу над испанской армией при Рокруа. Перед этим знаменитым сражением он убежденно заявил, что репутации французского оружия не будет нанесен урон в самом начале нового правления. Итоги его подвел кардинал Мазарини: «Это была самая крупная победа, каких давно уже не было». Победителю не было еще и 22 лет. Его блистательный успех оказался исключительно символичным для статуса королевства, прояснив, в первую очередь, умы тех, кто еще сомневался в способности Франции выиграть в войне. Анонимная гравюра тех лет отразила и внутреннее значение битвы при Рокруа. На ее переднем плане изображены королевская корона на подушечке, на груди сидящего Людовик XIV красуется Орден Святого Духа, а в левой руке, поддерживаемой правой рукой его матери, – скипетр. Другой рукой королева Анна Австрийская держит лавровый венец, рядом стоит младший брат короля герцог Филипп Анжуйский (позже герцог Орлеанский). Позади в дымовой завесе на фоне Рокруа герцог Энгиенский атакует противника в доспехах и в большой шляпе с белыми перьями, как когда-то у деда Людовика XIV Генриха IV Бурбона. Эта картина была призвана сказать о том, что, победив испанскую армию, молодой полководец укрепил регентство и уберег Францию от иностранного вторжения. Отчасти не поэтому ли много лет спустя король простит его измену и службу Испании? Триумфатор, известный позже как Великий Конде, станет одним из самых знаменитых полководцев Франции XVII в. и, пожалуй, последним олицетворением мятежного духа французской аристократии.

Но мы забежали вперед. Сейчас же скажем, что настоящая слава, ставшая основой его полководческого величия, пришла к Луи 19 мая 1643 г., когда он одержал свою первую победу, как командующий, в сражении под Рокруа. Наконец, он дождался своего звездного дня. И, надо сказать, довольно быстро и все благодаря Ришелье, с которым он так не желал породниться. 4 декабря 1642 г. чуть ли не на последнем вздохе кардинал посоветовал Людовику XIII назначить Луи Энгиенского главнокомандующим армией на северной границе. Это назначение в феврале 1643 г. было получено с сомнительным одобрением. Да, он проявил себя в трех кампаниях, но ни в одной из них не имел ответственности, и ни одна из них не имела первостепенного значения. Герцог никогда не видел большой кровавой битвы и к тому же был слишком молод. Но острота военно-политической ситуации была очевидна, и необходимы были неординарные решения. И Мазарини успокоил умирающего короля, поддержав кандидатуру герцога Энгиенского, правда, с оговоркой, что «Месье герцог должен слушаться его во всех делах». Под «ним» подразумевался старый опытный ветеран маршал Л’Опиталь, ставший заместителем молодого командующего.

А положение было следующим. В ноябре 1641 г. скончался штатгальтер Испанских Нидерландов кардинал-инфант дон Фердинанд Австрийский (1609-1641), младший брат испанского короля и французской королевы. Его сменил дон Франсиско де Мело, герцог де Торделагуна. Зимой 1641-1642 гг. Мадрид перебросил туда подкрепления, и в результате кампании 1642 г. позиции испанцев в Нидерландах стали прочны, как никогда прежде. Кульминацией этой кампании стала победа, одержанная Мело 26 мая при Гоннекурте. Французам нельзя было проиграть ни одного сражения, ибо в 1643 г. инициатива в военных действиях находилась на стороне испанцев.

Последние же вполне осознавали, что Франция находится в смятении в силу известных внутренних и внешних причин. Правда, осторожные политики при Мадридском дворе советовали оставить в новой кампании Францию наедине с ее проблемами и сосредоточиться на Республике Соединенных Провинций. Но Мело думал иначе. Сейчас Франция казалась ему идеальной мишенью. Тяжелое поражение, нанесенное французам в настоящий момент, могло бы вынудить их просить мира. Позиция дона Франсиско была достаточно обоснованной, тем более, что он нашел понимание у первого министра графа Оливареса.

В битве при Рокруа участвовали 22 000 французов под командованием герцога Энгиенского, освобождавшие город, и 26-тысячная испанская армия дона Франсиско де Мело. Правда, споры о точной численности обеих армий, особенно испанской, продолжаются до сих пор. Количество французских солдат оценивают от 20 (сам герцог Энгиенский) до 23 000 (герцог Омальский), испанских – от 19 до 28 000. Скорее всего, Луи округлял число своих солдат в меньшую, а испанцев – в большую сторону. К тому же французы учитывали численность имперских полков в испанской армии, которые так и не приняли участия в битве.

События разворачивались так. Намереваясь вторгнуться в Шампань, Мело форсировал реку Маас и 12 мая осадил маленький город Рокруа в 100 км от Брюсселя, «похожий на бульвар с той стороны, где Нидерланды прилегают к нему». С одной стороны города простирались почти непроходимые леса, с другой располагалось болото. Кардинал Ришелье своевременно не позаботился о дополнительном укреплении и снабжении продовольствием затерянного в лесах города. Когда испанцы прибыли туда, один из земляных валов почти обрушился. Рокруа храбро защищал тысячный гарнизон при поддержке 400 ополченцев. Мело осуществлял военные операции вместе с имперскими контингентами генерала Бека – компетентного, хотя и лишенного воображения, офицера. Генералу было приказано занять замок Шато-Рено примерно в 33 км от Рокруа.

Доверив главную армию Франции еще неопытному полководцу, Мазарини рассчитывал, что осторожный маршал Л’Опиталь станет его военным советником, но просчитался. Молодой воин оказался самостоятельным. Достигнув окрестностей Рокруа, на военном совете 17 мая французские военачальники начали дискуссии, затрудняясь с выбором стратегии. Чтобы снять осаду города, необходимо было пройти через узкое дефиле, в котором не могла развернуться превосходная французская кавалерия. И только что были получены известия о смерти короля, что тоже склоняло к осторожным решениям – при неизбежных в начале регентского правления политических интригах Франция не могла позволить себе поражение. Л’Опиталь советовал отказаться от прямой атаки, обойти противника и перерезать его коммуникации. Это вполне могло сработать – многие исторические примеры говорят, что это был достаточно хороший план, даже если бы корпус Бека мешал его осуществлению (такой маневр доказал свою пользу под Фрейбургом в следующем году). Но герцог Энгиенский при поддержке пользовавшегося в армии большим авторитетом лагерного маршала Жана Гассиона, ученика знаменитого полководца и шведского короля Густава II Адольфа, настоял на генеральном сражении.

Личность Гассиона заслуживает, по меньшей мере, еще несколько штрихов в этой книге. Лагерный маршал был истым воякой и не любил бывать при дворе. Однажды Людовик XIII приказал ему пристутсвовать на Большой литургии в Королевской Капелле и затем спросил, что он думает о прослушанной музыке. «Сир, – ответил Гассион в добром расположении духа, – шесть барабанщиков и шесть трубачей производят куда больший шум».

Марш через дефиле содержал немалый риск – даже небольшие силы испанцев могли остановить французов и разбить их в мелких стычках. Там не могла развернуться великолепная кавалерия герцога. Уже 18 мая хорватские аванпосты предприимчивого Мело, наткнувшись на аванград Гассиона, сообщили о приближении французской армии, идущей на помощь Рокруа. Но, вероятно, сам испанский командующий желал генерального сражения, считая, что поражение в большой битве станет более тяжелым ударом для Франции, чем падение небольшой приграничной крепости. И позволил французам приблизиться, послав гонца Беку с приказом немедленно идти на соединение, чтобы успеть к утру. Мело не знал, что Бек, получив приказ уже после наступления темноты, решил не будить своих солдат и покинуть лагерь только утром. Флегматичный немец, знающий, насколько увлекающимся может быть Мело, не поверил, что положение так серьезно. А испанец, ожидая противника, поднимал ставки в этой игре – вместо отражения сил герцога после незначительных стычек он теперь мог полностью уничтожить его армию, ибо дефиле в тылу французов должно было сильно мешать им во время отступления.

Одновременнно генералу-ветерану де Фонтену, родившемуся еще в 1575 г. бедным дворянином из Франш-Конте и получившему за долгую верную службу титул графа, Мело приказал строить армию для битвы. Небольшие силы под командованием Суареса остались в лагере, чтобы наблюдать за Рокруа. Обиженный расположением герцога Энгиенского к Гассиону, заносчивый маршал Ла Ферте решил, воспользовавшись моментом, атаковать Суареса и снять осаду самому. Однако после жаркой схватки части немецкой кавалерии де Вера отбросили его назад.

Вечером 18 мая, непосредственно перед наступлением темноты, герцог Эрнгиенский, обозревая поле битвы, начал приводить свою армию в боевой порядок. А переполняемый нервной энергией Мело провел ночь, обходя боевую линию испанцев, стараясь воодушевить своих солдат и офицеров.

Дон Франсиско возлагал большие надежды на 1000 пехотинцев, просочившихся в лес, рассчитывая, что засада компенсирует превосходство французской кавалерии. Но около 3 часов утра испанский дезертир сообщил герцогу Энгиенскому и Гассиону о поджидающей их в лесу засаде, добавив, что Бек с 5-6 тысячами еще не присоединился к главным силам. И Луи быстро отреагировал, решив разбить Мело до подхода подкреплений. Французы построились в боевой порядок, а отдельный отряд герцог отправил в лес ударить по засаде.

Равнина протяженностью 2 500 метров, на которой произошла битва, располагалась юго-западнее Рокруа. Большой лес находился от нее к юго-востоку, а к северу от равнины протекал ручей Сен-Анна с болотистой долиной, которая могла затруднить боевые действия конницы. Небольшая лощина – исток ручья Руж-Фонтен – пересекала все поле сражения в центре. Правым крылом французов командовал сам герцог (первый эшелон из 10 эскадронов возглавлял Гассион, второй из пяти – сам Луи), левым – Л’Опиталь (первым эшелоном из 8 эскадронов командовал Ла Ферте, вторым из пяти – Л’Опиталь), а центром, где выстроились один за другим два эшелона пехоты – д’Эспинан. Перед пехотой поставили 12 орудий.

Испанская армия была построена зеркально французской – с пехотой в три эшелона в центре и кавалерией в двух эшелонах по флангам.Правда, испанцы сузили свой фронт, уменьшив промежутки между терциями, в итоге масса пехоты выглядела гигантским квадратом. Правым флангом эльзасской кавалерии командовал граф Изенбург, а валлонскими всадниками левого крыла – герцог Альбукерке. Центр состоял из пяти испанских терций (боевых построений, представлявших собой пикинерскую фалангу с аркебузирами в первых двух рядах и пикинерами в задних четырех), одной бургундской и двух итальянских. Справа налево они располагались так: Висконти (итальянская терция), Веландия (испанская), 4 испанские терции, бургундцы и Строцци (итальянцы). Этот эшелон был построен типично для испанцев, каждая терция состояла из 20-25 шеренг по 70-80 человек. Меньшие по количеству батальоны второго и третьего эшелона построились по имперскому образцу в 10 шеренг по 50 человек в каждой. 18 пушек, располагавшихся перед пехотой, были большего калибра, чем у французов. Командующий первым эшелоном старый и больной Фонтен передвигался на носилках, но все равно занял место во главе своих терций. Его храбрость оставалась при нем, но центру не помешал бы более активный предводитель.

Французские пушки открыли огонь в 4 утра, испанцы немедленно ответили, хотя было еще слишком темно, чтобы ясно различать противника. В связи с отсутствием Бека Мело все-таки ощущал некоторую неуверенность и поэтому принял решение вести оборонительный бой до его подхода. А с первыми лучами рассвета 19 мая французская и испанская стороны сцепились друг с другом. В 5 часов утра кавалерийские фланги начали одновременную атаку противника. Сражение было крайне ожесточенным, и вначале французов постигла неудача. На левом крыле бравый Ла Ферте атаковал слишком быстро, не приведя в порядок своих всадников, расстроивших ряды на мягкой болотистой земле во время сближения с противником. При этом он мчался на высокой скорости, из-за чего кавалеристы смешались еще больше, и до Изенбурга добралась беспорядочная толпа. А Изенбург вел своих людей в атаку медленной рысью, сохраняя порядок в рядах. В итоге отличный порядок победил беспорядочный порыв – Ла Ферте был ранен и взят в плен, а эльзасская кавалерия погнала первый эшелон французов прямо на их резерв. Л’Опиталь попытался контратаковать, но тоже был дважды ранен, а его эскадроны бежали. Многие полки укрылись в лесу западнее болота. Чтобы развить успех, Изенбург разделил свое крыло – одни эскадроны стали преследовать французский обоз, а остальные были брошены против французской пехоты. В это время терция Висконти пришла на помощь терции Веландии, наступавшей вперед. Часть полков герцога Энгиенского были отброшены назад, французы также лишились нескольких пушек. Казалось, что к 6 утра Луи проиграл битву. Однако недостаток кавалерии не позволил де Мело развить наметившийся успех, а французский полководец не растерялся.

Очевидцы говорили, что герцог Энгиенский проявил настоящие чудеса распорядительности и отваги. Сумев восстановить боевой порядок королевской армии, он пустил в дело свою многочисленную конницу, разгромившую кавалерию противника. На правом крыле проходил полностью наоборот. Гассион двинулся через захваченный ранее лес (где засада испанцев была уже ликвидирована), чтобы слева обойти Альбукерке. Тот развернул фронт и отбросил Гассиона обратно, но при этом подставил герцогу Энгиенскому свой фланг. Луи наступал быстрой рысью, не ломая строй, а уничтожившие засаду мушкетеры из леса и Пикардийский полк поддерживали его атаку огнем. Терции Строцци и бургундцев постарались отвлечь на себя пикардийцев. После отчаянного сопротивления испанцы были сокрушены и обратились в бегство, а Луи и Гассион разделили победившее крыло на две группы. Гассион был отправлен в преследование, а герцог нанес удар по центру и правому крылу противника, которые были сметены первым же натиском.

На своем правом крыле Изенбург упорно теснил французскую пехоту. Создавалось впечатление, что она вот-вот будет обращена в бегство. Возможно, он допустил ошибку, атакуя противника во фронт, тогда как герцог Энгиенский добился быстрого успеха атакой с тыла. Фонтен, в свою очередь, упустил удачный момент бросить остальные четыре испанских терции на помощь Веландии. Французский резерв барона Сиро из 800 кавалеристов контратаковал Изенбурга и остановил его. Командующий вторым эшелоном пехоты Лавальер бросил вперед своих солдат. Французы вернули некоторые из потерянных орудий, несмотря на то, что уцелевшие валлоны из разбитого крыла Альбукерке прорвались и соединились с Изенбургом. Сейчас малейшее усилие могло склонить победу на ту или иную сторону. И Луи вихрем пронесся сквозь второй и третий эшелоны центра и, обойдя первый эшелон с севера, внезапно появился в тылу Изенбурга. Л’Опиталь с остатками кавалерийских частей левого фланга покинул лес, куда он отступил, и атаковал эльзассцев в правый фланг. Изенбург отчаянно сопротивлялся и не оставлял попыток найти выход из положения.

Мело, тем временем, пробился к Висконти, сказав ему: «Я хочу погибнуть здесь вместе с итальянскими синьорами!» Висконти ответил: «Все мы готовы умереть на службе у короля!». Но обе сражавшиеся терции были наголову разбиты превосходящими силами атаковавших их при непрерывном пушечном огне со всех сторон французов, а Веландия и Висконти погибли. Видя происходящее, Фонтен перестроил оставшиеся у него пять терций в каре. Лучшим выходом для него сейчас было бы выйти из боя и отступить, но он не решился, скорее всего, потому, что смутно представлял себе обстановку на флангах. И еще ветеран питал надежду, что Бек вот-вот появится и спасет ситуацию. Но, в любом случае, между 6.00 и 8.00 испанцы проиграли сражение.

Герцог Энгиенский тоже помнил о Беке, и поэтому перестроил свою армию для атаки каре испанской пехоты. Даже не дожидаясь полной готовности, он бросился вперед, произведя три атаки, которые были отражены свежими терциями, которые были поддержаны огнем всех 18 орудий. Во время одной из атак доблестный Фонтен был убит. Между тем, Мело потерял обоз, и когда в 9.30 утра французский командующий готовил четвертую атаку, его противник был уже окружен и подал сигнал о капитуляции. У испанцев почти закончились боеприпасы, да и оставалось их не более 8 000 человек в строю. Но когда герцог Энгиенский поскакал на переговоры, некоторые солдаты противника ошибочно приняли его эскорт за новую атаку и открыли огонь. Луи остался невредим, но его люди бросились в новую атаку, ворвались в ряды противника и устроили резню, которую еле удалось остановить. К 10 утра Испания лишилась элитных полков ветеранов.

С разгромом испанских терций погиб и миф об их непобедимости, хотя победа французов вовсе не выглядела однозначным триумфом. Всего испанцы потеряли 8 000-10 000 человек убитыми и пленными, из них 6 000 пехоты, являвшей собой цвет армии. Согласно другим, очень похожим данным, дон Франсиско де Мело потерял половину своей армии, что составляло 8 000 убитыми и 6 000 пленными, 200 знамен и 60 штандартов. Есть точка зрения, что в это число следует включить 3 826 испанцев, капитулировавших в конце битвы, а убитых среди них было около 1 000. В июле 1643 г. около 2 500 выживших при Рокруа солдат Мело добрались до Фуэнтеррабии.

Герцог Энгиенский в своей реляции объявил о потере всего 2 000 солдат, возможно, скрыв действительную цифру жертв выигранного сражения. Скорее всего, потери французов убитыми и ранеными составили более 5 000 человек. Но там, на месте прошедшего сражения, победители не скрывали своих чувств. Луи приказал солдатам и офицерам поблагодарить Бога за победу. Тогда гугенот Гассион импульсивно воскликнул: «Месье, Вы сегодня самый победоносный принц в христианстве. Ваша победа – от Бога, и я благодарю его за это». В полдень герцог Энгиенский триумфально въехал в ворота Рокруа[38].

Известный французский историк Фернан Бродель отмечал, что «наиболее блестящее столетие Испании подошло к концу после поражения у Рокруа…» В литературе Рокруа стал символом сокрушительного разгрома испанской армии и началом главы, открывающей историю упадка испанской монархии. Но самое важное – битва при Рокруа ясно показала несостоятельность в новых условиях ренессансной военной школы, когда густые и глубокие построения пехоты, перемещавшиеся параллельными, готовыми сблизиться в битве колоннами, попытались противостоять артиллерии, кавалерии и пехоте, действовавшей в линейных порядках. Это было сражение двух армий, исповедовавших разные тактические принципы. «В пользу Франции сыграли два фактора: превосходство кавалерии и артиллерии – богатого войска и войска богатых… – отметил французский историк П. Шоню, – При Рокруа стало очевидно, что испанский боевой строй устарел. Разумеется, кавалерийская атака, которая внезапно смела испанские каре третьей линии, имела свою цену, но каре первых линий дрогнули перед пушкой. Массивность губила их с той же неотвратимостью, что и слабая огневая мощь и уязвимость флангов. Надо было… развернуть пехоту в линию, чтобы давать больше огня, как это делал Густав-Адольф». Действительно, французы использовали свои 12 орудий куда эффективнее, чем испанцы свои 18. Главный вывод Шоню может служить лейтмотивом всей «военной революции» конца XV – начала XVIII вв. Он заключается в следующем: «С одной стороны, огонь выдвигает на первое место экономическое и техническое превосходство. Линейные порядки требуют гораздо большей координации, а стало быть, более совершенной подготовки людей. Все способствует возрастанию цены и изощренности войны. На смену столкновению орд приходит изощренная игра. Будучи более грамотной, война становится более гуманной»[39].

Вместе с тем, реляции о сражении при Рокруа основательно отредактировали (в этом процессе непосредственное участие принимал сам Мазарини) для 651 номера французской la Gazette, выпускавшейся с 1631 г. Возможно, испанские источники этого события более достоверны, поскольку испанские потери подтверждаются не только мнением очевидцев, но и финансовыми документами. На самом деле, битва при Рокруа не была безоговорочным триумфом герцога Энгиенского и не привела к гибели испанской армии. Да, «золотой век» Испании фактически закончился, но еще некоторое время, вплоть до Пиренейского мира 1659 г., она конвульсивными усилиями, и иногда даже очень успешными, пыталась восстановить свой былой военный престиж.

В итоге испанцы проиграли, но обе стороны во время боя проявили равное мужество и стойкость. Для французов это была довольно дорогая победа, а для испанцев – весьма чувствительное поражение. Тем не менее, немалая часть чисто испанской пехоты была сохранена, хотя далеко не все ветераны Рокруа захотели потом продолжить службу. Реальной точкой отсчета, после которой померкла испанская слава, можно считать битву при Дюнкерке 1658 г., о которой речь еще будет впереди. По иронии судьбы испанцами там будет командовать их победитель при Рокруа. Если бы в 1643 г. какой-нибудь астролог смог предсказать Луи Энгиенскому будущее!

Победа при Рокруа стала предметом мощной пропаганды. Она прославила молодого военачальника в Европе, повысила его политическую значимость и авторитет внутри Франции, но, вместе с тем, и обострила его и так непомерное чувство собственного превосходства и ощущение той роли, которую он должен играть на политической и военной сцене. В королевстве она была воспринята не только как счастливое предзнаменование для нового правления, но и усилила влияние при дворе воинственной «партии Конде» в противовес сторонникам мира во что бы то ни стало. Особняк Конде в Париже постоянно окружали люди, а Шарлотта Конде не без гордости жаловалась, что дверь в ее комнате никогда не закрывается, и поэтому она не может отдохнуть.

Громкий успех воодушевил герцога Энгиенского на дальнейшие подвиги. 16 июня он осадил давно оспариваемую обеими сторонами хорошо укрепленную крепость Тионвилль, гарнизон которой насчитывал 800 человек. Тот же Бек, которого так ждал у Рокруа дон Франсиско Мело, ввел в Тионвилль еще 2 000 солдат, что позволило крепости продержаться до 10 августа. Во время ее штурма был тяжело ранен Гассион. После этого герцог Энгиенский вернулся в Париж, так как время года, позволявшее вести активные военные действия, почти закончилось. 16 сентября Людовик XIV лично сказал ему, что доволен проведенной кампанией. В «Газетт» тогда отмечалось: «Каждому было приятно видеть ласковое обхождение юного монарха с героем, оно показывало, на что можно надеяться, когда король достигнет более зрелого возраста»[40].

В начале 40-х гг. XVII в. во Франции выросли два великих мужа, два полководца, которые во многом предопределили ее славное будущее – как на войне, так и в мире. Взошли на небосклон они почти одновременно. Анри Тюренну пришлось, и не без определенных сложностей, проходить ступени военной иерархии, тогда как Луи Конде в силу своего происхождения не надо было становиться маршалом, чтобы самостоятельно руководить армией. Не потому ли последовательный и расчетливый виконт смотрелся скромнее на фоне внезапно вспыхнувшей звезды – герцога Энгиенского? Звезды, которая впервые проявила отмеченное впоследствии епископом Боссюэ свое «вдохновение»? В любом случае, для обоих на войне были характерны незаурядный ум, решительность и отвага. Они уже стали Фобосом и Деймосом, независимо от того, где был их Марс – на небесном Олимпе или на Земле.

Фобос и Деймос атакуют и взаимодействуют

Выдающийся император (полководец) должен обладать

следующими четырьмя дарами: знанием военного дела,

доблестью, авторитетом, удачливостью.

Марк Туллий Цицерон

Они оба были некрасивы, но выделялись среди окружающих, ибо неординарность всегда накладывает свой отпечаток на внешность человека. Как и любой представитель сильных мира сего, Анри де Тюренн, несмотря на свою скромность, трепетно относился к своей славе и позволял запечатлеть себя в многочисленных портретах. Наиболее известными из них являются портреты кисти Филиппа Шампаня и Шарля Лебрена в Версале. На первом портрете маршал запечатлен за пять лет до гибели в 1670 г., а на втором – в среднем возрасте. Выражение его круглого лица, обрамленного длинными завитыми по моде негустыми волосами (парик он не любил), было мягким в расцвете сил и несколько усталым и саркастическим в пожилых летах. Его не портил большой и довольно мясистый нос, а взгляд широко расставленных серых глаз под густыми бровями, казалось, свидетельствовал о глубоком знании жизни. Он не любил вычурности в одежде, как отмечали современники, носил простое, но добротное платье, но даже в полевых условиях был исключительно чист и опрятен.

Несколько иным предстает герцог Энгиенский. Мадам де Моттвиль оставила нам такой его образ: «Его глаза были голубыми и полными жизни; его нос излишне велик, а рот и зубы нельзя было назвать большими и красивыми; но в целом в нем было что-то величавое и высокое, что-то похожее на орла. Он не был высок, но пропорции его фигуры были совершенны…» Что же касается его манеры одеваться, то здесь Луи не пощадила мадам де Монпансье, назвав его «самым неряшливым человеком в мире». При Людовике ХIV имел место настоящий бум на мраморные и бронзовые статуи, которые были призваны отразить как психологические особенности личности, так и важность его положения. Принц крови Луи де Конде представлен скульптором Антуаном Куазево, посещавшим его в родовом замке Шантийи, нервно напряженным довольно некрасивым мужчиной с холодным и ненасытным взглядом больших печальных глаз и тонким высокомерным профилем, в котором знаменитый выдающийся «бурбонский» нос словно умышленно заслоняет скошенный подбородок. Доспехи, украшенные нагрудником с грифонами и львиными мордами на плечах, придают ему победоносный вид. По-прежнему гордый, но с заметным налетом печали и разочарования, Конде на портрете 1686 г., написанном Жан-Пьером Франком. Но в раннем изображении Жана Петито открытый взгляд еще молодого принца-победителя полон надежд и отваги.

Был Ришелье великим и безжалостным противником,

А Мазарини – ловким и опасным другом,

их ненавидели, и ими восхищались,

Во всех своих деяниях эти министры были

Полезны для монархов, но жестоки к родине.

Так оценил кардиналов Ришелье и Мазарини Вольтер. Под «родиной» в его словах подразумевалась и высшая знать.

Уже на следующий день после смерти короля было оглашено завещание покойного монарха. Согласно ему при регентше-королеве создавался Совет, в который входили дядя Людовика Гастон Орлеанский, старый принц Конде, кардинал Мазарини, канцлер Сегье и другие лица. В документе предусматривалось, что королева не вправе принимать решения без ведома и одобрения Совета. Но вышло иначе. Гастон Орлеанский и принц Конде желали сами, без Совета с «несносным» Мазарини, влиять на королеву, и два дня спустя с их одобрения Парижский парламент кассировал завещание и провозгласил Анну Австрийскую регентшей с почти неограниченными правами. А королева вечером того же дня назначила кардинала главой Совета и первым министром Франции. Поначалу нового кардинала-министра недооценивали – группа придворных под главенством герцога де Бофора (Важные или Высокомерные) свысока относились к Мазарини и полагали, что его легко свалить с поста. Но скоро стало очевидно, что тот продолжил политику ослабления влияния высшей аристократии, поднявшей голову после смерти Ришелье. Брат Тюренна герцог де Буйон был одним из первых, на кого Мазарини обратил внимание. Вместо выполнения обещаний своего предшественника кардинал создавал препятствия, чтобы не предоставить Буйону владения, обещанные вместо Седана, а когда герцог выразил открытое недовольство, предложил на заседании Совета арестовать его. Узнав об этом, Фредерик-Морис отправился в Рим, где, к великому разочарованию Мазарини, получил пост командующего силами папы. Справедливо полагая, что братьев нельзя оставлять рядом, кардинал отозвал Тюренна из Италии в Париж[41].

Старым принцем Конде сейчас руководила одна страсть – обогащаться, а его сын Луи наслаждался счастьем. Используя смерть Ришелье, свой триумф при Рокруа, обожание восхищенного народа на улицах Парижа и благоволение двора он собрался наладить свою личную жизнь – развестись с женой и вступить в брак с Мартой дю Вижан. Он был упоен славой, выражал преданность королеве и думал, что все возможно. Но смерть Великого кардинала, на что рассчитывала французская аристократия, отнюдь не аннулировала всего того, что он успел создать. В начале сентября 1643 г. глава Высокомерных де Бофор был заключен в Венсеннский замок. Попытки же герцога Энгиенского решить свои матримониальные проблемы разбились о сопротивление отца, регентши и Мазарини. Последняя его встреча с Мартой, которая все эти годы, преданно любя его, вела себя с большим достоинством, состоялась в 1645 г. «Они беседовали весь день, – сообщала мадам де Пон, помогавшая молодым людям, – и пролили много слез». В 1647 г. возлюбленную Луи отправили в монастырь кармелиток.

Компенсацией неудавшейся единственной романтической любви стали новые увлечения и, в первую очередь, война.

3 декабря 1643 г. в столицу пришли новости, что французская армия в Германии разгромлена в Черном лесу, а ее командующий маршал Гебриан получил тяжелое ранение и скончался. И Мазарини, ожидая компенсации за произошедшую трагедию, назначил Тюренна возглавить ее остатки. Самостоятельное командование Анри начал с реорганизации вверенной ему Рейнской армии. В конце декабря он прибыл в Кольмар и расположил армию на зимние квартиры в Лотарингии, потому что Эльзас был сильно разорен. Там, в дезорганизованных и небольших по численности войсках он ввел обучение, новый строевой порядок и регулярное снабжение, превратив их в боеспособную силу[42].

В середине апреля 1644 г. баварский фельдмаршал барон Франц фон Мерси начал военные операции в Швабии, осадил французский гарнизон Уберлингена, заставил его в мае капитулировать и пошел с примерно 19-тысячным войском на Хохентвиль. В ответ Тюренн с 4-5 000 пехотинцами, 5 000 всадниками и 20 орудиями перешел 1 июня Рейн и двинулся к деревне Донаушинген к северо-востоку от Хохентвиля. Главная колонна под командой самого Анри вошла в Хунинген и двинулась вдоль Верхнего Рейна, а кавалерийские полки генерал-майора Розена пошли дальше на север, к Брейзаху. Третья часть армии – пушки и гвардия – следовали за Розеном. У Хуфингена 3 июня Розен столкнулся с 2 000 баварскими кавалеристами брата фельдмаршала генерала Каспара фон Мерси и обратил их в бегство. Мерси потерял 400 солдат убитыми и пленными. 4 июня Тюренн и Розен объединились, и примерно к этому времени фельдмаршал Мерси готов был атаковать их. Французы, видя, что у них недостаточно сил, немедленно ретировались назад через Фрейбург к Брейзаху и далее ушли за Рейн в Эльзас. Со своими небольшими силами Анри понял, что противнику противостоять бесполезно. В том не было вины полководца – ведь в течение четырех лет порученная ему армия, не получавшая никакой помощи, была заведомо слабее, чем армия противника.

Между тем, 20 июня Мерси оставил 10 000 своих солдат осаждать Хохентвиль, в то время как главные его силы двинулись на запад и 26 июня осадили 1,5-тысячный гарнизон Фрейбурга, который после месячной защиты сдался. Тюренн разбил лагерь в 4 милях к западу от Фрейбурга, и после ряда безрезультатных стычек попросил поддержки из Парижа, ибо знал, что не сможет со своими силами исправить положение. Узнав, что на помощь ему придет герцог Энгиенский, виконт написал ему в конце июня: «Баварская армия в отличном состоянии марширует к Фрейбургу… Я опасаюсь идти один против нее, рассчитывая лишь на одну фортуну – ведь не имея достаточно сил, трудно воевать». А в июле Мазарини заметил в письме к герцогу: «Его Величество весьма удовлетворен Вашими предыдущими успехами, и я надеюсь, что Вы одержите еще немало побед»[43]. Рассчитывая поправить положение в Германии, кардинал знал, как воодушевить молодого полководца.

2 августа войска Тюренна объединились с небольшой армией герцога Энгиенского (6 000 пехоты и 3 000 конницы), который, будучи намного моложе, как принц крови, стоящий выше любого маршала, стал командовать объединенными силами. Несмотря на разногласия на военном совете – Тюренн выступал за обход противника, а герцог за атаку с фронта – они хорошо сработались. Впрочем, полководцы совещались по военным вопросам и раньше. Еще после победы у Рокруа герцог Энгиенский спрашивал Тюренна в письме, как бы он ему посоветовал дальше вести кампанию во Фландрии. И Анри тогда ответил: «Осадите несколько крепостей, и постоянно вступайте в небольшие стычки»[44].

3, 5 и 9 августа у Фрейбурга произошло одно из самых значительных сражений Тридцатилетней войны. Около 20 000 французов герцога Энгиенского и виконта Тюренна, располагая 37 орудиями, противостояли 15-16 000 баварцев фон Мерси с 28 пушками. 3 августа в 5.00 утра герцог и маршал Граммон начали атаковать баварскую армию с фронта, тогда как Тюренн, собрав свои силы в 4.15 утра и обойдя горы и лес, пошел на противника с левого фланга, чего противник не ожидал. После жестокого боя в конце этого дня и половины следующего 4 августа после полудня Мерси, отступив, занял другую более удобную для ведения оборонительного боя позицию правым флангом к Фрейбургу. Тем не менее, общие потери наступавших французов составили 2500-2800, а оборонявшихся баварцев – 1000-1100 человек.

Затем стороны долго ничего не предпринимали друг против друга, ведя лишь разведку. 5 августа утром состоялся второй кровопролитный акт борьбы за Фрейбург. Во второй половине дня яростные атаки герцога Энгиенского встретили столь же яростные залпы орудий противника. Его кавалерия заколебалась, мушкетеры растерялись, и все стали отходить назад, стараясь избежать гибельного огня. И все же баварские контратаки провалились – к счастью, Тюренн принял командование бригадой кавалерии и повел ее на центр баварцев, что отвлекло внимание Мерси от напора на герцога Энгиенского. Уже 8 августа Луи писал отцу, что победа будет за ним, а 9 августа Мерси решил отступить от Фрейбурга к Вюртембергу. Когда молодой герцог узнал об этом, он тут же послал свою кавалерию преследовать баварскую армию. Молниеносные, но не всегда продуманные, решения были в его стиле. Баварцы едва не разгромили французских кавалеристов, но подоспевший с главными силами Луи обрушился на них и захватил всю артиллерию и обоз противника. В итоге фельдмаршал потерял убитыми и пленными только 300 солдат, а французы лишились 1100 человек[45].

Еще после одного столкновения 10 августа баварцы покинули долину Рейна. Герцог Энгиенский желал возвратить Фрейбург, но Тюренн возразил ему, поскольку столь незначительное, по его мнению, место не заслуживает столь больших усилий; кроме того, военные операции опустошили всю прилегающую местность. Есть точка зрения, согласно которой борьба за Фрейбург продолжалась до тех пор, пока французы не «выдохлись». Герцог Энгиенский объявил о своей победе, а затем просто обошел город. Затем 25 августа он и его коллега виконт осадили Филиппсбург, а 12 сентября его взяли. Затем они быстро покорили Вормс, Оппенхейм, Майнц, Ландау и установили контроль на Рейне вплоть до Бингена на севере.

Позже в своих мемуарах Тюренн объяснял, почему в 1644 г., вынудив противника отступить от Фрейбурга, он не мог оторваться от Рейна и последовать за ним в Вюртемберг. Тогда как старые солдаты пекли себе хлеб сами, новые солдаты привыкли жить на готовом хлебе, а так как магазинов, из которых можно было бы подвозить муку при наступлении, не было, то и пришлось остаться на Рейне. По-видимому, к этому моменту операций конца Тридцатилетней войны, когда приходилось действовать в опустошенной Германии, во французской армии начала складываться магазинная система довольствия. И еще Анри обращал пристальное внимание на мобильность армии, и особенно та то, какими орудиями она экипирована. Для XVII в. обычным было применение 4-х и 6-фунтовых пушек, но иногда использовались и 24-фунтовые орудия, которые могли сдвинуть с места только 12 лошадей. Виконт рекомендовал 24-фунтовые пушки для осад крепостей, но, вместе с тем, считал, что «можно располагать большими и малыми пушками, но лучше иметь малые, ибо их легче передвигать с места на место»[46].

В письмах к герцогу Энгиенскому старый принц Конде гордился успехами сына, а первый министр советовал теснее сотрудничать с Тюренном, который, как полагал кардинал, уравновешивает его горячие порывы. Так началось сотрудничество спутников Марса – двух самых великих полководцев Людовика XIV. Оно длилось до конца жизни одного из них, кроме 10 лет гражданской войны, когда они оказались по разные стороны баррикад. Они были почти противоположностями, которые как раз создавали гармонию как в их взаимодействии, так и в противостоянии. Лучше Сен-Эвремона об этом, пожалуй, никто не сказал:

«Вы найдете в Месье Принце силу гения, величие мужества, быстрый инстинкт и готовность действовать. Месье Тюренн обладает преимуществами самоконтроля, высокой работоспособности, большой осторожности и прочных ценностей.

Активность первого более чем необходима, и в конце он не имеет ничего, что можно было бы использовать; последний же активен, как надо было быть, ничего не забывает, что он совершил, и не делает ничего лишнего. Он стремится уничтожить армию противника, сохранив свою собственную.

Один из них никогда не нуждается в советах, решителен в своих замыслах, не сомневается в своих приказах, всегда считая свое мнение лучшим; другой же, составляя план войны, рассчитывает ее окончание со всеми возможными последствиями и ориентируется в ее ведении по мере их возникновения.

Месье Принц высокомерен в командовании, равно как в опасениях и оценках; Месье де Тюренн более снисходителен и менее склонен к почитанию власти, которой он обладает. Для Месье Принца более приятны те люди, которые доставляют ему удовольствие… Месье де Тюренн склонен к прощению ошибок и неудач, и свои величайшие заслуги сводит к простой похвале своему долгу…

С солдатами, которые вы дадите Месье Принцу, опытными или новобранцами, знакомыми или незнакомыми, он всегда будет сам гордостью в бою: его личных качеств достаточно, чтобы вдохновить всю армию. Его значимость, его интеллект, его действия отвечают за других. Руководя большой армией, Месье де Тюренн может стремиться к безопасности, а с малым числом войск, завоевавших его доверие, может предпринять то, что кажется невозможным. В ходе действия руководство Месье Принца могло принести большую выгоду, но когда оно заканчивалось, результаты Месье Тюренна были более продолжительны»[47].

В октябре герцог Энгиенский, заболев дизентерией, возвратился во Францию, оставив командование на Тюренна (по Голицыну – на Граммона), который стал с войсками в Филиппсбурге.

Вообще с 1644 г. действия виконта стали значительно шире и глубже. С самого начала кампании он брал в свои руки инициативу на поле боя и только один раз за четыре года Мерси, пользуясь превосходством своих сил, удалось вырвать ее у него. Дело было так. В начале 1645 г. Анри получил известие, что Мерси послал примерно треть своей армии (5-8 000) на поддержку имперцев к Янкову против Торстенсона, и решил этим воспользоваться. 24 марта его армия в составе 6 000 пехоты, 5 000 конницы и 15 орудий (по иным данным – 10 500 человек и 10 орудий) перешла у Шпейера Рейн, надеясь этим ранним маршем предупредить Мерси с 6-7 000 солдат, стоявшего за Неккером и ожидавшего подкреплений де Верта. 16 апреля французы перешли Неккер вброд и двинулись вверх по течению по правой стороне реки, надеясь помешать Мерси идти на юг, в Швабию. Мерси отошел на восток, надеясь своим «пораженчеством» обмануть Тюренна, а французы расположились в Галле и двинулись к Мергентхайму, оставив в тылу гессенские владения, чтобы оттуда получать подкрепления. Расположив там свою пехоту и артиллерию, Тюренн послал Розена с 5 немецкими полками конницы на реку Таубер, а остальную свою конницу разместил в 2-3 часах пути после пехоты.

Между тем, 2 мая Мерси, увеличив свою армию полками Верта до 13 384 человек, сам двинулся к Мергентхайму (Мариенталю). Анри тут же приказал Розену отступить и расположиться позади леса, находившегося перед городом, но Розен, неправильно поняв его маневры, стал впереди леса. При приближении баварской армии в 2 линии пехоты и с конницей по флангам он 5 мая атаковал своей конницей 1 линию баварской конницы, опрокинув ее на 2 линию, тогда как противник пошел на его пехоту, расположенную в роще. Последняя, сделав залп, но атакованная с флангов и с тыла, отступила, а за ней после жестокого боя, в котором Розен был взят в плен, а Анри еле избежал его, последовала и конница. Тюренн искал защиты в находившемся позади лесу и собрал там 3 полка свежей конницы и 1 500 оставшихся пехотинцев, желая возобновить атаку. Но, видя расстроенное состояние пехоты, он счел за благо отойти.

Он потерпел неудачу, и впоследствии в своих записках не оправдывал себя, признав потери ужасными. «Это моя вина», – полагал Анри. Однако в письме герцогу Энгиенскому, отправленному после боя, он объяснил, что «если бы пехота удержала свои позиции еще полчаса – час, день был бы спасен». Французы лишились 3 500 человек (включая 4 генералов, 187 офицеров и 2000 человек пленными), 6 пушек, 59 знамен и штандартов, 2000 лошадей (по данным Гетри – 3 000 пеших, 1 400 конных и 10 пушек)[48].

Получив новости о поражении Тюренна, Мазарини послал герцога Энгиенского ему на помощь. К счастью, баварцы преследовали виконта не целой армией и недолго – они двинулись к Рейну и осадили Кирхайн. Сам Анри со своими 3-4 000 конницы и 1 500 пехоты отступил в гессенские владения и оттуда двинулся к Касселю на соединение со шведскими (4 000) и гессенскими (6 000) войсками Кенигсмарка и Гейзо. Объединенные силы, насчитывавшие 14-15 000 человек, тотчас двинулись к Кирхайну, принудили баварцев снять его осаду и уйти во Франконию. Затем Тюренн пошел на соединение с армией подоспевшего соратника (7-8 000), и 5 июля они вместе с 21-23 000 ( по реляциям – с 18 000) солдат и 27 орудиями двинулись к Гейльбронну, куда шел и Мерси с 16-17-тысячной армией и 28 ордиями. Не найдя там ретировавшихся баварцев, французы перешли Неккер и повернули налево к Вимпфену, где Кенигсмарк, поссорившись со вспыльчивым герцогом Энгиенским, увел своих шведов на Майн, а Анри и Луи после ряда маневров встретились с баварцами близ Нордлингена.

Обнаружив позиции противника, герцог Энгиенский тут же созвал военный совет. Обход с целью выхода во фронт и тыл противника уже успешно применялся под Фрейбургом годом ранее, поэтому и теперь герцог, не слушая возражений своего коллеги по поводу сильных укреплений Мерси и необходимости беречь солдат, решил использовать ту же тактику, которую виконт на сей раз не считал «победоносной». Используя свой ранг верховного командования, Луи настоял на своем.

Мерси же, усилив свою армию имперскими полками Глейна (6-7 000), расположился на высоте правым флангом к ручью а левым – к горному замку Аллерхайму. Замок и прилегавшее к нему селение были заняты частью пехоты, а главные силы баварцев сконцентрировались позади селения с конницей по флангам. Захватить Аллерхайм победителю при Рокруа казалось легкой задачей. Французы двинулись вперед около полудня, но строились 4 часа, и понесли больше урона от баварских пушек, нежели от собственной стрельбы по противнику. Герцог Энгиенский разделил войска на два крыла и центр, каждые по три эшелона. Левым крылом командовал Тюренн, правым – Граммон, а центр возглавлял Марсен. 6 000 отважных гессенцев входили в третий эшелон Тюренна, который, согласно общему плану действий, должен был втупить в бой только после удачного исхода атаки центра.

Современные исследователи Тридцатилетней войны второй Нордлинген сравнивают со вторым Брейтенфельдом и Рокруа из-за линейного характера боя, а по комбинации полевых фортификаций и боевых линий это сражение предшествовало Полтаве, Мальплаке и Фонтенуа. Маневры сторон были сравнительно просты и целенаправленны, а разнообразные атаки, контратаки и использование резерва стали критическими для его исхода.

Горя нетерпением вступить в сражение, Луи начал атаку 3 августа в 5 утра еще до восхода солнца. Фактически битва представляла из себя три отдельных боя – герцога против Мерси, Граммона против Верта и Тюренна против Гелеена. Сигнал к наступлению дали 14 (или 18) пушек в центре. Марсен с главными силами пошел прямо на Аллерхайм и встретил мощные залпы баварской артиллерии. Он быстро овладел окраиной, но не смог выбить противника из церкви, кладбища, обнесенного оградой, и нескольких больших зданий, приспособленных к обороне. За неимением места его солдаты не могли развернуться. Герцог послал ему на помощь конницу, но Мерси со своими всадниками контратаковал французов на фоне поддержки непрерывным пушечным огнем. Марсен был тяжело ранен, и французы отступили. Вторая шестичасовая атака французов несколькими свежими батальонами, а затем и всей пехотой центра, несмотря на храбрость возглавлявшего ее герцога Энгиенского, тоже провалилась. К 7 утра двух эшелонов центра практически не существовало. Аллерхайм остался в руках баварцев.

Когда Мерси увидел, что герцог строится для следующей атаки, он пришел в экстаз и воскликнул: «Они сами идут в наши руки!». Его контратака разорвала линию французов на две части, но, отдавая очередной приказ, Мерси по счастливой для противника случайности был убит в результате выстрела из пушки.

Граммон был даже более неудачлив, нежели герцог Энгиенский. Левый фланг конницы баварцев под командой Иоганна де Верта атаковал и опрокинул правый фланг французской кавалерии, а Граммон, который перешел баварский фронт, был окружен и взят в плен. Однако де Верт увлекся преследованием Граммона, а затем баварская конница принялась грабить французские обозы.

Атаки Тюренна были более успешными. Видя неудачу штурма Аллерхайма, он взял инициативу в свои руки и двинулся на Гелеена с левым флангом конницы. Прорвав первую линию баварца, Анри атаковал вторую и стойко держался до тех пор, пока не прибыли гессенцы, во главе которых стал его соратник. Конница противника была разбита, пехота подверглась сильному натиску, артиллерия захвачена, а Гелеен был взят в плен. После этого герцог произнес свою знаменитую фразу, которая соединяла двух военных гениев: «Если бы мне пришлось в кого-нибудь превратиться, я бы стал Месье Тюренном; он единственный человек, который вызвал во мне такое желание!».

Будь Мерси жив, он бы, возможно, смог распорядиться 5 000 резерва из центра. Но об этом не знали ни Гелеен, ни де Верт. Де Верт подоспел слишком поздно, и после полуночи баварцы отступили. Французская «победа» была разрушительной для обеих сторон. Французы потеряли 4 000 человек (по иным данным – 7 500), баварцы – 2 500 плюс 1 500 пленных (или 6 000), 15 пушек, 15 знамен и 19 штандартов. Наиболее серьезной их потерей был Мерси. На месте, где пал баварский полководец, герцог Энгиенский приказал воздвигнуть памятник с надписью Sta viator, heroem calcas (остановись, прохожий, ты идешь к герою)[49].

После этой битвы Анри вполне отдавал себе отчет, что «если бы не потеря главнокомандующего, армия противника не имела бы больше поводов к отступлению, чем французская». Ведь их левое крыло одержало успех без больших потерь, а центр хотя пострадал сильнее, но не расстроился. Между тем, у французов правое крыло было совершенно расстроено, а центр в таком беспорядке, что «потребовалось несколько дней для сбора в одно целое 1200-1500 человек уцелевшей французской пехоты», а гессенцы и веймарцы дорого поплатились за свой отдельный успех и нуждались в отдыхе. Есть все основания порассуждать, что если бы баварцы держались стойко и быстро подготовили себе позицию в тылу на Аллерхаймберге и Шпицберге, что Мерси не преминул бы сделать, французы должны были бы отступить первыми.

Трудно сказать, насколько герцог Энгиенский был удовлетворен жестокой победой – ему пришлось даже отказаться от столь желанного вторжения в Баварию. Описывая Великого Конде, герцог Омальский не преминул заметить: «С каждым новым сражением дерзновенность Луи Бурбонского и число человеческих жертв возрастали». Восхищаясь полководцем, он указал и на его недостаток, а именно на излишнюю дерзость. Описывая сражение у Аллерхайма, он поражался смелости, которая нужна была, «чтобы вступить в бой с подобным генералом (Мерси) и с подобными хорошо укрепленными войсками, чтобы вести в атаку армию разнородную, составленную наполовину из иностранцев и из полков, только что созданных; армию, отдаленную от своей базы опустошенной страной…», но, вместе с тем, задался вопросом: «каковы были бы последствия того бедствия, от которого Франция избавилась только благодаря гениальности герцога Энгиенского». Другими словами, герцог Омальский, преувеличивая роль Луи в битве при Аллерхайме, допускал и возможность поражения. По его мнению, каждый полководец имеет право быть смелым, даже дерзким в своих предприятиях, в особенности, если они заканчиваются победой; но смелость и дерзновенность не заслуживают одобрения, если они введены в систему, в неизменное постоянное правило.

