Алехандро Самбра

Бонсай

© Петров Г., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Алели

Шли годы, а единственным, кто не изменялся, была девушка в его книге.

Ясунари Кавабата

Боль выявляется и проявляется.

Гонсало Мильян

I. Узелок

Вот так-то: в конце нашей истории она отходит в мир иной, и он остается один, хотя в действительности был одинок и за несколько лет до смерти Эмилии. Ну назовем ее Эмилией, а его – Хулио. Пусть ее звали или зовут Эмилией, а его звали, по-прежнему зовут и будут звать Хулио. Хулио и Эмилия. Итак, Эмилия покинула его, Хулио пока что жив, а остальное – художественный вымысел.

Впервые они переспали случайно. Их ожидал экзамен по второму разделу синтаксиса испанского языка – предмету, которым они не владели. Впрочем, с юношеской горячностью утверждали, что готовы ко всему, даже к изучению синтаксиса в доме близняшек Вергара. А учебная группа там собралась значительно больше, чем ожидалось. Один врубил музыку, пояснив, что привык под нее заниматься; другой явился с бутылкой водки, сославшись на то, что без алкоголя ему, мол, трудно сосредоточиться. Третий отправился за апельсинами: ему, видите ли, влом пить водку без апельсинового сока. К трем часам ночи все были пьяны в стельку, поэтому и улеглись спать. Конечно, Хулио предпочел бы провести ночь с любой из сестер Вергара, но моментально смирился с необходимостью разделить подсобное помещение с Эмилией.

Хулио не нравилось, что Эмилия задает бесконечные вопросы на занятиях, а ее раздражало, что Хулио запросто сдает экзамены, хотя редко наведывается в университет. Тем не менее в ту ночь они вдруг обнаружили чувственную близость, которую, впрочем, способна найти любая парочка, прояви она чуточку усердия в ее поисках. Стоит ли упоминать, что оба плохо сдали злополучный экзамен. Неделю спустя, получив шанс на пересдачу, они снова позанимались с близняшками и опять переспали, хотя на сей раз не было необходимости делить закуток: родители сестер Вергара совершали поездку в Буэнос-Айрес.

Незадолго до того как связаться с Хулио, Эмилия решила, что впредь будет просто сношаться, как принято у испанцев, а не заниматься любовью; она больше не станет ни с кем завязывать серьезные отношения, а тем более тупо трахаться. «Эта проблема наша, чилийская, – смущенно сказала Эмилия, воспользовавшись темнотой. – Вот в чем проблема юных чилийцев: мы слишком молоды, чтобы заниматься любовью, а значит, в нашей стране можно только трахаться, но нам с тобой это не подходит, давай лучше сношаться, как в Испании».

В ту пору Эмилия еще не знала Испанию. Через несколько лет она будет жить в Мадриде, городе, где ей предстоит много сношаться, но уже не с Хулио, а в основном с Хавьером Мартинесом, Анхелем Гарсией Атьенсой, Хулианом Альбукерке и даже (правда лишь единственный раз и отчасти вынужденно) с Каролиной Копец, своей польской подружкой. Но именно тогда, в следующую совместную ночь, Хулио стал вторым по счету сексуальным партнером Эмилии, или, как с долей лицемерия утверждают мамы и психологи, вторым мужчиной Эмилии, которая, в свою очередь, олицетворила для Хулио первые серьезные отношения. Он избегал таких связей, опасаясь не женщин, а своего серьезного подхода к ним, сознавая, что это таит не меньшую, а то и бо́льшую угрозу, нежели сам по себе слабый пол. Хулио понимал, что обречен на нечто подобное, и упорно пытался перечить судьбе, проводя время в стоическом ожидании ужасного и неизбежного дня, когда пресловутая серьезность воцарится в его жизни навсегда.

Первый бойфренд Эмилии был неловок, но в его неуклюжести присутствовала искренность. Он совершал много оплошностей, однако почти всегда умел их признать и исправить. Впрочем, существуют ошибки, не поддающиеся корректировке, и тот недотепа – первый – допустил одну или две из тех, что не прощают. Но они не достойны даже упоминания.

Обоим было по пятнадцать, когда они начали встречаться. А к тому времени, когда Эмилии исполнилось шестнадцать и семнадцать, неловкому парню все еще было пятнадцать. И в дальнейшем: Эмилии стукнуло восемнадцать, и девятнадцать, и двадцать четыре, а ему по-прежнему было пятнадцать, ей – двадцать семь, двадцать восемь, но ему пятнадцать, вплоть до ее тридцатилетия. Нет, Эмилия не продолжила счет своим дням рождения после тридцати, и не потому, что с той поры решила уменьшать свой возраст, а лишь потому, что через несколько дней после того, как ей исполнилось тридцать, она умерла. Так что кончились дни рождения – у покойников их не бывает.

Следующий бойфренд Эмилии был чересчур белокожий. С ним она открыла для себя альпинизм, велосипедные прогулки, бег трусцой и вкус йогурта. Да, среди прочего, это был период пристрастия к йогурту, что важно для Эмилии, прежде злоупотреблявшей писко[1]. Долгими сумбурными ночами она поглощала писко с кока-колой, писко с лимоном, а то и «чистый», безо льда. Они страстно обжимались, но до полового акта дело не дошло, ведь парень был слишком, по-европейски, белым, что вызывало у Эмилии недоверие, хотя и сама она была такой же, почти совсем светлой, однако с очень черными короткими волосами.

Ну а третий был серьезно болен. Она с самого начала знала, что их связь обречена, но все-таки отношения затянулись на полтора года. И он стал ее первым сексуальным партнером, первым мужчиной, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать два.

Между третьим и четвертым – несколько любовных встреч на одну ночь, скорее, от скуки.

Четвертым стал Хулио.

Согласно глубоко укоренившемуся семейному обычаю, половую инициацию Хулио согласовали за десять тысяч песо с Исидорой, кузиной, которую, конечно, не звали Исидорой и которая не была двоюродной сестрой Хулио. Все мужчины в семье прошли через Исидору, молодую еще женщину с шикарными бедрами и некоторой склонностью к романтизму. Она соглашалась уделять им внимание, хотя и не была, как бы это выразиться, блудницей, совсем уж проституткой – она трудилась секретаршей адвоката, и не упускала случая упомянуть об этом.

В пятнадцать лет Хулио познал кузину Исидору и продолжал контачить с нею в последующие годы, получая свидания как дорогой подарок, когда достаточно сильно настаивал. Или когда жестокость его отца смягчалась, и тут же наступало так называемое раскаяние, сразу же сменявшееся периодом отцовской вины, наиболее благоприятным последствием которого являлась финансовая выгода сына. Излишне упоминать, что Хулио влюбился в Исидору, что он желал ее и что она, испытав мимолетную нежность к начитанному юноше в черной одежде, обходилась с ним лучше, чем с другими гостями, баловала и по-своему воспитывала.

В социосексуальных целях он начал встречаться с женщинами своего возраста только в двадцать лет. Его успех был невелик, но достаточен для того, чтобы решиться покинуть Исидору. Бросить ее так же, как прекращают курить или делать ставки на скачках. Конечно, ему было нелегко, но за несколько месяцев до той второй ночи с Эмилией Хулио уже считал себя спасшимся от порока.

Так что во вторую ночь Эмилия конкурировала с единственной соперницей, хотя Хулио ни разу не пришло в голову их сравнивать, отчасти потому, что это было невозможно, но также потому, что Эмилия фактически стала единственной любовью всей его жизни, а Исидора – давним приятным источником развлечений и страданий. А когда Хулио влюбился в Эмилию, все развлечения и страдания, предшествовавшие тем, которые она ему начала доставлять и причинять, вспоминались всего лишь как имитация подлинных.