На следующий день после сражения, произведя с 300 кавалеристами рекогносцировку до Донауверта, Тюренн убедился, что противник переправился через Дунай. 4 августа французская армия вернулась к Нордлингену, быстрая сдача которого дала ей возможность воспользоваться восьмидневным отдыхом. Затем Анри и Луи осадили Гельбронн. Как видно, герцог Энгиенский собирался закрепиться на Неккере и создать базу для продолжения похода в Баварию. Но у него началась лихорадка от полученного ранения, и он, уехав в Филиппсбург, сдал командование Тюренну и Граммону, которого после битвы обменяли на Гелеена.

Скоро Анри получил известие, что эрцгерцог Австрийский Леопольд Вильгельм, уйдя со шведского фронта, с 8 000 всадниками и драгунами присоединился к баварцам де Верта. 5 октября 18-тысячная имперская армия подошла к Нордлингену. Виконт, не получивший после Аллерхайма никаких подкреплений, понял, что со своими 12 000 человек ему не выстоять. Его небольшая армия перешла Неккар вброд, причем каждый кавалерист вез за собой пехотинца. Тюренн отошел к Филиппсбургу, но из-за активного преследования эрцгерцога он, не имея моста для перехода через Рейн, стал между рекой и Филиппсбургом и укрепился. Когда мост был наведен, обоз и части Граммона переправились на левый берег. Сам виконт с веймарской армией оставался в своем лагере. Захваченные крепости, включая Вимпфен, были потеряны, но спустя несколько недель Леопольд отправился в Богемию, куда его призывали дела этого королевства. Тогда Тюренн спокойно перешел через Рейн и, хотя это было уже в ноябре, овладел Триром. Укрепив Трирский мост и оставив свою армию зимовать вдоль Рейна и Мозеля, в феврале он явился ко двору[50]. Ему тоже была необходима передышка.

Итоги кампании 1645 г. таковы. Французская победа у Нордлингена и шведов Леннарта Торстенссона у Янкова 6 марта 1645 г. подорвали престиж Империи и ее моральный дух. Имперский посол на начавшихся осенью 1644 г. переговорах в Мюнстере граф Траутманнсдорф поочередно передавал Франции пограничные территории: сперва лотарингские крепости, затем весь Эльзас, и, наконец, Брейзах, с которым император Фердинанд III дольше всего не хотел расставаться.

Когда шведская королева Кристина выразила оправившемуся герцогу Энгиенскому благодарность за то, что он отомстил за поражение шведов у Нордлингена 11 лет назад, тот ответил ей, что своей победой французы больше обязаны воле и мужеству Месье де Тюренна. При дворе Мазарини дал обоим полководцам пышный прием и предложил Анри герцогство Шато-Тьерри, бывшее одним из владений, обещанных герцогу де Буйону в обмен на Седан. Так он желал поссорить маршала с братом, но тот разгадал маневр кардинала и отказался, заметив, что не примет ничего, пока обещания его брату не будут выполнены[51].

Далее пути Тюренна и герцога Энгиенского ненадолго разошлись. В следующем 1646 г. Гастон Орлеанский стал командующим войсками в Испанских Нидерландах, и по инициативе Мазарини Луи был переброшен под его начало с целью улучшить ситуацию на этом театре военных действий. Осознавая превосходство своих полководческих способностей, он, по-видимому, охотно и добросовестно пошел служить под началом дяди короля. Во время продвижения армии к городу Мардик, находившемуся недалеко от Дюнкерка, его внезапно охватила идея осадить именно Дюнкерк – самую важную и сильную крепость на побережье. Но герцог Орлеанский не отважился на такое предприятие. Он сосредоточился на Мардике, который после 20-дневной тяжелой осады был взят им годом раньше, а позже был опять захвачен испанцами грамотно спланированной внезапной атакой. После ряда кровопролитных вылазок французам удалось взять этот город, после чего удовлетворенный Гастон удалился в Париж праздновать победу. Получив командование над изможденной 10-тысячной армией, герцог Энгиенский не мог не осуществить того, что задумал.

Для исполнения своего головокружительного плана, 4 сентября он двинулся на Хондшотен, где и разместил свой основательный обоз. Его ближайшей задачей стал город Фурне. Луи надо было пересечь несколько каналов, питаемых рекой Кольм и обороняемых войсками, равными по численности его собственным. Герцог построил свою армию в три колонны, которые при необходимости могли поддержать резерв, которым командовал он сам. Первая колонна под командованием Гассиона двинулась на Фурне и отбросила испанские войска к Ньюпорту, где находился испанский командующий Карасена. Вторая колонна под командованием генерала Лаваля на левом фланге Гассиона успешно форсировала линию каналов реки Кольм. Третья колонна Вилькье, встретившая неожиданное сопротивление и своевременно поддержанная резервом герцога, взяла штурмом Фурне – ключевую позицию для всякого, кто хотел захватить Дюнкерк.

Затем на военном совете, созванном Луи, кто-то высказал предложение осадить Менин вместо Дюнкерка. Но молодой герцог с горячностью, подкрепляемой вескими аргументами и особенно своим статусом, убедил подчиненных в том, что Дюнкерк является намного более важным пунктом, в то время как осада другого города была бы не менее трудной. И его смелый план был утвержден двором. Собственно, терять было нечего.

Дюнкерк стоял на дюнах, простиравшихся по всему побережью до Кале. Море омывало его с севера, на востоке находились Фурне и Ньюпорт, на юге – Берген, на западе – Мардик. Коммуникации в этой местности осуществлялись преимущественно по каналам, дороги проходили вдоль рвов, реки по большей части превращены в искусственные водные пути сообщения, и все это существенно осложняло ведение военных кампаний. Область между Мардиком и Ньюпортом пересекали малые реки и каналы, и в целом местность была хорошо приспособлена для обороны и трудна для наступления.  Толстые стены Дюнкерка прикрывались огромными башнями, а глубокий ров был наполнен водой. Заходящий на территорию города морской залив образовывал удобный порт, способный вместить 800 кораблей; вход в порт защищали городские укрепления, выходящие на дюны, и два волнолома с артиллерией. Эта твердыня фландрских владений Габсбургов содержала многочисленных каперов, которые наносили большой урон французской торговле, и успешно нападали на голландский флот. Гарнизон под командованием маркиза Лейдена насчитывал 10 000 человек (по Гетри – 3 000 солдат и 5 000 милиции). Кроме того, на границе Республики Соединенных Провинций стоял лагерем герцог Лотарингский, имперские командующие Пикколомини и Бек находились в Дендермонде, а Карасена – в Ньюпорте. Сезон боевых действий подходил к концу, и успеха следовало достичь либо быстро, либо, как полагал герцог Энгиенский – никогда.

Сначала он направил в Гаагу посла заручиться помощью Генеральных Штатов Голландии, которые послали флот патрулировать море в окрестностях Дюнкерка. 6 000 солдат, прибывших к французскому полководцу по морю, Луи разместил в Мардике, а 2 000 запорожских казаков (или 2 500, из них 800 всадников), завербованных бароном Сиро, и 1 000 английских наемников сосредоточил в Кале.

Кстати, вопрос об участии казаков в составе французских войск при осаде Дюнкерка разъяснен не до конца. Точно известно, что Богдан Хмельницкий, занимавший тогда вторую по значимости должность в сечевой табели о рангах – чин военного писаря, в 1644 г. встретился в Варшаве с послом Франции графом де Брежи. Именно Брежи посоветовал кардиналу Мазарини взять казаков на службу. И в октябре 1645 г. после долгих переговоров полк запорожских казаков отправился морским путем через Гданск в Кале. Им пообещали выплатить по 12 талеров за каждого вооруженного казака и по 120 талеров полковникам и сотникам. Именно с этого момента истории запорожцев-наемников украинские, французские, польские исследователи спорят о том, кто же их возглавлял. Серьезные биографии Богдана Хмельницкого и польские и другие зарубежные работы свидетельствуют, что Богдан Хмельницкий тогда не был во Франции. Да и мнение большинства украинских исследователей о том, что запорожцами у Дюнкерка командовали полковники Иван Сирко и Солтенко, не подкреплено точными данными. Есть также сведения о том, что запорожцы хитростью через морские ворота ворвались в центральные форты крепости Дюнкерк. Одно несомненно – они там присутствовали и произвели своей отвагой и не меньшей, чем у испанцев, жестокостью впечатление на современников. Однако после взятия крепости местные власти обманули наемников, и часть из них вернулась в Украину, а часть перешла на сторону испанцев – отдельные части запорожских казаков воевали против французов во Фландрии в 1655 г.

Уже через две недели после Фурне герцог Энгиенский двинулся на Дюнкерк во главе 10 000 пехоты и 5 000 кавалерии. 10 голландских кораблей и 15 французских фрегатов блокировали вход в порт. Считается, что Дюнкерк осаждало в общей сложности 30 000 человек, а осада длилась 35 дней. По приказу командующего через каналы были переброшены мосты, строилась циркумвалационная линия, состоявшая из частокола и рва, на вершине наиболее высоких дюн были возведены форты и установлены 60 пушек. Продовольствие доставлялось по каналам, а за его распределением герцог Энгиенский наблюдал лично, поскольку провианта не хватало из-за плохой погоды на море и скверных дорог на суше. Видя, что по состоянию здоровья солдаты не могли оставаться в таких условиях продолжительное время, Луи вел осаду энергично, решив, что лучше потерять людей во время штурма, чем из-за болезней. Все работы были завершены в ночь на 24-25 сентября.

Утром французы начали решительную атаку, но Лейден героически сопротивлялся. Ожесточенная борьба длилась 20 суток и сопровождалась тяжелыми потерями. Как только французы овладевали позицией, они наталкивались на только что возведенные новые укрепления. Тем временем испанцы не спешили действовать, считая, что трудности осады и неблагоприятная погода помешают герцогу Энигенскому и без них. К тому же после разведки французских позиций Карасена посчитал неразумным атаковать сильные укрепления французов. А когда стало известно, что статхаудер Республики Соединенных Провинций принц Вильгельм II Оранский готовится поддержать герцога Энгиенского, Мадрид решил послать флот. Но как только испанские моряки увидели крейсирующие у входа в порт голландские и французские корабли они тут же ретировались. В ночь на 2 октября французы решительно штурмовали бастион, в результате чего захватили часть укреплений Дюнкерка. Три дня Карасена безуспешно пытался прорваться сквозь их позиции. Лейден понял, что сопротивление бесполезно, и 11 октября капитулировал на почетных условиях. Он обеспечил достойную оборону.  Герцог Энгиенский мог объяснить свою победу в равной степени как собственной активностью, так и бездеятельностью испанцев, находившихся вне крепости.

После Дюнкерка он поддержал находившуюся среди испанских позиций крепость Куртре, которая нуждалась в продовольствии и порохе. Обоз и колонна кавалерии Луи двинулись между Менином и Ипром, где находились силы герцога Лотарингского и Пикколомини. Те пытались преградить ему путь, но французы действовали столь слаженно, что все закончилось лишь арьергардным боем. Герцог Энгиенский вошел в Куртре, не потеряв ни одного человека[52]. Новые победы вознесли его авторитет полководца до небывалых высот. Армия, окрыленная военными успехами, боготворила удачливого воина, который еще не знал, что вернется к Дюнкерку, но уже на другой стороне и в ином качестве. Победы стали главной составляющей его величия.

Но не только они. В декабре уходящего года после смерти отца Луи официально стал именоваться не просто принцем Конде, а Великим Конде, и стал господином огромной части Франции – Бургундии, Берри и ряда земель в Лотарингии, не говоря уже о менее значимых территориях. Его брат принц де Конти владел Шампанью, а его зять герцог де Лонгвилль – Нормандией. Безусловно, правительство в лице Мазарини пугали такие власть и состояние, и не случайно весной 1647 г. принц во главе французских войск отправился за Пиренейские горы, в Каталонию. Именно в этой борющейся за независимость провинции Испании его постигла одна из болезненных в его биографии неудач.

12 мая 6 000 плохо оплачиваемых французских солдат осадили Лериду – крепость, стоявшую на перекрестке дорог и открывающую дорогу на Сарагосу, но взять ее так и не смогли. Лериду стойко оборонял 4-тысячный гарнизон опытного португальца дона Хорхе Бритта. Оборонявшиеся сражались мужественно, часто совершая вылазки за крепостные стены, а у Конде даже не было артиллерии, которую обещал ему Мазарини и прибытия которой он тщетно ожидал со дня на день. Поэтому храбрые атаки французов, две из которых возглавил сам принц, заканчивались провалом. А в середине июня у Фраги сосредоточилась большая испанская армия. Конде оказался перед выбором: или идти на штурм Лериды, неизбежно понеся при этом большие потери, или снять осаду. Проклиная первого министра, которого он стал считать врагом своей славы, принц избрал второе и 17 июня отвел свои войска от города на более удобную позицию. Правда, в испанской кампании Конде обнаружил таланты юного Себастьена де Вобана, будущего гениального инженера и маршала Франции. «Господа, этот юноша далеко пойдет», – заметил он во время одной из атак[53]. Действительно, храбростью, упорством и стремлением к знаниям Вобан подтвердил слова своего командира. Испанская кампания была не последней для Луи в Тридцатилетней войне.

А Тюренн тем временем оставался в Германии. В 1646 г. имперской армией по-прежнему командовал эрцгерцог Леопольд Вильгельм, а баварской – старый ветеран Гелеен. Согласно своему плану, в 1646 г. виконт намеревался за Рейном объединиться со шведской армией фельдмаршала Карла Густава Врангеля и вывести баварцев из войны. Но едва в мае полководец стал наводить мосты через Рейн, как вдруг Мазарини прислал депешу не переходить реку, так как курфюрст Баварский Максимилиан I обещал французскому министру не соединяться с имперской армией, если французы не перейдут Рейн. Параллельно Анри узнал, что в Париже при его участии замышляют осаду Люксембурга, что он считал несвоевременным со стратегической точки зрения и не соответствующим интересам Франции в германских землях. Скоро ситуация поменялась в обратном направлении, поскольку курфюрст не сдержал слова. И Тюренн повернул назад, перешел Мозель, постоянно сносясь с Врангелем, и после маневров в течение целого месяца 10 августа у Гессена объединился с Врангелем, располагавшим 6-7 000 пехоты, 10 000 конницы и 60 пушками.

Августовская кампания 1646 г. объединенных армий Тюренна и Врангеля больше напоминала серию стратегических маршей, нежели битв. В конце августа – сентябре франко-шведские силы при помощи ловких обманных маневров обошли имперско-баварскую армию, успешно провели осаду Ашаффенбурга, присоединили к себе французский гарнизон Майнца и взяли Нордлинген. Впоследствии Наполеон назвал этот его поход «полным отваги и мудрости». Далее французы и шведы уже двумя колоннами на значительном расстоянии пошли в направлении Дуная, угрожая сначала Аугсбургу, а затем и Мюнхену. Это заставило курфюрста Максимилиана I Баварского, главного союзника императора Фердинанда III, просить мира. Эрцгерцог со своими войсками отступил за реку Лех и ушел к Регенсбургу, оставив баварские войска у себя на родине. После этого французы расположились на зимние квартиры по правой стороне Леха до Дуная, а шведы – до Констанцского озера. По договору в Ульме 14 марта 1647 г. Максимилиан Баварский прекратил союзнические отношения с Фердинандом. Описывая кампанию 1646 г., Наполеон приписывал ее достижения почти одному Тюренну[54], тогда как заслуга все же принадлежала обоим союзникам – Тюренну и Врангелю.

В 1647 г. союзные полководцы пошли каждый своей дорогой – Врангель против Австрийского дома, а Тюренн против Испании в Нидерландах. Время показало, что расстались они ненадолго. По мнению Голицына, им следовало бы немедленно пожать плоды предыдущей искусной кампании. Но политика французского двора лишила виконта этих плодов, поскольку он был отозван из германских земель. До конца войны у него уже не будет ни Фрейбурга, ни Аллерхайма: его операциям мешала то дипломатия Мазарини, то зависимость от командования своего соратника Врангеля, располагавшего превосходящими силами.

Отправив Конде в Каталонию, первый министр приказал маршалу идти к Люксембургу, где развивала деятельность испанская армия. Заняв несколько прирейнских городков, он перешел великую реку у Филиппсбурга и двинулся между Страсбургом и Цаберном. Но полки Веймарской конницы во главе с генералом Розеном отказались идти дальше, потребовав жалованье за 6 месяцев, и ушли обратно за Рейн. В конце концов, после долгих уговоров Розена Анри вынужден был арестовать немецкого генерала. Часть веймарцев покорилась ему, а другую часть два месяца пришлось преследовать и даже атаковать. 3 000 дезертиров отправились к шведам. После этого Тюренн двинулся в люксембургские владения, встретив сильное сопротивление испанского генерала Бека с 5 000 солдат. Тем временем от Мазарини поступил приказ взять несколько незначащих крепостей для отвлечения противника, получивший критику в военной литературе из-за того, что двор бесполезно использовал Тюренна. Маршал не взял Люксембург, а шведы тем временем были разбиты и отступили к Везеру. Максимилиан Баварский не преминул воспользовался этим и нарушил Ульмский договор[55]. Казавшийся внешне спокойным, Анри переживал по поводу своих бестолковых рейдов, неудач шведов, но более всего был раздосадован политикой центра.

В 40-е гг. на небосклоне Тридцатилетней войны вспыхнули две яркие звезды. Вместе и порознь Фобос и Деймос проявили себя каждый по-своему, в силу особенностей своей талантливой натуры. Впереди их ждали нелегкие времена – и для них самих, и для Франции.

Последние битвы войны и первые испытания Фронды

Богу живется не легче, чем простому прохожему

Морис Дрюон

Между тем, во французском королевстве уже давно было неспокойно, собственно, как и во всей Европе. Уже в конце Тридцатилетней войны континент был охвачен всеобщим кризисом, распространившим свои щупальца практически на все страны. По большому счету в войнах не бывает ни победителей, ни побежденных. Расходы на войну и человеческие потери несут все воюющие стороны. Инфляция, увеличение налогов, всей своей тяжестью павших на мирное население, неизбежно рождают недовольство существующими политическими и социальными порядками, и этим активно пользуется оппозиция властям во многих государствах Европы. В середине XVII столетия одни из государств (а их было подавляющее большинство) болезненно переживали процесс трансформации, а другие – коренной ломки политического устройства. Болезненно, потому что эти процессы сопровождались политическими потрясениями разного рода: гражданскими смутами, войнами, революциями…

Политика министерства Мазарини не удовлетворяла ни аристократическую оппозицию, желавшую после смерти Ришелье вернуть свое политическое влияние, ни третье сословие в целом, на которое пала тяжесть усилившегося во время долгой войны налогообложения. Уже осенью 1647 г. Францию накрыла тень возможного политического кризиса: 11 ноября опасно заболел оспой Людовик XIV. Если бы он умер, королем стал бы его 7-летний брат Филипп. При смене монарха оппозиция кардиналу могла попытаться отнять регентство у Анны Австрийской и передать его Гастону Орлеанскому, но на это требовалось одобрение Парижского парламента. Дочь герцога Лонгвиля, будущая герцогиня Немурская, записала в своих мемуарах, что в те дни и королева, и Гастон, и Конде «всячески заискивали перед парламентариями, имея в виду, что если король умрет, они понадобятся при оформлении нового регентства». К счастью, к концу второй недели здоровье короля пошло на поправку. Но мог ли тогда овеянный славой молодой полководец и к тому же глава аристократии заискивать перед парламентом? Если это не так, то герцогиня либо на старости лет не отличалась точностью, либо старалась лишний раз унизить Конде[56].

Зимой 1647/48 гг. значительное ухудшение военно-политической ситуации потребовало вновь увеличить расходы на войну. Во время переговоров о мире в Вестфальских городах Мюнстере и Оснабрюке французский представитель де Лонгвиль, собравшись подписать прелиминарный мир с испанским послом Пеньярадой под свою ответственность, запросил Конде, защитит ли тот его от обвинений в самовольстве. Собиравшийся и дальше воевать принц ответил ему отказом. Камнем преткновения между Францией и Испанией были поддерживаемое Францией анти-испанское восстание в Неаполе и дела Лотарингии. Париж был готов возвратить герцогу Лотарингии его владения, но при срытии укреплений Нанси и других крепостей. Эти условия первого министра поддержал и Конде. Напрасно посредники убеждали Париж отказаться от них – Мазарини и Конде резко их обрывали, упустив реальный шанс заключить почетный мир и избежать внутренней смуты, где им предстояло стать непримиримыми противниками. Скоро и в неаполитанской эпопее произошел перелом в пользу Испании. Встревоженные монархическими замашками посланного им на помощь герцога де Гиза, стоявшие за республику неаполитанцы завязали тайные сношения с испанцами. 6 апреля 1647 г. Гиза хитростью выманили из города, схватили и бросили в испанскую темницу. Всем стало ясно, что сейчас мира не будет[57].

Мазарини опять отправил Тюренна в германские земли объединиться с Врангелем и, как отмечено в письме кардинала полководцу, дипломатично сотрудничать со шведом, ибо на дополнительные контингенты средств нет. В кампании 1648 г. он располагал 4 000 пехоты и столько же конницы; артиллерия насчитывала всего 20 орудий. Армия Врангеля насчитывала 12-14 000 (4-5 000 пехотинцев, 8-9 000 кавалеристов) и 20-30 орудий. Общие силы союзников составляли 20-22 000 солдат (30 000 по Гетри) и 40-50 пушек. В январе Анри перешел Рейн и расположился в гессен-дармштадских владениях. Шведы запаздывали, и он был вынужден отойти к Страсбургу. 18 марта французы, наконец, встретились со шведами у Динкельсбюля во Франконии. Однако на совете в Нордлингене 26 марта 1648 г. Врангель предложил идти в Верхний Пфальц, тогда как Тюренн не желал удаляться далеко от Швабии, откуда можно было получать продовольствие, а не из разоренного Пфальца.

Узнав об этом, Мазарини, был раздосадован, о чем и написал виконту[58]. Тем не менее, вскоре Врангель признал правоту Тюренна, и 17 апреля их армии вновь объединились (по Голицыну – возле Ротенбурга-на-Таубере, по Гетри – возле того же Динкельсбюля, впрочем, городки находятся рядом), и 27-го пошли к Вюртембергу. 20-тысячная имперско-баварская армия фельдмаршала Петера Меландера графа Гольцгапфеля отступила к Дунаю и расположилась в хорошо укрепленном лагере в районе Цусмархаузена (15–20 км от Дуная в направлении Аугсбурга).

Только через три недели французы и шведы получили расплывчатые представления о местонахождении Гольцгапфеля. В результате рекогносцировки местности 3 000 всадников, ими была выявлена беспечность противника на правом берегу Дуная, не выставившего постов охраны и не выславшего разъездов для ведения разведки. И Тюренн с Врангелем решили внезапно атаковать. Но разведка крупными силами себя не оправдала и сорвала замысел внезапного нападения. 17 мая в 2 часа утра союзники подошли к лагерю противника, но тот уже горел, а имперцы и баварцы отступали. Гольцгапфель решил не вступать в бой с более многочисленной армией. Ночью из лагеря в направлении Аугсбурга ушло около 30 эскадронов авангарда конницы. За ними двигались главные силы, затем обозы и арьергард (1500-1600 всадников, 800 мушкетеров и 4 пушки) под командованием генерал-лейтенанта графа Раймондо Монтекукколи. Отступали по лесисто-болотистой местности, где обозы двигались очень медленно и задерживали отступление войск.

В 7 часов утра авангард из 3 000 французских и шведских кавалеристов атаковал арьергард Монтекукколи. Завязался упорный бой. Монтекукколи защищался упорно и искусно, но сильный напор превосходящих сил привел его конницу в расстройство и бегство. На поддержку арьергарду Гольцгапфель выслал 500 мушкетеров, 400 всадников и 2 орудия. Однако они не спасли положение. Конница Тюренна вела фронтальную атаку, а всадники Врангеля осуществили двухсторонний охват арьергарда, окружили его и уничтожили. Оказать действенную помощь Монтекукколи оказалось невозможным из-за обоза, следовавшего позади войск, а леса и болота не позволяли его обойти. Союзники потеряли 2 000 человек, а имперцы – 1300 мушкетеров, 900 кавалеристов, 6 орудий, а также значительный обоз. Гольцгапфель был убит, а Монтекукколи чудом избежал плена и пробился к своей армии.

Тем временем имперско-баварская армия сменившего Гольцгапфеля фельдмаршала Максимилиана фон Гронсфельда заняла позицию за речкой Шмуттер и отразила попытки союзников ее форсировать. Тюренн и Врангель до вечера ожидали подхода своей артиллерии, но и пушечный огонь ситуацию не изменил. Союзники решили возобновить атаки утром 18 мая. Ночью противник под прикрытием артиллерии отошел за Лех и сжег мост. Теперь защита Баварии зависела от укрепленных линий на этой реке. 19 мая французы и шведы двинулись на север и заняли позиции у Оберндорфа на западном берегу Леха и в миле от Рейна. Главные силы Гронсфельда дислоцировались в Обер-Пайхинге. Фактически к 25 мая противники оказались на позициях у Леха, которые занимали Густав Адольф и имперский полководец Тилли в 1632 г. При этом Врангель желал повторить триумф своего покойного короля, а Гронсфельд – избежать ошибок Тилли. Союзная армия насчитывала 9 000 пеших и 14 000 конных солдат, а противник – 7 000 кавалерии и 7 500 пехоты. В свое время Тилли держал оборону близ берега, Гронсфельд, напротив, решил свои главные силы отвести подальше, а на берегу оставить конный патруль и солдат, обеспечивавших земельные работы. Когда союзники приблизились, он с частью сил предпринял контратаку, но не обеспечил ее пушечным огнем, и поэтому его план заставить франко-шведские войска отойти провалился.

26 мая Врангель готовился к переходу: поставил 12 тяжелых орудий для бомбардировки баварской защиты и строил мост через реку. Но использовать пушки ему не пришлось: силы Гронсфельда были далеко, и берег был «чист» для перехода. Врангель послал небольшую часть всадников на разведку на другую сторону, которые в 5 вечера наткнулись на патруль Гронсфельда. Последний сообщил своему командующему, что шведы уже переходят реку, и Гронсфельд, поняв, что защита бессмысленна, оставил Лех свободным и отошел к Ингольштадту. Не зная об отходе противника, Врангель 27 мая начал операцию, предварительно выслав эскадрон обезопасить берег. Те обнаружили отступавших баварцев, а Гронсфельд, приняв их за целую армию, превратил отступление почти в бегство, в ходе которого потерял 8 пушек и несколько кавалеристов.

Оставшийся в городе Райне на Лехе имерско-баварский гарнизон попытался помешать переходящим эту реку силам Врангеля. Вся операция могла быть поставлена под сомнение, но солдаты Тюренна ликвидировали это препятствие, обеспечив блокаду Райна. Вторжение в Баварию началось. «2-я битва на Лехе» имела катастрофические последствия для Баварии, которую заняли франко-шведские войска и подвергли ее разорению и ограблению. То была нехарактерная для Анри жестокость, вызванная поведением шведов, зависимостью от союза с ними и отсутствием средств для обеспечения армии. Она расходилась с дипломатией мира, проводимой Мазарини. 3 июня Гронсфельда лишили командования и арестовали, его карьера была закончена.

Но и союзникам не пришлось насладиться достигнутым. Имперский полководец Эней Сильвио Пикколомини и генералы Гунодштейн и Энкефорт собрали немалую армию (9-10 000 пехоты, 15 000 конницы), перешли через Дунай и двинулись по левой стороне реки Изар. Французы и шведы не получили помощи от своих переговаривавшихся в Вестфалии государств (к тому же еще в мае от Врангеля отделился с 3 000 солдат генерал Кенигсмарк, вторгшийся в Богемию и осадивший Прагу). Это их вынуждало, меняя позиции, находиться то в состоянии обороны, то в бесплодных атаках и частом бездействии между Изаром и Инном до сентября, а затем отступить за Лех. За ними на этот рубеж вышла имперско-баварская армия. Только 3 ноября Врангель и Тюренн получили известие о заключении Вестфальского мира. Тюренн ушел в Швабию, Врангель в Нюрнберг, а Кенигсмарк снял осаду Праги[59]. Так закончилась последняя кампания Тридцатилетней войны.

В этой кампании из-за вынужденного грабежа населения силы виконта были более подвижны, менее зависимы от складов продовольствия, но сильно зависимы от общего командования Врангеля. К тому же из-за враждебного окружения французам и шведам пришлось отсиживаться в укрепленном лагере, выжидая изменения обстановки в благоприятную сторону. Это стало одним из средств маневра, заключавшегося в том, что, разорив территорию полностью, армия переходила в новое место, где снова устраивала укрепленный лагерь. «В этом походе Тюренн, – писал, тем не менее, Наполеон, – прошел через Германию во всех направлениях с такой быстротой и отвагой, которые были противоположны обычному ведению войны в то время. Это было следствием его искусства и хороших основ военной школы»[60]. Но важно отметить, что в 1644-1648 гг. определилась стратегия маршала, основанная на мобильной армии, способной делать быстрые маневры и заставить противника сесть за стол переговоров, навязав ему свои условия, что и случилось с курфюрстом Баварским и императором Фердинандом III.

И все же Анри де Тюренн был недоволен кампанией 1648 г. из-за вынужденного жестокого способа ее ведения и зависимости от шведов. Возможно, и это обстоятельство способствовало его проявившейся во время парламентской Фронды неприязни к Мазарини и правительству, явно больше благоволившему к его коллеге – принцу Конде.

Военные события в Германии происходили в обстановке, когда Парижский парламент и другие верховные суды блокировали финансовую политику правительства. Кризис кредитной системы сказался даже на особо опекаемой Парижем армии в Нидерландах, командование которой в 1648 г. принял Луи де Конде. Принц прислал 10 курьеров, требуя оплатить очередное жалованье его солдатам хотя бы в половинном размере, и возмущаясь, что до сих пор не удается найти даже трети нужной суммы![61]

А 13 мая 1648 г. члены Парижского парламента приняли «акт единства», в котором призывали все суверенные суды Парижа – Счетную палату, Палату косвенных сборов и Большой Совет – направить делегации для проведения совместных заседаний во Дворце правосудия. Для спасения королевства предполагалось провести общую государственную реформу. Так началась Фронда – гражданская смута, продолжавшаяся целых пять лет. Французский историк XIX века Жюль Мишле описал ее как «войну бурлеска», войну, «комичную по происхождению, событиям, принципам», но он бы мог еще добавить, что она была исключительно трагичной из-за пролития крови, которая сопровождала ее. Впрочем, и некоторые современные работы перекликаются с этим мнением[62]. Первый ее этап (I648-I649) назывался «парламентской Фрондой», когда Парижский парламент благодаря своим лозунгам (борьба с хозяйничаньем финансистов, упразднение интендантов и наведение порядка в управлении страной), имел популярность у измученных войной и налогами подданных короля.

Кардинала Мазарини поддерживали члены Узкого совета, интенданты и финансисты. Тогда многие желали прекращения войны и полагали, что Мазарини ее специально затягивает. Успехи французского оружия приписывались исключительно доблести командующих – Конде и Тюренна, а поражения объясняли бездарным общим руководством. Первому министру надо было привлечь в свой лагерь и военные силы.

В глубине души обиженный на Мазарини за отказ аннулировать его брак, Луи Конде на людях обвинял его в том, что через год после удачной осады Дюнкерка он, чтобы очернить его славу, отправил его в Каталонию и коварно втянул в осаду Лериды, заставив армию нуждаться во всем необходимом. Ссориться с принцем крови в преддверии битвы с парламентом первый министр не хотел, да и регентша симпатизировала принцу. Поэтому 30 июня 1648 г. он по просьбе королевы отправил срочный запрос в армию Конде: как, по его мнению, следует вести себя правительству? 2 июля полководец ответил, что королева должна «пока есть возможность, вести себя мягко и пытаться всеми средствами вернуть на истинный путь тех, кто с него сошли», а к крайним методам прибегнуть как можно позже, но при этом не поступаться своей властью[63]. Здесь Луи проявил себя как тонкий политик, что случалось с ним не всегда. Да и кардинал подавал надежды честолюбцу, обещая ему жезл маршала Франции в случае удачного окончания кампании 1648 г.

На поддержку Конде рассчитывали и парламентские лидеры. Но принц, как аристократ самых высоких кровей, свысока смотрел на «новых дворян» – чиновников-выскочек. Он еще не допускал мысли о союзе с ними и рассчитывал перехитрить как парламент, так и первого министра, заняв затем ведущую роль при короле. В то же время Анна Австрийская симулировала недовольство кардиналом и жаловалась в присутствии принца на его чрезмерное миролюбие. Надо было внушить принцу, что защита трона не означает защиты первого министра, ведь политическим кредо Конде было изречение: «Я зовусь Луи де Бурбон и устои трона подрывать не могу»[64].

Между тем, Мазарини очень рассчитывал на благоприятный исход для Франции Тридцатилетней войны. 20 августа 1648 г. близ города Ланса во Фландрии произошло последнее ее сражение. Восстановившаяся испанская армия под командованием брата императора Священной Римской империи эрцгерцога Леопольда Вильгельма наступала во Фландрию, чтобы отбить крепость Ланс. Ввиду внутренних беспорядков и военных неудач в Каталонии Франция казалась уязвимой. Конде с 14 000 солдат устремился на выручку городу. Испанцы заняли позицию на возвышенности, в надежде на то, что он будет атаковать так же, как при Аллерхайме. Но чтобы выманить противника за его укрепленные линии, принц сделал вид, что отступает. Леопольд Вильгельм попался на эту хитрость и двинулся за французами, а те совершили неожиданный маневр и обрушились на противника, который оказался вне укреплений. Поначалу еще сохранившиеся ветеранские испанские «терции» подавили французскую гвардию, захватив ее знамена, что явилось местью за Рокруа. Тем не менее, кавалерия Конде подтвердила свое превосходство и заставила отступить испанскую конницу, оставившую основную массу своей пехоты изолированной на поле сражения, что привело к ее сдаче. Так принц нанес сокрушительное поражение испанцам, энергично и умело распорядившись на поле боя собственными войсками. Потери Леопольда Вильгельма оказались огромными: 4 000 убитыми и 6 000 пленными. В ходе бегства он потерял всю артиллерию и весь обоз. К тому же в сражении при Лансе были уничтожены остатки испанской пехоты, находившиеся на территории Испанских Нидерландов. Луи Конде гордился собой и не сомневался в усилении своего влияния на короля[65].

Ведь именно после этой победы Анна Австрийская напомнила Мазарини его слова о том, что решительный удар по фрондерам лучше всего нанести после крупного военного успеха. И 25 августа того же года Узкий совет решил арестовать парламентских лидеров во главе с неугомонным старцем Брусселем. А 26 августа состоялся большой благодарственный молебен в честь победы Конде.

Только в октябре 1648 г. был заключен Вестфальский мир, венчавший окончание Тридцатилетней войны. Значительную лепту в благоприятные условия договоров Франции с Империей и германскими князьями внесли победы Анри де Тюренна и Луи де Конде. Но он не принес ожидаемого покоя ни Франции, ни покрытым славой полководцам. Во-первых, не был подписан мирный договор с не принявшей требования Парижа Испанией, а, во-вторых, внутренняя смута продолжалась.

Грабежи и вымогательства наемников, не получивших платы за свой ратный труд, прямо в парижских предместьях вызвали в декабре 1648 г. нападки парламента на самого Конде. Аристократ-полководец и так едва выносил «людей мантии», а уж терпеть указания, когда и сколько платить собственному войску, вообще не мог. Его возраст, характер и победы не позволяли ему соединить с бьющей через край энергией терпение. В итоге принц испортил отношения с парламентом и автоматически сблизился с партией кардинала. Собственно, такова будет позиция Конде и других принцев крови на протяжении всего периода Фронды. Борьба клик вокруг трона превратит трагедию в фарс, в непрерывную сеть заговоров и мятежей.

Как союзник кардинала принц был очень ненадежным: «Мазарини… если не принять мер, погубит государство. Парламент слишком торопится… вздумай я броситься вслед за ним, я мог бы устроить свои дела лучше, нежели он свои, однако меня зовут Луи де Бурбон и я не намерен расшатывать устои трона. Неужто оголтелые судейские колпаки поклялись вынудить меня начать гражданскую войну или придушить их самих, навязав себе и им на голову нищего сицилианца, который, в конце концов, перевешает нас всех?» Окончательно его позиция определилась 17 декабря, когда президент Новион заметил, что парламент – «единственное место во Франции, где должны обсуждаться государственные дела, в их числе вопросы о мире, войне и заключении союзов…». Иронически сняв шляпу перед новыми «суверенами», Конде заявил, что всегда «короли оставляли за собой власть объявлять войну, заключать мир и прочие… договоры и сообщали об этом парламенту, когда уже все было сделано и подписано». Сейчас он стал беспощадным врагом этих взбунтовавшихся «буржуа».

Он, королева и кардинал более не желали вести дискуссии с фрондерами. 6 января 1649 г. в 2 часа ночи весь двор вместе с королем, Анной и Мазарини покинул Пале-Рояль и переехал в Сен-Жермен-ан-Ле. У Конде был план стянуть к Парижу войска и атаковать его с юго-востока артиллерийским штурмом из 20 пушек, а затем ввести армию через Сент-Антуанские ворота, захватить парламент и устроить суд над мятежниками. Венецианский историк Гвальдо Приорато, правда, считал иначе: принц выступал за блокаду, а Мазарини – за штурм. Но венецианец, видимо, поддался анти-мазаринистской пропаганде сторонников Конде, когда позже принц вступил в борьбу за власть с кардиналом: нужно было показать, что Мазарини был более жестоким, чем его противник. План Конде вполне соответствовал полководческому «почерку» принца и его характеру, и его реализация была объективно возможной, пока в руках правительства оставались Арсенал и Бастилия. Идея безжалостного штурма была отвергнута уже ко времени отъезда двора: ее сочли чреватой непредсказуемыми последствиями[66].

Ночью 10 января к парижанам присоединились принц Конти, герцог Лонгвиль и когорта старых заговорщиков против Ришелье: герцоги Буйон, Бофор, Ларошфуко, Люинь, герцогини де Лонгвиль и де Буйон. Скреплял эту разношерстную коалицию своей неутомимой энергией и безмерным властолюбием заместитель парижского архиепископа коадьютор Поль де Гонди. Конде был разгневан на коадьютора, как-то заметившего ему, что он пособничает Мазарини в его мошеннических делах вместо того, чтобы стать спасителем страны, отстранив от власти первого министра. Кстати, в своих мемуарах Гонди не жаловал родственников Конде: принц Конти «как вождь партии был нуль и в умножении участвовал лишь постольку, поскольку был принцем крови… Злоба играла в нем ту же роль, какую малодушие в герцоге Орлеанском. Она затопляла все другие его свойства, все, впрочем, посредственные и со множеством изъянов». А герцогиня де Лонгвиль «от природы наделена умом основательным, но еще в большей мере изощренным и изящным. Дарования ее… не показали себя в делах, в которые ее вовлекла ненависть к принцу Конде, и в которых удержали любовные интриги…»[67].

Конде пришлось успокаивать встревоженного Мазарини, что он не в сговоре с братом-предателем, и даже поклясться, что «или погибнет вместе с ним, или с триумфом вернется в Париж». Но, уяснив, что столицу поддержали губернаторы Шампани, Пикардии и Нормандии, и за ними может последовать их дворянская клиентела, он засомневался в достаточности своих сил и отправил в Бургундию приказ «собирать как можно больше дворян и присылать их ко мне»[68]. 12 января он начал обстрел Бастилии, и готовился внезапно овладеть высотами Монмартра. Комендант Бастилии сдал крепость 13 января, но Монмартр выстоял. Еще ранее парижане завладели Шарантоном, чтобы сохранить за собой позицию на реках Сене и Марне. 8 февраля принц захватил Шарантон, не встретив сильного сопротивления из-за численного превосходства его сил над армией Парижа. В конце февраля Конде успешно замкнул продовольственную блокаду столицы.

Когда начались переговоры о мире, Париж волновался, и Луи рассудил, что ему нужно ехать в столицу. Он ничего не боялся – за его спиной стояла армия – и надеялся, что если ему удастся склонить обе стороны к согласию, именно он окажется в роли лучшего советника и спасителя. Ларошфуко писал, что «в Париже ему (т.е. Конде) был оказан совершенно такой же прием, какой он привык находить по возвращении из своих наиболее славных походов»[69]. Так это было или нет, мы не знаем, ибо мемуары других современников, в частности, кардинала де Реца, говорят о довольно прохладном приеме принца в столице. Но спокойное отношение парижан к Конде Мазарини посчитал благоприятным знаком, и посоветовал Анне и Людовику вернуться в Париж.

Парижский парламент распустил свою армию и заключил в Рюэйле 11 марта 1649 г. мир с королевским двором. 18 августа 1649 г. королевская семья торжественно въехала в столицу: короля сопровождал принц, а королеву – первый министр. В те дни Конде еще надеялся, что его заслуги будут оценены по достоинству – ведь королева по прибытии в Пале-Рояль во всеуслышание заявила, что принца невозможно в полной мере вознаградить, ибо он восстановил власть короля и поддержал кардинала. Но это были только слова.

Во время парламентской Фронды интересы семьи Тюренна и его нежная дружба с сестрой принца Конде известной авантюристской и покорительницей мужских сердец герцогиней де Лонгвиль привели полководца в лагерь фрондеров. Анна-Женевьева не обошла своим ласковым обхождением и славного маршала, пронзив, хотя и ненадолго, стрелами амура его сердце. Но это обстоятельство вряд ли сильно повлияло на решение Анри: хотя он был способен любить, любовь никогда не руководила его поведением. К тому же его связь с госпожой де Лонгвиль, главным возлюбленным которой был герцог де Ларошфуко (и не только!), в литературе точно не установлена. И даже если у Анри и был роман с Анной-Женевьевой, то лишь кратковременный. А, может быть, он просто ее использовал в своих политических интересах? Есть и такая точка зрения. Во время Фронды на сцене политических интриг появилось немало аристократок: мадам де Буйон, мадам де Монбазон, мадам де Шеврез и ее две дочери – мадемуазель де Шеврез и принцесса Пфальцская, однако самой виртуозной и влиятельной интриганкой являлась герцогиня де Лонгвиль. Пустившись во все тяжкие, и забросив семейные обязанности, эти дамы желали управлять лидерами Фронды с помощью связей и особенно чар. Скорее же всего, знатные фрондеры управляли ими самими, в том числе и Тюренн. Вообще же политическая позиция полководца в начале конфликта часто критиковалась; но это было время, когда характеры людей подвергались испытаниям, что происходит во время любой гражданской войны. Он желал быть лояльным королю и королеве-матери, но, находясь в сомнениях, спрашивал себя, будет ли актом лояльности верная служба министру-выскочке, который вместо законного монарха управляет государством и губит его?

Мазарини, королева и принц Конде опасались, что Тюренн поддержит брата, и каждый писал ему, надеясь на его лояльность. В январском письме 1649 г. Мазарини пытался «образумить» полководца, выразив сожаление поведением присоединившегося к парламентской партии герцога де Буйона, и настаивая, чтобы он остался командующим армией и поговорил с братом. «Я с восхищением отношусь к Вам, и то, в чем Вы заинтересованы, станет возможным. Я готов удовлетворить все претензии на Седан к чести Вашего дома», – заканчивал кардинал[70]. Не достигнув результата, первый министр назначил в Рейнскую армию нового командующего и прислал с ним деньги – 3 000 крон. Как далее рассказывал в своих мемуарах сам виконт, «Двор выслал приказы всем офицерам не признавать месье Тюренна (как командующего – Л.И.)… И с половиной армии и 15-20 друзьями он отправился в Голландию». Он вернулся в Париж только после Рюэйльского мира[71].

Тем временем Луи Конде, недовольный, что на него не пролился дождь наград и привилегий власти, и что он по-прежнему в зависимости от «нищего сицилианца», положил гнев на милость в отношении фрондеров и поладил с братом и сестрой. Чтобы скрепить семейный союз не только духовным началом, Конде добился от королевы назначения Конти губернатором и передачи любовнику сестры Франсуа де Ларошфуко крепости Данженвилье. Он подружился с Гонди, а колкими шутками и ежедневным оспариванием справедливости действий кардинала ясно давал понять, что тот недостоин занимаемого места. Между честолюбивым полководцем и властолюбивым первым министром столкновение было неизбежно.

11 декабря 1649 г. на Новом мосту была обстреляна пустая коляска Конде. До первого министра якобы дошли слухи, что на принца готовят покушение фрондеры – их надо было проверить. В свете последующих событий очень вероятно, что это была провокация Мазарини. На фоне продолжавшихся анти-мазаринистских настроений кардинал решил столкнуть парижан с принцем, и уже 13 декабря Гастон Орлеанский и Конде объявили в парламенте приказ короля о дознании виновников покушения. 22 декабря обвинение в заговоре предъявили Гонди, Бофору, а также парламентариям Брусселю и Шартону. Процесс тянулся месяц и закончился полным оправданием подсудимых, в результате чего принц оказался в нелепой ситуации. Его гордость и, главное, честь были сильно задеты, а виновник был очевиден. Полководец обратил свой столь долго накапливавшийся гнев на первого министра, а тот постарался упредить удар.

Накануне 18 января 1650 г. кардинал сообщил Конде, что хочет после Совета, запланированного на этот день, арестовать де Кутюра, возглавлявшего людей, которые готовили против принца заговор. Более того, первый министр попросил принца взять на себя труд приказать жандармам и легкой кавалерии короля сопровождать арестованного в Венсенский лес во избежание беспорядков. По иронии судьбы, Луи отнесся к словам Мазарини с полным доверием, дав себя обмануть. Он принял все необходимые меры предосторожности, чтобы его самого беспрепятственно отвезли в тюрьму. У Анны Австрийской от напряжения даже сдали нервы. Она объявила себя нездоровой и не вставала с постели. В ее покоях сидела мать Конде, да и сам принц тоже ненадолго зашел к королеве осведомиться о ее самочувствии.

Вечером того январского дня Мазарини передал уже приходившей в себя королеве, что все готово, и она может пожаловать в Совет. Для его людей это был условный сигнал. Едва войдя в галерею у покоев Анны Австрийской, принцы Конде, Конти и герцог Лонгвиль по королевскому указу о заточении без суда и следствия были арестованы капитаном ее гвардейцев Гито. Изумленные принцы крови и герцог не стали оказывать сопротивления. Немного спустя их усадили в карету короля, поджидавшую арестантов у Малых ворот дворцового сада. Конвой оказался слабее, чем можно было предположить. Возможно, так и было рассчитано, чтобы не возбуждать ненужные толки. Никогда еще особы столь высокого положения не препровождались в тюрьму столь малым числом людей: всего насчитывалось шестнадцать всадников да еще помещавшиеся вместе с арестованными в карете стражники. По пути в Венсенн карета опрокинулась, но никто не счел своим долгом решиться на освобождение арестованных.

Операция прошла почти бесшумно. Кардинал не торопился ликовать, и был прав. Принцы отнюдь не печалились, не проливали слезы, вели себя с достоинством и всем своим поведением выказывали презрение к их тюремщикам. Они чувствовали, что Мазарини еще не одержал победы. В замке не оказалось постелей, и первую ночь арестованные провели за игрой в карты. Демонстрируя отличное настроение, Луи беседовал с офицером охраны об астрологии. Ведь не все было потеряно. За стенами замка оставались верные союзники. В тот же день должны были арестовать еще его сестру, Тюренна, Буйона, Ларошфуко и других непокорных аристократов. Но большинству из них удалось скрыться.

Временно лояльный правительству Месье (герцог Орлеанский) тогда заявил: «Вот прекрасный улов, пойманы разом лев, обезьяна и лиса!»[72] Арест принцев вновь дал толчок к возобновлению гражданской войны.

Иначе повела себя мать Конде, Шарлотта-Маргарита, активно поддерживавшая Луи во всех его действиях. Она просила королеву-мать об освобождении принцев, но ничего не добилась, и отправилась в Бордо, где помогала в организации мятежа против правительства. Шарлотта-Маргарита скоропостижно скончалась в 1650 г., так и не успев повидаться с сыновьями.