Хулио впервые обманул Эмилию, сказав, что читал книги Марселя Пруста. Обычно он не лгал о своем литературном багаже, но в ту вторую ночь, когда оба поняли: между ними что-то происходит, и это что-то, сколько бы ни продлилось, будет важным, Хулио повысил голос и доверительно сообщил: да, да, он прочел Пруста в семнадцать, на летних каникулах, которые провел на курорте Кинтеро. Однако никто из его семьи уже не отдыхал там летом, включая родителей Хулио, которые когда-то познакомились на пляже в Эль-Дурасно, но давным-давно не ездили на прекрасный курорт Кинтеро, оккупированный теперь бродягами. В семнадцать лет Хулио якобы поселился там, в доме бабушки и дедушки, чтобы запереться в комнате и спокойно читать знаменитый роман Пруста «В поисках утраченного времени». Ложь, разумеется: тем летом он ездил в Кинтеро и читал запоем, но не Марселя Пруста, а Джека Керуака, Генриха Белля, Владимира Набокова, Трумэна Капоте и Энрике Лина, а не Марселя Пруста.

Той же ночью и Эмилия впервые обманула Хулио. Ее ложь тоже состояла в том, что она, мол, прочла Марселя Пруста. Сначала просто кивнула: и я, конечно, его читала. Но тут возникла долгая пауза, не то чтобы неловкая, а выжидательная, поэтому Эмилии пришлось закончить фразу: да, в прошлом году. И у меня ушло на это около пяти месяцев, ведь я была занята, как тебе известно, ликвидацией «хвостов» в университете. Тем не менее решила осилить все семь томов, и, признаться, для меня, как для читательницы, это были важнейшие месяцы жизни.

Да, она употребила такое выражение: несомненно, это были самые важные месяцы в ее жизни как читательницы.

Так или иначе, в истории Эмилии и Хулио больше недомолвок, чем лжи, и меньше недомолвок, чем правды – той, что именуется абсолютной и считается неудобной. Со временем, недолгим, но вполне достаточным, они начали открывать друг другу свои менее явные желания и устремления, необъятные чувства, свои краткие приукрашенные биографии. Хулио поделился с Эмилией тем, о чем должен знать только его персональный психолог. В свою очередь Эмилия задним числом превратила Хулио в некоего соучастника принятия каждого своего решения на протяжении всей жизни. К примеру, когда она поведала, что в четырнадцать лет возненавидела собственную мать, Хулио внимательно выслушал ее и одобрил – да, Эмилия, ты приняла тогда правильное решение, а по-другому и быть не могло; он сам поступил бы точно так же. Кстати, будь они тогда, в четырнадцать лет, вместе, он, естественно, всячески поддержал бы ее.

Связь Эмилии и Хулио изобиловала правдой, интимными откровениями, быстро переросшими в соучастие, которое они пытались считать незыблемым. Так что эта легковесная история превращается в тяжкую. В сюжет о двух студентах, пристрастившихся к правде; они швыряются фразами, которые кажутся истинными, постоянно курят и замыкаются в агрессивном самодовольстве тех, кто считает себя лучше, чище остальных – той огромной и презренной массы, которую именуют «прочими».

Они мигом научились читать книги одних и тех же писателей, размышлять в одном русле и утаивать различия. Очень скоро их сблизило самолюбие. По крайней мере в то время Хулио и Эмилия сумели связать друг друга каким-то подобием узелка. Короче, они были счастливы, и в этом нет никаких сомнений.

II. Танталиада

С той поры они продолжали сношаться в одолженных квартирах и в номерах мотелей, где от простыней разило коктейлем «Писко сауэр». Они занимались сексом в течение года, и тот год показался им быстротечным, хотя на самом деле был очень долгим – на редкость длинным годом, по истечении которого Эмилия переехала к своей подруге детства Аните.

Анита невзлюбила Хулио, сочтя его тщеславным и депрессивным, но ей все же пришлось звать его к завтраку, и однажды даже приготовить его любимое блюдо – яйца всмятку, чтобы доказать себе и своей подруге, что в глубине души Хулио не так уж ей неприятен. Он был постоянным визитером тесной и, скорее, негостеприимной квартиры, которую делили Эмилия и Анита. А вот что беспокоило Аниту в Хулио, так это то, что он слишком сильно повлиял на ее подругу.

– Ты изменил мою подругу. Не была она такой.

– А ты? Всегда была такой?

– Какой еще такой?

– Ну как сейчас.

Но тут в перепалку вмешалась Эмилия, проявив понимание и сыграв роль миротворца. Какой смысл быть рядом с кем-то, не влияющим на твою жизнь? Вот что она сказала в присутствии Хулио: жизнь имеет смысл, только если находишь кого-то, кто изменит тебя, кто нарушит твое существование. Аните эта теория показалась сомнительной, но она не стала ее оспаривать. Ей было известно: когда Эмилия говорит таким тоном, возражать бесполезно.

Странности Хулио и Эмилии были не только сексуальными (а таковые имелись) или эмоциональными (их тоже было предостаточно). Это же касалось, если можно так выразиться, литературных вкусов. В одну особенно счастливую ночь Хулио шутливо прочитал стихотворение Рубе́на Дари́о, которое Эмилия драматизировала и упрощала, пока оно не выродилось в подлинно сексуальную поэму, откровенную, со стонами и оргазмом. У них стало традицией читать вслух – тихим голосом – каждую ночь перед соитием. Они прочли «Книгу Монеллы» Марселя Швоба и «Золотой храм» Юкио Мисимы, обнаружив в них разумный источник эротического вдохновения. Вскоре чтение стало значительно разнообразнее: в список вошли «Человек, который спит» Перека, несколько рассказов Онетти и Рэймонда Карвера, стихи Тэда Хьюза, Тумаса Транстремера, Армандо Ури́бе и Курта Фолча. И даже отрывки из Ницше и Эмиля Чорана.

В один то ли хороший, то ли плохой день случай предъявил им страницы «Антологии фантастической литературы» Борхеса, Био́я Каса́реса и Сильвины Ока́мпо. Вообразив склепы и дома без дверей, изучив черты бесчисленных призраков, они остановились на «Танталиаде» – кратком рассказе Маседо́нио Ферна́ндеса[2], который глубоко повлиял на них.

«Танталиада» повествует о паре, решившей купить маленькое растение[3], дабы сохранить его как символ объединяющей их любви. И лишь с опозданием поняли: если росток погибнет, вместе с ним умрет их любовь. А поскольку любовь, которая их соединяет, безмерна, и они ни в коем случае не намерены ею жертвовать, было решено затерять растеньице среди множества похожих на него. Далее – грядущее разочарование и несчастье от осознания того, что они никогда не смогут отыскать свою травинку.

Она и Он, те персонажи Маседонио Фернандеса, обладали крохотным ростком любви и лишились его. Эмилия и Хулио не совсем персонажи, хотя, возможно, их удобно считать таковыми, на протяжении нескольких месяцев читали перед каждым любовным «сеансом». Как это мило, полагали оба, причем порой одновременно: как приятно читать и обсуждать новое перед тем, как переплести ноги. Похоже на занятие гимнастикой.