На первых порах двор легко подавлял очаги сопротивления фрондеров в Нормандии и Бургундии. Положение изменилось, когда в конце мая отряд сторонников принцев (в его составе был и Франсуа де Ларошфуко) прорвался в Бордо, где имя Конде было популярно в народе, разочарованном финансовой политикой местного парламента. Осадив город, армия короля столкнулась с сильным сопротивлением. Командовал королевскими войсками в составе 8 000 пехоты и 3 000 конницы маршал де ла Мейер, но фактически всем распоряжался Мазарини. Кардинал проявил недюжинную стойкость, но один раз он все же сорвался. Когда де ла Мейер взял крепость Вэр, которой командовал Ришон во главе трехсот кондеянцев, Мазарини приказал повесить Ришона в трехстах метрах от резиденции короля. На юного Людовика XIV вид повешенного произвел неизгладимое впечатление, возможно, в будущем проявившееся в его политике по отношению к знати.

Около Бордо развернулась настоящая резня. После длительного боя маршалу Мейеру удалось, наконец, взять предместье Сен-Сюрен. С обеих сторон вели сильный огонь – в стане кондеянцев насчитывалось 120 убитых, в королевском лагере – около 500. Мазарини не жалел человеческие жизни ради победы. Перевес, в конце концов, оказался на стороне более сильного. Казалось, пушечные выстрелы, произведенные в Бордо, были слышны и в Париже. Люди постепенно теряли интерес к политическим событиям. Тишины и мира хотелось любой ценой. Беспорядки лишь готовили почву для будущего торжества абсолютной власти. Самый тонкий из политиков того времени Мазарини это интуитивно ощущал. Спустя год, находясь в изгнании, он имел немало времени, чтобы переосмыслить происшедшее. Тогда он четко сформулирует мысль, подходящую не только для Фронды: «Беспорядки, когда они доходят до крайности, неизбежно ведут к укреплению любой власти». Скоро это ощутил и Тюренн. Но сейчас он тщетно писал письма Анне Австрийской, в которых просил об освобождении Конде, Конти и Лонгвиля.

Только 1 октября 1650 г. при посредничестве Парижского парламента кондеянцы оставили Бордо, но согласно заключенному миру сохранили свои укрепленные замки и возможность в любой момент возобновить войну под лозунгом освобождения принцев.

Убедившись в безрезультатности своих дипломатических призывов к королеве, Анри вместе с Анной-Женевьевой де Лонгвиль отправился в Стене на восточной границе Шампани, где попытался возглавить старую армию Конде с целью освободить соратников. Они ставили целью взбунтовать Нормандию, губернатором которой был арестованный де Лонгвиль. Особенно тогда отличился Ларошфуко: без устали созывал всех друзей и единомышленников, формировал полки, собирал деньги, где только мог. Он даже нанял на военную службу немецкого полковника Бенца со своими наемниками. Однако клиентельная привязанность здесь уступила верноподданническим чувствам, и попытка Анны-Женевьевы не увенчалась успехом. Агенты Мазарини хорошо поработали в Нормандии: лишь немногие французы приняли сторону фрондеров-принцев.

Поэтому Тюренн не без участия герцогини де Лонгвиль вступил в переговоры со штатгальтером Испанских Нидерландов эрцгерцогом Леопольдом-Вильгельмом, который выдал ему 200 000 талеров для найма войска и 50 000 талеров в месяц на нужды солдат. Кроме того, он обещал передать под команду Тюренна и содержать 2 000 пехоты и 3 000 конницы в дополнение к его войскам. Рассчитывая на то, что вмешательство Испании заставит Мазарини пойти на мир, Анри, набрав на полученные деньги несколько тысяч человек и объединив их с испанцами, предоставленными ему по договору, пересек границу между Нидерландами и Францией. Испанцы планировали разделить силы: сами вторгнуться в Пикардию, а Тюренн – в Шампань, но последний настоял на операциях одной армии с целью захвата сильных крепостей и взаимодействия с соратниками по Фронде в Бордо и других местах.

Осажденные в июне небольшие крепости не были взяты из-за присутствия королевской армии и дождей, сделавших боевые действия почти невозможными. Союзники отступили, неделей позже захватили Ла Капель, а затем двинулись на Вервен, где эрцгерцог принял командование. Противники были приблизительно равны по силе, насчитывая 10-12 000 пехоты и 6-7 000 конницы. Тюренн склонил испанцев к маршу в направлении реки Эсн, взял пару крепостей, оставил там гарнизоны, а королевская армия отступила к Реймсу. Виконт рекомендовал двигаться вдоль Эсна, затем повернуть влево и маршировать прямо на Париж, чтобы освободить лидеров Фронды. Но испанский командующий не согласился с этим планом, который посчитал слишком смелым и поэтому ненадежным, и не пожелал даже пересечь Эсн. Пленных принцев перевели в тюрьму в окрестностях Орлеана. Тогда Анри с 3 000 кавалеристов и 5 000 мушкетеров атаковал десять полков кавалерии короля и отбросил их к Суассону, захватив 500 пленных.

Затем по настоянию Тюренна испанцы все же двинулись за ним с целью занять позицию между королевской армией в Реймсе и столицей. Но по неустановленной причине они не воспользовались выгодным положением, объяснив это тем, что в течение месяца вели переговоры с герцогом Орлеанским, которые не принесли никаких плодов. Затем эрцгерцог отступил на восток и осадил Музон. После семи недель осады город сдался, испанцы ушли на зимние квартиры во Фландрию, а виконт остался с 8 000 человек в Монфоконе – горной местности между реками Мез и Эсн. А королевская армия в декабре осадила Ретель. Тюренн поспешил на помощь, но прибыл слишком поздно, крепость сдалась 13 декабря, и он ушел обратно в Монфокон.

Тем временем маршал Сезар де Шуазель, граф Дюплесси-Праслен стал преследовать виконта и догнал его 15 декабря. Хотя Анри и предпочел отступление, он, тем не менее, поднялся на высоты по левую сторону долины, вдоль которой держал путь. Дюплесси сделал то же самое, но по правую сторону долины, и обе армии шли параллельно примерно 10 км на расстоянии половины пушечного выстрела. Осознав, что сражения не избежать и заметив, что кавалерия правом фланге французов малочисленна, Анри со своей конницей спустился в долину чтобы остановить движение Дюплесси около Шам Блан. Вначале операция имела успех, и кавалерия правого фланга противника была рассеяна, но ее второй эшелон оказался стойким, а солдаты-новобранцы Тюренна заволновались. То же самое произошло и на правом фланге Анри, где атака сначала была удачной, но затем захлебнулась. Как только Дюплесси понял, что противник слабеет, он перебросил кавалерию со своего правого фланга на левый и решительно атаковал, завершив разгром Тюренна. В плен попали значительная часть солдат и несколько офицеров Анри, а ему с 500 всадниками посчастливилось спастись, следуя на юг через Шампань к Бар ле Дюк. Здесь он восстановил часть своих сил и двинулся к Монмеди, где и расположился на зимние квартиры.

Конечно, полководческие таланты Дюплесси трудно сравнивать с таковыми у Тюренна. Но, возможно, он был одним из тех, кого виконт имел в виду, когда говорил: «Болван иногда может загнать меня в тупик эффективнее, нежели способный генерал». Наполеон критиковал Тюренна за вступление в бой из-за численного превосходства противника. Тем не менее, Анри вряд ли мог избежать сражения с Дюплесси, но удача отвернулась от него, и в его армии не было старых солдат, на которых он мог бы положиться. Кроме того, в этой кампании виконт зависел от эрцгерцога и не мог действовать в соответствии со своими собственными планами, хотя Леопольд и не имел никакого отношения к поражению при Шам Блан[73].

Еще 2 декабря 1650 г. супруга Конде официально попросила парламент либо освободить арестованных, либо судить их. Дело сдвинулось с места, когда 15 декабря королевская армия разбила силы Тюренна. Мазарини вернулся в Париж триумфатором и ослабил бдительность, проглядев заключение против него союза парламентских фрондеров с кондеянцами. 30 декабря парламентарии единогласно решили просить королеву освободить принцев. Кардинала стали считать главным виновником внутренних междоусобиц, а популярность заключенных росла. В этой ситуации в январе 1651 г. Гонди и Гастон Орлеанский объявили о своем сочувствии принцам, а 4 февраля парламент принял ремонстрации об их освобождении и отставке первого министра. В ночь на 7 февраля кардинал бежал из Парижа, сначала в Сен-Жермен, а затем в Германию. А Луи Конде возглавил новую Фронду (Фронду принцев), став самым опасным врагом для королевы и Мазарини. Его въезд в Париж 16 февраля вместе с братом и зятем был триумфальным. Тюренн и другие фрондеры возвратились в столицу в мае.

В отличие от коллеги по оружию, Анри не выглядел триумфатором, но не это стало главным в его последующих действиях. Противоречивые чувства – элементарная ревность к принцу крови и неприязнь к Мазарини – отходили на задний план по сравнению с его рассудительностью и проницательностью. Он уже иначе смотрел на происходящее и видел будущее, а его коллега принц – пока нет.

Противостояние

Для спасения государства достаточно одного великого человека

Вольтер

В литературе есть мнение, что «заточение повлияло на характер принца: исчезла его великолепная беспечность и уверенность в том, что великого полководца невозможно лишить свободы», что «он стал подозрительным до мнительности, и не без основания – в окружении королевы на самом деле обсуждались планы его нового ареста и, возможно, убийства»[74]. Луи демонстративно уехал в свой замок, потребовав гарантий безопасности и удаления от двора сторонников Мазарини. Но, скорее всего, то была новая тактика поведения гордого аристократа, отнюдь не потерявшего, как покажет будущее, свою отчаянную храбрость. Ему-то, сыну человека, имевшего возможность при благоприятных обстоятельствах стать королем, но при этом не избежавшего заточения, было не знать, что принца крови и полководца можно лишить свободы точно так же, как любого подданного!

В июле парламент попросил королеву дать ему необходимые гарантии. Анна Австрийская объявила об отставке трех мазаринистов, но Конде потребовал новых заверений. Регентша вышла из себя и 17 августа обвинила принца в сговоре с Мадридом. Но по совету осторожного Мазарини, с которым она постоянно переписывалась, приуроченная к совершеннолетию короля декларация от 5 сентября объявила Конде невиновным. И все же Гонди именно тогда в обмен на сан кардинала пообещал королеве организовать сопротивление принцу в парламенте. Намечавшийся хрупкий альянс мазаринистов и парламентариев скрепляла лишь общая вражда к принцу крови.

7 сентября 1651 г. парламент провозгласил совершеннолетие Людовика. Сам принц там не присутствовал. Он пребывал в мрачном настроении и понимал, что эта дата наделит короля реальной властью, и знал, что восстановил против себя королеву, которая, видя в нем главное препятствие к возвращению кардинала, не остановится ни перед чем, чтобы погубить его или выслать. Правда, Луи послал королеве письмо, поздравив ее с совершеннолетием сына и в куртуазных фразах объяснив свое отсутствие. Но Анна Австрийская в его уклончивых словах увидела личное оскорбление и произвела перемены в правительстве, изгнав из Узкого совета ставленников Конде. Еще она приказала разоружить отряды принца в Шампани, но они оказали вооруженное сопротивление[75].

В сентябре 1651 г. принц, собрав в Бордо ополчение, подчинил южные провинции и поставил цель захватить столицу. Под его знамена встало немало аристократов, а постоянной опорой принца являлась его Бургундия, где он всегда мог достать людей и деньги. У значительной части дворян еще сохранялось традиционное мышление, кодекс чести, который включал в себя соблюдение верности вассала своему сеньору. Дело доходило до парадоксов. Когда осаду одной из бургундских крепостей приехал посмотреть юный Людовик XIV, сторонники принца приветствовали его с высоты крепостных стен, но затем сразу же начали стрелять. Король подвергся серьезной опасности – в двух шагах от него был убит офицер его свиты.

8 октября Людовик объявил Конде мятежником, а 31 октября по приглашению королевы Мазарини прибыл в Пуатье. Обидевшись на власть, которую он сам желал иметь, и которая ныне стала его врагом, и повинуясь своему горячему темпераменту, принц отправил во Фландрию маркиза Силлери к испанскому послу графу Фуэльсанданья выяснить, какую помощь может предоставить ему его король Филипп IV. 6 ноября 1651 г. победитель при Рокруа и Лансе заключил союз с Испанией – своим недавним противником[76]. Ведь для двора он все равно являлся мятежником!

Союз с Мадридом в условиях продолжавшейся войны с Испанией был самой большой политической ошибкой принца за всю его жизнь. Анти-испанские чувства были традиционными для французов, и особенно сильны в чиновных кругах, культурных обществах и салонах, среди крестьян Северной Франции. Да и многие аристократы прилюдно осудили поведение Конде и дали понять, насколько им безразлично, станет ли хозяином положения он или Мазарини. Расчет принца на то, что всеобщая нелюбовь к кардиналу может оправдать его действия, оказался неверным.

В отношении своего доброго коллеги виконта Луи демонстрировал дружбу и уважение и убеждал его объединить усилия против  Мазарини, возвратившегося в пределы Франции, и взять реванш. Сторонники мятежного принца укрепились в Монроне, Бурже, Ларошели, в Париже его агенты настраивали прессу против кардинала и двора. Но Мазарини, со своей стороны, не дремал, и старался переманить на сторону королевы маршала и его брата. Отрезвленный предыдущими событиями, Анри и сам не спешил вновь примкнуть к принцу, к тому же он уже освободился от влияния (или чар) госпожи де Лонгвиль. Когда Конде спросил его, чего он желает от него, принца, или, напротив, от двора, виконт уклончиво ответил, что единственное, чего он хочет – чтобы его солдат разместили в комфортных условиях. Да и военные действия развивались не в пользу фрондеров, и герцог де Буйон в марте 1652 г. возвратился в лагерь короля. Впрочем, Фредерику-Морису осталось жить недолго – в августе того же года он умер в Понтуазе[77].

Устал от бесплодного бунта и вечных измен жены герцог де Лонгвиль, и подвластная ему Нормандия сохраняла спокойствие. Прованс и Бретань тоже остались в сфере влияния правительства. Похоже, что полной победы принца крови, верившего в единство своего клана, никто, кроме его ближайших сподвижников, не хотел. Южные города при подходе королевских войск сдавались без боя, а местные парламенты и губернаторы не соглашались размещать у себя испанские гарнизоны. К зиме 1651-52 гг. в руках мятежников оставались только Гиень и осажденная крепость Монрон, что заставило принца активизироваться.

В январе 1652 г. Конде и Месье заключили союз. Гонди остался нейтральным, и Луи даже пытался похитить его и увезти в одну из своих крепостей. Из Фландрии герцог де Немур привел испанских солдат, а герцог де Бофор стал во главе войск Гастона Орлеанского. Объединенные силы возглавил сам принц. Кондеянцам предстояло иметь дело с армией под командованием его недавнего соратника Тюренна[78].

А Анри примерно в это время, наконец, женился на Шарлотте де Комон, ожидавшей его все эти годы, несмотря на доходившие до нее слухи о сердечных пристрастиях маршала. В литературе существуют расхождения по поводу времени заключения брака – то ли он состоялся в 1651, то ли в 1653 гг. Как пишет Лонгвиль, дочь маршала де Ла Форса была настоящей аристократкой, а после заключения брака вела себя, как герцогиня. Главным в ее жизни были честь и стремление сохранить привилегии Ла Форсов и Буйонов. Шарлотта оказалась авторитарной персоной, и это ее качество способствовало тому, что самое длительное пребывание Анри дома составляло три месяца. Тем не менее, супруга была одной из тех женщин, которые действительно оказывали влияние на Тюренна. Ей он посвятил 40 писем. Но гораздо чаще (291 письмо) он писал матери, и 74 послания получила его младшая сестра Шарлотта де ла Тур д’Овернь, которую он называл своей гувернанткой и кому больше всех доверял. Так, в феврале 1649 г., когда он готовил марш на Париж, он отправил простое письмо брату, а сестре – шифрованное, где подробно рассказывал о своих планах. Так или иначе, но к состоянию Тюренна в 650 000 ливров жена добавила 320 000 ливров. Брак по вполне понятным причинам (супруга была уже в возрасте) остался бездетным. В современной литературе отмечается, что брачный контракт был заключен в 1651 г., и в ноябре 1653 г., судя по его корреспонденции, он писал Шарлотте как человек, женатый уже два года[79]. Не исключено, что и брак повлиял на смену политической ориентации виконта во время продолжавшейся Фронды.

Выбор есть выбор, и такой заметной фигуре, как Тюренну, нельзя было оставаться нейтральным семейным человеком во время очередного гражданского шторма. Необходимость загладить вину перед королем и доказать свою лояльность заставила Анри принять командование 8-9 000 солдат Королевской армии. Правда, когда герцог Орлеанский узнал о намерениях Тюренна и Буйона покинуть фрондеров, то решил взять обоих под арест и сказал об этом парижскому коадьютору. Но Гонди, хотя и принадлежал к партии герцога, считал виконта личным другом и спас его и брата от ареста, сообщив им об этом немедленно. Впрочем, будущий кардинал де Рец всегда искал выгоду и чувствовал, откуда дует ветер, и на чьей стороне может оказаться победа.

В войне на стороне короля Тюренн проявил находчивость и храбрость молодого солдата у Ярго (28 марта 1652 г.), волю и мудрость ветерана у Гиени (7 апреля), и практически завершил гражданскую войну в битве у ворот Сен-Антуан (2 июля) и возвращением Парижа в руки короля (21 октября). События развивались так.

Он и маршал Окенкур, тоже имевший примерно 9 000 человек, в основном кавалерии, отправились действовать против 14-тысячной армии Конде, которая занимала позицию между Монтаржи и Луарой. Скорее всего, Мазарини еще не был полностью уверен в лояльности Тюренна, поэтому и разделил армию между ним и Окенкуром. Анри встал лагерем в Бриаре, а Окенкур – в Блено, прикрывая странствующий королевский двор, собравшийся в Жьене. Их кавалерия была рассеяна для упрощения заготовки фуража. Узнав о приближении Конде, два военачальника собрались сконцентрировать свои силы. Луи же хотел разбить их поодиночке, и, разведав обстановку с помощью шпиона, ночью внезапно атаковал Окенкура и обратил его в бегство. Затем принц повернул к Бриару, рассчитывая точно также застать врасплох Тюренна. Но тот, встревоженный произошедшим, уже находился между Ожуром и Блено, где занял разведанную ранее позицию на единственной дороге, по которой Конде мог наступать, в дефиле между лесом и болотом – мост у Ярго. После грамотно проведенного боя Конде был остановлен, а Окенкур, обнаружив, что его никто не преследует, воссоединился со своим коллегой, пройдя кружным путем. Тем самым Тюренн спас и юного Людовика XIV от захвата фрондерами-принцами, и своего коллегу. Затем Анри, в планы которого входила защита королевского двора, а отнюдь не блестящее наступление, отступил в Жьен. Общие потери составили 600 убитыми и пленными, но Окенкур лишился своих пушек. Конде, потеряв около 400 человек, возвратился в Шатильон. 11 апреля принц прибыл в Париж и, хотя ничего не достиг, играл роль победителя среди своих многочисленных приверженцев в столице.

Теперь виконту было необходимо перенести боевые действия как можно ближе к Парижу. Быстрым маршем он достиг Санса и Корби, и отрезал Конде от своей армии. Командуя малым числом новобранцев, принц пытался подготовить к обороне Сен-Клу, Шарантон и другие пригороды Парижа. Тюренн же оставался активным и атаковал командующего армией принца Таванна во время военного праздника в Этампе, лишив его 2-3 000 человек. Но Окенкур справился со своей частью задачи настолько плохо, что Мазарини отправил его во Фландрию, и впредь полагался только на Тюренна, который собрал под свои знамена 12 000 солдат. Теперь в подготовке и реализации своих планов Анри никто не мешал.

Тем временем принц захватил Сен Дени. Двор отправился в Мелу, и Тюренн в апреле осадил Этамп. Таванн яростно оборонял город. Когда закончились припасы, он решил было сдаться, но тут Конде сумел переправить ему из Парижа обоз. Людовик по совету первого министра попытался ускорить капитуляцию личным вмешательством, но безуспешно: Таванн прикинулся больным и не шел на переговоры с ним. Этамп снова оказался на грани капитуляции, но тут в ход событий вмешалась успешная дипломатия принца крови. Вероломный союзник Мазарини герцог Лотарингский объявил себя сторонником Конде и был тепло встречен в Париже.

Казалось бы, теперь принц мог двинуться на Этамп и нанести Тюренну удар. Но герцога Лотарингского грабеж интересовал намного больше, чем сражения или защита каких бы то ни было интересов. Его армия, опустошая местность, дошла до Вильнев-Сен-Жорж. Мазарини решил избавиться от герцога, пообещав снять осаду Этампа и разрешить ему свободный проход с награбленной по дороге добычей. Анри, потерявший около 4 000 солдат при осаде Этампа и находившийся на пороге успеха, в силу политики в мае вынужден был отступить. Его письма во время осады Этампа Мишелю Ле Телье и коменданту Корби отразили как предприимчивость и упорство, так и горечь по поводу происходящего, а также, прежде всего, заботу об армии. Он неоднократно указывал на необходимость подкреплений и средств, а после потери значительного количества солдат просил устроить для раненых госпиталь. Но безуспешно.

Во Франции были военные госпитали, дислоцировавшиеся в Аррасе, Кале, Дюнкерке и Перпиньяне. Мало того, за ними присматривали специальные интенданты, в том числе и за мобильными госпиталями, сопровождавшими армию во время кампаний. Однако отсутствие денег в казне в период 1635-1659 гг., и особенно во время Фронды, значительно сократило расходы на их содержание. Еще в 1650 г. Ле Телье писал, что может послать только половину требуемой суммы для раненых в армию во Фландрии. А один современник с горестным удивлением отметил, что «беспорядок в армии ужасен…, раненые солдаты вынуждены умирать, как собаки».

Осада Этампа получила подробное отражение в мемуарах герцога Йоркского, будущего английского короля Якова II (1685-1688) и брата короля Англии с 1660 г. Карла II Стюарта, и в его «Жизни Якова II», написанной много лет спустя. 19-летний изгнанник с туманного Альбиона поступил на службу к Тюренну за несколько недель до осады. Виконт часто держал его около себя и отзывался о герцоге весьма похвально: «Он великий принц и, пожалуй, один из лучших генералов нашего времени». Под стенами Этампа под началом Тюренна служил еще один иностранец – волонтер герцог Фредерик-Арман Шомберг (нем. Фридрих Герман Шенберг, ибо родом он был из Пфальца). Лагерный маршал Шомберг получил ранение, когда находился рядом с герцогом Йоркским. Впоследствии, почти сорок лет спустя, эти люди встретились вновь, но уже в качестве противников. Стойкий кальвинист, Шомберг после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта в 1685 г. эмигрировал сначала в Бранденбург, а затем в 1688 г. присоединился к экспедиции Вильгельма III Оранского в Англию, в результате которой Вильгельм стал английским королем, а Яков бежал во Францию. В битве при Бойне в Ирландии 1 июля 1690 г., которую Яков II проиграл, Шомберг был убит[80].

Отступив от Этампа, Тюренн, тем не менее, передвигался со своей армией, не упуская из виду герцога Лотарингского. Быстро перейдя Сену, он достиг лагеря герцога, и заставил его подписать новое обязательство уйти, фактически еще до того, как бывший уже в пути Конде мог к нему присоединиться.

Тем временем, теряя поддержку среди высших слоев общества, кондеянцы были вынуждены обратиться к простонародью, как бы это им не претило. В Бордо герцогиня де Лонгвиль и принц Конти завоевали симпатии Ормэ – органа власти, созданного неименитыми буржуа и ремесленным людом. Название «Ормэ» происходило от слова «орм» («вяз») – ормисты собирались на поляне под вязами, в чем видели демократичность своего движения. Их демократичность выразилась и в том, что брата Конде формально назначили возглавлять управление городом. Хотя идеология Ормэ, исходя из их памфлетов, казалась плебейской, и опора на городские низы была основой движения, ни одного простолюдина, стоявшего на социальной лестнице ниже мастера-ремесленника, среди видных ормистов не имелось.

В самом Париже агенты Конде при поддержке герцога Орлеанского пытались управлять действиями бедноты. От прославленного полководца ждали чуда или, по крайней мере, решительных действий. Бунты народа доходили до прямых погромов, но кондеянцев это не смущало. Герцог де Бофор даже возглавил отряд нищих, призывая избивать и грабить «мазаренов». И плебс воодушевленно громил бюро налоговых сборов и торговые лавки, нападал на членов муниципалитета и сторонников кардинала.

Сам же принц крови, располагая армией всего в 5 000 человек, стоял лагерем в Сен-Клу и контролировал единственный в округе мост через Сену. Имея возможность перемещаться с одного берега на другой, он мог продержаться против 11 000 Тюренна. Поэтому виконт какое-то время ничего не предпринимал против бывшего соратника, пока королева не послала ему на помощь созданную из пограничных гарнизонов новую армию под командованием Ла Ферте, численно равную его армии.

Чтобы воспрепятствовать подкреплениям, двигавшимся на помощь Конде, по слухам, из Нидерландов, Тюренн двинулся на Ланьи-Сюр-Марн. Обнаружив, что эти подкрепления еще далеко, он предпочел вместе со своим новым коллегой атаковать Конде. Анри навел мост в Эпинэ, и было условлено, что Ла Ферте пересечет реку и нападет на лагерь Конде на левом берегу, в то время как он на правом берегу помешает переходу сил принца через реку. Обнаружив мост, Конде разгадал этот план, и, не дожидаясь, пока две армии нападут на него, был вынужден спасаться бегством за пределами Парижа. Переменчивые жители столицы были теперь столь же яростно настроены против него, сколь ранее его боготворили. Принц решил отступить в Шарантон на слиянии Сены и Марны. Из своего лагеря в Сен-Клу он мог или двинуться туда по левому берегу, или следовать через пригороды Парижа по правому берегу. Поскольку второй путь предлагал лучшие дороги, он его и выбрал, поступив неразумно, как показали дальнейшие события. 5 июля, следуя через Сен-Антуан, его авангард обнаружил шедшие с севера передовые части королевских войск. Тюренн решил атаковать Конде на марше. Луи оказался в ловушке и принял единственно возможное решение, отозвав Таванна, ведущего колонну, которому удалось воссоединиться со своим полководцем, понеся некоторые потери.

Луи был в исключительно сложном положении. Впереди его ожидала армия, обладающая тройным превосходством, в тылу находились стены Парижа, защищаемые городским ополчением, полным решимости запретить ему вход в город, который теперь был его единственным убежищем. Его поражение казалось делом предрешенным. Стены города были заполнены парижанами, выступающими в качестве заинтересованных зрителей, а на холмах Шаронна разместился король со своим двором, рассчитывая лицезреть сцену неотвратимого разгрома Конде. С присущей ему твердостью характера принц был готов дорого продать успех своего дела. Однако впереди оказались полевые укрепления, в свое время возведенные против герцога Лотарингского, пришедшиеся весьма кстати. Позиция Конде была выгодной из-за наличия в его тылу круговых дорог, позволявших снабжать войска. Тюренну это было хорошо известно, и он разместил свои силы по фронту от Шаронна до реки. Затем он произвел три атаки: сам атаковал в центре, на правом фланге наступал маркиз Сен-Мегре, а на левом – герцог Ноай. Правым флангом армии Конде командовал Немур, левым – Таванн, а сам принц с небольшим отрядом был готов двинуться на наиболее опасный участок. Французские военачальники хорошо знали друг друга; схватка обещала стать смертельной.

Желая достичь ясности и избежать больших потерь, Тюренн ограничился мелкими стычками, ожидая подхода Ла Ферте, но Мазарини приказал немедленно уничтожить войска принца. Виконт подчинился приказу. В ответ на первую атаку в центре Конде произвел вылазку и отразил ее. Вскоре оживленный бой завязался по всему фронту. Сен-Мегре атаковал укрепления на Рю де Шаронн и, несмотря на огонь с крыш и из окон, уверенно продвигался вперед. Принц встретил его на рыночной площади и отбросил назад, нанеся большие потери среди офицеров. Продвижение центра войск короля сопровождалось еще большими утратами, поскольку почти из каждого дома и сада стреляли солдаты Конде. Почти везде начались рукопашные бои. Тем временем Ноай преодолел траншеи на своем участке фронта и был готов схватиться с Немуром, когда появился Конде и отбросил его отряд. Но Тюренн уверенно продвигался вперед, достиг аббатства и далее прокладывал дорогу вдоль улицы Сен-Антуан до тех пор, пока сам принц не остановил его у западных стен. Сражение достигло апогея, Тюренн снова бросил Ноая в атаку, в то время как Ла Ферте готовился зайти Конде в тыл.

Силы принца были истощены, его поражение казалось неизбежным, когда, к счастью, благодаря заступничеству дочери герцога Орлеанского Анны-Марии де Монпансье, известной как Мадемуазель, ворота Парижа открылись, и Конде было позволено войти в город и найти там убежище. Принц отступил в квартал Сен-Жак, потеряв 2 000 человек; виконт, по-видимому, потерял больше.

В ходе боя у Сент-Антуанских ворот Тюренну удавалось исправлять ошибки своих командующих, бросавших кавалерию в узкие улицы и переулки столицы, где она не могла действовать. Анри быстро сориентировался и в таких условиях счел за лучшее совместить действия артиллерии и пехоты, когда первая продольным огнем могла расчистить путь для второй. «Второй раз Вы сохраняете корону моему сыну», – заметила тогда благодарная Анна Австрийская[81].

А вождь фрондеров был излишне разгоряченным и действовал, повинуясь внезапным импульсам. Его нетерпеливый и прямой характер вступил в противоречие с обстоятельствами Фронды и с его добрыми намерениями. Любым способом Луи желал взять власть в свои руки и наказать столичных магистратов, чтобы они перестали изображать из себя нейтралов и арбитров. Он выбрал борьбу, дошедшую до крайностей.

4 июля принц атаковал собравшийся в ратуше городской совет. Сотни людей погибли в тот день. Муниципалитет Парижа был свергнут, а новый купеческий старшина старик Бруссель предложил парламенту назначить герцога Орлеанского генеральным наместником королевства, мотивировав это тем, что король на самом деле пленник Мазарини. Конде был объявлен главнокомандующим армией.

Так с помощью террора Луи подчинил Париж, но то была пиррова победа, поскольку он оттолкнул от себя население города. Резню 4 июля трудно назвать восстанием: в ней слишком активное участие принимали переодетые солдаты Конде и люмпены де Бофора. Буржуа покидали столицу, народ зверел от голода, а солдаты грабили, насиловали женщин и потихоньку от командующего дезертировали. Навести дисциплину в войсках и порядок в городе принц не смог, хотя он и пожертвовал часть своих средств для выплаты жалованья солдатам. Его авторитет стремительно падал. Одинокий хозяин Парижа оказался в политическом вакууме, а народом овладела апатия и неверие в необходимость бунтовать. Напуганные погромами обыватели поняли, что Фронду надо быстрее заканчивать.

Конде часто сравнивал себя с Оливером Кромвелем во время гражданских потрясений в Англии (1642-1648), и, отвлекаясь от истинных политических и конфессиональных мотивов, желал стать таким же победителем. Принц, равно как и его противник Джулио Мазарини, втайне восхищался главой Английской республики. Развязав войну, Луи тут же наладил связи с Кромвелем, пытаясь получить от него помощь. Кромвеля ничуть не смущало, что фрондеры в союзе с Испанией – врагом Английской республики, и все время, пока принц «был на коне», английский лидер поддерживал с ним отношения. Он ссужал фрондерам деньги и разрешил агентам принца импортировать французские вина в Англию по низким ввозным тарифам. Но военной помощи кондеянцы от Кромвеля так и не дождались. В отношении Фронды он занимал выжидательную тактику, не вмешиваясь в войну между правительством и оппозицией. Ему нужна была стабильная Франция, которой отводил важное место в своей внешней политике для борьбы с общим врагом – Испанией[82].

В августе Конде запретил представителям крупнейших цехов Парижа засвидетельствовать свое почтение королю, и городская верхушка собралась в Пале Рояле обсудить свою дальнейшую тактику. Их поддержало много людей, шляпы которых были украшены листком белой бумаги – впервые белый цвет, символ верности королю, вытеснил желтую символику мятежа. На стороне двора активно выступил и Поль де Гонди. «Роль противника принца де Конде делала мне честь», – напишет он впоследствии. Слабевшие позиции принца в провинции заставили Конти и герцогиню де Лонгвиль оставить брата и принять условия, какие первому министру было угодно им навязать. В конце месяца Узкий совет обнародовал указ об амнистии – за исключением главарей, всем участникам смуты гарантировалось прощение в случае их возвращения под власть короля в трехдневный срок. Магистраты настолько осмелели, что пригрозили Конде, что они отправятся в Бурже к Людовику XIV просить помощи для изгнания армии принца из столицы. Ведь было очевидно, что с 4 000 солдат он не мог противостоять Тюренну и Ла Ферте.

В начале сентября Париж веселился, празднуя день рождения короля и предчувствуя мир. В городе пускали фейерверк и жгли огни. А Великий Конде был мрачен и никуда не выходил. 11 сентября Людовик XIV торжественно возложил на голову Гонди кардинальскую шапку, а 12 сентября ловким маневром дал почетную отставку Мазарини, объявив, что отпускает «своего верного слугу». Эти события окончательно изменили настроение парижан, а кардинал уже знал, что он скоро вернется в столицу.

Франция устала от войны. На улицах все чаще кричали: «Да здравствует король, долой принцев!» 13 октября Луи Конде выехал в Испанские Нидерланды, а 3 февраля 1653 г. в Париж неоспоримым хозяином положения вернулся Мазарини. Политическое противостояние принца крови и кардинала закончилась победой последнего. Правда, сторонники принца несколько иначе видели исход этой борьбы: «Своим счастьем Мазарини обязан человеку, который носит в истории имя Великого Конде». Мол, если бы не «плохое время», «плохие советы друзей», интриги кардинала Реца, характер Анны Австрийской и двуличная политика Мазарини, на принце бы не было пятна Фронды. Ему помешала репутация героя, и великий человек не зависел от самого себя![83] Да, нимб победителя мог вскружить голову такой натуре, как Конде, и породить ощущение вседозволенности. На самом же деле, Луи, воображая себя независимым, зависел и от Мазарини с его клиентелой, и от двора, который его компрометировал в целях не допустить к власти. Принц крови желал «формировать» своего суверена, а вот суверен этого не желал.

Но не стоит забывать, что политика – ничто, если она не подкреплена военной силой. Первый министр и двор Франции не могли бы достойно противостоять Великому Конде без Великого Маршала – Тюренна.

Покидая Париж, великий беглец промок под дождем и подхватил воспаление легких. Несмотря на долгое выздоровление и потерю союзников, упрямый принц решил еще побороться с кардиналом, обратив свое оружие и военное искусство против Франции на целых 7 лет. В 1654 г. за государственную измену (т.е. измену королю) его заочно приговорят к смертной казни. Трудно сказать, насколько прибытие знаменитого французского полководца улучшило состояние армии Филиппа IV. Между военачальниками в испанских войсках в Нидерландах, остававшихся наемными отрядами, и до приезда принца постоянно возникали соперничество и ревность. А вспыльчивый темперамент и высокомерное поведение Конде, ставившего себя выше других и стремящегося навести дисциплину, заметно нарушило зыбкое равновесие относительного согласия.

Возможно, поэтому в войне против Франции на долю принца крови не часто выпадал успех – против него сражалась более дисциплинированная французская армия маршала Тюренна. Правда, в начале 50-х гг. казалось, что Испания перехватила инициативу в войне с Францией. Сражаясь с фрондерами, двор отозвал значительные силы с границы, и многие крепости были отвоеваны испанцами. Пал даже Дюнкерк, в свое время захваченный французами столь дорогой ценой. Эрцгерцог предоставил в распоряжение Конде войска под командованием Фуэнсалданьи, и тогда же герцог Лотарингский снова вторгся в Шампань одновременно с вступлением испанцев в Пикардию.

В этих условиях Анри де Тюренн, стараясь казаться хладнокровным, уговорил встревоженного короля и его окружение с армией двинуться на Понтуаз за рекой Уазой к северу от Парижа, уверив, что сможет обеспечить им должную защиту. Затем он пошел на Компьень, намереваясь предотвратить соединение герцога Лотарингского с испанцами. Попытка была неудачной, но вскоре основная часть фламандского контингента испанцев вернулась домой, оставив герцогу лишь небольшой отряд кавалерии, в то время как маршал вернулся в окрестности Парижа чтобы предотвратить соединение сил Конде и герцога Лотарингского. Эта попытка также провалилась, и поскольку объединенные силы значительно превосходили армию Тюренна, последний перешел к обороне и разместил армию за лесом Вильнев-Сен-Жорж. Союзники не хотели атаковать его в выгодной позиции, решив вместо этого осадить его и отрезать его от линий снабжения. Конде разместил свои силы вблизи королевской армии, но не смог перерезать линии сообщения с Корби, где находились склады Тюренна. Затем принц, очевидно, не совсем оправившись от предыдущей болезни, вновь слег и покинул армию, а герцог Лотарингский не обладал ни способностями, ни настойчивостью, необходимыми для проведения в жизнь его плана. Тюренн успешно провел все свои обозы, и после падения крепости Монрон, которую осаждала другая королевская армия, получил подкрепление в 3 000 солдат.

Исчерпав свои запасы, он предпринял великолепный маневр. Ночным маршем 4-5 октября он вернулся в Корби, а затем двинулся двумя колоннами, которые могли быстро развернуться влево в одну линию, в направлении Турнэ, и через три дня пересек Марну у Мо и достиг Санлиса, а затем и Понтуаза, где размещался королевский двор. Конде, кому парижане окончательно отказали в поддержке, покинул столицу и направился в Шампань. А Людовик, двигаясь через Сен-Жермен и Сен-Клу, 21 октября вошел в Париж[84]. За этот триумф он должен был благодарить Тюренна, чья отвага, стойкость и умение владеть ситуацией были выше всяких похвал. Но иначе было нельзя – ведь на карту была поставлена честь виконта!

В Шампани Конде заключил окончательный договор с испанцами, по которому в награду за службу в звании генералиссимуса испанской армии ему передавались все завоеванные французские земли. Теперь у него было 25 000 человек, удача, казалось бы, улыбнулась ему, но договор так и не был до конца соблюден. Средства были предоставлены ему лишь на краткий срок, хоть он и смог взять Бар-ле-Дюк, Вуа, Коммерси и ряд более мелких населенных пунктов. Это приобретения были на самом деле потерями, так как оставили принца лишь с небольшой частью армии, ибо его пехота оказалась размещена в захваченных пунктах.

Умиротворив центральные области королевства, Тюренн и Ла Ферте двинулись к границе Лотарингии и осадили Бар-ле-Дюк. Конде шел на помощь, но его солдаты отказались подчиняться, захватив небольшой городок с большими запасами вина, и принцу пришлось отступить в Клермон и затем в Стенэ. Королевская армия взяла Бар-ле-Дюк, Барруа, Шато Пуршен и Вервен. Тюренн хотел принудить принца к сражению, но тот отступил в Люксембург. К этому времени только Луи и герцог Орлеанский продолжали сражаться.

Несмотря на то, что Тюренн следовал принципам стратегии своего времени, в войне против Конде он почти всегда разрешал стоящие перед ним стратегические задачи оригинальными приемами, поражавшими противника неожиданностью. Еще примечателен тот факт, что в условиях противостояния виконт и принц не только продолжали поддерживать дружеские отношения, но и в переписке обсуждали ошибки друг друга. В этом и заключается настоящий профессионализм! Но однажды Конде все-таки обиделся, перехватив депешу, в которой его бывший соратник с чужих слов назвал его отступление бегством. В войне друг против друга они оба проливали кровь, но не своею собственную; при этом Конде был яростен, а Тюренн, хотя и был физически разгоряченным, сохранял холодный разум. Мазарини, вернувшись в феврале 1653 г. в Париж, уже доверял виконту и обсуждал с ним все дипломатические и военные проблемы. Анри, по сути, стал играть ведущую роль в Военном совете.

В «испанской Фронде» раскрылся новый масштаб талантов французского полководца. К началу 1653 г. его противник располагал армией в 7-8 000 солдат в Шампани, таким же количеством в Гиени и многочисленными сторонниками по всей Франции. Поначалу военные действия шли вяло: и испанцы, и французы были ослаблены непрерывной войной. Тюренн и Ла Ферте с 10 000 кавалерии, 7 000 пехоты и несколькими пушками открыли кампанию активными действиями в Шампани, Бургундии и Гиени, а испанцы запоздали из-за недостатка ресурсов. В июле Конде и эрцгерцог Леопольд вторглись в Пикардию с почти 30 000 испанцев, немцев, итальянцев, лотарингцев, валлонов и французских фрондеров. В составе армии было 11 000 кавалеристов и 40 пушек. Они собрались в Ла Капель и двинулись ускоренным маршем в Фонсомм.

Принц рассчитывал быстро достичь Парижа, но Фуэнсальданья шел медленно, вознамерившись осадить и взять Аррас, чтобы тот перешел во владение Испании, а не лично Конде. Разногласия между ними отняли много времени и дали Тюренну и Ла Ферте возможность, следуя через Вервен, достичь Рибемона с 20 000 человек в сопровождении Мазарини и короля. Когда обсуждались различные варианты дальнейших действий, Тюренн заметил: «Опасность велика. Нам необходимо сосредоточить все наши силы, двинуться навстречу врагу, выбрать наилучшую позицию для защиты, удерживать превосходящие силы противника, не вступая с ним в бой, и дождаться, когда Конде разделит свои силы – а он должен будет это сделать, если захочет двинуться на Париж – и тогда атаковать его войско по частям». Согласившись с этим разумным советом, двор возвратился в Компьень[85].

Французская армия стала в Мон-Сен-Кантен. Сомма, разделяющая Тюренна и его противника, казалось, защищала их друг от друга, и ни один из полководцев не соорудил оборонительные укрепления. Следуя тайным обходным путем, Конде пересек Сомму и ручей, текущий перед королевским лагерем, обманул Ла Ферте и внезапно появился на правом фланге виконта. Немедленно оценив обстановку, тот отступил влево, Конде преследовал его с кавалерией. Тюренн занял очень сильную позицию в нескольких милях к востоку на лесистой равнине и стал укрепляться. Принц расположился рядом и приготовился к бою, но испанская пехота подошла слишком поздно, и благоприятная возможность для атаки была потеряна. Виконт успел довольно сильно укрепиться. Противник три дня стоял перед его лагерем, но не смог ничего достичь.

Тогда принц попытался осадить Гиз, но лотарингцы отказались ему помогать. Тюренн направил 2 000 в город, а испанцы стали лагерем в Вермане. Прибытие эрцгерцога Леопольда мало помогло, внутренние разногласия лишь усилились. Звание генералиссимуса должно было обеспечить Конде верховное командование, но эрцгерцог и Фуэнсальданья старались ограничить его власть, настраивая ряд офицеров против него, в то время как только единоначалие было способно сделать армию боеспособной. Конде возвратился к Сен-Кантену, Тюренн обосновался возле Хама. Французская армия перешла Уазу и осторожно приблизилась к Конде, который также перешел реку и двигался, имея Сомму справа и Уазу слева от себя. Все незащищенные города на пути Конде открывали ему ворота, но, чтобы не распылять свои силы, он не оставлял там гарнизонов, ограничиваясь принятием клятв верности. Это был его последний шанс, и он не хотел рисковать. По дороге он взял Руа, но здесь Фуэнсальданья отказался двигаться дальше. Конде предложил двинуться на Ла Фер, но испанец медлил с ответом, и Тюренн достиг города первым и разместил в нем гарнизон. Тогда Луи предложил идти на Перонн или Корби, но Фуэнсальданья не согласился, ибо для него главной целью оставался Аррас. Более того, виконт и здесь предупредил намерения принца, разместив гарнизоны в обоих городах. Узнав, что большой обоз следует к испанцам из Камбре, Анри пересек Сомму у Хама, захватил конвой и отправил его в Корби для собственного использования.

Встретив везде сопротивление, Конде стремился к сражению, рассчитывая на свое превосходство в силах, но как мог он принудить к нему Тюренна? Как писал Рамсе, «Однажды он приступил к Тюренну, угрожая атакой всех своих сил, в другой раз он предпринял ложное отступление, рассчитывая на то, что Тюренн снимется с лагеря, и он сможет внезапно атаковать того на марше, затем он попытался заманить Тюренна в ловушку, затем двинулся на главные города Пикардии, демонстрируя намерение их захватить. Напрасно демонстрировал он все свое мастерство – подозрительность, осторожность и мудрость руководили всеми действиями Тюренна. Это было противостояние Фабия и Ганнибала»[86]. Так, несмотря на превосходство в силах, принц крови не осмелился двинуться на Париж, оставив маршала в своем тылу.

Потерпев неудачу в Пикардии, Конде перенес операции в Шампань и поставил цель взять Рокруа. К тому же эрцгерцог, наконец, передал ему командование. Желая перехитрить Тюренна, принц разместил небольшие гарнизоны в разных городах, и пока Тюренн рассылал отряды для их ликвидации, Конде быстро двинулся к Рокруа и осадил город. Но взять его ему оказалось сложнее, чем в свое время разбить испанскую армию под его стенами. Доблесть осажденных, непрерывные дожди, зависть Фуэнсальданьи, дезертирство герцога Лотарингского, который ушел вместе со всем своим войском в разгар осады, и множество мелких затруднений работали против Конде. Анри не делал попыток помешать осаде, поскольку его оппонент прочно удерживал все дефиле, ведущие к равнине, на которой находилась Рокруа. Вместо этого Тюренн предпочел взять Музон. После 25 дней осады Рокруа пал. Луи радовался, словно эта была его первых побед, и, как всегда, выглядел бесстрашным и ловким. Но воевать против соотечественников – неблагодарное дело.

Новая королевская армия осадила Сен-Менехольд, а Тюренн и Ла Ферте прикрывали осадные работы. Конде попытался снять осаду, но безуспешно, так как его солдаты устали, а союзники отнюдь не спешили на помощь. Сен-Менехольд был взят, и в результате кампания 1653 г. завершилась полным успехом Тюренна.

Короткая кампания 1654 г. тоже развивалась в пользу французов. В августе Конде осадил Аррас, разбив около него укрепленный лагерь. Тюренн тут же отреагировал и регшил идти на выручку небольшому гарнизону города. Правда, право идти на Аррас ему пришлось оспаривать с королем, находившимся в Седане и желавшим, чтобы виконт шел к Стене на помощь Фаберу, который осадил его 19 июня. Но Анри полагал, что отстоять Аррас стратегически важнее, и не прогадал. По пути к городу он поручил маршалу д'Окенкуру захватить аббатство Сент-Элуа, где стояла кавалерия Конде. Количество солдат по обе стороны было малочисленным, но так как эскадроны принца состояли из французов, один очевидец сказал об этой битве то же, что Плутарх в свое время писал о баталии при Фарсале (46 г. до н.э.), когда войска Юлия Цезаря атаковали легионы Помпея, – «Орлы против орлов, легионы против легионов». И все тот же современник заметил, что «как бы там ни было, эта битва не могла войти в сравнение с той, о какой говорил древний автор, по той причине, что при Фарсале все римские силы сражались разом одни против других, а в нашем случае лишь горстка французов схватилась врукопашную…»[87]

У Арраса виконт проявил огромное терпение: он не атаковал противника немедленно, а, прежде всего, постарался отрезать его от его магазинов. Затем он решил использовать для наступления ночной бой, с трудностями которого блестяще справился, что привело к внезапности нападения. Герцог Йоркский писал об этом: «В ночное время ни один их полков противника не мог помочь друг другу; каждый боялся за себя и ложной атаки». Как раз сделать три атаки в разных местах было частью плана Тюренна[88]. Сочетая внезапность с быстротой, он наносил удары по укрепленному лагерю Конде сосредоточенными силами. Тем временем эрцгерцог Леопольд приказал испанцам Фуэнсальданьи отойти к Дуэ, оставив принца сопротивляться одного и еще прикрывать их отход к югу и востоку от города. В конце концов, Луи понял, что просто-напросто будет подавлен натиском виконта. Он признал его преимущество, особенно по части артиллерии. И 24 августа счел за благо снять осаду и отступить, предварительно выговорив возможность эвакуировать своих раненых.

Испанский король поблагодарил Конде, армия которого потеряла около 30 000 человек (эти цифры вызывают сомнение, ибо значительная часть испанцев покинула лагерь у Арраса), за этот благородный поступок: «Все было бы потеряно, если бы Вы не спасли все!». Но все не было спасено. Принц с большим трудом собрал остатки своих войск и отвел их к Камбре. Когда он объединился с испанцами и лотарингцами в Бушене – на полпути между Камбре и Дуэ – солдаты стали бросать свои шляпы в воздух, крича, что обязаны ему своей жизнью и свободой.

Французский двор в сопровождении Ла Ферте и Окенкура вернулся в Париж, а Тюренн еще маршировал на восток 50 миль, взял Кенуа, в сентябре повернул на юг, к Като-Камбрези, и разрушил несколько замков на границе. И только затем, расположив армию на зимние квартиры, он отправился в столицу. Описывая впоследствии нелегкие годы противостояния, Анри отметил, что «власть Мазарини к этой зиме стала непререкаемой»[89].

В том же году в жизни его великого соперника произошел примечательный в личном и политическом отношении эпизод.

Брюссель посетила дочь Густава Адольфа шведская экс-королева Кристина (1626-1689) – одна из самых выдающихся и загадочных фигур своего времени. С ранних лет успехи Кристины в языках и науках поражали современников. Она знала немецкий, датский, голландский, итальянский, испанский, греческий и латынь, с увлечением читала Эзопа, Юстина, Ливия, Цезаря, Вергилия и греческих историков. В цикл ее любимых занятий входили астрономия, а также собирание и изучение монет. Еще в 15 лет на Кристину огромное впечатление произвела жизнь Елизаветы Английской, в результате чего она, следуя примеру великой королевы, не желала выходить замуж. В 1641 г. канцлер Оксеншерна высказал надежду, что Кристина станет способной правительницей, если ее не испортит лесть. Но как раз последняя ее и испортила.

Став королевой и почувствовав вкус власти, честолюбивая Кристина стала вмешиваться в дипломатические дела и проявлять открытую вражду к всесильному канцлеру Оксеншерне. А после Трицатилетней войны при протестантском шведском дворе развилась чрезмерная роскошь. Да и страсть к славе у королевы достигла своего апогея: она покровительствовала наукам и искусствам, льстецы приветствовали ее как новую Минерву, как десятую музу. Одновременно росло число фаворитов Кристины. К числу последних принадлежало и несколько иностранцев, среди которых большим влиянием пользовался испанский дипломат Антонио Пиментель. Его отношения с Кристиной казались настолько интимными, что повредили ее доброму имени. Под влиянием Пиментеля и его духовника шведская королева стала склоняться к переходу в католичество и в июне 1654 г. сложила с себя корону. Современники на разные лады толковали ее отречение, объясняя его то странностями в характере Кристины, то ее желанием отдаться служению муз, то великодушными порывами ее натуры. После она в мужском платье выехала в Антверпен, а оттуда в женском – в Брюссель. В столице Испанских Нидерландов в день Рождества 1654 г. Кристина приняла католичество.

Что же связывало ее с Конде? Неприкрытое восхищение. Она склоняла голову перед ним как героем и человеком, слава о его подвигах вдохновляла ее и породила желание встретиться с ним и пригласить его к себе на службу. Кристина прямо написала принцу, что отправилась в Нидерланды, прежде всего, с этой целью. Кто знает, какие мысли бродили в ее голове? Об этом и задумался Пиментель, когда узнал о намерении экс-королевы. В интересах Испании он должен был предотвратить встречу с глазу на глаз и возможное заключение союза Конде и Кристины – ведь не исключено, что она, приобретя выдающегося полководца и нового фаворита, могла передумать и возвратиться на свой трон. В Мадриде знали о неудовлетворении принца службой испанскому королю и неважной оплатой – в казне денег практически не было. И дон Антонио настаивал, чтобы экс-королева одновременно встретилась с эрцгерцогом Леопольдом и герцогом Лотарингским, и выказала им предпочтение перед принцем.

Как интеллектуал и политик, Луи с удовольствием переписывался с Кристиной, и, прибыв в Брюссель после окончания кампании, запросил ее, что он может ожидать от их встречи. Он получил уклончивый ответ держаться в стороне, чтобы не разочаровать экс-королеву. Ситуация казалась смешной, и, наконец, после ряда посланий, Конде с согласия Кристины решил посетить ее инкогнито. Неизвестно, как он чувствовал себя, затерявшись необъявленным в толпе гостей, но он увидел в ней, как заметил потом в письме графу Фиску, «в высшей степени исключительную личность, игнорировавшую общественное мнение». «Но я не слишком придирчив», – добавил принц. По случаю его прибытия Кристина решила отбросить все предубеждения, и быстро пошла ему навстречу. Луи отступил столь же стремительно, предвидя осложнения в случае обнаружения его присутствия. Экс-королева упорно преследовала и все-таки настигла его, но до формальных почестей дело не дошло. «Все или ничего, Мадам!» – гордо сказал принц и, поклонившись, вышел из зала. Пиментель мог быть доволен собой: Конде не забыл чувствительный удар по своему статусу, хотя еще некоторое время испытывал интерес к Кристине и переписывался с ней[90]. Похоже, Луи еще верил в свою победу.

Но кампания 1655 г. была за Тюренном. Маршал успешно атаковал и взял Ландреси, Сен-Гислен, Стенэ и ряд других городов. Конде мог отстоять их – например, когда его противник начал в июне осаду Ландреси, он выступил за совместную атаку французов перед этим городом всеми силами испанцев. Но эрцгерцог Леопольд сомневался в этом плане, а граф Фуэнсальданья не оказал ему своевременной помощи. К тому же Мазарини предупредил измену д'Окенкура, готового перейти к принцу, «купив» верность этого маршала за 600 000 ливров. «Их (т.е. французская армия), – оценивал итоги этого года принц, – каждый день пополнялась свежими силами рекрутов из разных частей королевства. Наша же, наоборот, уменьшалась на глазах, благодаря пренебрежению и дурному обращению с войсками».

Скоро ему удалось отыграться, чему способствовали перемены в испанском командовании в Нидерландах. Во многом эти перемены вызвал сам принц, крайне раздраженный интригами Пиментеля, оппозицией Фуэнсальданьи, колебаниями эрцгерцога и плохим состоянием армии. В течение нескольких месяцев он упорно писал жалобы в Мадрид, грозя снять с себя полномочия, и, в конце концов, кампания 1655 г. окончательно убедила испанский двор, что нынешние отношения между союзными командующими не приведут к позитивному результату. В марте 1656 г. была сделана рокировка: на место Фуэнсальданьи в Нидерланды назначен маркиз Карасена, ранее занимавший пост правителя Милана, а должность последнего ныне должен был исполнять граф. Более того, на посту вице-короля Испанских Нидерландов эрцгерцога сменил побочный сын короля Филиппа IV от актрисы Марии Кальдерон дон Хуан Австрийский. Скоро Луи понял, что для него бастард короля даже хуже, чем Леопольд. Дону Хуану было всего 27 лет, и он был безмерно честолюбив, добиваясь, чтобы его признали законным наследником.

Получилось так, что дон Хуан прибыл в Брюссель в мае почти одновременно с английским королем в изгнании Карлом II Стюартом. Конде пригласил их к себе на обед, на котором также присутствовала вся брюссельская знать. Во главе стола было только одно кресло, и дон Хуан сказал принцу, чей ранг был известен всем присутствующим, сопроводить его к этому месту и прислуживать ему за столом, как рыцарь. Карл, который провел в Париже с Конде не один вечер, предложил ему сесть, но Луи, не выражая эмоций, стоял. Карл настаивал, и тогда принц изволил сесть, заметив, что если бы он имел честь прислуживать Его Величеству, то он бы посадил себя и дона Хуана за отдельными столами. Так черная кошка пробежала между ним и испанцем – то была плохая примета. Но сказалась она не сразу.

В июне 1656 г. Тюренн и Ла Ферте осадили испанский гарнизон Валансьенна. Конде и дон Хуан стояли с армией на правом берегу Шельды. Карасена, будучи менее агрессивен, чем Фуэнсальданья, смягчал отношения между ними. Французы, разделившись на две колонны, начали атаку города. Но когда его гарнизон уже был готов сдаться, на колонну Ла Ферте внезапно напало подошедшее 20-тысячное испанское войско, выстроенное по предложению принца в одну линию. Его левый фланг возглавлял сам Конде, правый – дон Хуан и Карасена, центр – принц де Линь. Прежде чем виконт смог прийти на помощь, его отчаянно защищавшийся храбрый коллега был разгромлен и взят в плен. Потери французов составили 400 офицеров и 4 000 солдат. Это поражение вынудило Тюренна снять осаду Валансьенна.

В момент отступления из-под Валансьенна виконт проявил умение поднять подорванное поражением моральное состояние своих солдат, сумев спасти значительную часть армии. При этом в мемуарах он высоко оценил действия Конде: «Присутствие Месье Принца привело к последствиям для нас более сложным, без него испанцы не смогли бы этого сделать».

В следующем году, отметив «полную зависимость Короля и Королевы от Месье Кардинала», и, вместе с тем, их желание, чтобы тот «прислушивался к Месье Тюренну, который блюдет интересы Двора», полководец взял Турне и продолжил свой успех во Фландрии. После трехдневной осады Тюренн принудил к капитуляции Мардик и серьезно задумался о совместных военных операциях с Кромвелем. В руках Конде и испанцев оставались Сен-Гислен и Камбре, а в октябре 1657 г. их войска расположились недалеко от Ньюпорта. Действия обеих сторон явились неплохой подготовкой к более сложному испытанию[91].

Мазарини уже давно прощупывал почву для заключения мира с Испанией, но переговоры пока ни к чему не приводили. Поэтому французам было необходимо опять взять Дюнкерк, даже при условии передачи его англичанам согласно тяжелому договору с ними от 28 марта 1658 г. Знаменитая «битва в дюнах» 14 июня 1658 г. за эту укрепленную крепость-порт положила конец испанской службе Луи де Конде и в полной мере показала накопленный годами опыт Анри де Тюренна. Это и перенос обороны в поле, где было возможно в открытом бою разгромить противника, и умелый расчет на отлив, и, главное, умелое использование резерва, исключавшегося в эпоху линейной тактики. Англичане объясняют название битвы тем, что красные плащи солдат армии «новой модели» под командованием Уильяма Локкарта (их было 3 000, или 6 000, по данным самого Тюренна, плюс 10-тысячное войско короля) привели в удивление обе стороны упрямой свирепостью при штурме, особенно преодолением песчаного холма высотой 50 м, стойко защищаемого испанскими ветеранами. Еще до начала сражения маршал с удовлетворением сообщал Мазарини, что английские солдаты в хорошей форме, на что кардинал отвечал, что из-за этого он и принял «плохие условия договора»[92].

Франко-английская армия была развернута с моря по левую сторону в две линии с резервом. На левом фланге было по разным данным 12-13 эскадронов кавалерии маркиза де Креки и Юмьера, в центре – 4 батальона армии «новой модели» и 7 французских батальонов маркиза Гаданя, а на правом фланге – 1 французский батальон, 13-14 эскадронов кавалерии Кастельно и 200 мушкетеров. Левый фланг второй линии составляли 10 эскадронов графа Шомберга, правый – 9 эскадронов графа Эканкура, центр – 7 батальонов маркиза Бельфона и 3 английских батальона. 7-8 эскадронов кавалерии долдны были поддержать пехоту первой линии, резерв составляли 4-7 эскадронов герцога де Ришелье. Перед первой линией между центром и каждым из флангов была поставлена батарея из 5 пушек.

Испанская армия Конде и дона Хуана Австрийского насчитывала 14-15 000 человек и состояла из собственно Фландрской армии, небольшого отряда французских фрондеров и 2 000 английских роялистов герцога Йоркского, перешедшего на сторону Конде после заключения союза Мазарини с Кромвелем. В лагере противника не было согласия: на совете дон Хуан предложил расположиться в дюнах и там ожидать французов, Конде же был категорически против. «Не сомневаюсь, что французы будут иметь большие выгоды, – убеждал принц вице-короля, – позиции, которые Вы собираетесь занять, можно удержать только пехотой, но их пехота куда сильнее, чем наша». Дон Хуан высокомерно заметил, что такой опасности нет, что «противник не пойдет прямо на войска Его Католического Величества». «Вы не знаете Тюренна, – возразил Луи, – ему нет равных в использовании возможностей, и ни один человек в его присутствии не побоится пострадать за это». Но дон Хуан настоял на своем, и испанцы с самого начала заняли плохие позиции.

Испанская армия разделилась на два крыла: правым, упиравшемся в море, командовал дон Хуан, а левым крылом – Конде. Правое крыло состояло из 3-4-х испанских батальонов, 4-х батальонов английских роялистов герцога Йоркского и 2-х валлонских батальонов. Кавалерия была развернута за пехотой в четыре шеренги по 8, 12, 10 и 10 эскадронов. Первая линия крыла принца состояла из 4-х батальонов пехоты и 3-х эскадронов кавалерии, вторая – из 19 эскадронов конницы в 4 шеренги по 7, 4, 4 и 4 эскадронов.

Исход двухчасового сражения близ Дюнкерка решил десант с английских кораблей и фланговый удар кавалерии Тюренна, который своевременно воспользовался отливом. В 5 часов утра 14 июня в испанский лагерь пришли новости, что противник покинул свои позиции. Герцоги Йоркский и Глостер, произведя разведку на соседнем песчаном холме, не заметили среди французов бросающиеся в глаза красные плащи. Вернувшись в лагерь, они недоумевали, какие планы вынашивает Тюренн. Конде же понял маневр своего соперника и посоветовал дону Хуану отступить, пока не поздно. Испанец отбросил эту идею в корне: «Я убежден, что сегодня будет величайший день славы испанского оружия!». «Это будет действительно великий день, – спокойно ответил принц, – если вы согласитесь отступить».

Армии сцепились друг с другом, когда четыре батальона Локкарта зашли слева и атаковали 3 испанских батальона правого крыла. Когда английские пикинеры яростно пошли на холм, герцог Йоркский пустил против них кавалерию, но лошади увязли в песках. «Я был разбит, и все мои офицеры были убиты или ранены», – написал герцог впоследствии. Во время боя наступил отлив, и Кастельно получил возможность, двигаясь со своей конницей вдоль берега, обойти правое крыло испанцев и броситься в промежуток между обеими линиями противника, приведя его в полное замешательство.

Между тем, на противоположном фланге Конде поставил цель доставить в Дюнкерк резервы, и, сражаясь с характерной для него дерзостью, опрокинул лихой атакой всадников Креки. Сопротивление французской и швейцарской гвардии позволило Тюренну выиграть время для перегруппировки, и он поспешил к Креки с частью конницы. Завязался очаянный бой, в котором под принцем была убита лошадь. Виконт сковывал своего соперника до тех пор, пока остальные французские и английские части не окружили армию дона Хуана.

Войска Конде и дона Хуана, потерявшие 4 000 человек (по иным данным 6 000), оказались полностью разгромленными. Потери Тюренна составили всего 400-500 человек. 3-тысячный гарнизон Дюнкерка капитулировал. Принц удалился в Остенде и там в беседе с герцогом Йоркским так выразился о своих дискуссиях с доном Хуаном: «Вы не знаете испанца – когда вы делаете войну, он делает свое дело». Наполеон же считал, что победа Тюренна была вполне ожидаемой из-за превосходства в пехоте и орудиях. Тем не менее, французский император заметил, что «Тюренн сделал больше, чем он мог сделать». А в военной литературе мы найдем такую оценку руководства маршала: «Удачные действия Тюренна изумительны, и талантливое пользование им всеми средствами, которые могли закрепить за ним успех, превосходит все, до сих пор нами встреченное. Приливом он воспользовался, чтобы иметь поддержку от огня английского флота, а отливом – чтобы обойти фланг неприятеля».

После победы Анри написал жене: «Неприятель атаковал нас; он был разбит, хвала Господу за это. Я немного устал, доброй ночи вам, иду спать». Затем он свободно двинулся по Фландрии, взяв Ипр и угрожая Генту и Брюсселю. Двор пышно праздновал победу в борьбе за Дюнкерк, которая нанесла окончательный удар по испанцам. Людовик же заявил, что его дорогой кузен маршал Тюренн «показал все свои достоинства… на нашей службе и службе государству»[93].

И все же для Франции и самого Мазарини взятие Дюнкерка являлось скорее выполнением обязательств договора, своеобразным долгом и платой за будущую гегемонию и процветание. Город перешел в руки англичан. Однако впереди для кардинала как дипломата маячило заманчивое будущее – заключение выгодного мира с Испанией. Да и Дюнкерку не суждено было долго оставаться в руках англичан – восстановившийся на престоле в 1661 г. Карл II, нуждаясь в деньгах, продал этот важный стратегический пункт французам всего за пять миллионов ливров.

Тем временем продолжившиеся мирные переговоры между Францией и Испанией не раз прерывались из-за споров о судьбе мятежного полководца между Мазарини и испанским министром доном Луисом. Мадрид настаивал на полной амнистии Конде, включавшей его восстановление на всех своих постах во Франции. Но Мазарини полагал, что, возвратившись ко двору, принц крови мог снова стать источником беспорядков и даже остаться испанским шпионом. К тому же кардинал уже распорядился частью его земель: отдал герцогу де Буйону, кому предназначал в жены одну из своих племянниц, древнее наследие Наваррского дома герцогство д'Альбре. Принц воспротивился этому от имени своих кредиторов, заявив, что король, каким бы всемогущим он ни был, не мог распоряжаться его имуществом в ущерб его долгам. В итоге Луи обязан был написать покаянное письмо Людовику XIV, распустить своих солдат, обещать не вступать в союзы с иностранными державами и оставить вопрос о своем будущем на добрую волю короля. Только тогда Людовик признает его как первого принца крови, аннулирует все постановления против него как изменника и восстановит его во всех владениях и на постах.

7 ноября 1659 г. Франция подписала Пиренейский мир с Испанией, который, можно сказать, в военном плане был обязан победам Тюренна, изгнавшего противника из пределов Франции и перенесшего войну на его территорию. Мирный договор в Пиренеях лишний раз указывал на поражение Мадрида и подчеркивал очевидное преимущество французов, которое было установлено Вестфальским миром. Однако ключевым моментом мирных соглашений в Пиренеях стал брак Людовика XIV и испанской инфанты Марии Терезии, имевший далеко идущие последствия для обеих стран и сыгравший огромную роль в истории международных отношений в Европе. По настоянию хитрого Мазарини в нем имелось условие, по которому приданое инфанты – 500 000 золотых эскудо – выплачивалось в точно установленные сроки в течение полутора лет. Только при соблюдении этих обязательств Мария Терезия отказывалась от своих прав на испанский престол. Статья 33 Пиренейского мира от 7 ноября 1659 г. подтверждала переход Южных Нидерландов и Милана в совместное правление Марии Терезии и Людовика. Но ни один мешок с золотом тогда не пересек Пиренеи – в разоренной Испании не было такой гигантской суммы.

В результате французская дипломатия сохраняла свободу рук в испанских делах. Вот почему испанский король Филипп IV долго отказывался от этого брака; и вот что Мазарини имел в виду в 1646 г., когда впервые выдвинул идею этого альянса: «Если инфанта выйдет замуж за Его Величество, мы сможем претендовать на испанское наследство». Впоследствии Людовик XIV похитил идею кардинала, последовательно претворяя ее в жизнь. Уже через восемь лет после заключения Пиренейского договора, «права королевы» принесли Франции Лилль и валлонскую Фландрию. Но теперь, после заключения мира приехавший в Париж Филипп IV встретил виконта Тюренна словами: «Вот человек, который доставил мне не одну бессонную ночь»[94].

Пока герцог де Граммон в Мадриде официально предлагал от имени французского короля руку и сердце испанской инфанте Марии-Терезии, Людовик XIV и Анна Австрийская посещали южные провинции Франции. 18 января 1660 г. они прибыли в Экс, куда Луи Конде, усмирив свою гордость, приехал высказать благонадежность и почтение своему кузену. Можно представить, чего это ему стоило! Принц подписал бумаги о своем полном подчинении королю еще 26 ноября 1659 г. Он выехал из Брюсселя в конце декабря в подаренной испанцами великолепной карете, за которой следовала блестящая свита. Путешествие его, сопровождавшееся пышными приемами, длилось почти месяц. В пути принц написал испанской инфанте письмо, в котором выражал радость по поводу предстоящего бракосочетания с Найхристианнейшим монархом (т.е. Людовиком) и просил ее не забывать об услугах, оказанных Его Католическому Величеству (т.е. испанскому королю). В зале архиепископства в Эксе он, наконец, предстал перед королем и Анной Австрийской, опустился перед ними на колени и вымаливал прощение, которое, несмотря на холодность Людовика, было ему дано. Все еще помня зло, причиненное ему принцем, король взял себя в руки, был чрезвычайно вежлив и даже пригласил бывшего мятежника к себе на свадьбу. Конде вежливо отказался – хоть так можно было еще проявить свою гордость[95].

Французский монарх и его первый министр простили высокородного смутьяна, возможно, и потому, что собирались активно использовать его военный авторитет в будущем. Конде еще предстояло покрыть себя новой славой.

Но еще более весомые достижения ожидали его недавнего противника Тюренна.

Ложный оптимизм нового правления

Достаточно малого, очень малого числа людей,

Чтобы исправить или испортить нравы народа

Марк Туллий Цицерон

Не имея привычки подолгу смотреться в зеркало, Анри де Тюренн не мог с уверенностью утверждать, что возраст не дает о себе знать, он прекрасно себя чувствовал. Однако время и собственное зрение его не подводили.

1660 г. был для Франции годом больших треволнений: публично раскаялся рано покрывшийся глубокими морщинами его недавний противник Луи Конде, ушли в мир иной дядя короля Гастон Орлеанский, поэт-фрондер Поль Скаррон и многие другие известные и за пределами королевства лица. 24 августа 1660 г. весь Париж созерцал организованный первым министром Мазарини великолепный спектакль торжественного въезда в столицу молодого короля с супругой Марией-Терезией. «Еще одна испанка», – шипели злые языки, а другие очевидцы на все смотрели сквозь розовые очки, восхищались одетым в золототканые одежды королем и даже сравнивали молодую королеву с Анной Австрийской. Их Величества проехали по столице от Сен-Антуанских ворот до Лувра, и не было места, где обыватели не выражали бы громкими приветственными криками свою радость.

А спустя пять месяцев ранним утром 6 февраля 1661 г. галерею королевского павильона в Лувре, где художники расписывали стены, внезапно охватило пламя. Огонь быстро распространился через открытые двери в апартаменты Мазарини. В то время, как слуги и охрана таскали ведра с водой, пытаясь сбить пламя, Анна Австрийская даже послала за священнослужителями. Когда те, наконец, прибыли, ситуация уже была взята под контроль.

Казалось, все было в порядке: королева-мать и Людовик переехали во дворец Сен-Жермен, покинув Лувр на время ремонта. Этот инцидент только укрепил их веру в то, что они находятся под защитой Бога. Но для первого министра Франции это событие послужило поворотным пунктом в борьбе против затянувшейся болезни – гнойного плеврита. 9 марта кардинал Мазарини скончался.

В королевстве многое изменилось. Точнее, не изменилось, а стремительно развивалось то, что было заложено покойным кардиналом. Причем это развитие было настолько стремительным, что довольно скоро вышло за рамки представлений Мазарини о будущем Франции.

Время смуты лучше всякого другого опыта окончательно сформировало интеллект, память и волю Людовика XIV. Фронда превратила ребенка во взрослого короля, а Францию – в образцовое по тем временам королевство.

Люди, жившие в XVII в., имели довольно ясное представление об абсолютной власти и о том, как их монарх должен был осуществлять ее. В любом случае, европейский абсолютизм, что бы ни вкладывали и как бы не критиковали это понятие, не был неограниченным деспотизмом, существовавшим во многих государствах Востока. При нем для королей было обязательным соблюдение традиционного права и поддержание равновесия между основными сословиями общества. Абсолютная монархия стремилась к внутреннему миру и порядку прежде всего потому, что сама выросла из смуты. Самой типичной чертой политической жизни со второй половины XVII в. была всеобъемлющая концентрация в руках носителей высшей государственной власти всех важных политических полномочий. В политике, идеологии и праве Европы на первое место выходили рациональные интересы. Однако явно проглядывавшие сквозь пышный и строгий узор государственной вязки династические и личные амбиции нередко сводили на нет самые глубокие и дальновидные размышления. Любые изменения наступившей эпохи происходили довольно сложно и противоречиво, а порой совсем непредсказуемо.

Политика молодого короля, которому покойный кардинал привил вкус к власти, поражала своим размахом. Скоро его двор стал считаться первым и образцовым для всей Европы, являть собой как бы своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «местными артистами». Разумеется, в этом подражании Европа проявляла различную степень энтузиазма. Однако по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV и самоуверенностью самого монарха многие иностранные дворы казались старомодными и провинциальными. Двор представлял собой единственный силовой центр государства с быстро растущим персоналом для его содержания, аппаратом управления, центром патронажа и клиентелы, ранг, влияние и внешний вид которой определяли вес правителя. Своей политикой Людовик не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа.

Эмблемой правления Людовика XIV стал его собственный лик в обрамлении солнечных лучей – поэтому его и называли Королем-Солнце. Сооружаемый под его руководством с 1661 г. дворцовый комплекс Версаль и его высокопоставленные и титулованные обитатели как раз и символизировали собой то время, когда абсолютная монархия достигла своего совершенства во Франции. Версаль стал своеобразным памятником его эпохи, главными создателями которого являлись архитекторы Луи Лево и Жюль Ардуэн-Мансар, а также Андре Ленотр, разбивший великолепный парк. «Казаться, а не быть, казаться, чтобы быть», – вот главный девиз придворного того времени, ибо жизнь в придворном обществе отнюдь не была мирной. На первый взгляд современника, французский двор казался средоточием жизни между равными. Во дворце и садах Версаля король Людовик создал барочную сцену, на которой практически ежедневно проводились праздники и представления, на которых король инсценировал взаимное согласие, честь и силу своего государства. Но жизнь в придворном обществе отнюдь не была мирной. На фоне царившей ритуализации жизни и строгой иерархии не прекращались аферы, интриги, споры о рангах и монаршей милости. Один придворный зависел от другого, а все вместе – от короля. Кто сегодня занимал высокое положение, завтра мог потерять свое место. «Жизнь при дворе – это серьезная и печальная игра, которая предполагает, что следует правильно располагать свои полки и батареи, иметь вполне определенные намерения, последовательно выполнять их, препятствовать исполнению намерений своих противников, иногда рисковать и играть в расчете на случай; и после всех этих отступлений и маневров выясняется, что это шахматы и, возможно, уже грозит неизбежный мат»[96]. И все же эти «печали» и противоречия способствовали развитию двора и государства в определенных рамках и в определенное время, а также во многом определили небывалый расцвет культуры Просвещения.

Сегодня стало модным отмечать, что Людовик XIV Королем-Солнце являлся лишь для представительства, своеобразной инсценировки высшей власти: «Король воплощает государство, король помогает государству жить». Действительно, в будни этот великий монарх предпочитал быть дисциплинированным профессионалом и человеком действия, опиравшимся на мнение своих талантливых министров. И все же король и его министры не преуспели во внедрении многого из того, чего желали достичь. Это не было удивительным в условиях примитивных коммуникаций того времени. Большое разнообразие традиций и законов, мер и весов, и даже языка приводили к провалу даже самые эффективные «стандартизирующие» усилия французских революционеров конца XVIII в. Но Людовик создал великолепную политическую культуру абсолютизма, воплощенную в Версале. Ритуал, искусство и архитектура – все они были инструментами самоутверждения, как продолжение политики другими средствами. Его власть была не просто стилем, а средством воздействия. И это воздействие реально сказалось на жизни его королевства[97].

Но мог ли Людовик XIV не превысить меру, необходимую для разумного управления государством? Мог ли он не наделать политических ошибок? И было ли его правление спокойным и уравновешенным? Ответ однозначный: нет. Тридцать четыре года его блистательной эпохи ушло на войны, опустошившие государственную казну; он изгнал гугенотов – цвет французской буржуазии – из своего королевства; он же стал для французов олицетворением «короля-тирана», что способствовало широкому распространению тираноборческих идей, приведших к Французской революции.

Вспоминая о начале своего личного правления, Людовик как-то заметил: «Было спокойно во всем свете». Действительно, в Европе на некоторое время воцарились тишина и спокойствие: можно сказать, что Франция нового времени никогда более не достигала подобной безопасности на своих границах, как в последние годы жизни кардинала Мазарини. Испания не могла вторгнуться во Францию в обозримом будущем. Англия при реставрированном монархе Карле II Стюарте не представляла непосредственной угрозы, Республика Соединенных Провинций была готова возобновить союз с Францией с целью определения будущего статуса Испанских Нидерландов. Восточные границы королевства были прочно защищены от возможных махинаций венского двора Рейнским союзом немецких князей 1658 г. – совместной оборонительной организацией для защиты Вестфальских соглашений, сохранения коллективной безопасности и запрещавшей использовать свои земли в военных целях

Но, увы, после мирных конгрессов середины XVII в. – Вестфальского (1648), Пиренейского (1559) и Оливского (1660)[98] эпоха гармонии и всеобщего мира не наступила. Едва облака войны стали рассеиваться, как на небосклоне Западной Европы в образе Марса возник решительный французский король, поставивший цель солидно обоснованного его юристами округления своих и так немалых владений. А к концу столетия на северо-востоке континента появится воинственный Карл XII Шведский, стремившийся к гегемонии в этом регионе. Так, гаранты Вестфальских соглашений 1648 г. – Франция и Швеция – сами разрушали то, что было создано под их влиянием.

Война есть война! Она могла повергать в уныние народы, но полководцам давала возможность лишний раз отличиться. Тем более, таким, как Тюренн и Конде. Но пока Франция имела одну из самых длительных передышек между войнами (вторая наступит в 80-е гг.), жизнь их активно продолжалась и в мирное время. Эта жизнь была разной.

5 апреля 1660 г. Анри за свои заслуги и верность стал губернатором Лимузена, и, что значило для него очень много, был назначен маршалом-генералом лагерей и армий короля. То был высший военный чин во Франции, равный званию генералиссимуса, и исключительная честь, подразумевавшая, что он мог претендовать на должность Коннетабля Франции, если бы отрекся от протестантской веры. Маршал уважительно выслушал это условие, изложенное ему Мазарини, но поначалу отклонил его. Он медлил, хотя его все больше одолевали сомнения. Он всегда чувствительно относился к делению церкви на два враждебных лагеря – история Тридцатилетней войны отчетливо ему это показала. Более того, поведение неконтролируемых протестантских течений во время политических потрясений в Англии в 1640-1660 г. оказали на него, роялиста, глубокое впечатление, и он все более стал склоняться к мысли перейти в католичество, что показывает переписка между ним и его женой. В 1666 г., несмотря на все его молитвы, от болезни умерла виконтесса де Тюренн, что было тяжким ударом. Последние годы, в отличие от предыдущих насыщенных событиями лет, Анри находился возле супруги и терпеливо сносил все ее жалобы. «Не обращай внимания на мои упреки, – говорил он ей, – избегай умственного волнения: это опасно при всех болезнях». В октябре 1668 г. не без влияния епископа Боссюэ и своего племянника кардинала де Буйона удрученный вдовец решился перейти в католичество. Но желанный титул был уже недосягаем. Он стал королевской привилегией.

В связи с обращением маршала Сент-Эвремон заметил, что независимо от того, был ли он протестантом, либо католиком, он стремился к справедливости и доброте: «Будучи гугенотом, он не делал ничего противного католикам, став же католиком, он заботился о безопасности гугенотов». По сути же, Тюренн-католик размышлял о слиянии двух христианских религий – католической и протестантской – для того, чтобы противоречия между ними не порождали кровавой борьбы. Из отсутствия религиозного мира он производил все беды своего времени. Но что бы сказал этот человек своему королю, если бы дожил до жестоких гонений на гугенотов и отмены Нантского эдикта в 1685 г.? Семь лет спустя после смерти Тюренна французский богослов и философ, священник и руководитель янсенистской общины Пор-Рояля великий Арно говорил протестантам: «Зачем Тюренн принял католическую веру? Не командовал ли он королевскими армиями, будучи гугенотом? Кто ему мешал это делать и впредь? Не стал ли он богаче? Наоборот, он умер бедным»[99]. Эти слова только подогрели многочисленные дебаты о том, являлся ли маршал истинным католиком или нет.

Коннетаблем он не стал, поскольку развитие Военного департамента Франции предполагало общее командование войсками лично Людовиком XIV. Тем не менее, именно на 60-е гг. пришелся пик политического влияния Тюренна, в опыте и популярности которого нуждался после смерти кардинала Мазарини молодой король. В декабре 1661 г. он стал государственным министром, отвечавшим за определенные досье внешней политики и военных дел. Его влияние на монарха, стремившегося контролировать все, не стоит сильно преувеличивать, но в то время именно его советами руководствовался еще неопытный Людовик, подбирая себе секретарей в области войны и дипломатии. Именно Тюренн председательствовал на заседании Совета 10 февраля, где обсуждался состав правительства после смерти Мазарини. Благодаря ему свои посты сохранили Гуго де Лионн, Ле Телье и его старый друг Ондедеи, граф Фрежюс.

Виконт поддерживал тесную связь с английскими роялистами и способствовал реставрации Карла II. Конечно, его личная дружба с герцогом Йоркским способствовала этому, но он и так был убежденным роялистом. Состоя в переписке с инициатором Реставрации Стюартов генералом Джорджем Монком, он послал своего человека к нему на переговоры. С согласия короля Анри предложил собственные средства для восстановления Стюартов на английском троне: он сосредоточил в Амьене под командой герцога Йоркского 1 200 солдат, амуницию и оружие для 4-5 000 человек и провизии на два месяца, разрешение на посадку в Булони и корабли для транспортировки в Англию. Как записал в своих мемуарах Яков Йоркский, Тюренн еще настаивал на личном вручении ему от себя 300 пистолей или 240 ф.ст. Но к большому облегчению для обеих сторон реставрация королевской власти в Англии произошла без французской интервенции[100].

В 1661 г. Тюренн посетил Португалию, короля которой Альфонса он советовал поддерживать против Испании. Однако миссия Анри была мало связана с дипломатическими вопросами. По негласной просьбе Людовика он сопровождал в Лиссабон небезызвестную герцогиню Анну Марию Луизу Орлеанскую, Великую Мадемуазель де Монпансье с целью выдать ее замуж за молодого Альфонса. Может быть, таким способом Людовик хотел избавиться от лицезрения бывшей активной участницы Фронды при своем дворе? Все-таки особа королевской крови… Разница в возрасте предполагаемых супругов, как видно, французского короля не смущала.

Анна Мария оставила собственное описание португальской брачной авантюры. Перед отъездом Тюренн заметил герцогине, что он относится к ней как к дочери и очень озабочен наилучшим исходом ее предстоящего вояжа и брака. Ответ Мадемуазель был обескураживающим и двусмысленным: «Уехать прочь отсюда с Вами! Я бы сделала все на свете, чтобы стать Вашей Королевой Португалии!» Впрочем, молодой Альфонс, инвалид детства – он был парализован на одну сторону, волочил ногу и мог пользоваться лишь одной рукой – ее разочаровал. «Нет, – заключила герцогиня, – я предпочту быть Мадемуазель во Франции с 500 000 ливрами дохода и делать честь своему двору, поскольку большее значение для меня имеют характер и чувства, нежели ранг». Анри позволил себе возразить, что она – подданная своего короля и должна прислушиваться к его желаниям. «Если король скажет это мне, я знаю, что ответить. Но Вы не король!» – резко оборвала его Монпансье[101].

Маршал активно участвовал в составлении договоров с другими государствами. В 1662 г. он успешно посредничал при продаже Англией Дюнкерка Франции за 5 млн. ливров. В противовес расчетливому интенданту финансов Ж.-Б. Кольберу Анри постоянно выступал за финансирование курфюрстов Кельна, Майнца и других имперских чинов в целях благоприятствования политике Франции против Габсбургов. Он был одним из очень немногих, с кем Людовик советовался по самым важным вопросам.

Частная жизнь Тюренна была довольно спокойной. Он постарался адаптироваться к «новому порядку», не забывая о своем характере и ранге. Анри нечасто, но регулярно посещал двор и участвовал во всех значимых праздниках и церемониях, считая своим долгом пользоваться правами и защищать привилегии дома Буйонов. Утром он присутствовал при одевании короля, время от времени сопровождал его в Сен-Жермен, в Фонтенбло, в Шамбор. Маршал имел два особняка в Париже – на улицах Сен-Луи-де-Маре и Сен-Клод. Выделяясь среди французской аристократии своей работоспособностью, скромностью и достоинством, он презирал низменную интригу и отличался такими редкими чертами среди своей среды, как честность и добропорядочность. «Честный человек должен сдержать слово, данное даже вору», – любил говорить он. Виконт был прост в еде и питье и не был богат по сравнению с другими представителями высшей аристократии, но и не столь беден, как гласит красивая легенда о нем. Он имел 800 000 ливров дохода с земель и 400-500 000 ливров со своих особняков в Париже. Все его состояние как минимум составляло 1 200 000 ливров капитала и 40 000 ливров ежегодной ренты. Конечно, по сравнению с огромным состоянием Мазарини (40 млн. ливров), Ришелье (20 млн.) или того же Конде (14 млн.) оно было небольшим. Но бедным человеком Тюренна все же назвать непросто, хотя все познается в сравнении, а его современники сравнивали его с «олигархами» своего времени.

Большое место в жизни полководца занимало дружеское общение. С Конде, которого в литературе часто и неоправданно называют его великим противником, маршал был в доверительно-деловых отношениях, которые стали теснее во время их дискуссии с военным министром маркизом Мишелем де Лувуа. Об этом еще будет речь впереди. Он охотно общался с Лионном, ровно – с Ле Телье, отцом маркиза де Лувуа, и натянуто – с Кольбером. Среди военных чаще всего он беседовал с Фабером. Он охотно обедал с государственными людьми, по поводу чего король писал матери: «Месье де Тюренн много времени проводит с дворянством робы». Например, в Париже его часто можно было заметить в компании первого президента Парижского парламента Ламуаньона, советника д'Ормессона и др. Не избегал он и общества дам. Помимо того, что Анри долгое время испытывал на себе влияние госпожи де Лонгвиль, он доверительно общался с Генриэттой Стюарт, супругой брата короля Филиппа (герцога Орлеанского после смерти дяди Гастона), мадам де Севинье и будущей некоронованной королевой Франции мадам де Ментенон.

В общении Анри держался с достоинством, но был исключительно приветлив и скромен. Когда кто-то знал много историй, или умел рассказать лучше него, он предпочитал внимательно слушать. Это ценили, и, более, того, его корректность, уравновешенность и способность не поддаваться провокациям стали притчей во языцех и послужили темой для анекдотов из его жизни.

Вот один из них. Маршал часто гулял один для того, чтобы поразмышлять, послушать народ и затем обратить это знание себе на пользу. Однажды он наблюдал за игрой двух торговцев, игравших в кегли. Те попросили Тюренна, не зная, кто он такой, разрешить их спор о том, кто победил. Маршал внимательно присмотрелся и высказал свое мнение, после чего проигравший стал его осыпать мощнейшей бранью. Сохраняя хладнокровие, Анри отошел в сторону. В это время мимо проходили офицеры и громко приветствовали его. Когда человек, который обругивал маршала, узнав, с кем имел дело, упал на колени и стал просить у него прощения, Тюренн ответил: «Друг мой, у Вас не было необходимости опасаться, что я обманул Вас»[102].

Луи де Конде ощущал и переживал время после своего возвращения во Францию иначе.

Целых восемь лет как полководец он оставался не у дел – Франция ни с кем не воевала, а при дворе к нему, естественно, относились с подозрением. Людовик, даже простив его, казалось, никогда не забудет его службу Испании. Новые люди были в центре внимания при дворе: такие, к примеру, как Месье и Мадам, т.е. Филипп Орлеанский и его молодая жена Генриэтта, заключившие брачный союз в начале 1661 г. Король, две королевы и герцогиня Орлеанская любили прогулки по каналу на превосходно оснащенном кораблике. В таких случаях Луи, в обязанности которого входило их сопровождение, терпеливо поджидал их и служил им с такой почтительностью, что трудно было представить этого человека в качестве недавнего непокорного мятежника. В Версале с принцем де Конде «считаются меньше, чем с покойником», изрядно преувеличивая, но не без основания, писал его современник академик Роже де Рабютен, граф де Бюсси. А Сен-Симон в характерной для него манере позже отметит, что Великий Конде «после возвращения с Пиренейским миром стал трусом и низкопоклонствовал даже перед министрами»[103]. Неудивительно, что все это заставило по-прежнему деятельную и нетерпеливую натуру Конде втянуться в борьбу за престол Речи Посполитой.

Магнаты королевской профранцузской партии, в которой имя мятежного воина и близкого родственника короля было очень популярно, написали письмо знаменитому принцу, в котором заявили о поддержке либо его кандидатуры, либо его сына герцога Энгиенского, на трон в Варшаве. Первое предложение такого рода из Польши Луи получил еще до заключения Пиренейского мира, но тогда его будущее было еще неопределенным. Прежде всего, то была инициатива королевы Польши Марии Людовики, в девичестве Марии Луизы де Гонзага (1611-1667), являвшейся весьма примечательной женщиной своего времени, судьба которой однажды уже переплеталась с жизнью Конде. Принц погрузился в воспоминания и размышления.

Мария Луиза была дочерью французского герцога Шарля де Невера из дома Гонзага (с 1627 г. герцога Мантуи) и Екатерины де Майенн, племянницы знаменитого герцога де Гиза. Рано оставшись без отца, она продемонстрировала немалое честолюбие и способность к холодному, часто преступавшему нормы морали, расчету. Чтобы получить в свое распоряжение все родительское наследство, девушка отдала двух своих младших сестер на воспитание в монастырь, надеясь оставить их там навсегда, а сама перебралась в Париж, чтобы иметь возможность играть при французском дворе заметную роль. У нее проявилась страсть к придворным интригам, и бурные романы с известными аристократами, а особенно с герцогом Гастоном Орлеанским, заставляли двор постоянно говорить о ней. Гастон даже хотел жениться на Марии, но кардинал Ришелье столь не желал этого брака, что приказал посадить ее вместе с матерью в Венсеннский замок.

Несомненно, наибольший резонанс получил ее любовный роман с молодым и красивым фаворитом короля Анри де Сен-Маром, сыном маршала Эффиа. Однако трагическая смерть любовника на эшафоте не отбила у Марии Гонзаги тягу к романтическим приключениям и придворным интригам. Следующим громким приключением неуемной особы стала бурная связь с молодым и овеянным славой после победы при Рокруа герцогом Энгиенским. Она обаяла его профессионально уверенно, и о них стали шушукаться в Версале. Сен-Мар не шел ни в какое сравнение с первым после Орлеанской линии принцем королевской крови. Возможно, именно герцога Энгиенского Мария по-настоящему любила. Принимая во внимание юный возраст Людовика ХIV, любое усиление влияния клана Конде чрезвычайно болезненно воспринималось при французском дворе. Поэтому преемник Ришелье кардинал Мазарини с большим облегчением воспринял известие о сватовстве к Марии Луизе польского короля Владислава IV Вазы, надеясь таким образом отделаться и от нее, и от ее интриг.

Конечно, до ушей набожного и к тому же ревнивого жениха долетел не только длинный перечень любовников невесты – поговаривали даже о рождении у Марии Луизы дочери, отцом которой могли быть сразу несколько французских аристократов. Сложно представить, что Владислав простил ее или решил не обращать внимания на сплетни за его спиной. Но польский король в то время вынашивал план широкомасштабного крестового похода против османов, и поддержка его замысла Францией была более чем уместной.

Только в 1646 г., когда ей было далеко за тридцать, и она вышла из детородного возраста, Мария Гонзага стала женой Владислава. Новая польская королева принялась преобразовывать варшавский двор на французский манер и подбивала супруга на войну с турками, но в целом влияние ее было ограничено вопросами культуры и образования. В частности, не без её участия в речи Посполитой с 1652 г. стала выходить первая газета. После смерти Владислава в 1648 г. королем был избран его брат Ян II Казимир. Привыкшая к новой жизни и ничего не ожидавшая от возвращения на родину, Мария Людовика согласилась стать и его супругой.

Жизнь в Речи Посполитой нельзя было назвать скучной. Польская шляхта ценила и любила вкусный и обильный стол, горячительные напитки, злоупотребляя тем и другим. Уровень образованности сильно колебался, но латынь знали поголовно, что касалось и женщин, которые обязаны были быть приятными собеседниками мужчин и блистать остроумием. Шляхта отличалась любовью к вольности, переходившей в самоуправство, и особенно к привилегиям. Ее поместья были разбросаны, дороги были годны разве что для езды верхом, поэтому любой гость, званый или случайный, был радостью для хозяина. Дружба завязывалась легко и быстро, после нескольких кубков вина. Пиры были шумными и многолюдными, с великим множеством кушаний, не всегда, правда, высокого качества. Безудержное пьянство было неотъемлемой частью «программы», как и сабельные побоища, ибо за стол садились с оружием. Но женщины принимали участие в застольях до момента «выяснения отношений» мужчин, а затем вставали из-за стола. Если же трапеза проходила «на высоте», соблюдались правила хорошего тона, то в честь женщин произносились тосты, полные изящных и не очень комплиментов. Понятно, что и на изысканных пиршествах магнатов и королей женщины были украшением: «Соль, вино, добрая воля – банкетов приправа. И четвертая – панночка милого нрава», – как писал польский поэт XVII в. В. Коховский. Кончались застолья обычно танцами. Дурной пример злоупотребления спиртным подавал королевский двор. Приемы гостей были пышными, обставленными замысловатым церемониалом. На приеме 1646 г. в Гданьске прибывшую в Польшу на венчание с Владиславом Марию Людовику поразило обилие драгоценной посуды, которой был заставлен стол, и то, что каждое блюдо, состоявшее из нескольких кушаний, подавалось на новой скатерти.

В этом браке она родила сына и дочь, которые умерли во младенчестве. По отзывам современников, новый король был довольно красив, но обладал неуравновешенным характером и был весьма падок на чужих жен. Ян Казимир стал одной из самых трагических фигур на польском престоле. Уже современники толковали его вычеканенные на монетах инициалы «I.C.R.», то есть «Ян Казимир Король», как «Initim Calamitatis Regni», что переводится как «начало несчастий королевства». При нем начался упадок Речи Посполитой, положенный восстанием запорожских казаков в 1648 г., которое возглавил гетман Богдан Хмельницкий. В 1654 г. Хмельницкий привлек к войне с поляками Московское государство, и на фоне успехов московских и казацких войск на территории Великого княжества Литовского во второй половине 1654 – начале 1655 гг. Яну Казимиру объявил войну Карл Х Шведский.

Шляхта и магнаты отрекались от его власти и добровольно приносили присягу шведскому королю. Ян Казимир и Мария Людовика были вынуждены спасаться бегством из страны. Именно в это время, когда Ян Казимир изрядно пал духом и вынашивал планы добровольного отречения от королевской короны, возрастает влияние на государственные дела его амбициозной супруги, не терявшей присутствия духа даже в самые угрожающие моменты своей жизни. Чтобы не быть заложницей воли своего неуравновешенного мужа и не утратить при его отречении власть, в голове у королевы зарождается план возведения на польский престол своего протеже. Она остановила выбор на родственнике правящей династии Бурбонов во Франции и сыне своего бывшего возлюбленного. Мария Людовика и ее окружение задумали беспроигрышный вариант – ввести в государственную жизнь Речи Посполитой принцип vivente rege, то есть избрание преемника престола при жизни и правлении его предшественника. Это предоставляло большие возможности королевской партии добиться возведения на престол не человека, который стал бы разменной монетой в предвыборной борьбе шляхты, а претендента, наиболее устраивавшего существующую власть. Введение vivente rege означало бы кардинальную реформу государственного строя Речи Посполитой, реформу, существенно усиливавшую королевскую власть и серьезно ограничивавшую «золотые шляхетские вольности» – понятие, во второй половине XVI – XVII вв. ставшее нарицательным в Польше и за ее пределами.

Все это Луи принимал во внимание, к тому же жизнь все-таки научила его осторожности. Анри Жюль был еще очень молод и зависел от отца – занятие им престола Польши могло усилить влияние самого Конде на политику этого королевства и вообще за границей. Людовик XIV вроде бы приветствовал польские расчеты бывшего фрондера, по крайней мере, не препятствовал им. Но напряженность в отношениях короля и подданного имела место, и принц тянул время. Тогда Мария Людовика предложила несколько иной план: поженить ее племянницу Анну Баварскую и герцога Энгиенского с тем, чтобы они вместе на равных правах сели на трон Польши. Конде согласился, но в ходе дебатов на сеймах по поводу vivente rege королевская партия потерпела поражение. Такой же безуспешной оказалась и следующая попытка, предпринятая на экстраординарном сейме 1662 г.