Не всегда легко было отыскать в текстах какой-нибудь, даже мелкий, повод поиметь друг друга. Но в конце концов удавалось вычленить абзац или стих, который в причудливо растянутом или извращенном виде работал на них, «распаляя». (Им нравилось это выражение, вот я его и привожу. Они любили его почти так же, как сам процесс.)

Однако на этот раз все было иначе.

«Мне разонравился Маседонио Фернандес», – с необъяснимой робостью призналась Эмилия, поглаживая подбородок и губы Хулио. – А Хулио в ответ: «Мне тоже. Маседонио меня развлекал, очень нравился, но теперь уже нет».

Они тихо прочли рассказ Маседонио и вполголоса продолжили:

– Абсурдно это, как сон.

– Да сон и есть.

– Глупость это.

– Не понять мне тебя.

– Ну и ладно, абсурд и есть.

Та ночь должна была стать последней, когда Эмилия и Хулио занимались сексом. Но они продолжали встречаться, несмотря на постоянные жалобы Аниты и ужасное раздражение, которое вызывал у них рассказец Маседонио. Вероятно, чтобы оценить разочарование или просто сменить тему, они стали обращаться исключительно к классике. И принялись обсуждать, как это делают все дилетанты в мире, первые главы романа «Госпожа Бовари». Начали раскладывать по полочкам своих друзей и знакомых в зависимости от того, были ли они похожи на героев книги – Шарля или Эмму, а также примерять себя самих к трагической семье Бовари. В постели проблем не было – оба стремились походить на Эмму, быть как Эмма, стараться как Эмма, потому что не сомневались, что она была необыкновенно хороша в сексуальном плане, а в нынешних условиях стала бы еще лучше. В конце XX века, в городе Сантьяго-де-Чили, Эмма трахалась бы даже лучше, чем в романе Флобера. Это произведение по ночам превращалось в самоуправляемый броневик, двигавшийся вслепую по улицам красивого и нереального города. А «остальные», плебс, ревниво перешептывались о подробностях скандального увлекательного романа, действие которого происходит за закрытыми дверями.

Впрочем, в отношении некоторых деталей они так и не пришли к согласию: не могли решить, вела ли себя Эмилия, как Эмма, и действовал ли Хулио, как Шарль. Или, скорее, оба они непреднамеренно изображали Шарля. Однако никто никогда не хочет быть Шарлем даже короткое время.

Когда до конца оставалось всего пятьдесят страниц, они отбросили книгу, видимо, в уверенности, что смогут найти прибежище в рассказах Антона Чехова.

Но с Чеховым у них не заладилось, а вот с Кафкой, что любопытно, получилось чуть лучше; тем не менее, как говорится, ущерб уже был нанесен. Поскольку они осилили «Танталиаду», такая развязка стала неизбежной, и, конечно, они воображали и даже разыгрывали сцены, которые делали этот исход еще прекраснее, печальнее и неожиданнее.

Так у них случилось с Прустом. Они откладывали Пруста из-за непреодолимой тайны, связывавшей их по отдельности с чтением – или с непрочтением – «В поисках утраченного времени». Обоим приходилось делать вид, что совместное чтение – это, по сути, долгожданное освежение романа в памяти. Так что во время каждого из многочисленных отрывков, казавшихся особенно запоминающимися, они меняли интонацию или смотрели друг другу в глаза в ожидании эмоций и имитируя максимальную близость. Однажды Хулио даже позволил себе утверждать, что только теперь он по-настоящему почувствовал, что действительно читает Пруста, а Эмилия ответила ему на это нежным и понимающим пожатием руки.

Будучи достаточно сообразительными, они пропускали эпизоды, которые, как им было известно, считались знаменитыми – да, именно эти фрагменты взволновали мир, но лично я восторгаюсь совсем другими. Взявшись за Пруста, в качестве меры предосторожности они сошлись во мнении, сколь трудно читателям произведения «В поисках утраченного времени» опираться на свой опыт. «Это одна из тех книг, которые, даже будучи прочитанными, продолжают ждать своего часа», – сказала Эмилия. – «Такие книги мы будем перечитывать вечно», – согласился Хулио.

Они остановились на 373-й странице первого тома «По направлению к Свану», точнее, на следующем предложении:

«Знание факта не всегда позволяет нам предотвратить его, но по крайней мере вещи, которые мы знаем, мы держим, если не в наших руках, то, во всяком случае, в нашем уме, где мы располагаем их как нам угодно, что дает нам иллюзию некоторой власти над ними».

(Перевод А. Франковского).

Можно, но, пожалуй, неправомерно связывать данный отрывок с историей Хулио и Эмилии: это было бы чересчур, поскольку роман Пруста изобилует подобными фрагментами. И еще потому, что остаются чистые страницы, так как история продолжается.

Или не продолжается.

История Хулио и Эмилии не закончилась, но и не продолжается.

Она завершится через несколько лет со смертью Эмилии; остающийся в живых Хулио не умрет и не умер, он продолжает существование, но решает не продлевать сюжет. То же самое и Эмилия: пока что решает не продолжать его, но продолжает. Через несколько лет история уже не будет длиться, и больше не продолжится.

Знание факта не всегда позволяет нам предотвратить его, однако трудно отказаться от иллюзий, а этот рассказ, являющийся историей иллюзий, продолжается так.

Они оба знали, что, как говорится, уже написан финал для них, грустных молодых людей. Людей, которые вместе читают романы, просыпаются с книгами, затерянными в постельном белье, курят марихуану и слушают песни, не совпадающие с предпочтениями обоих (например, в исполнении Эллы Фицджеральд: они понимают, что в их возрасте все еще приемлемо открыть для себя эту американскую певицу). Оба мечтали хотя бы завершить чтение Пруста, осилить все семь томов, чтобы последнее слово («Время») стало также последним, намеченным ими самими. К сожалению, их терпения хватило на месяц с небольшим – они одолевали по десять страниц в день. Остановились на 373-й странице, и с тех пор книга остается открытой.

III. Одолжения

Сначала это был Тимоти, самодельная кукла, отдаленно напоминающая слона. Анита спала с Тимоти, дралась с Тимоти, кормила его и даже купала, прежде чем вернуть Эмилии через неделю. Обеим тогда было по четыре года. Раз в две недели родители девочек позволяли им побыть вместе, а иногда и провести выходные. Они играли в прятки, подражали чужим голосам и разукрашивали лица зубной пастой.

Ну а потом пришел черед одежды. Эмилии понравился бордовый джемпер Аниты, а та выклянчила у нее взамен футболку с рисунком песика Снупи. Так начался постоянный обмен, с годами превратившийся в хаотичный. В восемь лет Анита вернула подружке книгу для вырезания оригами, слегка поврежденную по краям. В возрасте от десяти до двенадцати они раз в две недели поочередно покупали журнал Ту («Ты») и обменивались кассетами с записями песен Мигеля Бозе́, группы «Дюран-Дюран», А́льваро Скарамелли и группы Nadie («Никто»).

В четырнадцать Эмилия чмокнула Аниту в губы, и та не знала, как отреагировать. Несколько месяцев после этого они не встречались. В семнадцать лет Эмилия снова приложилась к ее губам, и на этот раз поцелуй продлился чуть дольше. Анита рассмеялась, но предупредила, что, если такое повторится, она даст ей пощечину.

В семнадцать Эмилия поступила в Чилийский университет изучать литературу – сбылась мечта всей ее жизни. Анита, разумеется, понимала, что изучение литературы – не главная мечта подруги, а прихоть, непосредственно связанная с недавним чтением уругвайской поэтессы Дельмиры Агустини. А вот мечтой Аниты было избавиться от нескольких лишних килограммов, что, однако, не принудило ее к изучению диетологии или к занятиям физкультурой. Пока что она записалась на интенсивный курс английского и продолжала изучать этот язык годами.

Достигнув двадцати лет, Эмилия и Анита стали жить вместе. Анита пребывала в одиночестве на протяжении полугода, поскольку ее мать недавно оформила новые отношения, заслужив – так она объявила дочери – шанс начать все с чистого листа. Это означало – без детей. Сейчас и, вероятно, впредь. Впрочем, в нашем сюжете мать Аниты и сама Анита не имеют особого значения, ведь они персонажи второстепенные. А значение имеет то, что Эмилия охотно приняла предложение поселиться у Аниты, соблазненная прежде всего возможностью свободно сожительствовать с Хулио.

Анита обнаружила, что беременна, за два месяца до того, как отношения ее подруги с Хулио окончательно испортились. Отец будущего ребенка – ответственное лицо, как это именовалось в то время, – был студентом последнего курса юридического факультета Католического университета, и она всячески подчеркивала эту деталь, вероятно, чтобы придать своей оплошности видимость приличия. Хотя Анита и будущий адвокат были знакомы совсем недолго, они решили пожениться, а Эмилия выступила свидетельницей на брачной церемонии. На вечеринке один из друзей жениха хотел поцеловать Эмилию во время танца кумбия[4], но она увернулась, сказав, что ей не нравится такая музыка.

В двадцать шесть Анита уже была матерью двух девочек, а ее муж разрывался между желанием купить автофургон и смутным искушением породить третьего ребенка («дабы завершить производство», высокопарно заявлял он в попытке рассмешить окружающих, и ему это удавалось). Вот так они и поживали.

Мужа Аниты звали Андре́с или Леонардо. Условимся, что его имя Андрес, а не Леонардо. Давайте представим, что Анита бодрствовала, Андрес дремал, а две девочки спали в тот поздний вечер, когда к ним неожиданно явилась Эмилия.

Было почти одиннадцать часов. Анита изо всех сил постаралась честно поделить остатки виски, а Андресу пришлось сбегать в ближайший магазин. Он вернулся с тремя пакетиками картофельных чипсов.

– Почему ты не купил большой пакет?

– Больших не было.

– А тебе не пришло в голову взять, например, пять маленьких?

– Пяти не было, оставались только три.

Эмилия подумала, что идея нагрянуть к подруге в такое время оказалась неудачной. Пока длилась перепалка супругов, ей пришлось сосредоточить взгляд на огромном мексиканском сомбреро, доминировавшем в комнате. Она уже была готова уйти, но ее удержала важная причина: на работе она заявила, что замужем. Эмилия сказала это, чтобы получить место учителя испанского языка, а проблема возникла потому, что на следующий день коллеги устраивали вечеринку с мужьями.

– После стольких обменов футболками, пластинками, книгами и даже лифчиками с подкладкой, тебе не так уж трудно будет одолжить мне и своего мужа, – попросила Эмилия.

Все школьные коллеги хотели познакомиться с Мигелем, причем Андрес вполне мог сойти за него. Эмилия говорила им, что Мигель толстый, смуглый, симпатичный, а Андрес по меньшей мере был очень смугл и весьма толст. Не такой уж он симпатичный, решила она, впервые увидев его несколько лет назад. Анита тоже была полной, но очень красивой или настолько красивой, насколько может быть красивой такая толстуха, думала Эмилия с некоторой завистью. Сама она была, скорее, грубоватой и слишком худой, а вот Анита – хорошенькой толстушкой. Анита сказала, что одолжить ненадолго собственного супруга – это для нее не проблема.

Лишь бы мне его вернули.

Вот что важно.

Они от души посмеялись, тем временем Андрес пытался нащупать в пакетике последние крошки чипсов. В подростковом возрасте подружки весьма осторожно относились к парням. Прежде чем во что-либо ввязываться, Эмилия звонила Аните и наоборот. Они подробнейшим образом расспрашивали друг друга. Ты уверена, что он тебе не нравится? Уверена, не будь такой дотошной, сучка.

Поначалу Андрес проявил сдержанность, но потом уступил: в конце концов, ему там удастся развлечься.

– А известно ли тебе, почему коктейль из рома и кока-колы получил название «Куба Либре»?

– Нет, – устало ответила Эмилия, мечтавшая о скорейшем завершении вечеринки.

– И вправду не знаешь? Но это же очевидно: ром – это Куба, а кока-кола – США, свобода. Уразумела?

– Я слышала другое объяснение.

– Какое?

– Знала, но забыла.

Подобные байки были у Андреса всегда наготове, так что мало кто мог бы поспорить с тем, что он невыносим. Он так усердно старался, чтобы коллеги Эмилии не догадались о фарсе, что даже позволил себе заставить ее молчать. Бытует мнение, что муж вполне может заткнуть рот супруге, сказала себе Эмилия. Андрес заставляет Аниту замолчать, когда считает, что она должна заткнуться. Так что нет ничего плохого в том, что Мигель вынуждает свою жену хранить молчание, если полагает, что она должна помалкивать. А поскольку я супруга Мигеля, мне придется так и сделать.

В полном молчании Эмилия и провела остаток вечеринки. Теперь никто не станет сомневаться, что она замужем за Мигелем. Потом их семейный кризис продлится, скажем, пару недель и завершится внезапным, но оправданным расставанием, что не удивит ее коллег. Мол, все кончено: ни телефонных звонков, ни общих друзей, вообще ничего. Так что будет легко объяснить «исчезновение» Мигеля. «Я окончательно оборвала все связи с ним», – объяснит им Эмилия.

Андрес остановил машину и счел необходимым подвести итоги вечеринки, сказав Эмилии, что это было весьма забавно и что на самом деле он не против продолжить свое участие в таких мероприятиях. Там собираются приятные люди, а ты в этом платье цвета калипсо выглядишь офигенно.

Платье на ней бирюзового цвета, но она не стала поправлять Андреса. Они сидели в машине перед домом Эмилии, и было еще не поздно. Он пьяненький, она тоже выпила свое, и, может, поэтому ей вдруг не показалось таким ужасным, что Андрес, он же Мигель, медленно подбирает слова. Однако ее мысли резко прервались, когда она представила себе, как этот крупный мужчина проникает в нее. Отвратительно, подумала Эмилия, когда Андрес приблизился сильнее, чем принято, и возложил руку на ее правое бедро.

Она хотела выскочить из машины, но он не отпускал ее. Она бросила ему: ты пьян, а он возразил, что спиртное тут ни при чем и что он уже давно смотрит на нее другими глазами. Невероятно, но Андрес так и сказал: «Я давно смотрю на тебя другими глазами» – и полез целоваться, а она ответила ударом кулака в губы. Кровь хлынула из его рта, много крови, чудовищно много крови.

После того инцидента подруги не виделись долго. Анита так и не узнала, что же случилось, но все-таки догадывалась кое о чем, и сначала ей это не понравилось, а потом стало безразличным, поскольку Андрес интересовал ее все меньше.

У них не появилось ни фургона, ни третьего ребенка, а вместо этого наступили два года расчетливого молчания. Затем произошло довольно вежливое расставание, которое со временем привело Андреса к мысли, что он превосходный, хоть и разлученный с детьми, отец. Дочки посещали его квартиру каждые две недели, а также проводили с ним весь январь в Майтенсильо. Анита воспользовалась именно этим летним[5] месяцем, чтобы навестить Эмилию в Испании. Чувствовавшая свою вину мать Аниты несколько раз предлагала ей деньги на поездку, и, хотя трудно было уезжать так далеко от маленьких девочек, она покорилась своему любопытству.