Мария Людовика умерла в 1667 г., а Ян Казимир, потеряв с ее смертью последнюю опору, отрекся от престола. В итоге польским королем стал в 1669 г. Михаил Вишневецкий, а в 1674 г. – Великий гетман Короны Ян Собеский, впоследствии прославившийся снятием осады Вены турками в 1683 г. Кстати, Собеский и Конде были лично знакомы – в 1645-1648 гг. Ян и его брат Марек, путешествуя по Западной Европе, посетили Париж. Непосредственным же следствием перипетий вокруг польского престола для клана Конде стал брак Анри Жюля и Анны Баварской[104].

В своих письмах того времени принц остро реагировал на события при дворе и за границей. Сарказм в отношении неизбежных придворных сплетен переплетается в них с горьким сожалением по поводу смерти 20 января 1666 г. от рака груди королевы-матери Анны Австрийской. Находясь недалеко от ее постели и слыша ее советы Людовику как правительницы и как матери, он в тот момент забыл все ссоры с ней и обиды на нее. Он восхитился ее достоинством и стойкостью и заметил стоявшей позади мадам де Моттвиль: «Я никогда не видел ничего более красивого! Именно эта женщина заслуживает всеобщего поклонения». Луи сочувствовал жертвам Большого пожара в Лондоне в сентябре 1666 г. Тогда фактически выгорело 85 % территории английской столицы, без крова осталось более 100 000 горожан. Эгоизм, характерный для Луи Конде в молодости, в годы зрелости не исчез, но проявления человечности и внимания к окружающему миру стали не таким уже редким явлением. Мадам де Лонгвиль, заметив это, даже старалась приобщить его к религии. Принц слушал ее и святых отцов с интересом, но с примесью стыдливости и скептицизма. Тем не менее, религиозный элемент играл значительную роль в воспитании его сына.

В отличие от Тюренна, Конде любил пребывать при дворе и дышать его зараженным интригами воздухом, но подлинным его обиталищем, можно сказать, лицом, был родовой замок Шантийи. Последний располагался в 49 км от Парижа среди густых дубовых лесов и возвышался на огромной скале, окруженной со всех сторон водой. Только один мостик, перекинутый через гигантский ров, вел к его воротам.  Название Шантийи происходило от человека имени Cantilius, который в эпоху завоевания римлянами Галлии построил в тех местах виллу. А в 1528 г., возвратившись из итальянских походов, коннетабль Анн де Монморанси соорудил там замок в стиле Ренессанса.

Разоренный во время Фронды, Шантийи был сначала непригоден для обитания, но скоро принц восстановил его так, чтобы он уступал Версалю, хотя и немного. Луи хорошо помнил драму падения талантливого сюринтенданта финансов Никола Фуке, резиденция которого Во-ле-Виконт своей безумной роскошью, красотой и всевозможными чудесами утвердила короля в решении уничтожить его. Он поручил непревзойденному садовнику Ленотру разбить великолепный парк с фонтанами вокруг замка. В одном из устроенных в нем и получившем художественное отражение в известном фильме «Ватель» празднеств принимал участие сам король, что зафиксировала в своих письмах мадам де Севинье. И сегодня фонтаны Шантийи – одни из красивейших во Франции. Недаром Людовик XIV при постройке Версаля взял их за образец. Подражая итальянской дворцовой архитектуре, принц приказал украсить фасад замка балюстрадами и колоннами, и получилось так, что в нем соединились элементы готики (мощные стены-бастионы, остроконечные шпили, водостоки в виде змееобразных чудовищ) и барочное оформление фасадов.

По сути, Шантийи из замка превратился в роскошный дворец, и стал символом перехода высшей аристократии от одного образа жизни к другому, от военных походов к празднествам, меценатству и коллекционированию произведений искусства. Но въезд в Шантийи отражал «профессию» его владельца: оформленный в ренессансном стиле, он был надежно защищен чугунными решетками и пиками. Еще Конде выкупил и перенес с центральной площади Парижа Отель де Вий во внутренний дворик замка скульптуру «Король подавляет Фронду»: Людовик XIV в полный рост давит ногой змею. Считается, что этим он желал показать свою лояльность королю – так он себя и позиционировал. Но, может, наоборот, бывший фрондер упрятал от глаз людских постоянное напоминание об ушедших мечтах? Принц помнил нанесенные ему обиды, и в одном из последних писем королю позволил себе заметить, что никогда не был свободен из-за навязанного ему брака[105].

В Шантийи Луи не отдыхал от общества. Там продолжалась придворная жизнь, только, пожалуй, на более интеллектуальном и свободном уровне. У него собирались полководцы, министры, крупные буржуа и, конечно же, просвещеннейшие умы Франции. Являясь поклонником и покровителем искусств, Конде приглашал в свой замок известных творческих личностей. В честь гостей принца Ленотр даже разбил в парке аллею Философов, что может служить доказательством того, что Великий Конде не только следовал аристократической моде того времени, но и действительно высоко ценил прекрасное. Во время пребывания не у дел после Пиренейского мира в Шантийи принц проводил время в блестящей компании таких гениев, как Мольер, Расин, Буало, Лафонтен, Мансар, Ленотр, Бурдало, Боссюэ и многие другие. Они посещали его и в перерывах между кампаниями. Как-то поэт Венсан Вуатюр заметил Конде: «Если бы Вы хоть раз соизволили снять какую-нибудь осаду, мы, Ваши поклонники, смогли бы немного передохнуть и прийти в себя, так как это внесло бы некоторое разнообразие в ход событий».

В Шантийи состоялось и первое представление «Тартюфа» Жана-Батиста Мольера, которого еще в 1664 г. автор впервые прочитал в салоне Нинон де Ланкло. Однажды один человек, знавший, что принц относится к Мольеру с симпатией, явился к Конде со словами: «Ваше Высочество, разрешите вам вручить эпитафию, которую я написал для Мольера». Принц взял эпитафию и, едва глянув на автора, ответил: «Благодарю Вас! Но я бы предпочел, чтобы он написал Вашу эпитафию»[106]. Надо сказать, он не был полностью оригинален в этом своем ответе. Прекрасно зная античную историю, он вспомнил, как однажды римский диктатор Сулла (82-79 гг. до н.э.), когда плохой уличный поэт подбросил ему тетрадку с написанной в честь него эпиграммой, тотчас же приказал вручить поэту награду, но с условием, чтобы тот впредь ничего не писал!

17 сентября 1665 г. скончался Филипп IV Испанский, и Франция немедленно предъявила претензии на Фландрию и Брабант.

Она имела на это полное право по Пиренейскому миру 1659 г. Вообще понятие легитимности в наследовании престола играло в то время значительнейшую роль. В этом смысле завещание покойного испанского короля было ярким примером. Филипп оставил трех детей от двух браков – две дочери и сына. Трон наследовал его 4-летний сын Карл, до совершеннолетия которого страной должна была управлять его вторая жена и дочь покойного императора Священной Римской империи Фердинанда. Старшая дочь Мария Терезия, жена Людовика XIV, в завещании не была упомянута, хотя по Пиренейскому миру она сохраняла все претензии на наследство. Вторая дочь, жена нынешнего императора Леопольда I Маргарита Терезия, со своими будущими детьми имела второе право после Карла на наследование престола. Третьими в этой очереди были дети сестры умершего монарха и вдовы императора Фердинанда – Марии, т.е. сам Леопольд и его сестра испанская королева Марианна. В последнюю очередь наследство могло перейти к тете Филиппа – жене герцога Савойи Карла Эммануила I Катарине. Казалось, что наследство прочно закреплено внутри габсбургской династии: Людовик и его окружение серьезно задумывались о возможной опасности интеграции владений Габсбургов в Европе. Согласно Рэмси, Тюренн был первым, с кем король советовался относительно прав Марии Терезии на Испанские Нидерланды. И Анри высказался за твердую защиту этих прав – сначала дипломатическим, а затем, если необходимо, и военным путем.

По этому болезненному вопросу Людовик попытался прийти к компромиссу с королевой-регентшей Испании, но тщетно. Поскольку юридическая сторона вопроса была довольно сложной, а Испания уступать не собиралась, французский король вскоре поддержал свои требования оружием, выдвинув свои войска во Фландрию. 24 мая 1667 г. между Францией и Испанией разгорелась Деволюционная война 1667-1668 гг., в которую были втянуты и другие страны. Экономически заманчивая для Франции добыча, Фландрия и Брабант, к тому времени в военном отношении являлись совершенно беззащитными: своей армии они не имели, а испанский флот находился в таком жалком состоянии, что не мог доставить в Нидерланды испанские войска из метрополии. Французы вторглись в Испанские Нидерланды двумя корпусами. Одним командовал Антуан де Рошбарон, маркиз де Вилькье, второй, численностью 35 000 возглавлял Тюренн. Общее командование войсками осуществлял сам Людовик, принимавший непосредственное участие в походе. «Я буду лично идти во главе своей армии, но учиться искусству войны у Вас», – сказал тогда король Тюренну, разрабатывавшему план военной кампании 1667 г. Конде же было разрешено участвовать в войне только как волонтеру. Так Фобос и Деймос снова стали соратниками и спутниками уже живого Марса.

Отправив Тюренна с армией во Фландрию, сам Людовик покинул Сен-Жермен 16 мая 1667 г., взяв с собой в качестве ученика недавно назначенного на пост военного министра маркиза Мишеля де Лувуа. Испанские Нидерланды не были готовы к войне. На начальном ее этапе из-за отсутствия испанских войск во Фландрии боевые действия заключались в изоляции, осаде, штурме и захвате отдельных гарнизонов, которые быстро сдавались, не в силах противостоять бешеному натиску французов и искусству их инженеров. В июне-июле до и после прибытия Людовика на театр военных действий Анри захватил Шарлеруа, Берг, Верне, Ат, Турне, Дуэ, Куртре и Оденарде. 10 августа они подошли к Лиллю и расположились лагерем неподалеку с намерением осадить столицу Валлонской Фландрии. Этот город был одним из самых укрепленных в Нидерландах и надолго обеспеченным провизией, хотя гарнизон его насчитывал всего 4 200 человек. Тем не менее, все горожане, способные носить оружие (таковых оказалось 25 000), поднялись на его защиту. Лувуа пытался отговорить короля от задуманного предприятия, но Тюренн был спокоен и уверен в том, что делает, и что победит. Осадные работы проводились под руководством молодого инженера Вобана. Лилль держался дольше всех – с 28 августа по 25 сентября.

Служивший у Конде во время Фронды и в Испании, но не вернувшийся во Францию граф Марсен и принц де Линь не получили сведений, что город пал. С 8 000 солдат они пришли ему на помощь и, разобравшись в ситуации, попытались ретироваться. Но не тут то было! Анри нагнал противника и взял на глазах Людовика 1 500 пленных[107].

Людовик начал кампанию, воспользовавшись благоприятными условиями, поскольку потенциальные противники Республика Соединенных Провинций и Англия воевали между собой. Однако уже 31 июля 1667 г. вторая англо-голландская война закончилась подписанием мира в Бреде. Обе стороны были встревожены военной активностью Франции. Голландию вполне устраивало состояние, когда с ней граничила ослабленная к тому времени Испания. Если Франция установит контроль над Испанскими Нидерландами, Соединенные Провинции получат общую сухопутную границу с влиятельным государством, имевшим на тот момент мощнейшую армию. С другой стороны, усиление Франции в Южных Нидерландах беспокоило Англию, поскольку фламандские порты Па-де-Кале, перейди они под контроль французской короны, стали бы сильными базами потенциального морского противника. В итоге Лондон и Гаага начали переговоры и привлекли на свою сторону Стокгольм. В итоге 23 января 1668 г. эти три государства образовали оборонительный Тройственный альянс.

Англия, Голландия и Швеция выдвинули Людовику ультиматум, в котором угрожали объявлением войны Франции в случае дальнейшей экспансии во Фландрии и в то же время давали понять Испании, что она должна уступить Франции либо завоеванные ей земли, либо Франш-Конте. Параллельно образованию Тройственного альянса Людовик-Марс продолжал успешную кампанию, на этот раз во Франш-Конте. Наконец, Луи Конде вновь получил возможность проявить себя. В июле 1667 г. король на несколько дней посетил Компьень, и там принц имел с ним длительную беседу. Он почтительно заметил королю, что оставил польские планы, и получил разрешение возглавить армию для кампании во Франш-Конте. Принц немедленно предложил военному министру Мишелю де Лувуа свой план захвата этой территории, и тот, посовещавшись с королем, согласился с ним. Принц представлялся самым подходящим для этой операции человеком, хотя ему еще не совсем доверяли.

Как губернатор Бургундии, Конде располагал сведениями об укреплениях и жителях находившегося по соседству Франш-Конте. Он знал, что внезапное вторжение застанет защитников провинции врасплох, и поэтому решил начать кампанию в необычное время – посреди зимы. В декабре 1667 г. полководец приехал в Дижон, чтобы закончить в строжайшей тайне подготовку молниеносного вторжения, ставшего известным как «военный променад». Для отвода глаз он вел переговоры с властями Франш-Конте об их нейтралитете, но 2 февраля 1668 г. внезапно прервал их. Через 12 часов кампания началась. Сам принц двинулся в направлении Безансона, а герцогу Люксембургскому приказал идти на Сален. Когда 7 февраля Людовик прибыл в Дижон, ему вечером доложили, что Безансон капитулировал – Конде взял город без единого выстрела. Люксембург был не менее успешен – за Безансоном последовал Сален. Затем полководцы объединили свои силы и 10 февраля 1668 г. в присутствии короля подошли к Долю, хорошо укрепленной столице Франш-Конте. Через четыре дня горожане открыли ворота перед венценосным победителем, который въехал в сопровождении и истинного героя кампании – своего кузена Конде и немедленно заказал молебен. Затем последовала не менее успешная осада Гре. Принц завоевал Франш-Конте всего за 14 дней[108]. Как военный, он считал проведенную кампанию чуть ли не фарсом, тем более, что после заключения мира Франш-Конте пришлось возвратить Испании. Ее главный итог Луи видел в том, что ему удалось возвратить фавор и доверие своего монарха. Впрочем, кто мог знать, о чем и как размышлял Людовик?

В ход войны вмешались еще одни события. В 1667 г. у Леопольда I и Маргариты Терезии родился сын Фердинанд Венцель. Эйфория при венском дворе длилась недолго – через 3 месяца младенец умер. Шансы Бурбонов и Габсбургов занять испанский трон, таким образом, уравновесились, что и привело буквально через неделю, 20 января 1668 г., к тайным переговорам между двумя соперниками о разделе испанского наследства, предусматривавшим преждевременный уход из жизни или отсутствие детей у нового испанского короля Карла II. Франция должна была получить Нидерланды, Франш-Конте, Неаполь, Наварру и Филиппины. Империя же претендовала на испанский трон, владения в Америке и итальянские территории. Соглашение это не было приемлемым ни для испанцев, не желавших и слышать о разделе, ни для Империи – ведь Франция получала самые богатые и компактные территории. В итоге, этот тайный договор так и не был подписан обоими правителями.

В конце февраля 1668 г. Соединенные Провинции предложили испанцам свое посредничество. Непримиримость, которую Мадрид проявлял вначале, была поколеблена военными успехами Франции. Благодаря захвату Франш-Конте, Людовик получил преимущества при заключении мира. 15 апреля подписываются предварительные условия мира. Французский король был вынужден согласиться возвратить Карлу II Габсбургу Франш-Конте. Но взамен он приобрел в Нидерландах множество полезных территорий: к Морской Фландрии прибавились Берг и Верне, приобретение Бенша и Шарлеруа обеспечило Франции передовые позиции в Эно. Самым же главным успехом стало присоединение Французской Фландрии. Именно ее города, укрепленные Себастьеном Вобаном, дали возможность Королю-Солнце выковать свой знаменитый «железный пояс» из трех линий обороны. Договор был заключен в Аахене 2 мая[109].

Война закончилось победой Франции, но Людовик XIV негодовал. Он надеялся, что полностью овладеет Испанскими Нидерландами, и ультиматум Гааги рассматривал как предательство. Французский монарх считал, что только помощь Франции в Восьмидесятилетней войне (1572-1648) позволила Республике Соединенных Провинций обрести независимость. Франко-голландские отношения стремительно ухудшались, и в 1672 г. между ними вспыхнет война. Война, роковая для Тюренна и последняя для Конде.

Марс разбушевался: милитаризация власти и Нидерландская война

Легче составлять законы, чем их исполнять

Наполеон

Нет большей беды, чем недооценивать противника.

Лаоцзы

Именно бюрократия, а не Людовик XIV, имеет, как ей не без основания кажется, право заявлять: «Государство – это Я»! Но она часто злоупотребляла этим правом и со временем все больше склонялась действительно отождествлять себя с государством, из чего проистекало и, вероятно, еще проистечет много бед.

«Войны – спорт королей», – гласит одна из известных метафор того времени. Действительно, слава и репутация королей, осуществлявших репрезентативную функцию в государстве, значила очень много. Не случайно в мировой литературе очень распространена точка зрения, согласно которой внутренняя политика государств Старого порядка и отношения между ними определялись преимущественно военными факторами. Войны в «придворно-организованной» Европе раннего Нового времени были войнами монархов между собой и несколькими суверенными республиками, такими, как Соединенные Провинции, Швейцария или Венеция. Война являлась «носителем политического решения»[110] не только в международных отношениях, но и, возможно, прежде всего, во внутренней жизни.

Милитаризация власти диктовалась и желанием прославить династию славными войнами, и средством легитимировать и защитить эту власть. Она укрепляла государство внутри и расширяла его политическое влияние, вплоть до гегемонии, за его пределами.

Первый масштабный и ставший классическим образец милитаризации власти появился во Франции как раз при Людовике XIV. Уже с 1662 г. государственный секретарь военного министерства Ле Телье подключил к делам своего сына маркиза Мишеля де Лувуа, который с 1667 г., сам побывав на войне, стал играть в этом министерстве главенствующую роль. Этот человек был необычайно энергичен в работе: только его должностная переписка занимает не менее девятисот томов in-folio. С 1670 г. он шаг за шагом осуществлял реорганизацию французских войск и формирование регулярной королевской армии – основного стержня процесса милитаризации. Традиционная вербовка иностранных наемников была дополнена набором рекрутов среди населения. Каждый приход обязан был поставлять и снабжать нескольких солдат, что положило начало созданию постоянной армии, насчитывавшей 30 пехотных полков (около 25 000 человек). В 1672 г. численность армии достигла 90-118 000, в 1678 г. – 279 610, а в 1701 г. уже доходила до 300 000 человек.

Чтобы улучшить качество офицерского состава, ограничивалась продажа офицерских чинов и устанавливалась строгая военная дисциплина. Офицеры знатного происхождения, предпочитавшие пребывать при дворе, должны были постоянно находиться в своих частях. С целью централизации руководства армией была разработана система военной иерархии, укреплявшая дисциплину командующих. Ранее генералы, служившие в одной армии, командовали ею по очереди по одному дню, что затрудняло возможность последовательной реализации единого плана действий. С полного одобрения короля Лувуа отменил этот порядок и узаконил назначение командующего армией в порядке старшинства, повысившее ответственность командования и одновременно руководство им из центра.

Большое внимание ретивый министр обратил на обеспечение армии и организацию тыла. Преобладавшая часть государственных доходов уходила на армию и флот. Для борьбы с расцветшим в связи с этим взяточничеством и воровством Лувуа увеличил число военных комиссаров, отвечавших за арсеналы, военные мануфактуры, укомплектование лошадьми конницы, продовольственные склады и военные госпитали. В пограничных городах организовывались магазины, снабжавшие армию продовольствием. Постепенно выработалась пятипереходная система довольствия войск, на деле сковывавшая их действия, ибо армия не могла удалиться от магазинов далее, чем на 5 переходов (100-125 км). Но, как и в любом деле, здесь имелись свои недостатки. Как справедливо отмечено в литературе, новая система отразилась на стратегии, поскольку боязнь за магазины вызывала рассредоточение сил. К тому же их предварительная организация могла раскрыть противнику стратегический замысел, и чтобы не оторваться от магазина приходилось ограничиваться короткими операциями. Отступление же вызывало потерю магазинов[111].

Милитаризация власти не только меняла военно-политическую структуру Франции, но и корректировала социальную политику центральной власти. Военными реформами Мишель де Лувуа ограничил инициативу командующих на войне, сократив тем самым еще одну, весьма важную, сферу влияния на короля аристократии и принцев крови. Да, он создал полезную для власти «кабинетную стратегию» и навязал именем Людовика и с его полного одобрения современную концепцию войны. Но, обладая тяжелым и волевым характером, маркиз обидел многих прославленных полководцев старого поколения, отличившихся еще на полях Тридцатилетней войны и прошедших хорошую школу гражданской смуты. На фоне трансформирующегося социума XVII в. милитаризация власти неоднозначно воспринималась знаменитыми военачальниками «первой генерации», каковыми теперь и являлись маршал Тюренн и принц Конде.

День за днем они должны были приспосабливаться к идеологической стороне реформ военного министра. Им было трудно мириться с гражданской диктатурой, сводившей, как им казалось, деятельность военных к решению второстепенных тактических задач и ограничивавшей привилегии дворянства в армии. Принц предпочитал ориентироваться в военной ситуации на месте и не желал слушать приказы из центра. А маршал вообще являлся врагом систем и рецептов в тактике и стратегии, можно сказать, был своеобразным оппортунистом в военном искусстве. «Прежде всего, я рекомендую Вам здравый смысл»[112], – любил повторять Тюренн. Политика Лувуа, вознамерившегося согласовывать их маневры на войне с королем, в значительной мере лишала их самостоятельности. Это могло ухудшить военно-стратегическую ситуацию, что вскоре и произошло.

Дипломатические усилия Франции, не оставившей своих намерений отвоевать Испанские Нидерланды, заключались в ликвидации Тройственного альянса. Наилучшим способом для этого было заключение англо-французского союза. Швецию же Франция собиралась купить путем «подарков» ее министрам. В Париже видели, что популярность в Лондоне союза с голландцами и шведами ничуть не преуменьшила торговых разногласий между Англией и Соединенными Провинциями. К тому же возвратившийся на трон предков в качестве «договорного короля» Карл II Стюарт стремился достичь абсолютной власти и предоставить свободу богослужения английским католикам. Как и его отец Карл I, сложивший голову на эшафоте в 1649 г., он идеализировал государственное устройство Франции. По мнению некоторых историков, Карл II «пытался внедрить католический абсолютизм а 1а Français на английской почве», и для этого нуждался в солидной финансовой и политической поддержке, которую готов был ему предоставить французский король.

Еще в августе 1668 г. в Англию отправился Шарль Кольбер, маркиз де Круасси, младший брат генерального контролера финансов Жана-Батиста Кольбера. Он был проинструктирован убедить Карла II, что франко-голландский союз 1662 г. был временным, и что французский король готов объединиться с ним против Республики Соединенных Провинций. Карл слушал Кольбера с большим вниманием, обедал с ним и играл в мяч, что было хорошим знаком. А в марте 1669 г. он послал католика графа Арундела с секретной миссией в Париж заложить основы союза с Людовиком XIV. Арундел непосредственно контактировал с Тюренном, которого отрядил для этой цели король, и, конечно же, с сестрой Карла Генриэттой Орлеанской.

В переговорах между Англией и Францией как нельзя лучше пригодились давние связи Анри с домом Стюартов и его доверительные отношения с сестрой короля. В этом важном дипломатическом задании не обошлось без курьезов и издержек. Став другом Генриэтты, виконт обнаружил себя связанным против своей воли с наиболее веселой и фривольной партией при дворе, которую сильно недолюбливали королева и королева-мать. Людовик, который инструктировал его каждый день, игнорировал это обстоятельство, главное – переговоры! Маршал навлек на себя недовольство короля другим.

Любимой фрейлиной герцогини Орлеанской была юная Маршьон, интеллект которой затмевал даже ее замечательную красоту. Поначалу Анри намеревался использовать ее влияние на герцогиню в политических целях и стал относиться к фрейлине с отеческим вниманием и нежностью. Но затем он неожиданно для себя влюбился. Влюбился так, что почти потерял разум. Он, ветеран почти шестидесяти лет, не имел защиты против обворожительной особы, как не имел и шансов на ответное чувство. Но он пользовался ее доверием и чувствовал себя польщенным этим. Неудивительно, что однажды Анри доверил Маршьон секретные сведения, которые знали только он, король и Лувуа. Тем не менее, секрет дошел до ушей герцога Орлеанского, который рассказал обо всем, что знал, своему брату-королю. Из-за утечки информации, которая, впрочем, не прервала переговоры, Людовик был не на шутку рассержен. Тюренн признался и раскаялся в своей слабости, но прежнего доверия короля ему не удалось вернуть. Влияние Лувуа резко возросло.

У Анри больше ничего не было с прекрасной Маршьон. Он держался от нее подальше и со стыдом вспоминал об авантюре, в которой не было ничего аморального, но из-за которой он, как считал сам, потерял влияние на своего монарха. Но был ли этот эпизод столь значимым в понижении политического веса Тюренна? Процесс милитаризации власти набирал силу, и возвышение бюрократа от войны Лувуа было естественным и необходимым. Влияние виконта как неофициального военного министра подошло к концу.

Англо-французский договор в Дувре, положивший конец Тройственному альянсу, был заключен 1 июня 1670 г. Он предусматривал единовременную выплату Людовиком XIV Карлу II более 2 млн. ливров и 3 млн. ливров ежегодных субсидий в случае войны с Голландией. Англия же обязалась объявить войну Соединенным Провинциям и выставить 6000 солдат и 50 кораблей. По рекомендации Тюренна герцог Йоркский должен был командовать объединенным англо-французским флотом. В секретной статье Карл выразил свое намерение перейти в католичество: «Король Англии, обратившись в истинную католическую веру, объявит об этом, как только позволят условия его королевства». Людовик XIV обещал ему оказать содействие в этом деле[113]. Как покажет будущее, никаких попыток обратить англичан в католицизм Карл так и не предпринял, ведь оговорка позволяла ему тянуть время – подходящие условия ведь могут не наступить никогда.

Так или иначе, но весной 1672 г. Англия как союзник Людовика XIV вступила в третью по счету войну с республикой Соединенных Провинций. Еще одним следствием англо-французского союза, но уже на ином уровне, стало то, что в Дувре благосклонный взор Карла II остановился на темноглазой бретонской даме. Луизу де Керуаль (так звали красавицу) английский король в скором времени сделал герцогиней Портсмут и своей новой возлюбленной.

Луи Конде жаждал новой войны не меньше чем Людовик. Он был включен во внутреннюю работу Военного совета и знал, что когда в Европе вспыхнет новый конфликт, король уже не будет опасаться призвать его в качестве командующего.

Эти, да и предыдущие после его возвращения во Францию годы сильно омрачало поведение его жены Клер-Клеманс. Но сейчас странный и получивший огласку эпизод окончательно отдалил их друг от друга. Жизнь Клер-Клеманс, становившейся все более несдержанной и редко показывавшейся при дворе, была покрыта покровом тайны. Скорее всего, ее поразила душевная болезнь, передавшаяся по наследству от ее матери Николь де Ришелье и усугубленная поведением супруга. Ночью 13 января 1771 г. весь Париж был взбудоражен слухами о том, что в дом Конде проникли убийцы и ранили принцессу. Ее громкие крики подняли на ноги весь дом, и они ретировались. Имена этих убийц скоро стали известны – это были ранее состоявшие на ее службе Дюваль и Рабютен. Быстро примчавшийся из Шантийи принц нашел дом в ужасном беспорядке, а жену слегка раненой. Выяснилось, хотя эти сведения могли быть и не совсем точными, что Дюваль и Рабютен в силу неизвестных причин получали немалые суммы от Клер-Клеманс и в ночь нападения требовали, угрожая оружием, от нее денег, которые в последнее время к ним перестали поступать. Луи приложил усилия, чтобы наказать обидчиков, но Рабютен избежал наказания, а Дюваль был схвачен и отправлен на галеры.

Больше Конде с супругой не виделся, он даже запретил общаться с ней Анри Жюлю. Клер-Клеманс была отправлена в замок Шатору, пределы которого ей было запрещено покидать. Симпатии парижской публики были на стороне принцессы, Конде и даже его сына осуждали, но это никак не сказалось на отношении к нему короля. Спустя четыре месяца после отъезда Клер-Клеманс в Шатору Луи получил превосходный знак персонального королевского расположения. Людовик посетит его в Шантийи. Но, может, то была своеобразная инспекция королем его владений? Как во времена Фуке? В любом случае, принц должен был быть на высоте – устроить потрясающий праздник, лишь самую малость уступавший по размаху королевским приемам, и показать свою преданность.

Главные обязанности по устроению празднества пали на Анри-Жюля, который, не отличаясь военными достижениями, ловко справлялся с организацией приемов. «Такие расходы не позволяли себе даже римские императоры во время триумфов, – конечно, преувеличивая, описывала происходящее мадам де Севинье, – все блестящие идеи принимались даже без мысли об их стоимости». Визит короля длился 36 часов, т.е. с 24 по 26 апреля, и стоил хозяину 50 000 экю. Одна тысяча ушла только на цветы, покрывавшие лужайки. Обстановка дворца поражала превосходным и оригинальным вкусом, и при этом необходимо было разместить короля, придворных, экипажи, дополнительный персонал в совсем не предназначенном для приема двух с лишним тысяч человек замке. Под спальни знати спешно переоборудовали хозяйственные постройки, да так, что их бывшее предназначение было трудно распознать. Короля и его свиту ожидали бесконечные охоты, пикники, прогулки, игры. Значительную часть праздника планировалось провести на открытом воздухе, из-за чего накануне 24 апреля изрядно волновались, поскольку шли дожди. Но в день приезда Людовика стало ясно, и вечером на звездном небосводе показалась огромная луна. Отменную вечернюю трапезу венчал грандиозный фейерверк.

«Я не создатель праздников, а всего лишь их раб», «Еда бесконечно более прекрасна вечером, в свете факелов, нежели днем, и даже более вкусна, словно дела на время забыты и число обездоленных на свете не так уж велико, и кажется, что пища естественным образом предназначена дарить нам самые сладостные удовольствия…». Эти выражения, одно из которых – психологическая констатация своего положения невольника столовой чести, а второе – грациозно-философская поэзия пиршеств тех времен, принадлежат одному человеку. Истинному герою праздника, омраченного трагедией.

Скудные сведения о жизни Вателя, вплоть до точного имени и возраста (имя, предположительно, Франсуа, возраст, тоже предположительно, 40 лет) дали повод для создания мифа о нем и вороха беллетризованных биографий и пьес. Его не смог обойти своим вниманием Александр Дюма, а кинематографисты в 2000 г. создали фильм «Ватель» с Жераром Депардье в главной роли. Имя Вателя стало синонимом гениального кулинара и символом профессиональной чести повара.

Безумный поступок управляющего Конде поразил современников и не перестает удивлять потомков. Между тем, Вателя еще при жизни признавали великим в своем деле. Его искусством восхищались Корнель и Мольер, а Мазарини, Кольбер и Филипп Орлеанский просили его первого хозяина – Фуке – одолжить Вателя для организации своих приемов. Как сын крестьянина оказался у сюринтенданта финансов Франции, остается загадкой.

После ареста Фуке Ватель спешно предпринял меры, чтобы спасти от конфискации хоть что-нибудь, уничтожил множество компрометирующих хозяина документов и бежал за пределы Франции. Спустя несколько лет скитаний он явился в том же качестве управляющего теперь уже у принца Конде. То, что Его Величество удостоит принца трехдневным визитом в Шантийи, стало известно всего лишь за две недели. Тогда как Анри-Жюль создавал проект оформления залов и сценарий пребывания, от Вателя зависело самое сложное: разместить гостей, обеспечить четыре трапезы на 25 столов с пятью переменами блюд и развлекательную программу.

Он успел сделать все. Но в вечер приезда короля не хватило жаркого на 25-й, самый последний по значимости, стол. Не спавший 12 ночей Ватель заявил: «Это позор, моя репутация потеряна, я никогда не буду уважать себя». «Все прошло отлично, ужин, поданный сегодня королю, был совершенным», – попытался успокоить его Луи, вполне обоснованно опасаясь за ход празднества. «Но я-то знаю, что не все прошло, как должно было быть»,– горько возразил Франсуа. И скоро вновь расстроился: когда после ужина сытые гости восхищались фейерверком, огни показались мажордому несколько обесцвеченными не вовремя выглянувшей яркой полной луной[114].

Третий удар пришелся на следующее утро. Была пятница, и Ватель обнаружил, что не привезли свежей рыбы. На море случился шторм, и рыба не попала вовремя к столу короля. Этого его нервы не вынесли. Ватель решил, что он не сумел должным образом организовать торжество. Он удалился в свою комнату, закрыл дверь и, подобно римлянину, упал на свою шпагу.

По иронии судьбы рыба стала поступать тут же, телегами: как опытный хозяйственник, Ватель загодя послал заказы сразу в несколько портов. Праздник продолжился, несмотря на ужас Конде и легкую панику челяди. Анри-Жюлю удалось восстановить спокойствие и довести все до конца. Выглядел немного расстроенным и знавший о талантах Вателя Людовик – он даже клялся, что более не потерпит подобных излишеств. И все же, скорее всего, король воспринял случившееся как своего рода развлечение. Какой честью обладал слуга бывшего фрондера! Людовик не скучал. К концу того дня утренняя трагедия была почти забыта. Роскошный прием, длящийся три дня и три ночи, удался на славу.

Гибель Вателя сразу стала темой эпистолярных пересудов, его превозносили и осуждали. А легенда о нем сложилась позже, когда появились сочинения о Вателе, вышли приписанные ему мемуары и любовные романы, не говоря уж о книгах рецептов от Вателя.

Тем временем над Европой нависла гроза, которая должна была вот-вот разразиться. В 1670 г. Республику Соединенных Провинций охватила настоящая паника, когда французские армии захватили Лотарингию. Скоро началась война. В 1672 г. Франция имела огромное численное превосходство – по разным данным от 90 до 118 000 пехоты, 25 000 кавалерии и 30 кораблями. И это без 70 английских кораблей, английские, швейцарские, савойские полки и 20 000 из Кельна и Мюнстера! Модернизировалось и оружие. Хотя в войсках пики еще оставались, в некоторых полках появились штыки, которые крепились к мушкетам. Артиллерия располагала полевыми, осадными пушками и мортирами. Отдельные части заранее запаслись переносными мостами, так как предполагалось переходить реки.

22 марта 1672 г. без объявления войны, англичане атаковали голландский морской караван, возвращавшийся из Леванта, но эскортировавший его адмирал де Гаазе храбро отбил нападение, потеряв лишь 5 судов. Формальная декларация войны против Нидерландов была объявлена только 12 апреля. Уже в мае войска Людовика XIV форсировали Рейн. Главная французские силы во главе с Тюренном вместе с королем и его двором (Лувуа тоже должен был сопровождать Людовика в кампании) двигались к Маастрихту по левому берегу реки Мез, а вторая армия под командованием Конде шла по правому берегу. Близ Маастрихта, где держал оборону 12-тысячный гарнизон, они объединились. Инженерной частью вторжении заведовал уже ставший незаменимым по этой части Вобан. Третья армия из Кельна и Мюнстера вторглась из Вестфалии в северные провинции Голландии и захватила несколько пограничных крепостей[115].

Принц выразил желание взять Маастрихт, но виконт предложил королю обойти его, оставив 5-10 000 солдат блокировать город, поскольку считал, что этот пункт требует долгой осады. В 20 милях к северу они захватили хорошо укрепленный городок Мезейк и для контроля коммуникаций разместили там 4-5 000 человек.

Людовик опять прислушался к совету маршала. Французская армия двинулась к северо-востоку от Рейна, чтобы захватить бранденбургские крепости герцогства Юлих-Клеве, защищающие подступы к Соединенным Провинциям. В течение четырех дней перед Тюренном капитулируют Эммерих, Везель, Рейнберг и другие города. Правда, 17 июня голландский адмирал Рейтер разбил англо-французский флот графа д`Эстре и герцога Йоркского в Солбайском заливе. Но на суше все шло прекрасно. Значительная часть Нидерландов, по обе стороны Рейна, занята была французами почти без выстрела.

Потери все же имелись. Армия Людовика XIV переходила Рейн у слияния с голландской речкой Юссель, за которой находились силы племянника Карла Стюарта, двадцатидвухлетнего принца Вильгельма Оранского. В сложное для Республики время этот неразговорчивый, но отважный и расчетливый юноша становится главным противником Франции. Генеральные Штаты располагали лишь 25 000 плохо организованного войска, которым командовал принц, их союзники испанцы – 6 000. Лето было исключительно жарким, и река аномально пересохла. Кавалеристы Конде проигнорировали наведенный мост, стали переправляться на своих конях и попали под огонь немногочисленных голландских защитников. Луи Конде потерял около 20 человек, но этим желал и ограничиться. Но вышло иначе.

Принц переправлялся на другой берег на лодке со своим сыном герцогом Энгиенским и племянником герцогом де Лонгвилем. Еще на середине переправы он крикнул голландцам, что если они сложат оружие, их пощадят. Выпив накануне ночью изрядную дозу вина, молодые люди, будучи невнимательными и неосторожными, не услышали (или не хотели услышать) этой фразы, и Лонгвиль выстрелил в противника со словами: «Никакой пощады этим канальям!» В наступившей было до этого тишине началась перестрелка, Лонгвиль был убит, а Конде ранен в запястье. Это была единственное ранение, полученное Луи в своих многочисленных кампаниях. Непонимание и смерть племянника его так разозлили, что, невзирая на боль, он во главе своих всадников сражался, пока противник не был рассеян. Но затем его рана серьезно воспалилась, и он на время был вынужден оставить командование на коллегу. Да и печальные мысли о том, как он объяснит сестре гибель совсем еще молодого человека – ее сына – не давали ему покоя[116].

Вильгельм Оранский со своими силами отошел от Юсселя в провинцию Утрехт. 20 июня Людовик торжественно вступил в сам Утрехт. За ним последовал Наарден, расположенный всего в 20 милях от Амстердама. С 3 по 9 июля защищался только 4,5-тысячный гарнизон Нимвегена, но, в конце концов, и этот город сдался на милость Тюренна. Сам маршал был крайне недоволен своими бомбардирами: большинство ядер расположенных далековато мортир просто не достигали Нимвегена.

Наполеон критиковал Тюренна за руководство этой частью кампании и полагал, что вместо Нимвегена ему надо были идти к Амстердаму. Без промедления двинуться на беззащитный Амстердам еще ранее предлагал Людовику и Великий Конде. Уверенный в своем могуществе и движимый тщеславием, король не желал прислушиваться к советам своих опытных полководцев. Словно смакуя свое превосходство, Людовик предпочел брать города один за другим, в чем его поддерживал и Лувуа.

Параллельно в битву вступила королевская пропаганда: живописцы и поэты превозносили, в первую очередь, военные победы короля. В Версале создается салон Войны, где на барельефе Людовик XIV изображен могучим великаном, переступающим через Рейн. Вообще же Тюренну и Конде пришлось в полной мере испытать все «неудобства» новой военной политики. Уже с самого начала войны маршал, как и принц, имел свое представление о том, как необходимо действовать. Он сразу задумал единый план действий, имевший целью уничтожение армии противника и занятие его территории без отвлечения на осаду крепостей. И только приказы Людовика XIV и военного министра, сковывавшие его действия, не позволили полностью реализовать его план. Маркиз де Лувуа постоянно спорил с маршалом и принцем из-за вмешательства в проведение военных операций, что ярко показывают письма полководцев, вынужденных докладывать ему, каких населенных пунктов они достигли, и спрашивать во избежание неприятностей, что делать дальше.

Голландцам же оставалось защищаться до последней крайности. Стратегия Людовика и Лувуа оказалась роковой: Вильгельм, воспользовавшись задержкой французов, 22 июня приказал открыть Мейденские шлюзы. Наводнение захлестнуло области, находящиеся в низине, и триумфальное продвижение королевских войск остановилось. Не прошло и трех дней, как Амстердам превратился в остров среди моря. Но это наводнение спасло Нидерланды от разгрома.

4 июля обретший небывалую популярность среди соотечественников принц Вильгельм был провозглашен статхаудером Голландии и Западной Фрисландии. В августе прежний глава Республики Пенсионарий Ян де Витт был убит уличной толпой. На защиту Нидерландов поднялись стар и мал, мужчины и женщины. К зиме 1672-1673 гг. все голландские каналы перекрыли путь французам ледяным покровом и баррикадами.

Вильгельм предложил Людовику переговоры, но тот выдвинул абсолютно неприемлемые для Нидерландов условия. Тюренн советовал своему монарху уменьшить аппетиты и, если бы его мнение приняли во внимание, французские границы проходили бы по Рейну, и шести лет войны не было бы вовсе. К несчастью, Королю-Солнце приятнее было общаться со своим военным министром, и когда переговоры провалились, Европа ужаснулась амбициям Франции. Скоро курфюрсты Бранденбургский и Пфальцский, герцог Брауншвейгский, затем Дания и Лотарингия заключили союз с Нидерландами; следствием этого было очищение французами почти всех Соединенных Провинций. Наконец, сторону Республики принял император Леопольд I, внимание которого поначалу было поглощено борьбой с турками, которых последовательно натравливали на него французские дипломаты[117].

Для Вильгельма это был огромный дипломатический успех. Ведь наиболее мощно и достойно Тюренну мог противостоять только имперский граф фельдмаршал Раймондо Монтекукколи (1608–1681), начавший службу в 1627 г. В 1639-1642 гг. он был в плену у шведов, в 1644 г. нанес поражение туркам в Трансильвании, а в 1657-1658 гг. воевал против Швеции на стороне Польши и Дании. Он считался лучшим в Империи мастером маневра. Но французский полководец чаще добивался тактического превосходства над более многочисленным противником.

В августе 1672 г. 16-18 000 солдаты Монтекукколи и герцога Бурнонвилля, соединившись у Хальберштадта с 25-тысячными силами бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма I, двинулись к Рейну. Между Леопольдом I и Людовиком XIV начались переговоры, а тем временем Тюренн с 30-40 000 (включая 16 000 конницы) по приказу короля, вернувшегося в Париж, пошел маршем из Нидерландов в германские земли. Силы противников были примерно равны. Тем временем Конде, который уже восстановил свои силы в Шантийи, с 18-тысячной армией (по иным данным он располагал всего 6 000) было приказано защищать Эльзас и контролировать Рейн между Майнцем и Страсбургом.

Частью из-за болезни, а частью из-за просто военной удачи принцу досталась небольшая роль в славной зимней кампании французов. А воины Тюренна, бывшие в походе с апреля и прошедшие всю Голландию, были разочарованы, когда услышали, что им предстоит совершить новый долгий марш за Рейн и, похоже, выдержать зимнюю кампанию. Сколько выдержки пришлось проявить маршалу, чтобы выглядеть нечувствительным к недовольству армии! В октябре началась серия знаменитых маршей и контрмаршей, в которых Анри являлся непревзойденным мастером. Ему удалось перекрыть противнику все мосты через Рейн и нейтрализовать курфюрста Трирского. Фридрих-Вильгельм и имперцы не смогли переправиться ни у Кобленца, ни у Майнца… они двинулись к Страсбургу, но Тюренн разгадал их намерения и послал депешу Конде с этим известием. Принц тут же приказал властям Брейзаха поджечь у Страсбурга мост. Когда имперские силы подошли к городу, то и здесь обнаружили непреодолимое препятствие. Вернувшись к Майнцу и собравшись там переправиться на лодках, 30 ноября противник обнаружил на противоположном берегу того же Тюренна. В итоге имперской армии было приказано осесть в Вестфалии и на землях курфюрста Кельнского и епископа Мюнстерского.

Незадолго до Рождества Лувуа написал виконту, что король доволен его маршем, и он может расположиться на зимние квартиры. На что Анри ответил, что если он так поступит, это «причинит вред королевской службе». Ведь если не предотвратить вторжение противника за земли Мюнстера, епископ может стать союзником императора. Затем полководец лично встретился с епископом Мюнстера, убедил его не вступать в соглашение с противником и уверил его в защите со стороны Франции.

В январе 1673 г. Монтекукколи заболел, и в его отсутствие армией противника стали командовать Фридрих Вильгельм, герцог Лотарингский и Бурнонвиль. Их армия сократилась до 20 000 из-за потерь и оставленных в крепостях гарнизонов, но они намеревались двигаться к Состу, старому укрепленному городу между Хаммом и Падерборном. Большим сюрпризом для них было появление Тюренна в начале февраля возле Унны, маленького города в 20 милях от Соста. Скоро маршал захватил и Хамм, и Сост. Трудный зимний поход продолжался и, несмотря на присоединение к антилюдовиковской коалиции новых имперских чинов, Тюренну удавалось не допускать соединения всех сил противника. Все устали, устал и сам полководец. Однажды он до того был разбитым, что на короткое время уснул прямо на земле под мокрым снегом. Несколько солдат из веток деревьев соорудили над ним нечто вроде шалаша и покрыли его своими плащами. Проснувшись, Анри спросил, почему они это сделали. «Мы вынуждены заботиться о нашем отце, потому что если мы потеряем его, кто поведет нас обратно на родину?» – ответили они[118].

К концу марта «Великий курфюрст» Бранденбургский возвратился в Берлин¸ а имперские войска ушли во Франконию. Фактически зимним маршем 1672-1673 гг. Тюренн сохранил союзников Франции – курфюрста Кельна и епископа Мюнстера и нарушил ряды коалиции противников Франции. Он вынудил Фридриха Вильгельма пойти на переговоры и заключение мира в Вазене в апреле 1673 г., согласно которому курфюрст разорвал свой союз с Нидерландами. Покинув Вестфалию, маршал расположился недалеко от Франкфурта, чтобы помешать имперским войскам перейти Рейн.

Тогда же, в апреле, Конде сменил герцога Люксембургского на посту командующего «армией Нидерландов»: его задачей было перекрыть путь армии Вильгельма на юг. Но ему было запрещено наступать, и принц жаловался, что «он закончил кампанию тем, с чего начал – ничего не совершив». Король же, тем временем, с почти 40-тысячной армией плюс 7 000 солдат, которых направил к нему по его приказу Тюренн, в сопровождении всего двора вновь отправился на войну. Задачей экспедиции был захват крепости Маастрихт. Старый укрепленный город на Маасе располагался на стратегически исключительно важном пересечении дорог в пяти лье от Льежа и шести лье от Аахена. Он принадлежал льежскому епископству, которое входило во владения курфюрста Кельнского, однако там обосновались голландцы и сильно укрепили город. Древние стены, снабженные множеством сторожевых башен, со стороны долины прикрывались тремя рядами бастионов, угловых укреплений и кронверков, каждый из которых представлял собой небольшой, выдвинутый вперед и хорошо обороняемый ансамбль с маленьким гарнизоном. На небольшом расстоянии от города на холме со стороны Льежа возвышалась мощная крепость Святого Петра, являвшаяся частью общей оборонительной системы.

По левому берегу Мааса Маастрихт осадила королевская армия, а по другому берегу – солдаты Тюренна. У города была сосредоточена большая часть французской армии, победы которой уже заставили дрожать Европу, и огромный запас продовольствия и боеприпасов, позволявший продержаться шесть недель без подвоза провианта. Его гарнизон, насчитывавший не более 5 000 пеших солдат и 1 000 кавалеристов, не ожидал появления под своими стенами такого войска. Однако городом управлял офицер французского происхождения барон де Манде, испытанный в многочисленных осадах, в том числе в битве при Валансьенне в 1656 г., где Тюренн и Лаферте потерпели поражение.

Саперы навели с обеих сторон реки понтонные мосты для обеспечения соединения французских корпусов. При Маастрихте впервые в Европе была применена новая тактика – «параллельные траншеи», уже использовавшиеся итальянскими инженерами на турецкой службе и усовершенствованные Вобаном. Сначала с нужной стороны рыли траншею подальше от городских укреплений, чтобы поначалу быть вне досягаемости выстрелов противника. Затем шла первая линия траншей, параллельная городским укреплениям, за ней при помощи зигзагообразных ходов сообщения параллельно рыли вторую и третью линии, все более приближающиеся к городу. В результате можно было безопасно подойти на расстояние нескольких шагов к укреплениям противника.