И поехала в Мадрид, но не ради Мадрида. Она отправилась на поиски Эмилии, которую совершенно потеряла из виду. Вскоре выяснилось, что подругу очень трудно найти по ее адресу на улице Салитре и по номеру телефона, который показался Аните слишком длинным. Еще по прибытии в мадридский аэропорт Барахас она чуть было не набрала этот номер, но как-то по-детски не отважилась.

Мадрид не показался Аните таким уж прекрасным – ей уже в первое утро пришлось миновать шайку марокканцев, замышлявших что-то у выхода из метро. На самом деле это были эквадорцы и колумбийцы, но Анита, никогда не видавшая марокканцев, приняла латиноамериканцев именно за них. А все потому, что вспомнила, как недавно по телеку говорили, будто марокканцы – серьезная проблема для Испании. Мадрид увиделся Аните городом устрашающим, враждебным, хотя ей всего лишь было трудно выбрать кого-нибудь заслуживающего доверия, кто мог бы объяснить, как добраться до искомой улицы. Анита вступила в пару двусмысленных диалогов на выходе из метро, но в конечном итоге они с Эмилией встретились лицом к лицу.

«Ты опять носишь черное», – первое, что сказала подруге Анита. Но это не было первым, о чем она подумала. Анита ведь подумала о многом, увидев Эмилию: ты жутко выглядишь, у тебя депрессия, ты выглядишь, как наркоманка. И поняла, что вряд ли стоило ехать в Мадрид. Она разглядывала брови Эмилии, ее глаза. Окинула презрительным взглядом крохотную квартирку, оценила откровенный бардак и тесноту. Она подумала или, вернее, почувствовала, что не желает слушать откровения Эмилии, не хочет знать то, что все равно узнать придется. Меня не интересует, почему в твоем квартале столько дерьма, почему ты поселилась здесь, где полно какашек, дерзких взглядов, странных парней, толстых теток, волочащих свои сумки, и толстух без сумок, которые еле-еле переставляют ноги. Она снова внимательно посмотрела на брови Эмилии и решила, что о них лучше промолчать.

– Ты опять вся в черном, Эмилия.

– Анита, а ты все такая же.

А вот Эмилия действительно высказала первое, что ей пришло в голову: ты такая же. Ты все еще такая, такая же, как прежде. А я все еще не такая и всегда была не такой, и, возможно, теперь скажу тебе, что в Мадриде я стала еще более не такой, совсем не такой.

Зная страхи своей подруги, Эмилия заверила Аниту, что те двое мужчин, с которыми она живет, всего лишь несчастные педики. Гомосексуалисты здесь очень хорошо одеваются, сообщила она, но, к сожалению, эти двое – беднее церковных крыс. Анита не захотела останавливаться в ее квартире. Вместе они поискали дешевый хостел и, можно сказать, долго и откровенно беседовали, хотя, быть может, и не откровенно. Нельзя утверждать, что они общались как прежде, потому что раньше доверяли друг дружке, а теперь их объединяло, скорее, ощущение неловкости и отчасти фамильярности, стыдливости и пустоты. Ближе к концу дня после лихорадочных подсчетов в уме Анита взяла сорок тысяч песет – почти все деньги, что были при ней, – и отдала их Эмилии, которая не только не отказалась, но и с искренней благодарностью улыбнулась. Аните давно была знакома ее улыбка, на мгновение сблизившая их и тут же пропавшая, оставив наедине, лицом к лицу. Эмилия пожелала туристке до конца недели посвятить себя музеям, фирменным магазинам Zara и блинчикам с сиропом. Анита же пообещала себе, что не станет больше размышлять о том, как Эмилия распорядится ее деньгами – сорока тысячами песет.

IV. Излишки

Гасмури здесь не имеет значения, здесь важен Хулио. Гасмури опубликовал шесть или семь романов, которые составили серию книг по новейшей истории Чили. Почти никто не понял их как следует, кроме разве что Хулио, который прочел и перечитал их несколько раз.

Как познакомились Гасмури и Хулио?

Было бы преувеличением утверждать, что они искали встречи.

Но да, одной из январских суббот Гасмури поджидал Хулио в кафе столичного квартала Провиденсия. Он только что завершил новый роман, составленный из пяти заполненных от руки тетрадей фирмы «Колумб». Обычно перепечаткой рукописного текста занималась его супруга, но на этот раз она не пожелала выполнить просьбу мужа, сославшись на усталость. Она устала от Гасмури, не разговаривала с ним несколько недель, поэтому вид у него такой измученный и неряшливый. Впрочем, жена Гасмури не имеет для нас значения, да и сам он имеет весьма малое. Гасмури звонит своей подруге Наталье, и та отвечает, что слишком занята и не может уделить время распечатке романа, но советует обратиться к Хулио.

– Ну а сам ты пишешь от руки? В наши дни никто так не делает, – замечает Гасмури, не ожидая ответа Хулио. Однако тот отвечает – нет, он почти всегда использует компьютер.

– Значит, ты не знаешь, о чем я, – говорит Гасмури, – тебе неведом драйв, который появляется, когда пишешь на бумаге и слышится шорох грифеля. И возникает редкостное приятное взаимодействие между локтем, кистью руки и карандашом.

Хулио что-то бормочет, но его почти не слышно. Кто-то должен бы прибавить ему громкости. Вместо этого сильный голос Гасмури заглушает его:

– Ты пишешь романы из коротких глав по сорок страниц, те, что нынче в моде?

– Нет, – говорит Хулио. И добавляет, просто чтобы что-то сказать: – Вы советуете мне писать романы?

– Ну и вопросы ты задаешь. Ничего я тебе не советую, ничего никому не рекомендую. Думаешь, я позвал тебя в кафе, чтобы дать совет?

«С Гасмури трудно вести беседу, – размышляет Хулио. – Сложно, но приятно». Гасмури тут же начинает монолог. Толкует о всяких там политических и литературных заговорах и выделяет, в частности, такую мысль – следует остерегаться гримеров для покойников: «Уверен, тебе хотелось бы сделать мне такой макияж. Молодые люди вроде тебя сближаются с пожилыми, потому что им приятно, что мы уже состарились. Молодость – недостаток, а не преимущество, заруби себе на носу. В молодые годы я чувствовал шаткость своего положения, да и сейчас тоже. Старость – такой же недостаток. Потому что мы, старики, слабы и нам нужна от молодых не только лесть, в глубине души мы ощущаем, что нам не хватает их крови. Пожилому человеку требуется много крови, ваяет он романы или нет. А ты полнокровный. Наверняка единственное, чего у тебя в избытке, как я погляжу, так это кровь».

Хулио не знает, что ответить. Его выручает продолжительный смех Гасмури, дающий понять, что хотя бы часть сказанного им – шутка. И Хулио посмеивается за компанию: это ведь забавно – играть роль второстепенного персонажа. Он пытается насколько возможно оставаться в данной роли, но для этого должен высказать то, что придаст ему значимости. Например, пошутить, но шутка не получается, и он умолкает. И слово берет Гасмури:

– Здесь, где мы с тобой сейчас находимся, происходит кое-что весьма важное в романе, который ты берешься перепечатать. Вот почему я назначил тебе встречу в этом кафе. Ближе к концу романа как раз на этом углу и происходит важное событие, так что это место особой значимости. Итак, сколько ты намерен взять с меня за весь текст?

Хулио:

– Сто тысяч песо?

В действительности Хулио готов поработать даже бесплатно, хотя у него и нет лишних денег. Он считает большой честью выпить кофе и покурить черные сигареты вместе с самим Гасмури. Хулио выпалил «сто тысяч» так же машинально, как сказал «добрый день». А теперь продолжает слушать Гасмури, уступив ему нить беседы и поддакивая, чтобы впитать как можно больше информации, насытиться ею.

– Признаться, это будет мой самый откровенный, персонифицированный (личный?) роман. Он сильно отличается от всех предыдущих. Кратко изложу суть только для тебя: герой узнает, что подруга его юности умерла. Как и каждое утро, он включил радиоприемник и услышал имя и фамилию этой женщины в некрологе. Вот так все и начинается.

– Все – это что?

– Абсолютно все. Ну я позвоню тебе, как только приму решение.

– А что еще происходит в книге?

– Ничего, все как обычно. Все летит к чертям. Ну я позвоню тебе, как только определюсь.

Хулио, заметно сбитый с толку, отправляется домой. Похоже, просить сто тысяч песо было ошибкой, хотя он и не уверен, что подобная сумма значительна для такого субъекта, как Гасмури. А деньги нужны, разумеется. Два раза в неделю Хулио дает уроки латыни дочери интеллектуала правых взглядов. Это да еще остаток средств на кредитной карте, которой одарил отец, – вот все его доходы.

Обитает Хулио в цокольном этаже здания на площади Италии. Когда от жары у него начинает кружиться голова, он принимается разглядывать в окне мельтешение чужой обуви. В тот самый день, перед тем как открыть дверь комнаты, он замечает приближение Марии, своей соседки-лесбиянки. Это ее туфли, точнее – сандалии. Он поджидает ее, считая шаги и здороваясь с консьержем, пока не чувствует появление Марии. Теперь он сосредотачивается на том, чтобы отпереть дверь: делает вид, будто не может найти ключ, хотя на его брелоке их всего два. «Кажется, ни один не подходит», – громко жалуется он, глядя в сторону. Хулио видит длинные белые волосы Марии, из-за которых ее лицо кажется смуглее, чем на самом деле. Как-то раз они поболтали о Севе́ро Сарду́е[6]. Она не увлекается чтением, но очень хорошо знает творчество Северо Сардуя. Ей сорок или сорок пять лет, живет одиноко, читает Северо Сардуя, поэтому, как дважды два четыре, Хулио считает Марию лесбиянкой. Он тоже любит произведения Сардуя, особенно его эссе, и потому у него всегда наготове тема для бесед с геями и лесбиянками.

В тот день Мария выглядит менее трезвой, чем обычно, она в платье, которое надевает редко. Хулио собирается сказать ей об этом, но сдерживается, считая, что, наверное, ей не понравится такое замечание. Чтобы забыть о своей встрече с Гасмури, он приглашает Марию выпить кофе. Они беседуют о Сардуе, его произведениях «Кобра», «Светлячок», «Большой взрыв», «Писано на теле». А еще, что в новинку, они судачат о соседях и о политике, о странных салатах, об отбеливателях для зубов, о витаминных добавках и соусе из грецких орехов, который она советует Хулио когда-нибудь отведать. Но вот все темы исчерпаны и кажется неизбежным, что обоим надо возвращаться к своим повседневным делам. Мария – учительница английского языка, однако трудится дома, переводя учебники по программированию и инструкции к аудиоаппаратуре. Он сообщает ей, что только что получил хорошую интересную работу у писателя Гасмури.

– Я не читала его книг, но, говорят, он хороший писатель. С ним знаком мой брат из Барселоны. Кажется, они вместе находились там в изгнании.

Хулио говорит:

– Уже завтра я начинаю работать с Гасмури. Нужно набрать текст его нового романа, потому что он пишет от руки и не любит заморачиваться с компьютером.

– А как называется его книга?

– Он собирается обсудить название со мной. Роман о том, как мужчина узнает по радио, что любовь его юности умерла. С этого начинается все, абсолютно все.

– И что там дальше?

– Он не смог забыть ее, свою большую любовь. В молодости они вместе ухаживали за растеньицем.

– Оно было карликовым? Это бонсай?

– Да, бонсай. Они решили купить его как символ безмерной любви, которая их объединила. Потом все летит к чертям, но он так и не смог ее забыть. Его жизнь удалась, у него родились дети, он развелся, и все это время помнил о первой женщине. И вот однажды он узнает о ее смерти и решает воздать должное своей любимой. Впрочем, мне еще неизвестно, как герой произведения собирается почтить ее память.

После двух бутылок выпитого вина они занялись сексом. Ее пока немногочисленные морщинки вдруг показались ему более заметными даже в полумраке комнаты. Движения Хулио запаздывают, а Мария, напротив, немного опережает сценарий, зная о нерешительности Хулио. Дрожь постепенно сменяется более приятным содроганием, которое естественным образом приводит к игре пятой точкой.

На мгновение Хулио задерживает взгляд на белых волосах Марии: они похожи на тонкую, но потрепанную и обветшалую ткань, гладить которую следует осторожно, нежно и с любовью. Однако ласкать волосы деликатно и нежно ему трудновато, он предпочитает двигаться вниз по телу, приподнимая платье. А Мария ощупывает уши Хулио, его нос, разглаживает волосы на висках. Вскоре она прерывает движения Хулио: ну, давай же, войди в меня.

В восемь утра зазвонил телефон. «Сеньорита Сильвия из издательства «Планета» берет с меня за перепечатку текста всего сорок тысяч песо, – сообщает Гасмури. – Так что извини».

Сухой тон Гасмури озадачил Хулио. Воскресенье, восемь утра, его только что разбудил телефонный звонок; лесбиянка, или не лесбиянка, или бывшая лесбиянка спящая рядом с ним, начинает просыпаться. Гасмури отказал ему, и сеньорита Сильвия из «Планеты» за сорок тысяч песо выполнит это задание. И хотя Мария до конца не пришла в себя и не спрашивает, кто звонил или который час, Хулио отвечает:

– Это Гасмури, он, кажется, рано встает или ему невтерпеж. Позвонил мне, чтобы подтвердить, что сегодня мы начинаем работать над «Бонсаем». Так будет называться роман.

Последовало нечто вроде идиллии, которая продлилась менее года, пока Мария не уехала в Мадрид. Она отправилась туда, потому что ей нужно было уехать, но прежде всего потому, что отсутствовали причины оставаться. Все пути ведут в Мадрид, шутливо сказали бы вульгарные приятели Хулио, но у него нет таковых, он всегда был разборчив в дружбе. Словом, в нашей истории Мария не имеет значения, нас интересует Хулио.

– Он так и не смог ее забыть, – повторяет Хулио. Герою романа удалось неплохо устроить свою жизнь, у него появились дети и все такое, но ее он не позабыл. Она была переводчицей, как и ты, но с японского языка. Они познакомились много лет назад, когда оба изучали японский. А когда она умерла, он подумал, что лучший способ почтить ее память – снова обзавестись бонсаем.

– И он купил его?

– Нет, на этот раз не купил, а вырастил. Добыл информацию, проконсультировался со знатоками, посеял семена и почти обезумел в ожидании всходов.

Мария вздыхает:

– До чего же странная история.

– Да, и к тому же Гасмури пишет замечательно. В моем изложении сюжет выглядит странно и даже мелодраматично. Но Гасмури наверняка сумел придать роману подходящую форму.