Маастрихт оборонялся 13 дней. В течение 36 часов адский огонь французских орудий раздирал воздух. Затем была захвачена крепость Святого Петра. Пушки крепости сразу же были повернуты против города, и батареи противника замолчали. Поочередно руководившие боевыми действиями главнокомандующие сменялись каждый день. Случилось так, что 25 июня, когда планировался штурм, генерал-лейтенантом стал герцог Монмут, незаконный сын английского короля. Во французскую армию был включен небольшой отряд английских войск, насчитывавший всего два десятка джентльменов, среди которых был Джон Черчилль, в будущем знаменитый полководец герцог Мальборо, и эскорт из тридцати «телохранителей». Как генерал-майор подчинялся Монмуту и д'Артаньян со своими мушкетерами, который, по мнению Черчилля, был «джентльменом величайшей репутации во французской армии». Это было одно из самых блестящих сражений. Мушкетеры пошли вперед и открыли огонь по противнику, а Черчиллю вместе с двенадцатью гвардейцами удалось водрузить французский штандарт с цветами лилий на стене крепости. Впрочем, это точка зрения биографов Мальборо. На его месте вполне мог быть и д'Артаньян. Вскоре знаменитый мушкетер погиб в результате пулевого ранения в голову. Маастрихт капитулировал 1 июля. В числе сотни других военных Черчилль получил благодарность от Людовика, а когда вернулся в Англию, то был представлен Монмутом своему королю как «бравый солдат, который спас мою жизнь».

Кстати, Черчилль участвовал и в военных операциях в Германии, где попался на глаза самому Тюренну, которого обожал и у которого жадно учился искусству войны. Как считают военные историки, впоследствии его собственные марши были в значительной мере «смоделированы» по-Тюренну. Однажды, когда один из опорных пунктов был утерян, французский маршал пожелал заключить пари, что «красивый англичанин» возьмет его обратно с половиной от количества тех солдат, что сдали его. Пари Тюренн выиграл[119].

После падения Маастрихта 7 000 человек были возвращены маршалу, стоявшему с армией там же, в Вецларе близ Франкфурта. Жители прилегающей территории неизбежно страдали от долгой оккупации его голодных солдат. Жалобы немецких чинов поступали в Версаль, и Лувуа требовал от Тюренна, чтобы тот навел порядок в войсках. На это Анри резонно замечал, что его территория разорена в наименьшей степени, чем можно было ожидать от такой большой армии. Он прямо не мог сказать, но было ясно, что он располагал сведениями, что территория Треве, оккупированная армией самого короля, пострадала куда больше.

Конец лета-начало осени 1673 г. ознаменовались созданием 30-тысячной имперской армии под командованием Монтекукколи, усиленной 10 000 солдат курфюрста Саксонского и герцога Лотарингского. Тюренн мог противопоставить им лишь 20 000 и надеялся на объединение с войсками курфюрста Баварского. Надеждам этим не суждено было сбыться.

По совету Лувуа Людовик распорядился усилить гарнизоны крепостей за счет уменьшения армии, тогда как и Тюренн, и Конде имели как раз противоположную точку зрения, полагая, что солдаты должны быть активно задействованы в кампании. Тюренну, которому предстояло встретиться с Монтекукколи, просил министра пополнить его войска свежими силами и продовольствием, но тот от имени короля отказал ему. Трения между ними превращались в открытую ссору. Маршал писал, что его солдаты дезертируют, что они больны и нуждаются в медикаментах и пище, что его английские и ирландские контингенты ушли, но на все это маркиз не обращал внимания. Ситуация была хуже, считал Анри, чем во времена Тридцатилетней войны и правления Мазарини, о котором он уже тепло вспоминал.

Монтекукколи двинулся в направлении Нюрнберга, откуда он мог маршировать либо на Верхний Рейн и вторгнуться в Эльзас, либо на Нижний Рейн для соединения с принцем Оранским. Тюренн, заручившись нейтралитетом епископа Вюрцбурга, перешел Таубер и обнаружил Монтекукколи около Роттенбурга. Располагая вдвое меньшими силами, маршал не жаждал вступать в сражение с противником, но был вынужден занять наилучшую позицию для боя, чтобы перекрыть ему путь на север. Со своей стороны, Монтекукколи тоже не стремился к битве, желая поберечь свои силы до встречи с голландским статхаудером. Хитрый граф увернулся от сражения обманом. Он начал строить свою первую линию, как будто готовится к бою – то же сделал и Тюренн. Тем временем вторая линия имперского командующего вместе с обозом стала быстро отступать. Когда Анри, к своему глубокому разочарованию, обнаружил это, было уже поздно. Ему удалось нагнать лишь остатки и взять несколько пленных. Монтекукколи же достиг Вюрцбурга, заставил тамошнего епископа перейти на сторону императора и пополнил свои запасы провизией, которую здесь оставил Тюренн для своей армии. Он спутал все карты маршала.

При помощи ловких и расчетливых маневров Монтекукколи удалось соединиться с 25 000 солдат Вильгельма Оранского. Совместными силами в ноябре 1673 г. они захватили Бонн, что привело к очередному перемирию сторон. Наполеон опять критиковал маршала и, более того, считал вторую кампанию 1673 г. «черным пятном в карьере Тюренна, тенью на его славе, великой ошибкой великого полководца»[120]. Но, давая такую оценку, уже будучи на острове Святой Елены, плененный французский император мог бы учесть, что маршал не был полностью самостоятелен в своих действиях.

Почему же Монтекукколи обманул Тюренна и объединился с принцем Оранским, почему они получили возможность взять Бонн? Объяснить фиаско маршала можно лишь в связи с кампанией самого короля, которая могла прогрессировать только благодаря маневрам Тюренна в Германии, и которая была для славы и престижа Людовика более важна. Присутствие армии французского полководца в Германии весной и летом 1673 г. дало Империи немедленную пропагандистскую выгоду. Разорение некоторых ее областей вооружили против французов почти всю Империю. Политической программой окружения Леопольда являлся, в отличие от воинственного Марса, защитник Юпитер. Император активно использовал образ миролюбивого габсбургского рыцаря – отца побед и третейского судьи[121].

Поэтому уверенность самого Тюренна в своих моральных силах стала слабеть уже в августе, что отчетливо отразилось в его корреспонденции. 5 августа он писал Лувуа, чтобы тот послал французских представителей на встречу саксонских и франконских кругов для оправдания действий его армии в Германии. «Имперская армия сражается вне своих границ, а мы за своими… Естественно, каждый германец будет настроен в пользу императора против Франции», – подчеркивал полководец и жаловался, что хотя военный министр обещал ему неограниченную финансовую и военную помощь, она большей частью уходила на кампанию короля[122]. Лувуа все же распорядился отправить Тюренну 4 свежих полка. Они достигли Филиппсбурга в сентябре, и было уже поздно. Монтекукколи начал маневры около Вюрцбурга.

Когда маршал переправлялся обратно через Рейн, он по-прежнему сохранял спокойствие, оставаясь профессионалом, стараясь сохранить дисциплину в войсках. Многие удивлялись этому, не зная, какие мысли были у виконта в голове. Его и раньше любили солдаты, но в тот момент он заслужил особую любовь в армии своей заботой о нуждах солдата, участью которого обычно пренебрегали. Тогда он раздал все имеющиеся у него деньги и имущество, спасая армию от голода, который начался в ней по вине военного министерства. Очень скоро среди офицеров армии Короля-Солнце станет популярным куплет:

Пять лет пройдет, и вы вернете

Часть своих денег с малой славой!

Тюренн был твердо намерен выступить против Лувуа.

Обстановка как нельзя лучше располагала к этому. Против Франции действовала мощная коалиция, а Вильгельм Оранский еще до захвата Бонна перешел в наступление на севере. В сентябре статхаудер заставил сдаться 3-тысячный французский гарнизон в Наардене и возвратил Утрехт. В октябре на Конде, войска и мнение которого все это время игнорировали при дворе, пала тяжелая задача вывести французские войска из Нидерландов. Луи не желал принимать активного участия в позорном отступлении – не о том он мечтал, когда начиналась эта война! Он заболел (или притворился таковым), и Людовик по его просьбе передал командование Беллефону. Выводом гарнизонов Утрехта и Гельдерна главным образом занимался герцог Люксембургский, и сделал это успешно, совершив быстрый марш к Шарлеруа под носом противника. Подходила к концу и третья Англо-голландская война – Вестминстерский договор между Лондоном и Гаагой будет подписан в феврале 1674 г. Крах ключевого для Людовика союза с Англией было тяжелым поражением Франции.

Расположив, наконец, свою армию на зимние квартиры в Эльзасе, Лотарингии и Эно, Тюренн вернулся ко двору. В декабре 1673 г. он демонстративно отказался присутствовать на заседании Военного совета – мол, раз к его мнению не прислушиваются, зачем ему там быть? Конде поддержал своего коллегу и выражал согласие с его позицией относительно коррекции военно-стратегического курса Лувуа и ограничения его власти вплоть до смещения с занимаемого поста, чтобы окончательно не провалить военные операции. Инициатива Тюренна была подхвачена и на улицах Парижа, где распевали веселые шансоньетки:

Тюренн – противник Лувуа,

Об этом каждый знает,

А Лувуа, как Бог земной,

Здесь все за всех решает.

Ведь тот, кто Францию ведет

К позору и тяготам вместе,

Отнюдь не истинный солдат –

Всего лишь квартирмейстер[123].

Благодаря сопротивлению полководцев военный министр чуть не лишился своего поста. Слухи о его падении распространились по всей Европе. Лувуа сам писал, что «слухи… которые ходят обо мне повсюду, подхвачены некоторыми придворными, которые желают унизить меня, в то время как я не собираюсь покидать свое место».

К спасению карьеры министра подключился его отец Ле Телье, считавшийся виртуозом придворных интриг. Среди огромной массы слуг, клиентов и советников, обычно окружавших знатные семьи во Франции XVII в., он нашел людей, готовых послужить и ему. Впоследствии в своих мемуарах будущий маршал и генералиссимус Франции Клод-Луи Гектор де Виллар писал, что капеллан принца Конде, подкупленный Ле Телье, выступил посредником в отношениях между военным министром и принцем, стремясь смягчить нрав последнего. Святому отцу это удалось, и принц, атакуемый и другими «советниками», отступил. Не исключено, что на решение Конде повлияло обещание предоставить командование армией его сыну герцогу Энгиенскому в кампании следующего года и дать ему самому в ближайшем будущем немалые силы и определенную самостоятельность[124].

В своем «Веке Людовика XIV» Вольтер не сомневался, что принц ревниво относился к маршалу, завидовал ему, и однажды признался в этом Лувуа, попросив того дать ему, Великому Конде, большие преимущества на войне, нежели Тюренну. И маркиз, услышав эти слова, якобы обнял собеседника[125]. Вряд ли так было на самом деле, особенно когда фортуна отвернулась от виконта. Несомненно, Тюренн и Конде восхищались друг другом и в определенном смысле являлись не только соратниками, но и большими друзьями. Но несомненно и то, что их отношение друг к другу не исключало чувства зависти. Особенно со стороны Конде. Последний любил Тюренна, но себя и свои интересы он любил больше.

Если бы принц серьезно поддержал Тюренна против Лувуа, тот бы, скорее всего, потерял свое весомое влияние в королевстве, полагал Виллар. Его мнение выглядит довольно натянутым, ибо Людовик XIV, исключительно заинтересованный в реформах главы Военного министерства, в любом случае защитил бы его. Еще бы: прежде всего, маркиз обеспечил его славу, славу Марса, а его спутники еще исправят положение! Король был доволен, что ни одна из ошибок Лувуа не была, по его мнению, тяжкой, хотя ему трудно было оправдать вину министра на фоне собственных побед и обличительных реляций двух влиятельных полководцев. Военную революцию маркиза де Лувуа через 50 лет будет критиковать и Сен-Симон, которого можно понять: на фоне целого ряда неудач Франции в войне за испанское наследство (1701-1714) времена Конде и Тюренна представлялись многим его современникам «золотым веком»[126].

Как видно, полководцы Короля-Солнце «первой генерации» еще не изжили в себе черт традиционного сепаратизма аристократии, еще считали возможным рассматривать себя, как «государство в государстве», и выступать против правительства. Поставленные во главе армий бюрократического государства, Тюренн и Конде самым естественным образом оказались в оппозиции к «тиранической» власти военного министра Лувуа. Ведь в их сфере – военной – он олицетворял единство государственной воли. По сути, получилось так, что их военный опыт и их достижения были положены в основу реформ, приведших к милитаризации французского королевства, которое стало над ними и руководило их действиями. И наряду с социальным протестом высшей аристократии в реакции маршала и принца проявилось противоречие между военным опытом и военной революцией, которая как раз и базировалась на этом опыте. Тем не менее, прославленные военачальники Людовика XIV были вынуждены принять верховенство бюрократического государства, хотя до конца и не смирились с ним. Не случайно скоро они ушли – каждый по-своему – с арены войны и политики.

Война, между тем, продолжалась.

Вознесение Тюренна

Полководец должен умирать смертью полководца, а не рядового

Теофраст

Задача полководца – побеждать столько же умом, сколько мечом

Цезарь

Однажды Юлий Цезарь, испытывая трудности во время завоевания Галлии, спросил местного друида, как ему усмирить непокорных галлов. Друид ответил, что он слишком мягко поступает с ними после оказания сопротивления. На то Цезарь заметил: «Воспоминание о жестокости – плохое утешение в старости». И друид сказал, что он может делать все, что ему заблагорассудится, ибо до старости не доживет. Цезарь обрадовался этому предсказанию, и несколько актов жестокости действительно помогли ему завоевать Галлию.

Анри де Тюренн на здоровье не жаловался, хотя по годам уже мог считаться довольно пожилым человеком. Но его мучили тяжелые раздумья о том, что опустошение Германии, хотя и вынужденное, ухудшило военную ситуацию. Последняя неудачная кампания виконта способствовала тому, что весной 1674 г. все германские князья, кроме герцога Ганноверского и курфюрста Баварского, перешли на сторону императора. А в Европе единственной страной, которая все еще оставалась союзницей Франции, являлась Швеция. В кампании 1674 г. по совету Лувуа Людовик XIV решил выставить 4 армии. Чтобы компенсировать потери в Соединенных Провинциях, где французам пришлось очистить все взятые ими в 1672-1673 гг. крепости, главная армия короля в апреле вторглась во Франш-Конте, осадила и взяла главный ее город Безансон и в июле закончила завоевание и присоединение к Франции этой провинции. Силы под командованием маршала Шомберга отправились оборонять границу в Пиренеях, а на Нижнем Рейне в Испанских Нидерландах принц Конде с почти 40-тысячной армией должен был вести наступательные операции. Тюренн же, сначала с 10 000 человек, а затем с 12-15-ю, получил задачу оборонять Эльзас и средний Рейн от Базеля до Майнца (около 200 км), и тем самым прикрывать операцию, которую король вел в Франш-Конте. Столь неадекватные своей нелегкой задаче силы он получил благодаря военному министру.

Луи де Конде, хотя и мог быть удовлетворенным, что получил под свое начало солидную армию по сравнению с коллегой Тюренном, не особенно радовался. Ему предстояло иметь дело с союзными силами под общим командованием принца Оранского, которому было немногим больше лет, чем ему самому при Рокруа. Эти силы насчитывали 30 000 голландцев, в основном рекрутов, 15 000 испанцев маркиза д’Ассентара и 27 000 имперских солдат фельдмаршала Суше. Причем противник располагал 15 000 превосходной конницы. По другим данным под началом Вильгельма находилось только 65 000 солдат[127]. В начале мая 1674 г. принц сосредоточил свои силы у Турне, а через три недели, правда, соединившись с корпусом Бельфона, он имел уже около 50 000 человек. Есть и данные, что французская армия насчитывала 45 000, а голландско-испанско-имперское войско – только 50 000 человек. Конде был настроен агрессивно – его нервозное состояние изрядно подогревали ревматические и желудочные боли. Вот уже в течение ряда лет он был вынужден употреблять только молоко. Его главного противника во многом сдерживал престарелый Суше, неохотно подчинявшийся 23-летнему статхаудеру. При этом союзники преследовали разные интересы: Генеральные Штаты хотели овладеть потерянными Маастрихтом и Граве, Испания стремилась возвратить земли, захваченные у нее Францией в ходе предыдущей войны во Фландрии и Геннегау, а Леопольд желал удержать французов как можно дольше в Нидерландах, чтобы облегчить действия своих войск против Тюренна на Рейне.

Рейнские походы маршала 1674-1675 гг. вошли во все учебники по военному искусству и стали, по мнению многих историков, вершиной его полководческого гения. В 1674 г. Тюренн фактически отказался от главной особенности линейной тактики – равномерного распределения сил по фронту, а делил свои силы на ударную и сковывающую группы. Оценив обстановку, он пришел к выводу, что главным театром военных действий станет территория по среднему течению Рейна, а не Нидерланды. Весьма значимым был контроль переправ на Рейне (Страсбург, Филиппсбург, Мангейм и Майнц), а также горных проходов через Вогезы и Шварцвальд.

Поначалу Тюренн в Эльзасе воспрепятствовал попыткам конницы противника произвести налет во Франш-Конте. Успех развязал ему руки, и он немедленно перешел к активным действиям. Первая его наступательная операция (12-20 июня) заключалась в переправе через Рейн и нападении на 10-тысячные имперские силы графа Капрары, находившихся у Гейдельберга и ожидавших примерно равных подкреплений герцога Бурнонвилля из Богемии. Тюренн решил не допустить соединения войск противника и разбить его раньше. 14 июня 1674 г. у Филиппсбурга он с 5 400 всадников, 2 500 пехотинцами и 6 орудиями переправился через Рейн и двинулся к Гейдельбергу. Став по пути лагерем в Хокенхайме, маршал однажды ночью вышел прогуляться и проверить свои посты. Будучи в полной темноте незамеченным, он услышал, как молодые солдаты жаловались на то, что их генерал заставляет совершать их такой долгий и трудный марш. И затем прозвучал возмущенный голос старого солдата: «Вы не знаете нашего отца: он никогда не допустит большой усталости своих солдат, если не задумал великое дело, о котором мы еще не знаем».

Авангард Тюренна захватил пленных, которые сообщили о намерении имперцев уклониться от сражения до соединения сил. Полководец повернул вправо и 16 июня подошел к Зинцхайму, перед которым на возвышенности удачно расположился противник с 7 000 конницы и 2 000 пехоты. Первой линией имперцев командовал герцог Лотарингский, а второй – сам Капрара. Виконт нашел выход. На находящемся северо-восточнее плато он разместил конницу, а южную окраину города и сады на противоположном берегу р. Эльзац занял 1 500 пехоты и драгун. К расположению главных сил имперцев вели два скрытых подступа – один от города по лощине мимо замка, не занятого ими, и разветвленный овраг, выводивший в тыл их боевого порядка. 16 июня около 9 утра Тюренн атаковал сады. Огонь французских пушек не дал имперцам поддержать свой авангард, и за отступавшим противником французы ворвались в город. Затем Тюренн умело и на глазах противника переправил через Эльзац свои силы.

Помимо этого, пушки заставили имперскую конницу освободить край плато, на котором Тюренн построил солдат в две линии. В центре, вопреки установившейся традиции, находилась конница, на флангах пехота, а между эскадронами – мушкетеры. Атаковав первую линию французов, имперцы потеснили ее, но контратакой второй линии были отброшены в исходное положение. Повторными атаками противник потеснил конницу правого крыла Тюренна, но, преследуя ее, попал под фланговый огонь французской пехоты и вынужден был ретироваться. Французы контратаковали его конницей с фронта, а пехотой охватили фланги. Потеряв 2 000 убитыми, ранеными и 500 пленными, имперцы бежали в двух направлениях, а Тюренн преследовал их еще 4 километра и вторгся в Пфальц. Потери французов едва превышали тысячу. Сражение у Зинцхайма не помешало объединению в начале июля остатков войск Капрары с армией Бурнонвилля, но обрекло их на длительное бездействие. Поэтому сам французский полководец назвал его «великим делом». Его марш за Рейн Наполеон оценил как прекрасно осуществленный и заметил, что «Тюренн – величайший из французских генералов. Он единственный, кто с годами становился смелее»[128]. Тем не менее, маршал не смог развить свой успех. Противник уклонялся от сражения, пока не восстановил свои силы.

Поэтому второе наступление (3-27 июля) свелось к маневрированию на правом берегу Рейна и пополнению фуража за счет местного населения. Крестьяне покидали свои места и нападали на французских солдат, когда они в малом количестве отделялись от армии. «Тюренн подверг огню два города и 25 деревень по приказу Людовика XIV», – считал Наполеон. Король желал, чтобы имперцы шли по опустошенной местности. Ряд историков, наоборот, считают, что это была инициатива самого маршала и рассматривают ее как пятно на его памяти. Находившиеся в армии Тюренна англичане с ужасом наблюдали происходящее. Но что было делать – после долгого похода фуража, да и не только его, катастрофически не хватало. Солдаты преступили меру разрешенных конфискаций и, как писал Рамсе, «ни угрозы, ни приказы Тюренна не могли остановить их ярость…, хотя он и пытался навести дисциплину, наказывая самых бравых воинов…» То, что виконт разрешил только конфискации, подтверждает его переписка. Когда курфюрст Пфальцский, с которым Тюренн находился в хороших отношениях, попросил его объяснить происходящее, он ответил: «Я могу заверить Вашу светлость, что поджог деревень происходил без моего ведома, и что солдаты, потерявшие товарищей странным образом (намек на убийства, производимые крестьянами), были чрезвычайно рассержены…»[129] Может, следует верить самому маршалу? И, может, он предчувствовал, что ему скоро ни о чем не придется сожалеть?

Скоро полководец возвратился на левый берег Рейна. В конце июля, получив подкрепления, он опять перешел великую реку и оттеснил противника к Франкфурту-на-Майне. Тюренн расположился в районе Ландау, а Капрара и Бурновилль стягивали свои силы к Эльзасу и Лотарингии. На Рейне наступило недолгое затишье.

Зато на нидерландский фронт пришла горячая пора. Великому Конде, наконец, довелось сразиться со статхаудером Республики Соединенных Провинций. В конце июля принц Оранский склонил упрямого фельдмаршала Суше к переправе через Маас у Намюра. 28 июля союзные войска соединились у Первеза. Конде, будучи осведомлен о разногласиях в лагере союзников, наблюдал за их передвижениями. Он занял и укрепил свои позиции в трех деревнях – Тразенье, где находился его штаб, Пьетон, где были сконцентрированы его основные части, прикрытые с фронта глубокой и глинистой речкой с тем же названием, и Фонтэн-Левек, где значительные силы пехоты охраняли походы с юга. На военном совете у Вильгельма Оранского рассматривались два плана: напасть на французов или обходным маневром встать между ними и фламандскими крепостями. Последний план, несмотря на все доводы Вильгельма, принял Суше. 9 августа союзная армия расположилась между местечками Аркенн и Сенеффе.

Конде ожидал нападения, но весь день 10 августа противник ничего не предпринимал. На повторном военном совете союзников было решено идти на Бинш и Камбре, надеясь, таким образом, либо заставить принца уйти со своей позиции, либо, если он на ней останется, приступить к осаде какой-либо французской пограничной крепости. Напрасно некоторые генералы указывали на опасность флангового движения на таком близком расстоянии от французов. Суше утверждал, что пересеченная местность достаточно надежно прикрывает армию, и что Конде будет счастлив избежать атаки. Насколько имперский фельдмаршал не знал характер принца крови!

В ночь с 10 на 11 августа армия Вильгельма Оранского двинулась тремя колоннами на небольшом расстоянии друг от друга. Конница следовала на левом фланге, артиллерия и обоз на правом, пехота в середине. Имперцы шли впереди, за ними – голландцы и испанцы. Арьергардом из примерно 5 – 6 000 человек командовал принц Шарль-Анри де Водемон, сын Карла IV Лотарингского.

Конде внимательно наблюдал за действиями противника. Его нетерпение росло с каждым часом. Достоверно узнав, что они уже выступили, он принял решение атаковать арьергард и нанести ему сильный ущерб до того, как остальные колонны смогут прийти ему на помощь. Найдя близ местечка Гуи переправу через Пьетон, он сосредоточил здесь за высотами две пехотные бригады с 6 орудиями и 8 кавалерийских полков, а остальному войску приказал приготовиться к выступлению. Он предусмотрительно отправил генерала Сен-Клера с 400 кавалеристами производить атаки на головы колонн противника, чтобы не получил от них помощи.

Водемон, заметив движение в стане французов, расположился на выгодных позициях за Сенеффе и попросил у принца Оранского подкреплений пехоты. Одно время создалось впечатление, что Водемон отступил. Но бывший волонтером в войске принца молодой Виллар разгадал этот маневр, что принесло удачу всем и ему. Эта удача сопровождала его всю жизнь, и сделала его маршалом Франции. Виллар столь же боялся звука своего голоса, сколь противника, и среди общей растерянности он заметил смело и безапелляционно: «Они не отступают, а лишь меняют свой порядок марша». «Кто сказал Вам это, молодой человек?» – спросил Конде, и Виллар с полным самообладанием привел свои соображения. Действительно, после прибытия трех батальонов Морица Нассауского Водемон стал в Сенеффе и контролировал протекавшую перед ним речушку Самм. Несколькими часами позже, когда Конде приготовился к атаке противника, Виллар воскликнул: «Сейчас я увидел то, что давно уже желал видеть – Великого Конде с саблей в руках!»[130]

Полагая, что главные силы противника еще далеко, принц решил уничтожить его арьергард. На рассвете в 4 часа, граф де Монталь с пехотой и одним драгунским полком устремился через Гуи на Сенеффе. Кавалерию Конде разделил на две колонны. Первая, состоявшая из 800 всадников и возглавляемая маркизом де Фуриллем, перейдя через Самм ниже городка, направилась на обоз противника. Сам же принц во главе другой колонны двинулся в направлении Фэ с намерением перейти речку выше Сенеффе и отрезать пути отступления Водемону. В 10 часов утра Конде дал сигнал к атаке подошедшему с пехотой и пушками Монталю, а сам с 2 000 отборной кавалерии, пошел на Сенеффе уже с левого берега Сомма. В Сенеффе вспыхнул сильный пожар, и менее чем за час, он был взят с немалыми потерями французской пехотой. Сам Монталь получил ранение. Тем временем конница Водемона, из-за недостатка места построенная в три линии на левом берегу Самма, после некоторого сопротивления была опрокинута принцем и, потеряв много людей, отступила к местечку Сен-Никола. Конде тут же подготовил свои силы к следующей атаке и приказал остальным двигаться за ним уступами.

Между тем, колонны союзников достигли реки Гейн. Получив от принца Оранского весть о том, что случилось с арьергардом и требование о скорейшей помощи, Суше долго медлил, прежде чем решился выступить. Сам Вильгельм с голландской и испанской пехотой занял позицию вокруг аббатства Сен-Никола. Сады и рощицы, находившиеся между ним и французами, делали невозможной фронтальную атаку его сил французской кавалерией. Но едва статхаудер едва успел расположиться на своих позициях, как пехота и пушки Конде вступили в атаку, в то время как его конница (справа возглавляемая герцогом Люксембургским, а слева Фуриллем и самим принцем) окружила противника и поначалу находилась на флангах вне зоны его выстрелов. Французы встретили упорное сопротивление испанской и голландской пехоты, ободренной личным присутствием принца Оранского. Конде несколько раз водил в атаку свою кавалерию и, наконец, с большими потерями вытеснил противника из Сен-Никола и утвердился в близлежащих рощах. Ассентар, будучи тяжело раненым, попал в плен и спустя несколько дней умер. Смертельную рану получил и Фурилль, пытавшийся ранее отговорить принца от повторных атак. Маркиз желал пожить еще несколько часов, чтобы увидеть, как его командующий «будет выпутываться сам». Тем не менее, перед кончиной он благодарил Бога, что служил под началом принца, «смелость которого невозможно выразить обыкновенным языком». А Вильгельм, преследуемый французской конницей, отступил к деревне Фэ и там в два часа дня занял сильную позицию. Правда, испанский и голландский обозы, шедшие за колонной на правом фланге, оказались беззащитны. Герцог Люксембургский рассеял прикрывающий их отряд и захватил богатую добычу, в том числе военную казну и понтонный парк.

Луи Конде, однако, не был удовлетворен достигнутым. Не приняв во внимание тот факт, что он с каждым шагом удалялся от своих главных сил, которые не могли за ним угнаться, принц приготовился к новой атаке. Его солдаты уже сильно пострадали в битве и были чрезвычайно утомлены, а, между тем, прибытие войск Суше должно было перенести баланс сил на сторону противника. Городок Фэ, раскинувшийся на обширном пространстве и со всех сторон окруженный огородами и рощицами, способствовало упорной защите. Естественных препятствий здесь было куда больше, чем в Сен-Никола. Церковь и замок могли служить для Вильгельма Оранского убежищем и последним оборонительным пунктом. С правой стороны распространялись сады до покрытого лесом болота. За селением влево тянулась ложбина до густого леса. Здесь до болота принц Оранский расположил свою пехоту и часть артиллерии. На расстилавшейся сзади равнине он построил кавалерию и подошедших к нему в 3 часа имперцев.

В это время и к Конде стали прибывать его передовые части, но он, не дожидаясь их, между 3 и 4 часами дня ринулся в атаку на Фэ с трех сторон – с севера, запада и востока. Правым флангом командовал герцог Люксембургский, левым – герцог Ноайль, а сам принц возглавил центр. Конница, построенная в несколько линий, следовала за ним. Французам удалось достичь домов на окраине городка, но дальше они не продвинулись. Отчаянно оборонявшаяся армия Вильгельма удерживала позицию до наступления ночи. Нападение герцога Люксембургского на его левое крыло было произведено слабее, ибо французы на этом участке, только что разграбившие обоз противника, еще не пришли в надлежащее боевое состояние. Союзники всеми силами удерживали за собой ложбину, за которой была расположена их конница. Затем, перейдя ее, они вступили с французской кавалерией в упорный бой, продолжавшийся три часа. 6 000 всадников, получивших приказ Вильгельма охранять ложбину, командовал Гаспар де Шаваньяк, двадцатью годами ранее служивший Великому Конде и перенявший его методы ведения войны. Своей внезапной контратакой он вернул ранее захваченные французами пушки и обратил их огонь на них. Под беспощадным огнем Конде нес огромные потери: тяжелой артиллерией он не располагал. Однако, ожидая прибытия остальной части своей армии, принц упорствовал и не прерывал сражение. Собственно, когда человеческие потери его особенно беспокоили? Результат – вот главное! На левом фланге герцог Ноайль с величайшими затруднениями сумел прорвать линию противника. Битва кипела с необычайным ожесточением и закончилась только в 10 часов вечера. Обе армии остались на своих позициях, и готовились возобновить сражение на следующий день.

Около полуночи, когда в лагерях противников воцарилась тишина, в центре позиции Конде прозвучали несколько выстрелов, посенявших всеобщую панику. Обе стороны без всякой побудительной причины открыли сильный оружейный огонь, вследствие чего было убито и ранено немало солдат. С большим трудом принцу удалось навести порядок. Видя, что возобновление сражения на следующий день не обещало ему никакой большой выгоды, что его люди не в состоянии бороться, он в ту же ночь решил отступить в свой лагерь близ Пьетона. Союзники тоже ретировались с поля сражения. Их потери составили по различным данным 8 – 10 000, а Конде – 7– 8 000 человек. По данным Лонгвиля на поле боя осталось 27 000 мертвых тел, а согласно реляциям принца Вильгельм Оранский потерял около 30 000 убитыми, ранеными и пленными. Скоро он отступил в Нидерланды. Каждая сторона приписала победу себе. «Если бы швейцарцы прибыли вовремя, мы бы полностью разгромили противника», – полагал, в соответствии со своим пониманием ситуации, принц.

Жертвы были неоправданными. Ожесточенное сражение 11 августа так и не выявило победителя, хотя и имело благоприятные последствия для Франции. Конде сорвал план вторжения голландского статхаудера на территорию королевства. Современники восхищались принцем во время этой битвы – к нему словно вернулась молодость, и он настолько рисковал, что под ним были убиты три лошади. Почти столько же коней разменял и Вильгельм Оранский. Но после этой 17-часовой битвы Луи Конде, идя на прием к королю, с большим трудом поднимался по большой лестнице в Версале[131].

Коалиция в Германии начала операции только в конце августа. Бурнонвилль имел 35 000 солдат против 20 000 Тюренна, наступая с севера по левому берегу Рейна, но не рискнул атаковать французов на сильной позиции за рекой Клингбах. Ему удалось скрытно переправиться близ Шпейера на правый берег Рейна и форсированным маршем пройти на юг. 25 сентября имперское войско перешло через Рейн по предоставленной ему Страсбургом переправе и перекрыло коммуникации французской армии. Попытка Тюренна остановить этот марш фланговым ударом через Филиппсбург запоздала, и к концу сентября он сосредоточил свои силы к северу от Страсбурга, фронтом на юг.

Положение было критическим: отступление французов было чревато потерей Брейзаха, Филиппсбурга, Эльзаса и, не исключено, Лотарингии и Франш-Конте. И затем противник мог вторгнуться в Шампань. К тому же курфюрст Бранденбургский поставил цель соединиться с имперской армией, и в таком случае силы Тюренна в три раза уступали бы силам коалиции. Вполне резонно опасаясь этого, король по совету Лувуа, который еще до сентябрьских маневров Бурнонвилля был скептически настроен в отношении ответных ударов маршала, предложил последнему отойти в Лотарингию, «обратив предварительно Эльзас в кучу пепла». Но после такой экзекуции Эльзас был бы навеки потерян для французского влияния. Анри вежливо отказался от предложенной стратегии, заметив, что самое дурное, что может случиться – его вынужденный отход в Лотарингию. «Я готов взять на себя всю ответственность за развитие событий и их результаты», – написал он Людовику. Он имел малую надежду на успех, решив атаковать огромную армию противника. Монарх оценил позицию своего полководца и приказал Лувуа отправить ему на помощь еще 8 батальонов[132].

Единственный шанс на успех для Тюренна заключался в том, чтобы атаковать Бурнонвилля, пока тот не соединился с бранденбуржцами. В противном случае его противник располагал бы 57 000 солдат. Об этом он открыто и с оптимизмом сказал своим офицерам и солдатам, поставив четкую задачу себе и своей небольшой армии. «Казаться веселее, чем обычно, во время наивысшей опасности», – такова была одна из его главных максим. 3 октября он с 22-23 000 человек и 30 пушками стал лагерем у деревни Хольцхайм возле речки Брюш. Перейдя с отрядом кавалеристов через единственный не разрушенный мост и произведя разведку, маршал обнаружил противника в 5 км к югу от свой позиции у деревни Энцхайм, находившейся, в свою очередь, в 10 км к юго-западу от Страсбурга. Бурнонвилль располагал 35-38 000 солдат и 58 орудиями. Со стороны Страсбурга его правый фланг прикрывал густой лес, а спереди рос виноградник. Перед его левым крылом лежала небольшая рощица, которая представлялась Тюренну и, как окажется впоследствии, и самому Бурнонвиллю, наилучшим местом для сражения. Центр противника смотрел на Энцхайм.

Понимая, что не следует терять ни минуты, маршал вечером того же дня стал переводить свою армию через Брюш. Переправа по единственному мосту длилась всю ночь, которую Тюренн провел, не слезая с седла. По мере прибытия войск на другой берег они тут же строились в боевой порядок. На рассвете 4 октября стороны были готовы к битве.

Сырое туманное утро скоро сменилось моросящим дождем, который непрерывно шел весь день. Обе армии расположили свою пехоту в центре, а кавалерию по флангам, но с той большой разницей, что Бурнонвилль построил всех пехотинцев в центре, а Тюренн, разместив несколько батальонов в центре, разделил остальные и смешал их с эскадронами конницы. Чем и заслужил впоследствии критику Наполеона, заметившего: «План смешения пехоты и конницы плохой и не приносит выгоды: кавалерия теряет свою активность и скована в движении; она теряет свою мощь; а пехота подвергается опасности и при первом движении кавалерии остается без поддержки».

Тюренн не отвел себе особого места, намереваясь быть там, где возникнет необходимость – недаром ему приписывают слова о том, что «генерал, который везде, сейчас находится здесь». Бурнонвилль же стал во главе своих главных сил и укрепил позицию на левом фланге пушками, разместив их в небольшой рощице перед ним. Укрепил он артиллерией и деревню, а на открытых местах справа и слева селения стали его полки.

Марша был намерен нанести главный удар по левому флангу Бурнонвилля, для начала заняв небольшую рощицу, понимая, что именно здесь сосредоточено ядро сопротивления имперцев. С этой целью он послал в атаку маркиза Буффлера с 8 эскадронами драгун, в составе которых находились герцог Монмут и Джон Черчилль с полком. С обеих сторон вступили в действие и пушки. И Тюренн, и Бурнонвилль, постоянно посылали подкрепления к месту сражения. Наконец, Буффлер захватил траншею противника и две пушки, но, продвинувшись через рощу, он с удивлением и разочарованием обнаружил вторую траншею на небольшом расстоянии от первой, из которой 6 пушек открыли огонь. В течение трех часов французы противостояли этому огню, не имея возможности найти иной выход. Тюренн послал еще подкреплений, но начавшийся сильный дождь помешал выступлению. Затем французы произвели мощную атаку. Кровь текла ручьем, но воины маршала держались, пока не взяли вторую линию траншей, 6 пушек и не вытеснили противника из рощи.

В надежде восстановить позиции Бурнонвилль отправил на своей левый фланг еще подкреплений с 6 пушками. Маршал ответил тем же, но без артиллерии. Борьба разгорелась между рощей и Энцхаймом. Имперцы были в более выгодном положении, будучи прикрыты своими укреплениями и пушками, а французы попали под сильный огонь. Анри сам водил своих солдат в атаку, под ним была убита лошадь, и многие офицеры его штаба простились с жизнью. Но его мужество вдохновило воинов, заставив их сражаться с отчаянной храбростью. Скоро захваченные ранее имперские пушки были задействованы против Бурнонвилля, и противник, не ожидая ответного огня, отошел в Энцхайм.

Поскольку Тюренн, бросая подкрепления на главную позицию, ослабил свой центр и особенно левый фланг, Бурнонвилль демонстративно выступил по направлению к центру французов, отправив на их левый фланг Капрару с сильным отрядом конницы. Имперский командующий поставил целью атаковать именно левое крыло противника. Когда старейший из французских генерал-лейтенантов Фуко увидел приближавшуюся имперскую кавалерию, он тут же разгадал план Бурнонвилля и сам приготовился к атаке. Со своей стороны, Бурнонвилль, полагая, что Фуко заранее знал о его намерениях, дал приказ к отступлению. Правда, бравый Капрара его не послушал и решился сам атаковать левый фланг французов, но те выдержали атаку кавалерии, и Капрара был вынужден ретироваться.

Пехота и кавалерия обеих сторон была настолько обессилена, что до наступления темноты гремели только пушки. Дальнейшее противостояние было бессмысленным, и противники ушли с места сражения: Тюренн в Ахенхайм а Бурнонвилль в Страсбург. Французы потеряли 2 000, имперцы – 3 000 и 8 орудий[133].

В этом сражении Тюренн увеличил свою славу, но достиг немногого. Противник отступил в Страсбург, ну и что с того? Вскоре курфюрст Бранденбургский прибыл в Страсбург, вследствие чего силы противника выросли до 50-60 000 человек против 20 000 Тюренна. Его командующие по-прежнему планировали вторжение во Францию. Жестокая война не исключала куртуазности в общении сторон. Примерно в это время Тюренн послал своего 14-летнего племянника выразить свое восхищение герцогом Лотарингским, достойно противостоявшим ему в Эльцхайме. Во время беседы герцог сказал юноше: «Мой юный кузен, Вы очень счастливы, ибо видите и слышите Месье де Тюренна каждый день. Целуйте землю, где он ступает. Быть убитым им – великая честь»[134].

Французская армия должна была контролировать территорию между Хагенау и Саверном (Цаберном), и тем самым прикрывать имперским силам проход в Лотарингию и Северную Францию. На 20-мильном расстоянии между этими городами Тюренн разрушил мосты и расставил сильные посты. 7 октября он занял укрепленную позицию на пути из Страсбурга в Саверн у Мариенхайма и удерживал ее до 18 октября. Поскольку имперцы приготовились к атаке, маршал отошел к Детвейлеру в нескольких милях к востоку от Саверна. 29 октября полководец получил значительные подкрепления из Фландрской армии, но ничего пока не предпринимал и тем самым успокоил противника. К тому же непогода, трудности довольствия, раны и болезни заставили обе стороны в ноябре стать на зимние квартиры. Оставив авангарды в Саверне и Хагенау, Тюренн отвел главные силы в Лотарингию, а имперцы расположились в верхнем Эльзасе. Так как к началу весны надо было отослать подкрепления назад в Нидерланды, то маршал решился на зимнюю кампанию: иначе Эльзас, где симпатии к французам были очень слабы, мог быть окончательно потерян для Франции. Немаловажную роль играл и моральный фактор: Анри подвергся жесткой критике в Версале. Лувуа словно мстил ему, жалуясь королю, что его любимый полководец имел все возможности удержать позиции, но отступил. Несправедливые обвинения и душевная боль толкали к необходимости восстановления своей репутации.

Но самой главной причиной начала новой кампании в середине зимы 1674-1675 гг. было достижение внезапности – ведь в этой время года военные действия обычно замирали. В декабре Тюренн ответил противнику своим знаменитым маршем, особо отмеченным Наполеоном. Длинная цепь Вогезских гор прикрывала Эльзас с запада, а с севера на юг этой провинции были разбросаны части имперской армии. Фридрих Вильгельм даже предложил своей супруге провести с ним зиму в Кольмаре. Ранней весной противник намечал вторжение с юго-запада Эльзаса через Южную Лотарингию во Франш-Конте, а сейчас была зима, шел снег, и передвижение казалось невозможным.

Тюренн же задумал идти маршем по западной части Вогезских гор через Южную Лотарингию и вступить в Эльзас с юго-запада. Для ввода имперцев в заблуждение он сначала подготовил гарнизоны Саверна и Хагенау к обороне. 4 декабря полководец тайно снялся с зимних квартир. А чтобы облегчить движение и обмануть шпионов противника, он разделил свою 30-33-тысячную армию на две части и приказал каждой из них идти отдельным путем к одному пункту – Бельфору. Расположив свои силы маленькими пике, Анри совершил форсированный марш в сильную метель среди покрытых снегом вершин, набирая по пути рекрутов из местного населения. 14 декабря он уже занял авангардом Бельфор и здесь был вынужден задержаться на две недели, чтобы подтянуть тыл.

Пришло Рождество, и прусские и имперские офицеры и солдаты, собравшись вместе в эльзасских деревнях, веселились и пели: «Да будет мир на земле и добрая воля между людьми!» Эффектом разорвавшейся бомбы среди всеобщего праздника стала депеша о том, что Тюренн с большим войском всего в 8 милях отсюда, и если они упустят момент отойти, то будут наголову разбиты. Командующие остолбенели от изумления – ведь французский маршал вторгся с войском в Эльзас не с севера, как предполагалось ранее, а с юга, пройдя через снежные горы!

Противник начал лихорадочно отступать, а Тюренн – преследовать его. 29 декабря 1674 г. полководец нагнал и рассеял по разным данным от 5 до 10 000 солдат Бурнонвилля при Мюльхаузене, захватив 300 из них в плен, а затем двинулся на север в направлении Страсбурга. Французская армия мощно наступала вдоль долины между Рейном и Вогезами, оттесняя имевшие численный перевес (35 000 против 30 000) имперские войска на север к Страсбургу и изолируя их части, пытавшиеся оказать сопротивление. Около Кольмара Бурнонвилль объединился с курфюрстом Бранденбургским, и они разместили свои силы между этим городом и находившимся в 4 милях от него Тюркхаймом.

Позиция противника, располагавшего 50 000 человек, была превосходной. Слева его защищали реки Лах, Тур и Илль, справа извилистые берега реки Фех огибали весь фланг и фронт. Перед фронтом на возвышении были поставлены пушки. Несколько орудий имелось также на левом фланге.

Несмотря на тяжелый зимний марш, Тюренн решил не откладывать сражение. В 11 часов 5 января 1675 г. маршал приказал командующему правым флангом графу де Лоржу растянуть его перед фронтом противника, как будто он намеревался атаковать Кольмар. Это заставило имперцев пренебречь Тюркхаймом и сконцентрировать свои силы на левом фланге, чтобы помешать французам взять Кольмар. Тем временем маршал со своим левым флангом пошел в обход противника по узкому ущелью в Вогезских горах в направлении Тюркхайма и оказался на его правом фланге. И Бурнонвилль, и Фридрих Вильгельм ожидали, что бой состоится у хорошо укрепленного Кольмара, но получилось так, что Тюренн заставил их сражаться у Тюркхайма.

Когда имперцы разгадали тактику французов, они отправили 6 орудий, 12 батальонов пехоты и несколько эскадронов конницы на свой открытый правый фланг с целью помешать Тюренну перейти Фех и оккупировать Тюркхайм. Противостоять им маршал поставил Фуко сначала с 8 батальонами, а затем добавил к ним еще четыре, но приказал, чтобы они не начинали бой ранее, чем за час до заката. Анри надеялся, что имперцы могут ретироваться без борьбы. Согласно плану в 3 часа дня Фуко перешел рукав Феха и после блестящей атаки, в которой он сам был убит, его воины потеснили противника к центру. Затягивание Тюренном времени атаки Фуко на противника историки затрудняются объяснить. Пожалуй, оно оправдано только желанием виконта уравнять силы своего генерала с силами противника, чтобы наверняка иметь успех. Так или иначе, но через час, когда стемнело, сражение закончилось, и французы заняли позиции перед укреплениями имперцев.

Тюркхайм был сейчас незащищен, и Тюренн расположил 7 батальонов на возвышенности перед городом, чтобы утром быстро завершить задуманное. Но рассвет принес французским солдатам приятный сюрприз – имперская армия исчезла. Когда виконт вошел в Кольмар, он обнаружил там только 3 000 раненых, оставленных противником. Бой у Тюркхайма примечателен тремя особенностями: гениальной способностью Тюренна вводить противника в заблуждение, индикатором признания последним военной мощи (сюда следует включить и военный интеллект) Франции, и, что не менее важно, малым количеством жертв.

14 января имперские силы перешли у Страсбурга на правый берег Рейна. Тюренн не препятствовал их отступлению, открыв т.н. «золотой мост» для отхода, опасаясь их настолько ослабить, чтобы они не решили укрыться за валами нейтрального Страсбурга. Точно также полководец боялся, что Страсбург, опасаясь французского гнева за предоставление моста через Рейн, перейдет окончательно на сторону коалиции, и заранее обещал Страсбургу королевское прощение. Так, он не столько стремился к уничтожению отступившего противника, сколько думал о подрыве его морального духа.

Так завершилась одна из самых ярких кампаний в анналах военной истории, в которой магазинная система снабжения уже сковывала действия Тюренна. Курфюрст Фридрих Вильгельм отступил к Бранденбургу, а французы возвратились на зимние квартиры в Страсбург, пополнив свои запасы на территориях немецкого берега Рейна и бассейна реки Наккар. Эльзас был очищен, а Тюренна в Париже встречала восхищенная толпа. Куда там – его успехам изумлялась вся Европа, и это изумление выросло, когда все узнали, что маршал задумал двумя месяцами раньше. Людовик перед всем двором прочел письмо, которое полководец написал Ле Телье 30 октября прошлого года: «Не будучи в состоянии противостоять противнику в случае его объединения с курфюрстом Бранденбурга, я буду отступать, дав ему большую уверенность в своих силах. Я отступлю в Лотарингию, после чего он не будет бояться рассредоточиться по всему Эльзасу, затем я неожиданно нападу на него так, что удивлю его; и я сделаю возможным заставить его отойти за Рейн и стать на зимние квартиры на своей собственной территории». В принципе, виконт действовал в согласии с одним из своих правил: «Иногда показывайте свой страх, чтобы дать противнику уверенность в своих собственных силах и сделать его небрежным и менее подозрительным к Вам»[135].

Однако Наполеон, признавая, что зимнее наступление маршал провел нетрадиционно и этим ввел противника в заблуждение, позволил себе покритиковать его. Император мог думать как угодно – он ведь был профессионалом и создавал себе легенду! По мнению Наполеона, довольно медленный марш к Тюркхайму (36 км за 9 дней) не позволил Тюренну в полной степени использовать внезапность. Да и Великий курфюрст, находясь на прекрасных позициях, мог пойти на риск и дать Тюренну большое сражение у Кольмара, считал император[136]. Но Фридрих Вильгельм, как и многие другие чины Империи, готов был предоставить Леопольду I помощь, если их объединенные силы будут противостоять французам в пропорции 3 к 1, и не видел выгоды для себя, когда эта пропорция составила 5 к 4. Как бы то ни было, Тюренн ни на минуту не забывал о своей цели – отстоять Эльзас и активно держал оборону при искусном использовании маневра и сражения.