В то же воскресенье состоялась первая воображаемая встреча с Гасмури. Хулио покупает четыре блокнота фирмы «Колумб» и всю вторую половину дня пишет, расположившись на скамейке в парке Форесталь. Лихорадочно строчит измененным почерком. Ночью он продолжил работать над романом «Бонсай», а к утру понедельника уже заполнил первую тетрадь будущего произведения. Перечеркнул несколько абзацев, капнул кофе на некоторые страницы и даже кое-где посыпал свою рукопись сигаретным пеплом.

Он признался Марии, что это сложнейший вызов для писателя. В «Бонсае» практически ничего не происходит, его сюжета хватило бы лишь на двухстраничный плохонький рассказик.

– А как их зовут?

– Персонажей? Гасмури не дал им имен. Утверждает, что так оно лучше, и я с ним согласен: просто Он и Она, у них нет имен и, возможно, даже лиц. Главный герой – король или нищий, неважно. Король или нищий, упускающий единственную девушку, которую по-настоящему любил.

– И он научился говорить по-японски?

– Они познакомились на курсах японского языка. Дело в том, что я пока не знаю, но собираюсь ответить на это во второй тетради.

В последующие месяцы по утрам Хулио старается писать почерком Гасмури, а после обеда проводит время за компьютером, набирая текст и уже не понимая, чей же роман на самом деле он решил закончить хотя бы мысленно. Хулио полагает, что окончательный текст станет идеальным прощальным подарком или даже единственным возможным даром для Марии. Он так и поступает – заканчивает рукопись и дарит ее Марии.

В течение нескольких дней после ее отъезда Хулио сочиняет несколько срочных электронных писем, которые тем не менее неделями висят в папке «Черновики». Наконец решается послать ей такой текст:

Я часто тебя вспоминаю. Прости, но мне некогда было написать. Надеюсь, ты добралась благополучно.

Гасмури хочет продолжить совместную работу, хотя и не говорит мне, над чем конкретно. Должно быть, над новым романом. По правде говоря, не знаю, хочу ли я и дальше терпеть его нерешительность, его кашель, хмыканье, да и нравоучения. Я больше не даю уроки латыни. Вот и все, о чем я могу тебе поведать. Роман выйдет в свет на следующей неделе. В последний момент Гасмури решил назвать его «Излишки». Мне такое название не кажется удачным, поэтому я слегка зол на Гасмури, но в любом случае автор-то он.

Обнимаю, Х.

Смущенный и растерянный Хулио отправился в Национальную библиотеку, чтобы присутствовать на презентации книги «Излишки», подлинного романа Гасмури. Из глубины залы он наблюдает за автором, который время от времени кивает, давая понять, что согласен с замечаниями Эбенспергера, критика, ответственного за мероприятие. Критик назойливо размахивает руками, демонстрируя, что роман ему действительно интересен. В свою очередь издательница, особо не скрывая, следит за реакцией публики.

Хулио лишь вполуха слушает выступление: профессор Эбенспергер намекает на литературную дерзость и художественную непримиримость автора, мимоходом упоминая одну из книг Рильке, использует идею Вальтера Беньямина (хотя и не ссылается на него) и вспоминает стихотворение Энрике Лина (называя поэта панибратски – Энрике), который, по его словам, прекрасно синтезирует конфликт в «Излишках»: «Тяжелобольной человек мастурбирует, чтобы подать признаки жизни».

Еще до выступления издательницы Хулио покидает зал и направляется в квартал Провиденсия. Через полчаса почти машинально он оказывается в кафе, где когда-то познакомился с Гасмури. Хулио решает задержаться там в ожидании чего-то важного. А пока он покуривает. Смакует кофе и покуривает.

V. Два рисунка

Он погиб на встречной полосе и помешал движению.

Шику Буарки[7]

Финал этой истории должен бы нас взволновать, но не волнует.

Одним особенно долгим вечером Хулио решил начать работу над двумя рисунками. Первый изображает женщину, Марию, которая является также Эмилией. У нее темные, почти черные, глаза Эмилии и белые волосы Марии, задница Марии, бедра Эмилии, ноги Марии, спина дочери интеллектуала правых взглядов, щеки Эмилии, нос Марии, губы Марии, торс и маленькие груди Эмилии и ее лобок.

Теоретически второй рисунок проще, но дается ему с огромным трудом, Хулио проводит несколько недель за набросками, пока не находит подходящее изображение:

Деревце на краю обрыва.

Хулио наклеивает оба рисунка на зеркало в ванной, и теперь они напоминают сохнущие, только что проявленные фотографии. Они остаются там, полностью покрывая поверхность зеркала. Хулио не решается дать имя женщине, которую изобразил. Называет ее просто «Она». Подразумевается – это его Она. И он сочиняет для нее историю, которую не записывает, потому что не удосуживается изложить ее на бумаге.

Поскольку его родители отказываются давать ему деньги, Хулио решает подработать уличным торговцем на площади Италии. Бизнес приносит ему доход: всего за неделю он сбыл чуть ли не половину своих книг. Особенно хорошо заплатили за поэтический сборник Октавио Паса («Избранное» Октавио Паса) и за Унгаретти («Жизнь человека»), а также за старое издание полного собрания сочинений Неруды. Хулио избавился от словаря цитат испанского издательства «Эспаса-Кальпе», от эссе Клаудио Джакони о Гоголе, от пары непрочитанных романов Кристины Пери Росси и, наконец, от «Альуэ́» Гонсалеса Веры и «Фермины Маркес» Валери́ Ларбо́ – двух романов, которые он прочел, и не раз, но больше к ним возвращаться не станет. Часть вырученных денег он отложил на покупку специализированных пособий и журналов о бонсае, которые принялся методично изучать. Одно из руководств, видимо, наименее полезное, но самое подходящее для любителя, начинается так:

«Бонсай – это художественная копия дерева в миниатюре. Она состоит из двух элементов: живого деревца и контейнера. Оба должны находиться в гармонии, и выбор подходящего горшочка для ростка сам по себе – почти искусство. Растение может быть лианой, кустарником или деревцем, но обычно оно упоминается как дерево. Контейнер представляет собой, как правило, необычный горшок или интересный каменный блок. Бонсай никогда не называют «деревом бонсай», поскольку это слово уже включает в себя живой элемент. Если деревце высадить из горшка, оно перестает быть бонсаем».

Хулио запоминает это определение, потому что ему нравится, что какой-то камень можно считать «интересным», и самые разные уточнения здесь кажутся уместными. «Выбор подходящего горшочка для деревца сам по себе – почти искусство», – повторяет он, пока не убедится в пользе информации. И ему становится стыдно за свой импровизированный и никчемный роман «Бонсай», главному герою которого неведомо, что выбор горшочка сам по себе является видом искусства и что бонсай – это вовсе не «деревце бонсай», ибо само обозначение уже содержит в себе живой элемент.

«Уход за бонсаем подобен творчеству писателя, – делает вывод Хулио. – Писать книги все равно, что пестовать бонсай».

По утрам он нехотя ищет постоянное место работы. Возвращается домой в середине дня и почти ничего не ест, а начинает листать инструкции: он старается систематизировать их, охваченный проблеском надежды. Изучает предписания, пока его не одолеет сон. Углубляется в информацию о самых распространенных заболеваниях бонсая, о необходимости опрыскивать листья, об обрезке веточек, об ограждении ствола. Наконец он добывает семена и все необходимое, а затем ему удается вырастить бонсай.

Это женщина, молодая женщина.

Вот и все, что Мария смогла узнать об Эмилии. «Погибший – это женщина, причем молодая», – говорит кто-то за ее спиной. Девушка бросилась под поезд в метро на станции «Антон Мартин». В какое-то мгновение Мария решает пойти взглянуть на нее, но тут же подавляет свой порыв. Она выходит из метро, размышляя о том, каким могло быть лицо молодой женщины, которая только что покончила жизнь самоубийством. И Мария с меньшей грустью подумала о себе, вспомнила, как была когда-то более отчаявшейся, чем сейчас. Подумала о доме в городе Сантьяго-де-Чили, о саде этого дома: он без цветов и красивых деревьев, однако имеет право называться садом, поскольку, несомненно, это сад. И вспомнила песню Виолеты Па́рры: «Цветы в моем саду станут моими целителями». Мария направляется к книжному магазину «Фуэнтетаха», где условилась встретиться со своим поклонником. Его имя не имеет значения, за исключением того, что по пути она вдруг начинает думать о нем, о книжном магазине и о шлюхах на улице Монтера, а также о других проститутках с прочих улиц, которые не играют здесь никакой роли. Мария вспоминает еще и фильм, его название, который посмотрела пять или шесть лет назад. Так она начинает отвлекаться от истории Эмилии, от нашей истории. Мария исчезает по дороге в книжный магазин «Фуэнтетаха». Она отдаляется от трупа Эмилии и начинает навсегда исчезать из этого повествования.

И она исчезла.

Теперь остается Эмилия, одинокая и прерывающая движение поездов в метрополитене.

Далеко-далеко от трупа Эмилии, там, то есть здесь, в городе Сантьяго-де-Чили, Анита выслушивает очередную из привычных исповедей своей матери о ее супружеских неурядицах. Они кажутся бесконечными. Анита анализирует их с сердитым соучастием, словно это ее собственные проблемы, и испытывает некоторое облегчение, поскольку они все-таки не ее.

А вот Андрес нервничает: через десять минут начнется медицинский осмотр, и, хотя нет ни малейших признаков болезни, ему вдруг становится ясно: в ближайшие дни его ждут ужасные вести. Он начинает думать о своих дочерях и об Аните, а также о ком-то еще, о другой женщине, которую помнит всегда, даже когда неуместно кого-то вспоминать. Как раз в этот момент из кабинета врача выходит старик, лицо у него довольное, он шагает уверенно, роясь в карманах в поисках сигарет или мелочи. Андрес понимает, что настала его очередь, что теперь придется сдавать обычные анализы крови, потом пройти рутинные рентгены, а вскоре, вероятно, и плановые томографии. Старик, только что покинувший медика, – Гасмури. С Андресом они не обменялись приветствиями, поскольку не знакомы и уже не познакомятся. Гасмури счастлив от мысли, что пока не умрет. Он покидает клинику, размышляя: в жизни мало вещей приятнее, чем знать, что ты не умираешь. Я снова уцелел, пройдя по самому краю, полагает он.

В первую ночь после гибели Эмилии Хулио спал плохо, но к тому времени он привык к бессоннице, вызванной тревогой. Уже несколько месяцев он дожидался момента, когда бонсай достигнет своей совершенной формы, безмятежного и благородного облика, как и предусматривалось.

И деревце следует заданным ограждением параметрам. Как утверждает Хулио, через несколько лет растение будет полностью соответствовать рисунку. Он просыпается той ночью четыре или пять раз, чтобы понаблюдать за бонсаем. В промежутках ему грезится нечто вроде пустыни или пляжа, какая-то песчаная местность, где трое людей глядят на солнце или просто в небо, как загорающие. Или внезапно умершие во время приема солнечных ванн. И вдруг появляется медведь фиолетового окраса. Очень крупный зверь; он медленно, грузно приближается к телам и столь же медлительно начинает их обходить, пока не завершает круг.

Я пытаюсь завершить историю Хулио, но она не заканчивается, вот в чем проблема.

Сюжет о Хулио не кончается или завершается так.

Хулио узнал о самоубийстве Эмилии только через год-полтора. Эту новость ему сообщил Андрес, который отправился с Анитой и двумя дочками на детскую книжную ярмарку в парке Бустаманте. На стенде издательства «Рекреа» продавцом работал Хулио, вполне довольный низкой зарплатой и выглядевший счастливым в последний день ярмарки: с завтрашнего дня он сможет снова заниматься бонсаем. Встреча с Анитой получилась двусмысленной: сначала Хулио не узнал ее, но Анита подумала, что он притворяется, ему неприятно ее видеть. Не без досады она назвала свое имя и между прочим сообщила, что уже несколько лет как рассталась с Андресом, с которым Хулио поверхностно познакомился в последние дни или на последних страницах своих отношений с Эмилией. Весьма неловко, просто чтобы завязать разговор, Хулио выспросил подробности в попытке понять, почему, расставшись, они прогуливаются вместе и выглядят безупречной семейной парой. Однако ни у Аниты, ни у Андреса не нашлось вразумительного ответа на неуместный вопрос Хулио.

Ровно в момент прощания Хулио обратился с вопросом, который должен был задать в самом начале разговора. Анита нервно взглянула на него и, не удостоив ответом, отправилась с девочками купить засахаренных яблок. А вот Андрес остался и вкратце неумело поведал длиннющую обычную историю, единственная особенность которой в том, что никто не умеет изложить ее хорошо. То есть Андрес говорит, что Эмилия попала в аварию, и, поскольку Хулио не реагирует, ни о чем не расспрашивает, Андрес уточняет: Эмилия погибла. Она бросилась под поезд в метро или сделала что-то в этом роде, по правде говоря, я точно не знаю. Кажется, она употребляла наркотики, однако вряд ли, я так не думаю. А вот что известно точно: она умерла и ее похоронили в Мадриде.

Через час Хулио получил свою зарплату – три ассигнации по десять тысяч песо, на которые рассчитывал протянуть не менее двух недель. Вместо того чтобы отправиться домой, он поймал такси и попросил водителя покатать его на тридцать тысяч песо. Ему пришлось несколько раз повторить свою просьбу, и даже выдать таксисту аванс – пусть везет в любую сторону, кружит по улицам или колесит по городу по диагонали, не важно. И заявил, что выйдет из машины, когда счетчик накрутит сумму в тридцать тысяч песо.

Получилось долгое путешествие, без музыки, из квартала Провиденсия до проспекта Лас-Рехас, затем обратно. Центральный вокзал, проспекты Матта, Греции, улица Тобалаба, Провиденсия, Бельявиста. Во время поездки Хулио не отвечает на вопросы таксиста. Он не слышит его.

Сантьяго-де-Чили, 25 апреля 2005 года

Примечания

1

Крепкий алкогольный напиток из винограда, популярен в Перу и Чили (прим. перев.).

2

Аргентинский поэт, писатель, философ (прим. перев.).

3

В произведении речь идет о ростке клевера (прим. перев.).

4

Колумбийский музыкальный стиль и танец, микс испанской и африканской музыки (прим. ред.).

5

Летним сезоном в Чили считаются месяцы с декабря по февраль (прим. ред.).

6

Кубинский поэт, писатель, драматург и художник; умер во Франции от ВИЧ-инфекции (прим. перев.).

7

Бразильский поэт, музыкант и композитор (прим. перев.).

Content

Алехандро Самбра
Бонсай

I. Узелок

II. Танталиада

III. Одолжения

IV. Излишки

V. Два рисунка

Примечания