Единственным желанием вернувшегося в Париж триумфатора было избежать всеобщего шума и восхвалений в собственный адрес. Анри знал им цену, он устал и хотел отойти от военной и общественной жизни. Он собирался нанести продолжительный визит в Дом отцов-ораторианцев в Париже, двое из которых, отец Кастель и отец Дени, способствовали его обращению в католицизм, и посвятить один или два года внимательному изучению католической религии. С помощью веры он хотел принести в свою душу мир, но война не прекращалась.

Шесть больших армий формировались в Европе весной 1675 г. Армия принца Конде должна была противостоять испано-голландским войскам Вильгельма Оранского во Фландрии, курфюрст Бранденбурга собирал армию против Швеции, объявившей ему войну, а император опять сделал ставку на своего лучшего фельдмаршала, не боявшегося Тюренна – Монтекукколи.

Но 63-летний Анри отказался возглавить армию, выразив перед королем желание уйти в частную жизнь. Людовик настаивал, виконт же сопротивлялся. Наконец, он спросил совета у отцов-ораторианцев, и те сказали, что служить королю и Франции – его великий долг. И Тюренн дал Людовику согласие возглавить армию. Перед началом кампании он посетил кардинала де Реца и пообещал ему, что если он вернется, то посвятит всю оставшуюся жизнь религии.

11 мая 1675 г. маршал покинул Париж и отправился к своей армии, стоявшей в Эльзасе между Кольмаром и Страсбургом. Вся Европа приготовилась наблюдать за дуэлью двух знаменитых полководцев, от воли и таланта которых зависел исход борьбы между Францией и Империей, да и войны в целом. Монтекукколи, под командованием которого находилась 26-тысячная армия (14 000 пехоты и 12 000 конницы), получил приказ вторгнуться из Швабии в Эльзас и Лотарингию. Французы на сей раз имели численное преимущество, располагая 22 000 пехоты и 10 000 конницы. Согласно же другим подсчетам у имперского полководца было 25 000, а у Тюренна – 20 000 солдат. Вероятнее, все же, первое – Людовик и Лувуа основательно готовились к кампании, да и маршала сложно было бы уговорить вернуться на плохих условиях. Анри был уверен в победе. Монтекукколи – тоже, что он и заявил в письме магистратам Страсбурга, где он сам был исключительно популярен.

Дело в том, что уже в первой половине мая имперский полководец вступил в переговоры с властями Страсбурга о предоставлении ему переправы через Рейн. В ответ Тюренн, планировавший наступление с целью воспользоваться ресурсами противника и побудить некоторые пограничные германские княжества к нейтралитету, потребовал от города соблюдать нейтралитет, стал лагерем в Ахенхайме и двинул кавалерию к Бенфельду. Он был так близко от города – всего в 6 милях! Присутствие французов возымело соответствующий эффект – город был закрыт для имперцев.

21 мая 1675 г. Монтекукколи форсировал Рейн ниже Страсбурга, и сделал вид, что собирается осадить Филиппсбург, желая выманить Тюренна из города. Графу не удалось обмануть виконта: тот, оставив армию в Страсбурге, с 1 400 всадников отправился на север, укрепил гарнизон Филиппсбурга, посетил Хагенау и, убедившись, что все в порядке, вернулся в Страсбург. Монтекукколи упорствовал в своем намерении, направив кавалерию по западному берегу Рейна и в направлении Ландау и Нойштадта в Пфальце, как будто угрожая Мозелю и северной границе Эльзаса. И опять Тюренн практически противостоял тому, чтобы фельдмаршал взял инициативу в свои руки. В начале июня он послал полк кавалерии и бригаду пехоты с 6 орудиями соорудить мост к югу от Страсбурга около деревни Оттенхайм, где несколько островов образовывали сравнительно узкое пространство, которое необходимо было пересечь. Мост был готов через 4 дня. Маршал перевел по нему свою армию и стал в Вилльштадте к югу от реки Канциг и к юго-востоку от Страсбурга, создав угрозу базе Монтекукколи в Оффенбурге.

Когда последний понял ситуацию, он расположился севернее Канцига в 7 милях к юго-востоку от лагеря Тюренна, прикрывая Оффенбург, из которого в случае поражения, он мог без препятствий уйти в Германию. «Позиции Тюренна были плохими, – считал Наполеон, – он должен был либо вступить в сражение, либо подвергнуться опасности потерять мост в Оттенхайме и отступить». С другой стороны, по его мнению, Монтекуколи сделал ошибку, не совершив непрерывный марш к мосту в Оттенхайме и не окружив тем самым силы Тюренна.

Маршал должен был охранять два моста – один в Оттенхайме, а другой между Страсбургом и Келем, который принадлежал жителям Страсбурга, страстно желавшим нарушить свое обещание нейтралитета. Анри было необходимо оставаться в Вилльштадте и прикрывать мосты, но в таком случае его правый фланг растягивался, по меньшей мере, на 10 миль. Он наше выход, приказав перенести наплавной мост в Оттенхайме в Альтенхайм, и тем самым сократил свою линию обороны на 4 мили. 22 июня мост в Альтенхайме был готов.

У Монтекуколи возникла идея взять мост в Альтенхайме и он перенес свой лагерь на 7 миль севернее к подножию гор Черного Леса. Тюренн тоже продвинулся севернее и стал между Страсбургом и имперской армией. Эти маневры проходили на фоне очень дождливой погоды, когда Рейн и впадающие в него речки были переполнены водой.

Фельдмаршал оставил значительную часть провизии и амуниции в Страсбурге, запасы его армии подходили к концу, и он направил послов в Страсбург с просьбой выслать конвой. В ожидании последнего плохое состояние войска заставило его покинуть Черный Лес и занять позицию за рекой Ренхен у Шертцхайма. Тюренн расположился напротив у деревни Фрайштадт и, получив от своих шпионов сведения, что противник ожидает конвой, сделал все, чтобы тот не достиг назначения. Он преградил Рейн эстакадой, острова занял отрядами, а фарватер обстреливал перекрестным огнем пушек. Подвоз продовольствия по Рейну из Страсбурга для имперской армии был прерван. Французы также оказались в тяжелом положении, так как недоставало фуража, а болотистая местность и дожди способствовали росту болезней среди солдат и офицеров. Поэтому 15 июля маршал, оставив на занимаемой позиции три сильных батальона графа Гамильтона и два ирландских батальона, с главными силами двинулся в обход левого фланга имперцев и отрезал Монтекукколи от Страсбурга и Оффенбурга.

Фельдмаршал, оказавшись также отрезанным от части своей армии под командованием Капрары и от отрядов, наблюдавших за мостом в Альтенхайме, решил 23 июля атаковать французов. Сам он с главными силами намеревался идти на Фрайштадт, Капрара со стороны Оффенбурга должен был атаковать французский тыл, герцог Лаотарингский – правый фланг, а отряд из 4 000 человек – Гамильтона на Ренхене. Командиру этого отряда по прибытии на место необходимо было дать сигнал к выступлению всех имперских войск огнем из 4 пушек. Но сигнала не последовало! 4 000 солдат были введены в заблуждение проводниками, которых, не исключено, нанял Тюренн. Они вернулись в свой лагерь, как поступили не услышавшие сигнального огня Капрара, герцог Лотарингский и сам Монтекуколи, разочарованный и злой. Герцог Лотарингский, правда, попытался на исходе ночи напасть на французов, стоявших у Ренхена, но густой туман рассвета и осведомленность, что противостоять ему будет лично сам Тюренн, заставили его ретироваться. Маршал пошел в направлении, которое взял герцог, и стал у деревни Гамсхурст на реке Ахер на малом расстоянии от Шертцхайма и Фрайштадта. Так происходило непрерывное маневрирование двух армий, пытавшихся зайти в тыл друг другу, истощить силы противника и найти слабое звено в обороне.

Впоследствии Наполеон так оценил дуэль полководцев: «Тюренн показал в этом походе свое несравненное превосходство над Монтекукколи: первое – он подчинял его своей инициативе; второе – он воспрепятствовал ему войти в Страсбург; третье – он перехватил Страсбургский мост; четвертое – он отрезал на Ренхене неприятельскую армию»[137]. Теперь виконт мог заставить своего главного противника принять бой в невыгодных для того условиях.

Предчувствовал ли Анри свою гибель? Вряд ли. По крайней мере, 24 июля, несмотря на предыдущую бессонную ночь, он читал книгу о стране, где находился со своей армией, о ее Черных Горах и долинах. Утром 25 июля произошла перестрелка между отрядами Тюренна и 2 000 пехотинцев герцога Лотарингского, закончившаяся отступлением последнего. Ночью Монтекукколи снялся с Шерцена и двинулся к Бюлю в 5 милях от Ахерна и 6-ти от Бадена. Услыхав об этом, утром 26 июля в 4 часа маршал переместил свой лагерь в Ахерн у кромки Черного Леса. Фельдмаршал обосновался на сильных позициях в Засбахе (или Нижнем Засбахе), маленьком городке в 3 милях к югу от Бюля и всего в миле к юго-западу от Ахерна. Обнаружение Тюренна в Ахерне стало для него неприятным сюрпризом. Монтекукколи расположил свою армию в дефиле, ведущем к Засбаху.

Утром 27 июля, осматривая позиции противника, маршал заметил, что правый фланг противника хорошо защищен ручьями, впадинами, лесом и укреплениями, и удивился, что он не сделал никаких приготовлений на левом фланге. Более того, Тюренн обнаружил небольшой проход у левого фланга Монтекукколи, по которому можно будет провести свою армию и отрезать имперцам путь к отступлению. Раздав все приказы, в полдень Анри написал королю письмо, в котором описал план предполагаемого сражения и обещал послать курьера в Париж, как только оно закончится. Его уверенность в грядущей победе показывают слова, сказанные своим офицерам: «Дело сделано! Наконец я поймал его, он не сможет избежать боя. Сейчас я пожну плоды этой утомительной кампании».

Когда его солдаты маршировали через дефиле в долине, где был лагерь Монтекукколи, Тюренн, устроившись под деревом, он съел свой нехитрый обед и отдыхал, пока ему не сказали, что конница противника идет на его левый фланг. То был сигнал, что фельдмаршал обнаружил его марш в его сторону. Виконт вскочил на коня посмотреть на действия противника – определенно тот попал в ловушку! Борьба обещала быть серьезной. Мушкетеры уже перестреливались на правом фланге, вступили в дело и пушки. «Не езжайте, – воскликнул граф Гамильтон, – они стреляют в направлении, куда Вы скачете!». «Я с удовольствием вернусь, ибо определенно не желаю быть убитым сегодня», – ответил Тюренн. Однако он не взял с собой обычно сопровождавшего его молодого племянника герцога д'Эльбефа и свой штаб. Маршал выехал на рекогносцировку в сопровождении командующего артиллерией Сен-Илера. К несчастью, он набросил на плечи красный плащ, привлекший внимание артиллеристов Монтекукколи, открывших огонь. Сен-Илер обернулся к командующему спросить, одобряет ли он его позицию, и увидел, что тот упал на переднюю луку седла. Пушечный выстрел поразил его. Когда лошадь остановилась, он упал на руки подбежавших людей, дважды открыл свои глаза и закрыл их навеки.

Тот же выстрел оторвал руку Сен-Илера. «Не горюй обо мне, – сказал храбрый воин своему сыну, – мы все должны оплакивать этого великого человека». Весть о смерти полководца распространилась очень быстро. Солдаты кричали: «Наш отец мертв! Давайте биться, отомстим за него, нашего генерала и защитника!» Но ни один офицер не смог возглавить армию. Подчиненные маршала, горя желанием отомстить за него, не обладали ни талантами, чтобы следовать его плану, ни уверенностью в войсках, которые чувствовали их колебания. Они ссорились и дискутировали. И солдаты в отчаянии предложили: «Пусть Свободный пегий (так они назвали лошадь Тюренна) поведет нас вперед».

Гибель соперника повергла в шок и Монтекукколи, под которым в тот день пала лошадь. Он искренне воскликнул: «Сошел со сцены мира человек, делающий честь человечеству!» На следующий день сражение возобновилось. И хотя имперцы потеряли 5 000 человек, а французы – 3 000, их деморализованная армия стала в беспорядке отступать. Монтекукколи приказал своим войскам идти вперед, а кавалерии – преследовать отступавших. У Альтенхайма, где французы переходили Рейн, фельдмаршал желал навязать им решающую битву, но наткнулся на стойкое сопротивление, организованное принявшими командование генерал-лейтенантами де Лоржем и де Вобрюном. Они прикрыли переправы и сумели отрезать от них подходившие войска имперцев. Вобрюн был убит, а де Лорж после окончания переправы главных сил королевской армии отступил в Эльзас. Весь процесс отступления длился немногим более 24 часов.

Место, где упал с лошади Тюренн, швабские крестьяне в течение многих лет держали под паром, и бережно хранили дерево, под которым он сидел перед гибелью[138]. Удивительно, что люди, которые пострадали от его действий, отнеслись к его памяти с таким уважением!

Через два дня плохая весть достигла Парижа. Гибель Тюренна повергла и короля, и парижан в оцепенение, сменившееся паникой – все с ужасом ожидали, что Монтекукколи вот-вот появится у стен города. Потеря эта для Франции была невосполнима – гроб с прахом полководца встречали тысячи людей на всем пути к столице. Людовик XIV отдал праху Тюренна поистине королевские почести, словно предчувствуя, какие неудачи обрушатся на его государство после гибели первого маршала Франции. Он удостоил Тюренна высшей посмертной чести, приказав похоронить его прах в базилике Сен-Дени, усыпальнице французских королей. Может быть, по мнению Сен-Эвремона, король осознал, как многим он обязан своему полководцу.

Из всех прощальных речей, посвященных полководцу, стоит привести слова епископа Нима Флешье: «Даже когда он (Тюренн) командовал войсками, он рассматривал себя как солдата Иисуса Христа; он освящал войну чистотой своих намерений, желанием счастливого мира и законов христианской дисциплины. Он считал солдат братьями и в своей жестокой профессии занимался благотворительностью, когда даже в мирное время люди об этом забывают. Вдохновленный великими идеями, он проявлял большое мужество, становившееся крепче благодаря религиозным принципам…»[139]

В 1793 г. во время Французской революции могила полководца была осквернена, но затем его останки были перенесены в Музей Памятников. А на следующий день после 18 брюмера 1799 г., когда Бонапарт сверг Директорию, в газетах появились статьи о другом волнующем парижан событии. По столице ходил слух о том, что тело маршала Тюренна собираются поместить в здании музея Жарден де Плант, где оно будет лежать между чучелом жирафа и панцирем гигантской черепахи. Вот в таком, примерно, стиле парижские газеты разъясняли эти слухи: «Тело Тюренна действительно находится сейчас в кабинете истории природы рядом со скелетом жирафа. Подобает ли подвергать останки великого воина такой профанации?… Но слава маршала Тюренна не умалится оттого, где находится его тело, и помещено оно туда лишь временно, и не с дурными намерениями, а, напротив, с целью сохранности этой почитаемой реликвии. Три года назад гражданин Дефонтэн, профессор ботаники Жарден де Плант, проезжая через Сен-Дени, узнал, что местные власти хотят подвергнуть оскорбительным церемониям мумию Тюренна как одного из презренных аристократов. Он добился разрешения поместить мумию в музей истории природы Ботанического сада, под предлогом, что она может служить научным экспонатом, и останки героя были спасены из рук варваров. Такова история помещения мумии Тюренна в музей истории природы, – наука спасла ее, когда это не в силах были сделать разум и правосудие, наука дала ей убежище, вовсе не помышляя унизить славу героя». Есть и иная версия этой истории: слова о Тюренне, приведенные выше, якобы сказал 15 термидора (2 августа) 1799 г. член Совета 50-ти Дюмолар[140]. В 1800 г. по приказу Наполеона полководец был перезахоронен в Доме инвалидов, и сегодня там покоится недалеко от гробницы самого императора.

Луи Конде чувствовал себя так, словно лишился своей второй половины. Фобос ушел, Деймос остался. Но ненадолго.

Обитатель Шантийи

Настоящий полководец должен умереть от старости или, по крайней мере, под старость

Плутарх

Эта ветвь Бурбонов всегда была отважной и доблестной,

и никогда не болела лихорадкой трусости

Брантом

Рейнская кампания 1675 г. могла войти в анналы истории уже тем, что явилась последним крупным военным предприятием в жизни трех талантливейших военных – Тюренна, Конде и Монтекукколи.

Два месяца этого года – июнь и июль – Фландрская армия Конде, в которой пребывал Людовик, маневрировала, скованная присутствием монарха, хотя главнокомандующим считался принц. В это время Вильгельм Оранский, ожидая наилучшей возможности выступить, стоял со своими и испанскими войсками в Брабанте. Наконец, в конце июля Людовик уехал в Париж, и Луи, освободившись от его присутствия, взял наступательный курс и пошел маршем к Эно.

Гибель Тюренна изменила все. Растерянные король и Лувуа не видели в другом еще живущем военном, кроме принца Конде, человека, способного заменить главнокомандующего Рейнской армии и поправить положение. И Людовик отозвал Конде из Фландрии в Эльзас. В столь печальных обстоятельствах Луи, чтобы не терять присутствие духа, пошутил в разговоре со своими офицерами: «Сейчас я желаю многого – иметь возможность хотя бы два часа пообщаться с духом Месье Тюренна, чтобы быть способным следовать масштабу его идей». Так он расставил себя и погибшего коллегу по местам – не совсем справедливо по отношению к себе, надо признать. В письме к Лувуа, написанном перед отъездом в Эльзас, принц говорил: «Мое здоровье так неустойчиво, что я боюсь, как бы оно не подвело меня, если в конце этой осени станет холодно… Поэтому я могу не оправдать как надежд короля, так и своих собственных, хотя буду делать все возможное, на что еще способен»[141].

1 августа принц покинул свой лагерь около Ата, и 18 августа прибыл в Шатенуа на восточном склоне Вогезов. В это время пришли плохие новости – маршал Креки с частью Фландрской армии, занимавший довольно сильные позиции между Сааром и Мозелем, был атакован герцогом Лотарингским у Консарбрюкена (Конзебрюка). Понеся значительные потери, войска Креки отошли в Трир, а сам он попал в плен.

После Засбаха силы Монтекукколи выросли до 30 000 человек, тогда как обещанные Лувуа подкрепления так и не пришли. В этих обстоятельствах принц не стал рисковать и решил преимущественно держать стойкую оборону до зимы. Его первым предприятием была помощь Хагенау, осажденному Монтекукколи с целью сделать его базой для продвижения имперской армии дальше в Эльзас и Лотарингию. 19 августа Конде пошел с армией в направлении Хагенау. Фельдмаршал, узнав об этом, снял осаду и двинулся ему навстречу. Один день армии находились друг от друга в пределах видимости, но принц, спасший Хагенау и достигший своей цели, отошел в Шатенуа. Преследовавший его Монтекукколи нашел его позиции сильными и не решился на атаку.

Два месяца Конде стоял в Шатенуа, отражая все попытки фельдмаршала пройти через равнину. Но в то время, как его основные силы были неподвижны, активно действовал 5-тысячный отряд кавалерии, наблюдая за противником, нападая на его конвои и перерезая коммуникации. Имперцы выдохлись первыми. Подобно Конде, Монтеккукколи тоже имел за спиной груз прожитых лет, который делал нежелательным продолжение войны в зимнее время, более того, его планы разрушила смерть герцога Лотарингского 17 сентября и уход его войск с позиции у Мозеля. Последнее предприятие имперцев – осада Саверна – была снята всего через несколько дней, хотя принц не давал ни малейшего сигнала к выступлению из Шатенуа. 1 ноября армия Монтекукколи, покидая Эльзас, переходила Рейн[142].

На следующий день принц, считая свою задачу выполненной, с облегчением отказался от своего последнего командования. Он исключительно успешно провел кампанию, держа оборону, что было в тех условиях самым приемлемым решением, и завершил дело своего соратника. В то время как Монтекукколи просил отставки у своего императора, заявляя, что не будет рисковать своей репутацией в войне против менее способных полководцев, нежели Тюренн или Конде, последний уже вернулся в Шантийи. Единственный стимул, который мог его вернуть на войну, был, возможно, не беспричинно, устранен. Весной следующего года его пригласили, хотя и не в приказном порядке, принять командование на Рейне. Чувствуя себя неспособным отвечать за всю кампанию, Луи возобновил перед королем свою просьбу о том, чтобы разделить обязанности главнокомандующего с сыном, герцогом Энгиенским. Людовик отказал, и это был для Конде финальный знак, что надо уходить.

А фельдмаршал Монтекукколи остаток жизни работал в военной администрации в Вене и сочинял научные и литературные труды. Правда, писал он и много раньше своей отставки. Этот полководец был примечательной фигурой не только на полях сражений XVII столетия, но и относился к числу передовых военных теоретиков своего времени. Имперский фельдмаршал выступал против пассивной тактики ведения войны и главным средством достижения победы считал не маневрирование на театре военных действий, а бой. Большое значение он придавал тщательной подготовке сражения, снабжению армии и обеспечению безопасности своих коммуникаций. Он очень ценил мощь артиллерийского огня. Монтекукколи оставил после себя военно-теоретические сочинения, в которых изложил собственные воззрения на войны своей эпохи. Его главный труд «Записки Раймондо графа Монтекукколи, или Главные правила военной науки» был закончен в 1664 г. Это систематизированное изложение военной теории XVII в. строилось на серьезной научной основе. Трехтомные «Записки» были переведены с французского языка на русский и изданы в Москве в 1760 г. Во всех трех книгах автор проводил идею о том, что любая держава должна «беспрестанно во всеоружии быть», и обосновывал ее тем, что «…Хотя ты никого не затронешь, но тебе соседи… в покое существовать не дадут. Если внешнего противника не окажется, то начнутся внутренние мятежи». Первейшей задачей монарха Монтекукколи считал заботу об укреплении и обеспечении армии: «В котором государстве оружие процветает, там науки, художества, купечество и весь народонаселение в благополучном состоянии. Ежели ружьецо ржаветь, а лавры увядать начнут, то ни безопасности, ни силы, ни славы, ни мужества, ни прямого спокойствия в государстве не будет». Успех на войне прославленный имперский фельдмаршал определял следующим: «Победа получается добрыми приготовлениями, умной диспозицией командующего генерала и храбрыми действиями войск». Именно так он стремился делать во всех войнах, в которых ему довелось участвовать. После окончания войны император Леопольд даровал Монтекукколи титул имперского князя, а Карл Испанский – герцога Мелфи. Смерть подстерегла его внезапно, хотя и не на поле боя. 16 октября 1680 г. во время торжественного въезда в замок Линц он был сражен балкой, неожиданно свалившейся ему на голову[143].

В последние годы войны обе стороны увидели, что достигли небольших целей очень большой ценой. Еще раньше информация о растущих финансовых трудностях Франции с большим удовлетворением воспринималась противниками Людовика XIV. Однако высказанная Вильгельмом III Оранским в августе 1675 г. надежда, что экономические проблемы и вызванные ими социальные конфликты могут заставить Людовика XIV скорее заключить мир и пренебречь рядом французских интересов, не осуществилась. Ведь растущий дефицит средств у всех участников войны увеличивал их готовность к миру. Еще в январе 1676 г. представители Франции, Испании и Нидерландов начали при английском посредничестве дискуссии в Нимвегене. Только император Леопольд сначала отказался участвовать в работе Конгресса, но когда кампания 1676 г. не дала позитивных результатов, кроме захвата в сентябре имперскими войсками Филиппсбурга, он согласился.

Имеющиеся трудности решительно не повлияли на внешнюю политику Людовика и итоги мирных переговоров. Тюренн и Конде сделали свое дело. В этой войне Франция показала себя достаточно сильной в военном и экономическом отношении, чтобы в течение рада лет противостоять европейской коалиции. А ее противники были менее подготовлены к тяготам войны, и в антифранцузской коалиции возникли трения, которые Франция использовала в своих интересах. Но даже Людовик вынужден был признать, что и он не смог бы победоносно вести борьбу долгое время. Осознание этого, а также тот факт, что во время конгресса в Нимвегене все увеличивавшиеся противоречия в лагере противника давали ему возможность заключить выгодный для Франции в территориальном отношении мир, подтолкнули короля к окончанию войны. Да и новые военные достижения конца войны позволяли требовать немалого: например, усилиями маршала Вобана были взяты Гент и Ипр, а маршал Креки в успешно противостоял Карлу V Лотарингскому в Германии. В результате заключенных в 1678-1679 гг. договоров Версаль получил Филиппсбург, но оставил за Империей Фрайбург. Получив Лонгви и Нанси, французы фактически оккупировали Лотарингию. Нидерланды отстояли свой авторитет и независимость, а для Габсбургов эта война закончилась разрывом стратегически важной «испанской дороги» – через Северную Италию и Савойю во Франш-Конте, а затем через Лотарингию в Нидерланды[144].

Последние одиннадцать лет жизни Великий Конде провел в своем владении Шантийи. Его современники полагали, что неважное здоровье в меньшей степени, нежели боязнь унижений со стороны монарха, способствовали его отстранению от придворной жизни. Хотя он уже нередко передвигался не верхом, а в коляске, не подагра была истинной причиной того, что он отказался от любимого дела. По сути, принц так и не принял реформ в военном министерстве. Как написал его потомок Луи-Жозеф, «славой, честью и ярким талантом этого человека хотели дирижировать при дворе… Но та монархия была его родиной, Лувуа был ее министром, а он – принцем крови… Люксембург же был просто генералом и мог позволить себе подчиняться приказам свыше…» В этих словах есть правда.

Кроме того, что не менее значимо, жизнь при дворе в последние годы жизни Конде усложнилась. Этикет становился более строгим, король – более требовательным к его соблюдению и одновременно склонным к фаворитизму. Обязанности принца крови предполагали его постоянное присутствие при особе Людовика, что он уже не мог делать. Этим он мог навлечь на себя неодобрительное отношение остальных придворных, а король ему делать поблажки, как видно, не собирался. Время от времени Людовик унижал его, напоминая, что даже принцы держат свой ранг от короля, но при дворе, во всем королевстве и за его пределами Конде не только в последние годы, но уже давно стал фигурой, олицетворявшей собой истинное величие. Его нельзя было сильно тронуть.

Решение принца стало сенсацией при дворе, и оно было удовлетворено. На его просьбу уйти на покой Людовик ответил: «Я согласен, но не без сожаления, что я не смогу давать советы самому великому человеку своего королевства»[145]. Сейчас он это мог признать и, не исключено, почувствовал большое облегчение.

Вольтер писал: «…Он очень ярко ворвался в Версаль… он мог вести беседы на равных с гениями всех наук, при этом не обладая знаниями ни в одной их них… Он был достоин этих бесед… Утратив силу своего тела, которая была скорее подвижной, нежели прочной, он пал перед временем; и сила его ума исчезала вместе с силой тела; в последние два года жизни ничего не осталось от Великого Конде». Возможно, мнение этого великого французского просветителя придало силу целому ряду легенд и исторических анекдотов о жизни Конде после отставки, о его унижениях перед королем, о, якобы, беседах с мертвыми и других чудачествах. Но все было не совсем так. Или совсем не так.

В Шантийи Луи Конде не закрылся от мира. Похоже, он не изменял своим привычкам. Писатели и ученые как обычно, посещали его, и не находили его дух подавленным. Он, как и раньше, находился в центре внимания, несмотря на некоторые очевидные и неблагоприятные изменения. Итальянский посланник, писатель и мемуарист Прими Висконти нашел героя старым человеком, искалеченным подагрой, не совсем опрятным, постоянно нюхавшим табак и «похожим на разбойника с большой дороги», но тут же заметил, что его импрессия, орлиный взор, его универсальные знания и изысканная речь соответствовали той великой репутации, которую он сам себе создал[146]. Мнению иностранца, пожалуй, можно больше доверять, чем многим современникам принца, пропитанным нравами Версаля и не пренебрегавшим возможностью уколоть тех, кто гораздо выше их.

К тому же, частые посетители его замка отмечали, что принц по-прежнему умел наслаждаться жизнью в компании людей, гораздо моложе его. В корреспонденции о нем редко упоминали без восхищения. Мадам де Лафайет гордилась своим визитом в Шантийи, а мадам де Севинье как-то спросила дочь после бала в Версале, где была введена новая мода: «Ты слышала о «прозрачных»? Они настаивают на ношении платьев из красивой золотой парчи под прозрачными голубыми платьями из английских кружев или газа… Месье Принц написал из Шантийи этим дамам, что прозрачные верхние платья были бы в тысячу раз восхитительней, если бы они под них не надевали ничего, кроме своей прекрасной кожи».

Много внимания Луи стал уделять своей немалой семье. Еще в 1670 г. он передал губернаторство в Бургундии своему сыну герцогу Энгиенскому. Анри-Жюль, обладая амбициями отца, стремился достичь того же величия. На войне он показывал почти суицидальную храбрость, и фортуна к нему благоволила. Но он не обладал полководческими данными отца, и нередко представлял большую угрозу для своих собственных войск, нежели армии противника. Не случайно король игнорировал просьбы обижавшегося отца предоставить сыну командование армией. Военная карьера Анри-Жюля не удалась, но губернатором провинции он был образцовым[147].

Принц обожал своих внуков. За 14 лет, с 1666 по 1680 год, у герцога Энгиенского и его супруги, занимавших особняк Конде в Париже, родилось 4 сына и 6 дочерей. Среди них принц больше всех выделял Мадемуазель де Бурбон, трудное рождение которой он особенно прочувствовал, но и ее младшие сестренки не могли пожаловаться на отсутствие внимания со стороны деда. Состоявший в его окружении в те годы Бурдало поражался, что Конде был прекрасно осведомлен об их здоровье и знал каждую особенность их поведения. Из четырех внуков принца только один – Луи де Бурбон – дожил до зрелого возраста. В большинстве своем внуки Великого Конде не поражали общество особой красотой ума и тела, но одна из его внучек – Мадемуазель Шалоруа, будущая герцогиня дю Мен – отличалась блестящим интеллектом, сильной волей и склонностью к рискованным предприятиям. Именно в ней воплотился дух ее деда.

Большое значение обитатель Шантийи придавал образованию единственного выжившего мужчины рода – герцога де Бурбона. Он сам подобрал ему учителей-иезуитов, а затем посоветовал своему сыну отдать семилетнего внука в Клермонский колледж в Париже. Юного герцога нельзя было обвинить в отсутствии интеллекта, но учился он куда хуже Анри-Жюля, не говоря уже о блестящих способностях самого Луи Конде.

Много счастья в последние годы жизни принца принесли ему племянники рода Конти – Луи-Арман де Бурбон и Франсуа-Луи де Бурбон – дети от брака его брата Армана де Бурбона, принца Конти, и племянницы Мазарини Анны-Марии Мартиноцци. Смерть родителей возложила заботу о них на Конде и герцогиню де Лонгвилль. Франсуа-Луи в 1688 г. женился на своей кузине, старшей внучке Конде Марии-Терезе де Бурбон, а Луи-Арман в 1681 г. стал зятем короля, вступив в брак с мадемуазель де Блуа, дочерью бывшей фаворитки короля Луизы де Лавальер. Мать Луиза (перестав быть любимой короля, она ушла в монастырь кармелиток) посетила их свадьбу и восхитила всех своей грацией и достоинством. Но у принца ее появление вызвало другие ассоциации – он вспомнил свою возлюбленную Марту дю Вижан, проведшую в этом же монастыре 20 лет и умершую в его стенах. Он прослезился, как прослезился и весь двор, присутствовавший на свадьбе, но по другому поводу – невеста и жених были так юны и красивы, что вызывали у всех умиление.

Принцы Конти не сделали карьеры при дворе из-за пренебрежения к своим обязанностям и этикету, чем навлекли немилость короля. Оба попросили разрешения отправиться на военную службу в Польшу, в чем им не было отказано. Но в Польше в то время было спокойно, и братья оказались в Венгрии волонтерами в имперской армии. В письмах они молили Людовика о прощении, но тот сжигал их, не читая. Слухи о храбрости братьев на войне просачивались в Париж, и Конде в тех условиях не мог не просить короля за племянников. Очень многие при дворе рассматривали просьбы принца как унижение. Но Людовик приказал вскрывать всю переписку братьев Конти, и обнаружилось, что они в общении с друзьями позволяли себе насмешливо отзываться о нем самом, мадам де Ментенон и нравах при дворе. Возмущение короля не зашло слишком далеко. Он разрешил братьям вернуться во Францию, а своему зятю даже появиться при дворе, но ничего не забыл и не простил.

В 1685 г. Луи-Арман умер от оспы. Его младший брат Франсуа-Луи, носивший титулы графа де Ла Марша, графа де Клермона, принца де Ла Рош-сюр-Ион, и ставший 3-м принцем де Конти, вынужден был пребывать в ссылке в Шантийи. Лишь на смертном одре Конде получил для него прощение, после чего тот с отличием служил под командованием герцога Люксембургского. Франсуа-Луи известен как Великий Конти, и как человек, по мнению современников, обладал большим интеллектом и удивительным магнетизмом. Сен-Симон писал, что «даже его недостатки обладали бесконечной грацией». В 1697 г. на сейме в Варшаве большинством голосов Конти был избран новым королем Речи Посполитой, но отказался от короны, убедившись, что ему не справиться с армией его соперника – курфюрста Саксонского Фридриха II Августа (Августа Сильного), поддерживаемого русским царем Петром. В 1703 г. он был назначен главнокомандующим французской армией в Италии, но не достиг военных успехов[148].

Принцу было отказано видеть славные достижения своих прямых потомков на полях сражений, но он внимательно следил за судьбой своих учеников – бывших своих офицеров, в частности, герцога Люксембургского. Именно на последнего пал выбор короля возглавить командование армией Конде, когда тот отошел от войны. Но кампания 1676 г. заставила весь двор говорить, что «Франция не приобрела ничего, кроме несчастий, когда Конде отправился в Шантийи, а Тюренн в Сен-Дени». Тогда герцог Люксембургский не оправдал надежд, не отстоял Филиппсбург, павший 9 сентября перед натиском Карла Лотарингского. И даже почетное заключение Нимвегенского мира не вернуло герцогу фавор Людовика, ибо он оказался замешанным в деле, будоражившим двор и парижское общество с середины 70-х по начало 80-х гг. XVII в. То было «дело о ядах».

В годы правления Людовика XIV отравления, как и отправления черных месс, стали своеобразным бичом, терроризирующим общество. В литературе это явление нередко объявляется парадоксальным: как в блестящем столетии, веке подъема науки и культуры, веке европейской славы Франции, мог существовать совсем другой мир, наполненный преступлениями, которые ужасают до сих пор? Мир колдунов и отравителей? Тем не менее, парадокса здесь, по сути, нет. В русле начавшейся рациональной эпохи наука и культура развивались бок о бок с «темными силами». Распространявшиеся деистические взгляды оставляли Бога в стороне, скорее наблюдателем за жизнью людей. На Бога уповать было уже сложно, но тогда на кого же рассчитывать? У кого просить милости или гнева? Творческое меньшинство европейского общества, может, и верили в науку, но остальные… Конечно, отравления имели место и раньше, достаточно вспомнить о Борджиа или Медичи. Однако сейчас своеобразное возвращение к язычеству и мистике приобрело сакральный смысл.

Инициатором раскручивания дела о версальских отравительницах выступил шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 г. офицера кавалерии Годена де Сен-Круа его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу маркизу де Бренвилье и свидетельствовавшие о том, что ради получения наследства маркиза отравила отца, двух братьев и сестру. В июле 1676 г. маркизе отрубили голову. Ее казнь вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что смерти некоторых умерших недавно придворных тоже вызваны отравлениями. Король велел де ла Рейни разобраться, не приторговывают ли в Париже гадалки и алхимики «порошками для наследников». Отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться в его присутствии слугами. В 1677 г. де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на отравительницу Монвуазен, продававшую приворотные зелья и яды женам обитателей Версаля. Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивонн (золовки фаворитки короля мадам де Монтеспан), племянницы покойного кардинала Мазарини графини Суассон, ее сестры герцогини де Буйон и… герцога Люксембургского. Для беспристрастного ведения расследования был учрежден особый трибунал – Огненная палата.

Официальный любовник Монвуазен – фокусник, шут и большой любитель эпистолярного жанра Лесаж писал, что «связи тех, кто занимался торговлей ядами, распространялись повсюду, даже за границу: в Германию, Швецию и другие страны». Расстроенный своими неудачами, герцог Люксембургский не постеснялся попросить Лесажа свести его непосредственно с самим дьяволом. Ловкий колдун сделал вид, что кинул в огонь, подсыпав туда до этого серы или селитры, письмо, составленное герцогом, где он просил черные силы устроить для него смерть его жены и маршала де Креки, женитьбу его сына на дочери Лувуа, возвращение ему герцогства Монморанси и прощение короля за поражение в Филиппсбурге. На самом деле Лесаж спрятал письмо, а через два дня герцог получил его у себя дома распечатанным. Это означало, что сатана получил и прочитал его!

Под пытками Монвуазен оговорила многих. В вину ей вменялись страшные преступления, включая убийство младенцев во время черных месс, которые творил её соучастник аббат Гибур. Подразумевалось, что заказчицей преступлений являлась мадам Монтеспан, стремившаяся извести своих соперниц и вернуть себе милость короля. Из страшной паутины свидетельских показаний вырисовывалась картина, которую начальник полиции с содроганием был вынужден представить Людовику. Обращение маркизы к дьяволу посредством «ведьминского» искусства совпадало с кризисами в ее отношениях с королем. Графиню Суассон подозревали в отравлении мужа и испанской королевы, а также в попытках вернуть благосклонность короля, приворожив его.

Огненная палата, заседавшая с 10 апреля 1679 г. по 21 июля 1682 г., вынесла множество не подлежавших обжалованию приговоров. Всего по делу проходило 400 человек. 22 февраля 1680 г. Монвуазен была сожжена на костре на Гревской площади. В этот день Мольер остался без зрителей: все отправились смотреть публичную казнь, ставшую редким явлением. За этим последовало еще 35 смертных приговоров. Многие были сосланы или даже отпущены в зависимости от связей, которые они имели в судебных кругах или при дворе. Некоторым удалось бежать, заручившись поддержкой умеющих молчать сообщников. А отъезд графини де Суассон – прекрасной Олимпии Манчини, едва не ставшей королевой Франции, был организован самим Людовиком XIV, который впоследствии горько пожалел об этом. Ведь вслед за ней вскоре последует и ее сын  Евгений Савойский, который впоследствии станет лучшим полководцем Священной Римской империи и опаснейшим противником Франции. Мадам Монтеспан как мать своих младших детей король пощадил – Лувуа приказал хранить досье фаворитки в строжайшей тайне. Но мимо ее комнаты в Версале Людовик отныне проходил только по пути в покои новой пассии – мадам де Ментенон.

«Дело о ядах» приобрело опасный для Людовика XIV оборот. После кары, постигшей основных действующих лиц, следствие замяли, а ключевых свидетелей заточили в отдаленных крепостях. Ниточки этого дела вели в будуары самых высокопоставленных обитателей Версаля, однако, по словам де ла Рейни, «чрезмерность совершённых преступлений гарантировала их от преследований». Тем не менее «дело о ядах» долго будоражило воображение людей и исторических беллетристов.

Вполне возможно, что и Конде мог стать одним из обвиняемых в этом деле. И он, и герцог Люксембургский в разное время практиковали занятия магией, что было так характерно для века скептицизма и суеверий. Да и давненько, еще перед Фрондой, принц, Бурдало и другие доверенные лица собирались в одной комнате – не без боязни обнаружения, конечно, – зажечь огонь Истинного Креста. В зрелые годы Луи проводил более законные, нежели черная магия, алхимические и теологические опыты, но герцог Люксембургский сохранил постоянное общение с колдунами низкого пошиба. Четыре месяца он провел в Бастилии, редко посещаемый придворными, которые лишь унижали его. И только Конде частично ради самого герцога, а частично ради его сестры Изабеллы потратил немало нервов, пытаясь из Шантийи влиять на следствие и на двор с целью облегчить участь герцога. Он выделил семье герцога некоторые средства и помог привести в порядок его домашние дела.

В это время Людовик опять попытался вырвать у принца обещание принять командование армией в случае войны, но опять получил отказ. Конде не желал рисковать собственной репутацией и безопасностью королевства. Он только согласился сопровождать короля инспектировать крепости на северной границе и дал несколько дельных советов по их обороне. После этой поездки он снова вернулся к уединению, прерываемому, правда, довольно долгими посещениями двора. Когда это случалось, мудрейшие их придворных постоянно следовали за ним, чтобы изучить его манеру ухаживать за королем[149].

А жизнь в Шантийи не менялась. Принц по-прежнему был окружен теми, кто любил и уважал его, а его общество состояло из исключительно одаренных людей. Более того, после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта в 1685 г. Шантийи стал прибежищем для гугенотов. То был удивительный свободомыслящий мир, когда гугеноты и иезуиты собирались вместе и могли вечерами устраивать диспуты, поэты читать стихи, писатели предлагать свою прозу, драматурги – пьесы, философы делиться своими представлениями, и все это происходило в дружественной обстановке! В дискуссиях Конде необычайно оживлялся, в нем снова и снова возрождался огонь молодости. Агрессия полководца являла себя и в этом: поэт Буало отмечал, что он всегда соглашался с принцем, даже когда тот ошибался[150]. Конде активно переписывался с придворными и военными, особенно часто писали ему и посещали его маршалы герцог Люксембургский, Буффлер, Креки, Юмьер… Им было что обсуждать.

Он мог себе позволить такую жизнь. Этот неординарный человек был исключительно богат. По меркам XVII в. огромное состояние принца уступало лишь богатствам кардиналов Мазарини и Ришелье и оценивалось, как уже упоминалось, в 14 млн. ливров. Подобно другим известным политикам и полководцам того времени, он коллекционировал произведения искусства, старинные книги и манускрипты, сосредоточенные, прежде всего, в Шантийи. Во время Французской революции замок был разграблен и разрушен, за исключением дворцового ансамбля Капитенри. После смерти последнего принца Конде в 1830 г. замок достался герцогу Омальскому, который отстроил и завещал его, вместе с драгоценной библиотекой и картинной галереей, Французскому институту.

В собрании музея Конде, помимо личных вещей принцев Конде, выставлены и произведения искусства. Это сотни рукописных и первопечатных книг (включая Библию Иоганна Гуттенберга), редкостное собрание фарфора и знаменитая рукопись XV в. «Часослов герцога Беррийского» с миниатюрами братьев Лимбург (приобретенный в 50-х гг. XIX в. герцогом Омальским), многочисленные гравюры и картины Боттичелли, Клуэ, Пуссена. Именно там сегодня находятся «Три грации» Рафаэля, «Избиение младенцев» Пуссена, «Святой Иероним» Дюрера и другие знаменитые полотна. В нишах находятся копии знаменитых шедевров итальянских ваятелей, в том числе «Раб» Микеланджело. Еще принц являлся обладателем одного из самых знаменитых в истории алмазов весом всего в 9,01 каратов – «Розового Конде» или «Великого Конде», полученного им от Людовика XIV в награду за военные заслуги. Этот камень, отличающийся розоватой окраской, – один из самых необычных среди знаменитых бриллиантов. Его приобрели в Нидерландах агенты Людовика XIII. Обработанный в форме груши, алмаз украшал набалдашник трости Конде.

В последний год своей жизни свободомыслящий принц все чаще обращался к религии и проводил свое время в компании Боссюэ. Около тридцати лет прошло с тех пор, как молодой студент из Дижона выдержал перед принцем публичный диспут и поступил в Наваррский колледж. С тех пор между ними завязалась дружба, которая становилась крепче, несмотря на большую разницу в идеях и принципах. Известно, что Конде, скептически относясь к религиозной практике, пренебрегал католическими обрядами, но это не значит, что у него отсутствовал интерес к изучению религии. С годами этот интерес усилился: собственная немощь, непрерывные жалобы на здоровье герцогини де Лонгвилль, уход в религию после многих лет вызывающего атеизма принцессы Пфальцской, наконец, мода на религиозность, охватившая двор при мадам де Ментенон, способствовали размышлениям о смерти, и что будет после нее. Несколько отцов-иезуитов постоянно пребывали в Шантийи и вели долгие беседы с принцем. В 1685 г. он даже посетил мессу в церкви Сен-Сюльпис. Тем не менее, Луи не бросался из крайности в крайность, переходя от полюса свободомыслия к полюсу религиозного смирения. Ни отцы-иезуиты, ни даже епископ Мо, не ощущали его психологической зависимости от них, не отдалили его от друзей.

В 1685 г. единственный выживший внук полководца Луи де Бурбон женился на Луизе-Франсуазе, Мадемуазель де Нант, старшей дочери короля и его фаворитки мадам де Монтеспан. Будучи еще не так стар, Конде не знал, что следующий год станет для него последним. Осенью 1686 г. Луиза-Франсуаза, позже известная как Мадам Герцогиня, пребывая в Фонтенбло, где находился и король, заболела оспой. Именно принц вернул покорившую его сердце маленькую (ей было всего 10 лет) герцогиню к жизни. Прибыв в Фонтенбло, он проводил дни возле ее постели и кормил ее с ложки. Конде даже запретил Людовику XIV ради его безопасности видеть собственную дочь. «Вы пройдете в эту комнату только через мое бездыханное тело», – в не терпящем возражений тоне сказал он королю. То же касалось и супруга больной. Луиза-Франсуаза выжила и продолжила род Конде, подарив своему супругу 10 детей, но Конде заболел сам.

Когда ей стало лучше, валившийся с ног от лихорадки и усталости принц назначил дату отъезда в Шантийи – 12 декабря, сделал все необходимые приготовления и договорился о встрече с друзьями. Но за три дня до отъезда его охватило предчувствие, что он никогда не увидит свой замок живым. Он видел смерть от болезни и смерть на войне, и знал, когда она приходит. Поэтому Луи сказал своему окружению: «Я накануне долгого путешествия, которого ждал», и подготовился к переходу в мир иной столь же хладнокровно, как и в Шантийи. Он должен был уйти и как добрый католик, и как первый принц крови дома Бурбонов.

Скончался он в Фонтебло 11 декабря 1686 г. Утром 10 декабря посетивший его доктор сказал его сыну: «Он должен подумать о таинствах». Послали за отцом Дешампом, который, однако, смог появиться только через 24 часа. Ощущая дыхание смерти, принц в этот день написал Людовику: «Я нисколько не щадил себя… и старался выполнять с удовольствием обязанности, к которым меня призывали мое происхождение и искреннее стремление приумножить славу Вашего Величества. Правда, в середине моей жизни мое поведение было предосудительно, и я сам первый его осудил, а Ваше Величество меня простили. Я пытался искупить вину нерасторжимой привязанностью к Вашему Величеству, и всегда сожалел, что мне не удается совершить великие подвиги, которые оправдали бы милости, которыми Вы меня осыпали». Завершив земные дела, он исповедался и получил прощение от капеллана Бержье, бывшего с ним постоянно, и попросил его всю ночь читать молитвы за него. Он был в сознании, но речь уже подводила. Утром следующего дня он искренне сказал герцогу Энгиенскому: «Мой сын, если я был хорошим отцом для Вас, то и Вы были для меня хорошим сыном, но не трудитесь понапрасну – Вы не будете выше отца». Около полудня прибыл долгожданный отец Дешамп: все ушли и он второй раз исповедовал Конде. За несколько часов до кончины Луи заметил: «Я никогда по-настоящему не знал тайн веры, и сейчас меньше, чем когда-либо: мой ум стал еще более ясным». А последними его словами были: «В справедливости своей освободи меня». К ночи того дня в окружении духовников первый принц крови и великий полководец мирно испустил дух.

Когда герцог Энгиенский увидел его – ушедшего, со спокойным лицом и сжатыми губами – он в присутствии жены и принца Конти вскричал: «Боже, и это мой отец? Вот и все, что осталось от самого великого человека». Тело Великого Конде согласно его воле поместили в церкви Валлери, традиционном месте захоронения принцев Конде, а сердце – в церкви иезуитов на улице Сен-Антуан в Париже, ныне Сен-Луи. Затем оно было перенесено в часовню замка Шантийи, где в годовщину его смерти регулярно проводится месса. Его супруга Клер-Клеманс умерла в 1694 г. и была похоронена в церкви Сен-Мартен в замке Шатору[151].

Может быть, самой лучшей эпитафией принцу стала надгробная речь епископа Боссюэ, которую, несмотря на характерную в таких случаях апологетику, можно рассматривать как своеобразный памятник не только ему, но и его соратнику – маршалу Тюренну. Памятник спутникам Марса.

Речь Боссюэ была переведена на русский язык еще в XIX в. Вот отрывки из нее:

«В какие бы отдаленные страны мира не достиг слух побед его и чудесных событий его жизни? Им дивится вселенная. Суетное витийство не умножает славы мужей великих: одни дела их восхвалят их по достоинству; одно простое повествование истории довлеет для их бессмертия. …Каких похвал не заслуживает Герой, бывший украшением не токмо отечества своего, но и всего человеческого рода?…

И то, что отличает избранных Его (Бога) от неверных и сопротивников, есть благочестие. Без сего небесного дара все другие не токмо ничтожны, но и пагубны для украшающихся оными; без сего неоцененного дара благодати, что был бы великий Конде со всем своим мужеством, со всей высокостью ума? …Для славы истины… явим миру, что все превосходные качества счастливой природы, творения героев и возносящие славу земную наверх величия: мужество, великодушие, благость сердечная, быстрота, проницаемость, обширность и возвышение ума, суть один признак без благочестия. Благочестие есть единая прочная слава для человека…..

Грозный в сражениях, непобедимый в злосчастье, он (принц Конде) имел сердце нежное и чувствительное. Я видел, как сокрушался он об опасностях друзей своих, проливал слезы об их бедствиях, принимал участие в самых маловажных случаях жизни их и их несогласие, утешал в горестях с кротостью и терпением, необыкновенными у человека его высокого рода. …Благостью ценятся сердца наши. И великие мира, чуждые сей небесной добродетели, праведно наказуются за свое гордое бесчувствие, не зная вечно самого лучшего утешения в жизни человеческой – дружеской беседы. Никто не наслаждался ей более принца Конде; никто менее его страшился, что снисхождение умалит достоинство. ….великодушные чувствования питал он не к одним друзьям своим; добродетель была ему любезна в самых врагах. Каждый раз, говоря о своих победах, или донося об них Государю, он выхвалял благоразумие одного, неустрашимость другого; всякому воздавал должное; и превознося подвиги других, забывал себя одного. Чуждый зависти, притворства и тщеславия, великий в действии и покое, он был в самом уединении своем вождь ополчений. Украшал ли он великолепный и веселый дом свой, или укреплял стан в стране неприятельской, предшествовал воинству на брань, или водил друзей по прелестным садам своим при шуме звучных водопадов: он был тот же во всех делах своих, и слава его сопровождала его повсюду…

Великое зрелище представляет век наш, являя в одно время и в одних походах сих двух мужей (Тюрения и Конде), которых глас всей Европы возвышал на степень славнейших вождей древности, то повелевающих отдельных войсками, то соединенных, то противопоставленных один другому… Когда видели двух человек, украшенных одинаковыми добродетелями, при столь различных свойствах, да не скажу противных? Один действует по глубоким размышлениям, другой по внезапному вдохновению: сей быстр, не имея ничего стремительного в поступках своих; тот хладнокровен без всякой медленности, отважен более в деле, нежели в слове, тверд и решителен в душе своей, хотя сомнение изображается на его челе. Один, при появлении в войске, дает высокое понятие в своем мужестве и заставляет ожидать чего-то необыкновенного; при всем том начинает простым порядком и приближается как бы постепенно к чудесам, ознаменовавшим конец дней его; другой, яко муж вдохновенный от первого сражения, разделяет славу с опытными наставниками в воинском искусстве. Один быстрыми и непрерывными усилиями исторгает невольно удивление в устах зависти; другой бросает в начале столь светлый луч, что она не дерзает нападать на него. Один обширными способностями ума своего и неутомимым свои мужеством возносится над всеми опасностями и презирает угрозы счастья; другой, и по знаменитому своему роду и по высоким мыслям, кои небо ниспосылает и по некоему дивному внутреннему побуждению, неизъяснимому для человека, кажется для того рожден, чтобы остановить счастье в полете его и повелевать судьбою.

Наконец, да видим ясно все различие между сими великими мужами, один, похищенный внезапным ударом, умирает за страну свою, как Иуда Маккавей; воинство оплакивает его падение, Двор и народ рыдают; его благочестие восхвалено Церковью, и его память не помрачается временем; другой, вознесенный оружием наверх славы, яко же Давид, умирает, подобно ему, на ложе своем, воздавая хвалу Богу и поучая детей своих, и оставляет сердца наши исполненными блеска его жизни и спокойствия смерти. Сколь великое зрелище видеть и познавать сих двух мужей и воздавать каждому из них то уважение, которое заслуживал другой!…»[152]

Последние штрихи

Картина любого художника выглядит незаконченной без последних штрихов, которые делают ее восприятие ярче, резче и четче. История наших героев тоже требует такой работы.

Итак, спутники Марса завершили свой славный путь на земле, а сам Марс остался. Он окружит себя новыми спутниками – помельче, но Фобоса и Деймоса у него уже не будет до самого его ухода.

В отличие явных злодеев на всем протяжении истории вплоть до сегодняшнего дня абсолютно положительных людей сложно отыскать. Оба наших героя не были таковыми, обладая мятущимися душами гениев переходного столетия. И какими бы ни были их личные особенности, они, в первую очередь, были людьми своего времени – яростного и противоречивого, галантного и кровавого, переломного и стабильного. Тем не менее, Анри де Тюренн в глазах современников и потомков приобрел позитивный образ, секрет которого заключался в том, что на фоне противоречивого общества XVII в. фигура маршала выглядела в моральном плане наиболее цельной. Не исключено, что кальвинистское мышление Тюренна, культивировавшееся в его семье и не исчезнувшее с переходом в католицизм, наложило отпечаток на его поведение, служение и понимание долга, в отличие от «свободомыслящего» католика Луи де Конде, который тоже, как военный, ковался в горниле Тридцатилетней войны.

Возможно, именно из-за цельной натуры Тюренна его посмертная слава велика и многолика, представая в нескольких образах – высокоморального «чувствительного» героя и военного гения, защитника отечества и спасителя монарха, и даже республиканского генерала. При этом характер и действия полководца, за некоторыми исключениями, скорее были прочными и основательными, нежели яркими. В личной жизни его отличали достоинство и нежелание ссориться, не опасаясь упрека в трусости, простота и большой такт, честность и бескорыстие в денежных вопросах. Вместе с тем, виконт не был беспомощным в руках искусных интриганов или казуистов, как часто любят отмечать, – он делал все продуманно. Его психология и убеждения вполне соответствовали его столетию, только в моральном плане он был выше многих. Выше Луи де Конде – несомненно, но, конечно, не всех.

А первый принц крови действительно был Великим – великим полководцем и великим свободолюбцем. Он любил жить и умел показывать другим, как это делать. Он поражал своей живостью и обширностью ума, своим нежеланием видеть преграды. Он обладал безудержным темпераментом и безграничной гордостью – он гордился самим собой, своим происхождением и своим домом. В Шантийи он создал свой интеллектуальный мир, ставший неотъемлемой частью бурно развивавшейся европейской культуры. Одно в нем отталкивало, другое очаровывало и стимулировало к жизни всех тех, кто его любил. В любом случае, он умел восхищать – был ли он в зените своей славы или на дне своего падения. В этом смысле Конде обладал убедительным и удивительным даром, в котором он обошел Тюренна. Этот дар побуждал многих и многих людей смотреть на него, как на полубога, дар, который Сен-Эвремон назвал «удовольствием видеть» (le plaisir de le voir).

Поведение и политический выбор принца крови во время Фронды, часто трактуемые в литературе как провал в его карьере, как государственная измена, вполне объяснимы. Конде действовал тогда, как рыцарь, как предводитель не только сепаратистской аристократии, но и своего клана, наконец, как обиженный вассал своего короля, готовый служить другому монарху, тому, кто лучше его оценит. Вряд ли он понимал, в отличие от формирующейся французской бюрократии, что такое государственный интерес. Эта гордая душа была вынуждена принять верховенство бюрократического государства и унижаться, но до конца так и не смирилась с ним. Как не смирился с ним и Тюренн, вступив в дискуссию с военным министерством. Конде был только принцем крови, а Тюренн – только маршалом Франции, и они не могли противопоставить себя усиливавшемуся государству, которое при Короле-Солнце стало над обществом.

Как бы ни рассуждали современные историки о том, что виконта и принца нельзя изучать только как людей военных, историческая память на первом плане всегда будет хранить их образы великих полководцев, безусловно, совмещенные с образами неординарных личностей. Война стала их главным делом, их призванием, их предопределением, наконец.

В историю войн XVII в. Тюренн вошел как первый полководец не только Франции, но и всей Европы. Он принял участие в восемнадцати военных кампаниях, на его опыте учились другие, перед его полководческим гением склоняли головы великие военачальники следующих веков. Известно, что время битвы при Аустерлице Наполеон действовал и сражался, вдохновленный тактикой внезапности Тюренна. И кто знает, может быть, Суворов, переходя Альпы, больше думал о Тюренне в заснеженных Вогезах, чем о Ганнибале?

Основными чертами его военного гения были стратегическая осторожность и логическая аккуратность, соединенные с блестящим броском в небольших сражениях и спокойным отношением как к победе, так и к поражению. Он был всегда готов повторить первую и исправить второе. До него полководцы маневрировали, опираясь на крепости, одновременно являвшиеся защищенными базами для снабжения полевых армий, Тюренн отказался от этой системы и в сочетании внезапности с подвижностью видел не только ключ к победе, но и обеспечение собственной безопасности. Маршал проявлял осторожность, командуя большими армиями, но с малым числом солдат, к которым испытывал доверие, он мог предпринять то, что казалось невозможным. Французский полководец являлся родоначальником маневренной стратегии, корни которой находят в действиях шведской армии короля-полководца Густава ІІ Адольфа в Тридцатилетней войне. Но если у шведа главной целью маневра было генеральное сражение, то Тюренн считал бой всего лишь одним из моментов, и даже способом маневра. Эта пограничная стратегия, господствовавшая в Европе второй половины ХVІІ в., определялась относительной подвижностью наемных армий, базировавшихся на магазинах и значительно сокративших обозы.

Основной стратегический метод Тюренна заключался в выходе на коммуникации противника и отсечении его от баз снабжения. При разработке кампаний он тщательно анализировал обстановку и проявлял большую предусмотрительность. Особое значение придавал организации снабжения армии и надёжному обеспечению коммуникаций. Вместо традиционного равномерного распределения сил по фронту, т.е. линейной тактики, он обычно сосредоточивал основные усилия на одном из флангов для нанесения главного удара. Виконт был мастером достижения победы внезапным нападением. Его решения сравнивали с блестящими шахматными партиями: он умело применял каждый род войск, получавший свою тактическую задачу, и руководил их маневрами на поле боя. Именно Тюренн сделал французскую армию по-настоящему профессиональной. Он мог поднять боевой дух своих солдат и офицеров и обеспечить их преданность. Недаром в войсках его называли «отцом».

Бесспорно, французский маршал являлся родоначальником и мастером маневра, который к концу его жизни стал преобладать над сражением, а после его смерти – еще больше. Но нельзя упрекать его в использовании маневр ради маневра, или в определенной нерешительности. Историки военного искусства и биографы Тюренна часто отвлекаются от реальных тенденций в развитии международных отношений после заключения Вестфальского мира, когда осью европейской политики стал принцип баланса сил. Да и синдром Тридцатилетней войны давал о себе знать. Поэтому главной целью войн второй половины XVII-XVIII вв. было не уничтожение противника и его армии, а заставить его признать себя побежденным и пойти на переговоры.

Примечательно, что маршал стал более предприимчивым в солидные годы. В молодости он редко шел на авантюры в бою, но всегда излучал уверенность и отличал трудности от невозможного. А его коллега Конде, будучи стремительным и авантюрным в ранние годы, в старости стал осторожен до подозрительности. Но этому научила принца его собственная жизнь. Тюренн же совершенствовался день за днем. Его жизнь прошла среди войск, он знал, как завоевать их доверие, как обучить и навести дисциплину без жестокости. Будучи добрым и мягким в обращении с подчиненными, он наряду с этим проявлял необходимую твердость. Его подчиненные любили в нем товарища не меньше, чем восхищались им как генералом. Хотя Конде был более ярким, а его победы казались более триумфальными, именно Тюренну удалось показать лучший образец военного искусства XVII в. Для небольших, хорошо экипированных и регулярно обучаемых армий эпохи Короля-Солнце этот маршал был идеальным лидером.

Во всех войнах, в которых участвовал принц крови, он демонстрировал, прежде всего, высокое тактическое искусство. Он был способен вести и методическую позиционную войну, и азартно атаковать крепости. Его тактические идеи были тщательно изучены Наполеоном, в частности, «фиксации» противника на главном направлении, изучении его слабых сторон в других местах для прорыва либо окружения, своевременное использование кавалерии и артиллерии.

Не будем оспаривать современников и историков в том, что отличительной чертой прославленного воина являлись его знаменитые «вдохновения» – внезапные озарения, как надо действовать в данный момент, благодаря которым он не раз побеждал противников, превосходивших его в силах. Как отмечал кардинал де Рец, «от него на войне ничто не может укрыться, и ничто не может обмануть». Однако, как человек темпераментный и увлекающийся, он нередко бросался в бой с частью войск или штурмовал в лоб укрепления, полагаясь на свою удачу, что приводило к большим потерям. Бывало, великие победы Конде слишком дорого стоили собственной армии. Впрочем, в этом плане не стоит резко противопоставлять Тюренна и Конде – один был просто более рационален, сохраняя армию, тогда как другой открыто не щадил жизни солдат. Ведь война – это не только триумфальное шествие по территории противника, славные битвы, занятие городов, либо позорное отступление. В каждом городе, крепости, деревне жили люди, и они, как и солдаты, страдали от войны. Страдали они и от действий Тюренна.

С легкой руки Сен-Эвремона во Франции говорили: на стороне Конде хорошо быть в конце сражения, а на стороне Тюренна – в конце кампании (или Сен-Эвремон просто отметил уже ходячее мнение в своих «Параллелях»). Принц был великолепен, когда речь шла о победе в бою, умел воодушевить солдат и вести их в атаку на противника, но вне поля битвы почти не проявлял полководческого блеска. Он провел много блестящих сражений, но мало блестящих походов, выигрывал битвы, но редко использовал победу. Тем не менее, он стал одним из первых полководцев истории, чье руководство сражением (а именно битвой при Рокруа) изучается студентами военных академий. То же, что ради быстрого и сильного натиска Конде не щадил своих солдат, а его войска на чужой территории славились грабежами и насилием, объясняется несложно. В сущности, как военный, он всегда оставался кондотьером эпохи Барокко, полководцем долгой и кровавой Тридцатилетней войны. Но кондотьером-гением.

И самый последний мазок – на самом деле маршал и принц крови органично дополняли друг друга и только подчеркивали особенностями своих характеров и талантов, своими достоинствами и недостатками все разнообразие и достижения первой и самой славной половины правления Короля-Солнце – земного Марса.

Их имена отмечены не только в сочинениях по истории и военному искусству. В поэтическом творчестве последующих столетий они нередко фигурировали как великие вожди Франции и Европы. Вместе.

Быть может, – новый плод ученого труда – Взойдет на небосклон и Мальборо звезда, И блеск ее лучей сольется непременно С сиянием имен Конде или Тюренна.

Французский аббат и литератор Жак Делиль «Сады».

Тогда вся Франция, – любой великий подвиг, —

Ее отвага – Бренн, ее победа – Хлодвиг,

Титаны галльские с косматой головой,

Сраженья гордые – Шалона славный бой,

Ужасный Тольбиак, кровавая арена

Ареццо, Мариньян, Бувин, Боже, Равенна,

Свирепый Аньядель на боевом коне,

Форну, Иври, Кутра, Фонтенуа в огне,

Денен и Серизоль – бессмертные удары,

В чьем взоре молнии и в крыльях – пламень ярый,

Маренго и Ваграм – ревущее жерло,

Последнее каре на поле Ватерло,

И все вожди: и Карл, великий средь великих,

За ним – Мартелл, Тюренн – гроза тевтонов диких,

Конде, Виллар – бойцов надежда и пример,

И Сципион-Дезе, и Ахиллес-Клебер,

И сам Наполеон, векам сложивший сагу, —

Рукой разбойника свою отдали шпагу.

Виктор Гюго «Грозный год».

Литература

Жизнь Суворова им самим описанная или собрание писем и сочинений его. Ч. 1 и 2. М., 1819.

Кардинал де Рец. Мемуары. М. 1997.

Ларошфуко Ф. Мемуары. Максимы. Л., 1971.

Надгробные слова Боссюэта, еп. Мосского. СПб., 1822.

Сен-Симон. Мемуары. Книга 1. М., 1991.

Суворов А. В. Наука побеждать. М.: «Молодая гвардия», 1984.

Отрывки из надгробной речи Боссюэта Великому Конде//Сын Отечества. Ч. 52. № 8. 1819.

Correspondance inédite de Turenne avec Le Tellier et Louvois/ed. Barthelemy. Paris, 1874.

Henri d'Orléans, Duc d'Aumale. Histoire des princes de Condé pendant les XVI et XVII siècle. Vols. 3-7. P.1863-1896.

Historical memoirs of the duc de Saint-Simon/Ed. And trans. By L.Norton. L., 1968.

Lettres choises de Madame la marquise de Sévigné, à sa fille Madame de Grignan. P., 1825.

Lettres du Cardinal Mazarin pendаnt son ministère/Par M. Chéruel. T. III. P., 1858.

The Marlborough-Godolphin Correspondence/ Ed. by H.L.Snyder. Vol. I. Oxford, 1975.

Louis Joseph de Bourbon Conde (prince de), Charles Louis de Sevelinges. Mémoires pour servir à l’Histoire de la Maison Condé/Par L.-G. Michaud. T. I. P., 1820.

Maximes de M. de Turenne (1644)//Grimoard. Collections de lettres et mémoires trouves dans la portefeuille de M. de Turenne. Paris, 1782.

Mémoires du Duc d’York sur les événements arrivés en France pendant les années 1652 à 1659//Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l’Histoire de France/Par M.Michaud. T.X. P., 1888.

Memoirs of the Duke of Marlborough with his original correspondence: collected from the family records at Blenheim, and other authentic sources/by W.Coxe. In three volumes. L., 1848.

Mémoires de Turenne/ed. Marichal. 2 vol. P., 1909-1914.

Memoires of the Court of Charles II/By Count Grammont. Bohn, 1846.

Napoleon I. Darstellung der Kriege Caesars, Turennes, Friedrichs des Grossen. Berlin, 1938. (русский пер.: Наполеон Бонапарт. Войны Цезаря, Тюренна, Фридриха Великого. Пер. с фр. М.; Жуковский: Кучково поле, 2005.

Nouvelle Collection des Mémoires pour servir à l’Histoire de France. Troisime Serie. Mémoires de Pierre Lenet, Procureur-Général au Parlement de Dijon et conseiler d’Etat. Premiere Partie. P., 1888.

Observations on the Wars of Marshal Turenne, dictated by Napoleon at St Helena. Р., 1823.

Saint– Évremont. Éloge. Carrion-Nisas. Essai sur l'histoire générale de l'art militaire. Paris, 1824.

Turenne. Mémoires sur la guerre, tires des originaux. P., 1738.

Villars C.L.H. Mémoirs du marechal de Villars. P., 1888. Vol. 1.

Primi Visconti. Mémoires de la Cour de Louis XIV/ trans. J. Lemoine. Р., 1908.

Voltaire. Le Siècle de Louis XIV. P., 1751.

The Writings and Speeches of Oliver Cromwell/Ed. by W. C. Abbot. Vol. III. Cambridge, 1945.

Беллок Х. Ришелье. М., 2002.

Блюш Ф. Людовик XIV. М., 1998.

Борисов Ю.В. Дипломатия Людовика XIV. М., 1991.

Голицын Н. С. Великие полководцы истории. Часть 2. СПб, 1875.

Дельбрюк Г. Всеобщая история военного искусства в рамках политической истории. М., 2001. Т. IV.

Ивонин Ю.Е. Универсализм и территориализм. Старая империя и территориальные гоударства Германии в раннее Новое время 1495-1806. Т. 1. М., 2004.

Клаузевиц К. О войне. М.: Государственное военное издательство, 1934.

Малов В.Н. Парламентская Фронда. Франция 1643-1653. М., 2009.

Разин Е.А. История военного искусства XVI-XVII вв. СПб., 1999.

Рутченко А., Тубянский М. Тюренн. М., 1939.

Черкасов П.П. Ришелье. М., 1990.

Шоню П. Цивилизация Классической Европы. Екатеринбург, 2005.

Элиас Н. Придворное общество. М., 2002.

Béguin K. Les Princes de Conde. Les Princes de Condé : Rebelles, courtisans et mécènes dans la France du Grand Siècle. Champ Vallon, 2003.

Berenger J. Turenne. P., 1987.

Blanning T. The Pursuit of Glory. Europe 1648-1815. L., 2008.

Cahu T. Histoire de Turenne / il. P. Dufresne. Paris: Firmin-Didot & Cº, 1898; Каю Т. История Тюренна / худ. П. Дюфресн. Париж: Фирмен-Дидо и Кº, 1898.

Dodge T.A. Gustavus Adolphus; a history of the art of war from its revival after the middle ages to the end of the Spanish succession war, with a detailed account of the campaigns of the great Swede, and of the most famous campaign of Turenne, Condé, Eugene and Marlborough. With 237 charts, maps, plans of battles and tactical manoeuvres, cuts of uniforms, arms, and weapons. Cambridge, 1895.

Ekberg C.J. The Failure of Louis XIV Dutch War. Chapel Hill, 1979.

Guthrie W.P. The later Thirty Years War. From the battle of Wittstok to the Treaty of Westphalia. Westport (Connecticut), London, 2003.

Godley E. The Great Condé, a life of Louis II de Bourbon, Prince of Condé. L., 1915.

Kettering Sh. Political Pamphlets in Early Seventeenth Century France: the Propaganda War between Louis XIII and His Mother, 1619-1620//Sixteenth Century Journal. XLII/4. 2011.

Hatton R. Nijmegen and the European Powers//La Paix de Nimegue. Colloque Internationaldu Tricentanairde14-16 September 1978. Amsterdam, 1980.

Lazard P. Vauban. 1633–1707. P., 1934.

Longueville T. Marshall Turenne. L., N.Y., Bombay, Calcutta, 1907.

Lynn J.A. Giant of the Grand Siecle. The French Army 1610-1715. Cambridge, 1997.

Malleson G.B. Marshal Turenne. London, 1907.

Muller W. The elements of the scicence of war. L., 1811.

Nolan C.J. Wars of the Age of Louis XIV, 1650-1715. L., 2008.

Pouilly I. de. Portrait de Kondé. Nanterre, 1985.

Ramsay M.A. chevallier de. Histoire d'Henry de la Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne. 2 vol. P., 1735. Abbé Raguenet. Histoire du vicomte de Turenne. P., 1741 (русский пер. История о Виконте Тюренне. Сочинение Аббата Рагенета, переводил с французскаго Капитан Яким Сулима. 2 Ч. СПб., 1763).

Saulnier F. Cromwell et Mazarin ou l’alliance des contraires, 1655-1658//Revue d’histoire diplomatique. 2002. N 3.

Séré D. La paix de Pyrénées ou la paix du roi : le role méconnu de Philippe IV dans la restauration de la paix entre l’Espagne et la France//Revue d’histoire diplomatique. 2005. N 3.

Schilling H. Confessional Europe//Handbook of European History 1400-1600. Vol. II/Ed.by T.Brady, H.Obermann, J.Tracy. Leiden, N.Y., Köln, 1995.

Schilling H. Konfessionalisierung und Staatsinteressen. Internationale Beziehungen 1559-1660. Paderborn, München, Wien, Zürich, 2007.

Stradling R. A. Spain's struggle for Europe. 1598-1668. L. & Rio Grande. 1994.

Wilson P.H. Europe’s Tragedy. A History of the Thirty Years War. L., 2009.

Приложения

Луи II де Бурбон, принц де Конде. Бронзовый бюст. Антуан Куазево, Лувр

Портрет Конде работы Жана Петито

Портрет Конде, 1686, Жан-Пьер Франк

Герб дома Конде

маршал Тюренн

Маршал Тюренн

Тюренн работы Шарля Лебрена

Бюст Тюренна в Во-Ле-Виконт

Герб виконтов Тюреннов из рода Латуров

Кардинал Ришелье

Кардинал Мазарини

Анна Австрийская

Людовик XIV кисти Гиацинта (Иасента) Риго

Аугусто Феррер-Дальмау, Рокруа 1643

Хосе Даниэль Кабрера Пенья, Рокруа 1643

Схема битвы при Рокруа

Герцогиня де Лонгвиль

Осада Арраса в 1654 г.

Яков, герцог Йоркский

Маршал Тюренн в сражении при Дюнкерке 14 июня 1658 г. Версаль

Схема битвы в Дюнах 1658 г.

Вильгельм III Оранский

Сражение при Зинцхайме 16 июня 1674 г. Версаль

Схема сражения при Зинцхайме

Гибель Тюренна при Засбахе. Версаль

граф Монтеккуколи

Могила маршала Тюренна. Дом Инвалидов

Замок Шантийи, вид с парадного въезда

Шантийи в сумерках

Примечания

1

Blanning T. The Pursuit of Glory. Europe 1648-1815. L., 2008. P. XXIV, 215-217.

2

Ларошфуко Ф. Мемуары. Максимы. Л., 1971.

3

Cahu T. Histoire de Turenne / il. P. Dufresne. Paris: Firmin-Didot & Cº, 1898; Каю, Т. История Тюренна / худ. П. Дюфресн. Париж: Фирмен-Дидо и Кº, 1898.

4

Фронда – политическое движение во Франции в 1648-1652 гг. с разнородным социальным составом участников, название которого происходило от французского слова «La Fronde» («праща» либо «камень от пращи») как своеобразного символа протеста против власти. Фронда была состоянием нарушенного Тридцатилетней войной и вызванным ею кризисом равновесия, когда все противоборствующие силы пришли в анархическое движение и защищали только свои интересы. Как политическое движение не обладала внутренней цельностью, являясь, по сути, смутой. См.: Малов В.Н. Парламентская Фронда. Франция 1643-1653. М. 2009, с.18, 22.

5

Сен-Симон. Мемуары. Книга 1. М., 1991. С. 53; Кардинал де Рец. Мемуары. М. 1997; Mémoires du Duc d’York sur les evenemens arrives en France pendant les annees 1652 a 1659/Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l’Histoire de France/Par M.Michaud. T.X. P., 1888; Saint-Evremont. Eloge. Carrion-Nisas. Essai sur l'histoire general de l'art militaire. Paris, 1824. P. 83; Lettres choises de Madame la Marquise de Sevigne à Madame de Grignan sa Fille. P., 1825.

6

См.: The Marlborough-Godolphin Correspondence/ Ed. by H.L.Snyder. Vol. I. Oxford, 1975; Memoirs of the Duke of Marlborough with his original correspondence: collected from the family records at Blenheim, and other authentic sources/by W.Coxe. In three volumes. L., 1848; Суворов А. В. Наука побеждать. М.: «Молодая гвардия», 1984; Он же. Жизнь Суворова им самим описанная или собрание писем и сочинений его. Ч. 1 и 2. М., 1819; Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1989. С. 20; Henri d'Orléans, Duc d'Aumale. Histoire des princes de Condé pendant les XVI et XVII siècle. Vols. 3-7. P., 1863-1896. Vol. 3. Р. 141-143.

7

Observations on the Wars of Marshal Turenne, dictated by Napoleon at St Helena. Р., 1823. Napoleon I. Darstellung der Kriege Caesars, Turennes, Friedrichs des Grossen. Berlin, 1938. (русский пер.: Наполеон Бонапарт. Войны Цезаря, Тюренна, Фридриха Великого. Пер. с фр. М.; Жуковский: Кучково поле, 2005.

8

Клаузевиц К. О войне. М.: Государственное военное издательство, 1934; Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. IV. С. 198-297, 224; Dodge T.A. Gustavus Adolphus; a history of the art of war from its revival after the middle ages to the end of the Spanish succession war, with a detailed account of the campaigns of the great Swede, and of the most famous campaign of Turenne, Condé, Eugene and Marlborough. With 237 charts, maps, plans of battles and tactical manoeuvres, cuts of uniforms, arms, and weapons. Cambridge, 1895.

9

Ramsay M.A. chevallier de. Histoire d'Henry de la Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne. 2 vol. P., 1735. Abbé Raguenet. Histoire du vicomte de Turenne. P., 1741 (русский пер. История о Виконте Тюренне. Сочинение Аббата Рагенета, переводил с французскаго Капитан Яким Сулима. 2 Ч. СПб., 1763); Duruy. Histoire de Turenne. Paris, 1880; Roy J. Turenne, sa vie et les institutions militaires de son temps. Paris, 1884; Hardy de Perini. Turenne et Condé. Paris, 1907; Neuber С. Turenne als Kriegstheoretiker and Feldherr. Vienna, 1869; Cockayne T.0. Life of M. de Turenne. London, 1853; Malleson G.B. Marshal Turenne. London, 1907.

10

Голицын Н. С. Великие полководцы истории. Часть 2. СПб, 1875. С 179; Рутченко А., Тубянский М. Тюренн. М., 1939.

11

Bérenger J. Turenne. P., 1987. P. 7-9; Guthrie W.P. The later Thirty Years War. From the battle of Wittstok to the Treaty of Westphalia. Westport (Connecticut) ; London, 2003. P. 200, 237.

12

Memoires de Turenne/ed. Marichal. 2 vol. P., 1909-1914. Du Buisson. La Vie du vicomte de Turenne – the author is apparently Gatien de Sandraz de Courtilz. Paris, the Hague, and Cologne, 1688-1695; Turenne. Mémoires sur la guerre, tires des originaux. P., 1738; Maximes de M. de Turenne (1644)//Grimoard. Collections de lettres et memoires trouves dans la portefeuille de M. de Turenne. Paris, 1782; Recueil de lettres ecrites au vicomte de Turenne par Louis et ses ministres, &c. Paris, 1779; Correspondance inedite de Turenne avec Le Tellier et Louvois/ed. Barthelemy. Paris, 1874.

13

Кардинал де Рец. Мемуары. С. 119-120.

14

Ларошфуко Ф. Мемуары. С. 32, 127; Nouvelle Collection des Mémoires pour servir à l’Histoire de France. Troisime Serie. Mémoires de Pierre Lenet, Procureur-General au Parlement de Dijon et conseiler d’Etat. Premiere Partie. P., 1888. P. 185, 194.

15

См.: Отрывки из надгробной речи Боссюэта Великому Конде//Сын Отечества. Ч. 52. № 8. 1819; Надгробные слова Боссюэта, еп. Мосского. СПб., 1822. С. 48; Цит. по: Louis Joseph de Bourbon Conde (prince de), Charles Louis de Sevelinges. Mémoires pour servir à l’Histoire de la Maison Condé/Par L.-G. Michaud. T. I. P., 1820. P. 233.

16

Ibid. Р. 82-86; Henri d'Orléans, Duc d'Aumale. Histoire des princes de Condé pendant les XVI et XVII siècle. Vol. 3. P. 141-143.

17

См., например: Блюш Ф. Людовик XIV. С. 792; Pouilly I. de. Portrait de Kondé. Nanterre, 1985. Р. 8; Lynn J.A. Giant of the Grand Siècle. The French Army 1610-1715. Cambridge, 1997. P. 276; Béguin K. Les Princes de Conde. Les Princes de Condé : Rebelles, courtisans et mécènes dans la France du Grand Siècle. Champ Vallon, 2003. P. 12.

18

Schilling H. Confessional Europe//Handbook of European History 1400-1600. Vol. II/Ed.by T.Brady, H.Obermann, J.Tracy. Leiden, N.Y., Koln, 1995. P. 641-681; Idem. Konfessionalisierung und Staatsinteressen. Internationale Beziehungen 1559-1660. Paderborn, München, Wien, Zürich, 2007. S.6-8.

19

Longueville T. Marshall Turenne. L., N.Y., Bombay, Calcutta, 1907. Р. 5.

20

General Weygand. Turenne. P., 1929. P. 8-11. Berenger J. Р. 38-39; Kettering Sh. Political Pamphlets in Early Seventeenth Century France: the Propaganda of War between Louis XIII and His Mother, 1619-1620//Sixteenth Century Journal. XLII/4. 2011. P. 963-978.

21

Longueville T. P. 10; Weygand. P. 10-13; Berenger J. Р. 58.

22

Memoires de Turenne/ed. Marichal. Vol. I. P.

23

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. P. 1-7.

24

Godley E. The Great Condé, a life of Louis II de Bourbon, Prince of Condé. L., 1915. P. 3-5.

25

Ibid. P. 9-10.

26

Weygand. Turenne. P. 15.

27

Berenger J. Turenne Р. 100; Wilson P.H. Europe’s Tragedy. A History of the Thirty Years War. L., 2009. P. 605.

28

Weygand. Turenne.P. 24-26; Berenger J. Turenne Р. 112.

29

Weygand. Turenne. Р. 24-25; Berenger J. Turenne. Р. 433-434.

30

Голицын Н. С. Великие полководцы… С. 113.

31

Longueville T. Р. 31-32.

32

Grimoard. Collections de lettres… P. 75.

33

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 34; Memoires of the Court of Charles II/By Count Grammont. Bohn, 1846. P. 54-55.

34

Голицын Н.С. Великие полководцы истории. С. 114; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 44.

35

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. P. 244-246.

36

Ibid. P. 13-14; Henri d'Orléans, Duc d'Aumale. Histoire des princes de Condé. Р. 286-288; Беллок Х. Ришелье. М., 2002. С. 320-323.

37

Memoires pour servir a l’Histoire de Louis de Boubon, Prince de Conde. T. II. A Cologne, 1693. P. 64; Godley E. The Great Condé. Р. 13-14.

38

Guthrie W.P. The later Thirty… P. 170-180; Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. P. 15-23; Lynn J.A. Giant of the Grand Siecle. P. 316; Godley E. The Great Condé. Р. 41-63; Stradling R. A. Spain's struggle for Europe, 1598-1668. London; Rio Grande, 1994. P. 26-28.

39

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV-XVIII вв. Структуры повседневности. Возможное и невозможное. Т. 1. М., 1986. С. 451-452; Шоню П. Цивилизация Классической Европы. Екатеринбург, 2005. С. 44-45. Термин «военная революция» взят нами в кавычки, поскольку к XXI в. среди специалистов сформировалось и окрепло эволюционное течение, подвергнувшее сомнению саму идею военной революции. Революция, заключавшаяся не только во внедрении пороха и огнестрельного оружия, но и в трансформации военного дела, не могла длиться ни 350, ни даже 100 лет. Сегодня интерес к дискуссии о военной революции несколько спал, и в последних публикациях о ней говорится мимоходом. См. подробнее: Пенской В.В. Переворот в военном деле Западной Европы конца XV-XVII вв. в новейшей англоязычной историографии//Новая и новейшая история. 2012. № 3. С. 152-158.

40

Цит. по: Блюш Ф. Цит. соч. С. 28.

41

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 57-59, 65.

42

Guthrie W.P. The later Тhirty Years War. Р. 185; Wilson P.H. Europe’s Tragedy. P. 679-683.

43

Голицын Н.С. Великие полководцы… С. 115; Correspondance inedite du Grand Conde// Memoires pour servir a l’Histoire de la Maison Conde/Par L.-G. Michaud. T. I. Р. 251, 254.

44

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 68.

45

Guthrie W.P. The later Тhirty Years War. Р. 208-210.

46

Mémoires du viconte de Turenne// Liskenne et Sauvan. Bibliothéque historique et militaire. t. IV. Paris, 1846. P. 389; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 47.

47

Correspondance inedite du Grand Conde Р. 263-268; Saint-Evremont Ch. Parallèle de Monsieur le Prince et de M. de Turenne Oeuvres meleés de Mr. de Saint-Evremond: publieés sur les manuscrits de l’Auteur. T. 5. A Cologne, 1708. P. 64-66.

48

Guthrie W.P. The later Тhirty Years War. Р. 208-210; Голицын Н.С. Великие полководцы… С. 118-119.

49

Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 212-216; Голицын Н.С. Великие полководцы… С. 120-122.

50

Guthrie W.P. The later Тhirty Years War. Р. 224.

51

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 98.

52

См.: Махун С. Казаки-наемники на службе европейских государств//http://www.day.kiev.ua/89829/; Яворницкий Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. Т. 2. Киiв, 1990; Апанович О. Розповiдi про запорозьких козакiв. Киiв, 1991. С.193; Correspondance inedite du Grand Conde. P. 270-278; Guthrie W. P. The later… P. 181; Stradling R. A. Spain's struggle for Europe, 1598-1668. P.48-50.

53

Correspondance inedite du Grand Conde. P. 294; Lazard P. Vauban. 1633–1707. P., 1934. P.65.

54

Guthrie W.P. The later Тhirty… Р 234; Голицын Н.С. Великие полководцы…С. 126-127; Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 237.

55

Guthrie W.P. The later Тhirty… Р. 237-238.

56

Малов В.Н. Парламентская Фронда. Франция 1643-1653. С. 150; Nemours, Marie d'Orleans-Longueville duchesse de. Memoires//Nouvelle collection des memoires sur l’histoire de la France. Paris, 1838. Ser. 2. Vol. 9. P. 614.

57

Acta Pacis Westphalicae. Serie III C. Band IV. Diarium Lambergi 1645-1649 /Bearb. von F. Bosbach. Münster, 1986. P. 226; Малов В.Н. Парламентская Фронда. С.165-167.

58

Lettres du Cardinal Mazarin pendant son ministere/Par M. Cheruel. T. III. P., 1858. P. 9, 64-65.

59

Guthrie W.P. The later Тhirty… Р. 243-246, 251-252; Разин Е.А.История военного искусства XVI-XVII вв. СПб., 1999. С. 432-434.

60

Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 238.

61

Lettres du cardinal Masarin pendant son ministere/Par M. A. Cheruel et G. Avenel. T. III. P., 1877.P. 145-146.

62

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 127; Wilson W. A tragic farce: the Fronde (1648-1653). Exeter, 1998. P. 1.

63

Henri d'Orléans, Duc d'Aumale.Histoire… T. V. P., 1889. P. 602.

64

Correspondance inedite du Grand Conde. P. 275.

65

Ibid. P. 298-300.

66

Малов В.Н. Парламентская Фронда. С. 304, 311-313.

67

Кардинал де Рец. Мемуары. С. 121-122.

68

Henri d'Orléans, Duc d'Aumale.Histoire… T. V. P. 646.

69

Ларошфуко Ф. Указ. соч. С. 48.

70

Lettres du Cardinal Mazarin pendznt son ministere/Par M. Cheruel. T. III. Р. 260-261.

71

Memoires. T. I. P. 133-134.

72

Mazarin, homme d'Etat et collectionneur, 1602-1661. P., 1961. Р. 34-38.

73

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 138-140.

74

См. Малов В.Н. Парламентская Фронда. С. 439.

75

Correspondance inedite du Grand Conde. P. 312.

76

Stradling R. A. Spain's struggle for Europe. P. 66-68; Swann J. Provicial Power and Absolute Monarchy. The Estates General of Burgundy. Cambridge, 2003. P. 38.

77

Weygand. Turenne. Р. 62; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 151.

78

Ларошфуко Ф. Указ. соч. С. 125-128.

79

Berenger J. Р. Р. 427, 436-440.

80

The French Army. P. 220; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 156-158, 174-175; Barthélémy. Р. 16-25.

81

Ramsay. Histoire d'Henry de la Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne. Paris, 1735. Р. 151.

82

The Writings and Speeches of Oliver Cromwell/Ed. by W. C. Abbot. Vol. III. Cambridge, 1945. P. 324, 349. Saulnier F. Cromwell et Mazarin ou l’alliance des contraires, 1655-1658//Revue d’histoire diplomatique. 2002. N 3. P. 249-250.

83

Кардинал де Рец. Мемуары. С. 551; Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. Р. 236-237.

84

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 200-209.

85

Memoires de Turenne. T.I. P. 150-152; Ramsay. Histoire… Р. 230; Weygand. Turenne. Р. 74.

86

Ramsay. Histoire… Р. 242; Malleson G.B. Marshal Turenne. P. 88.

87

Мемуары мессира д’Артаньяна. М., 1995. Т. 2. С. 342-343; Stradling R. A. Spain's struggle for Europe. 1598-1668. L. & Rio Grande. 1994. P. 74-78.

88

Memoires de Turenne. T. II. P. 3-5; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 232-233.

89

Memoires de Turenne. T. II. P. 1.

90

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. Р. 156.

91

Memoires de Turenne. T. II. P. 39-44; Weygand. Р. 79; Godley E. The Great Condé. Р. 468-469, 480-482.

92

Memoires de Turenne. T. II. P. 108, 114; Lettres du Mazarin. T. III. P. 90.

93

Memoires du Duc d’York. P. 160-165; Observations on the Wars of Marshal Turenne, dictated by Napoleon at St Helena. Р. 33; Memoires de Louis XIV/Par A..Longnon. P., 1884. P. 37-39; Тейлор Д.Дж. История конницы. Кн. 1. М., 2001. С. 258.

94

Sere D. La paix de Pyrenees ou la paix du roi : le role meconnu de Philippe IV dans la restauration de la paix entre l’Espagne et la France//Revue d’histoire diplomatique. 2005. N 3. Р. 44-47; Lettres du cardinal Mazarin… T. VII. Р. 140.

95

Блюш Ф. Цит. соч. С. 103; Sere D. La paix de Pyrenees. Р. 31-33.

96

См.: Элиас Н. Придворное общество. М., 2002; La Briyere. Caracteres De la Cour. Firmin-Didot, 1890. P. 178; Solnon J.-F. La Cour de France. P., 1987. P. 163-85; Bely L. Les relations internationales en Europe – XVIIe-XVIIIe siecles. Paris, 1992. Р. 80-81.

97

Barbiche B. Les institutions de la monarchie francaise a l’epoque Moderne XVI-XVIII siecle. Paris, 2001. P. 234-240; Blanning T. The Pursuit of Glory. Europe 1648-1815. L., 2008. P. XXIV, 215-217.

98

Оливский мир, подписанный неподалеку от Данцига с участием Бранденбурга-Пруссии завершил войну между речью Посполитой и Швецией. Этот мир и Копенгагенский договор 1660 г. привели к окончанию Северной войны 1655-1660 гг. и обозначили зенит Шведской империи.

99

Weygand. Р. 186.

100

Memoires du Duc d’York. P. 168-170; Berenger J. P. 340-347, 361.

101

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 276-277.

102

Bérenger J. Р. Р. 475; Weygand. P. 133-150.

103

Сен-Симон. Мемуары. Книга 2. С. 165.

104

Tazbir J. Polskie przedmurze chrzescijanskiej Europy. Warszawa, 1987. S. 75-76, 88; Wespazjan Kochowski w kręgu kultury literackiej/Red. Dariusz Chemperek. Lublin, 2003. S. 46.

105

Godley E. The Great Condé. Р. 524-525, 531; Lettres choises de Madame la Marquise de Sevigne a Madame de Grignan sa Fille. P., 1825. P. 17, 25; Correspondance inedite du Grand Conde. P. 333.

106

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. Р. 220-223.

107

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 280-281.

108

Блюш Ф. Цит. соч. С. 283-284; Nolan C.J. Wars of the Age of Louis XIV, 1650-1715. L., 2008. P. 182.

109

4Nolan C.J. Wars of the Age of Louis XIV. Р. 280-282.

110

Schindling A. “Ikonen der Kriegserfahrung//Kriegserfahrungen, Krieg und Gesellschaft in der Neuzeit. Neue Horizonte der Forschung/Hrsg. von G.Schild, A.Schindling. Paderborn, München; Wien, Zürich, 2009. S. 17-25.

111

Разин Е.А. История военного искусства. СПб, М., 1999. С. 486-487; Andre L. Michel le Tellier et Lovois. Geneve, 1974. P. 205-208; Lynn J.A. Giant of the Grand Siècle. The French Army 1610-1715. Cambridge, 1997. Р. 46, 84-106.

112

Turenne. Mémoires. Vol. I. Р., 1909. P. 114.

113

Longeville. Turenne. Р. 296-297; Duchhardt H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Düsseldorf, 1987. S. 101-102.

114

Godley E. The Great Condé, P. 535-537; Beguin K. Les Princes de Conde. P. 12.

115

Wars of the Age… P. 120.

116

Longeville. Turenne. Р. 304-305; Godley E. The Great Condé, Р. 551-552.

117

Ekberg C.J. The Failure of Louis XIV Dutch War. Chapel Hill (North Carolina), 1979. P. 57-68; Lynn J.A. Giant of the Grand Siècle. P. 120-125.

118

Longeville. Turenne. Р. 312-313.

119

Thomson G.M. The First Churchill. The life of John, 1st Duke of Marlborough. L., 1975. P. 70-73.

120

Observations on the Wars of Marshal Turenne, dictated by Napoleon at St. Helena. Р. 33.

121

Ranum O. Artisans of Glory. Writers and Historical Thought in Seventeenth-Century France. Chapel Hill, 1980. P. 336-339.

122

Correspondance inedite de Turenne avec Le Tellier et Louvois. P. 274, 276-277.

123

Ekberg C.J. The Failure of Louis XIV Dutch War. P. 150. Wars of the Age… P. 122; The French Army. P. 128.

124

Villars C.L.H. Memoirs du marechal de Villars. P., 1888. Vol. 1. P. 78.

125

Voltaire. Le Siècle de Louis XIV. P., 1751.Vol. 1. P. 133.

126

Historical memoirs of the duc de Saint-Simon/Ed. And trans. By L.Norton. L., 1968. Vol. I. P. 64.

127

Wars of the Age…P. 123.

128

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 331-337; Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 317.

129

Ramsey. Р. 187; Longueville T. Marshall Turenne. Р. 339-340.

130

Villars. Memoires.

131

Ekberg C.J. The Failure of Louis XIV Dutch War. Chapel Hill, 1979. P. 150; Nolan C.J. Wars of the Age of Louis XIV. Р. 120-125. Godley E. The Great Condé. P. 570-574.

132

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 349-355. Andre L. Michel le Tellier et Louvois. Р. 222.

133

Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 320.

134

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 356.

135

Ibid. Р. 363-365.

136

Napoleon I. Darstellung der Kriege… S. 327.

137

Ibid. S. 334-336. Longueville T. Marshall Turenne. Р. 382-383.

138

Muller W. The elements of the scicence of war. L., 1811. Р. 17; Bеrenger J. Turenne. P. 424.

139

Longueville T. Marshall Turenne. Р. 393.

140

Bérenger J. Turenne. Р. 503.

141

Sevigne. 26 August 1675; Godley E. The Great Condé. P. 580.

142

Muller W. The elements of the science of war. Р. 17-19.

143

См.: Ausgewählte Schriften des R. Fürsten Montecuccoli, Bd 1-4, Wien, 1899-1900; в рус. пер. – Записки Раймунда графа Монтекукули или главные правила военной науки. М., 1760.

144

Hatton R. Nijmegen and the European Powers//La Paix de Nimegue. Colloque Internationaldu Tricentanaire de14-16 September 1978. Amsterdam, 1980. P. 3; Wars of the Age… P. 126-128.

145

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. Р. 213, 215, 216, 333; Pouilly I. de. Portrait de Konde. P. 36.

146

Voltair. Siecle… Chapter II; Primi Visconti. Memoires de la Cour de Louis XIV/ trans. J. Lemoine. Р., 1908. Р. 211.

147

Swann J. Provicial Power and Absolute Monarchy. P. 43-44.

148

Сен-Симон. Мемуары. Книга 2. С. 165. Godley E. The Great Condé. P. 93-594.

149

Godley E. The Great Condé. P. 586-589.

150

См.: Memoires sur la vie de Jean Racine. Lausanne, Geneve, 1747.

151

Louis Joseph de Bourbon Conde. Op.cit. Р. 231-234; Correspondance inedite du Grand Conde. P. 334-335.

152

Отрывки из надгробной речи Боссюэта Великому Конде//Сын Отечества. Ч. 52. № 8. 1819. С. 51-60.

Content

Людмила Ивонина
Спутники Марса: маршал Тюренн и принц Конде

Предисловие

Отцы и сыновья

Познание жизни: война в Европе и двор во Франции

Фобос и Деймос атакуют и взаимодействуют

Последние битвы войны и первые испытания Фронды

Противостояние

Ложный оптимизм нового правления

Марс разбушевался: милитаризация власти и Нидерландская война

Вознесение Тюренна

Обитатель Шантийи

Последние штрихи

Литература

Приложения

Примечания